Холодный клинок

Глава 1

Валерий Шарапов

Холодный клинок

Человек — существо неоднозначное, противоречивое и в большинстве случаев непредсказуемое. А почему? Да потому что человек сам не знает, чего хочет! Взять, к примеру, собак: вот у них все просто. Бросили в миску косточку — пес сыт и доволен; вывели на прогулку — бежит и радуется; за ухом почесали — щенячий восторг; а уж если мяч презентовали — тут полный экстаз! Простые, понятные сердцу любого четвероногого друга радости. А что же человек? Почему он не может радоваться простым вещам? Казалось бы, все элементарно: свежий воздух, любимая работа, верные друзья, крепкая семья… — живи да радуйся!

Но нет, человек постоянно придумывает себе сложности. Есть работа — он мечтает о безделье, есть дети — беспокоится о том, сумеет ли вывести их в люди, воспитать достойными членами общества. Нет детей — переживает, будет ли кому в старости стакан воды поднести. Есть жена — терзается мыслью, не наставит ли она ему рога. Нет жены — изводит себя мыслями о неиспользованных семейных перспективах. И так до бесконечности.

Есть, правда, категория людей, для которых жизнь сводится к одной примитивной потребности, и потребность эта — где достать спиртное на опохмел. Но для социалистического общества, уверенно движущегося к «светлому будущему», это скорее исключение из правила. У Зинаиды Трифоновны Инихиной к пятидесяти трем годам остались две радости в жизни: сплетни и выпивка. И если для удовлетворения первой потребности ей нужно было лишь присесть на скамейку перед подъездом, где день-деньской точили лясы кумушки-сплетницы, то получить второе нужно было еще постараться.

Нет, Зинаида Трифоновна не валялась под заборами, не копалась в мусорных баках в поисках пустых бутылок, не воровала и не продавала из дома все подчистую. В скромной однушке, доставшейся ей от почивших в бозе родителей, она поддерживала образцовый порядок. Занавески, пусть и из простого ситца, благоухали свежестью и чистотой, на кухонном столе присутствовала затертая, но без единого пятна клеенчатая скатерть, в мусорном ведре не скапливались лежалые отходы. Да и сама Зинаида по внешнему виду на алкашку никак не тянула. Она и не была алкашкой, а относилась к так называемой категории тихих пьяниц. Что поделаешь, если молоку и компоту Зинаида Трифоновна предпочитала «Агдам» и «Три семерки». Конечно, женщина не отказалась бы и от грузинских вин. «Хванчкара» и «Киндзмараули» и звучало солиднее, и на вкус было куда приятнее, но разница в цене, равная семидесяти копейкам, для зарплаты санитарки психиатрической больницы была слишком кусачая.

А что ей еще оставалось? Отца с матерью Зинаида потеряла еще в девичестве, мужем-детьми не обзавелась, да и на трудовом поприще она не преуспела. Вот так и вышло, что к тому времени, когда у ее одногодок не только дети, но и внуки пошли, Зинаида жила одна-одинешенька. А скромный «Агдам» помогал хоть как-то бороться с тоской серых будней. Но сегодня Зинаида собиралась «гульнуть» по полной. В холщовой сумке, между уворованными половыми тряпками и хозяйственным мылом, весело позвякивали целых три бутылки крымской «Массандры». Впереди Зинаиду ждали два законных выходных, а в кармане завелись дорогие сердцу червонцы, так почему бы не расцветить свой отдых дорогим вином?

Денежки Зинаиде, можно сказать, с неба свалились. Нежданно-негаданно она получила почти месячный оклад, пять красненьких бумажек номиналом десять рублей с изображением вождя пролетариата. От такого богатства у кого угодно голова кругом пойдет, что уж говорить о скромной санитарке, живущей от получки до получки. Первой мыслью Зинаиды было припрятать денежки «на черный день», но уже спустя час мучительных размышлений она сказала себе, что худшее, что с ней может случиться, это смерть, а, как известно, после смерти человеку уже ничего не нужно. Так зачем тогда откладывать? Почему не воспользоваться удачей и не прокутить все пять бумажек разом?

Отработав смену, в двадцать два ноль-ноль Зинаида поспешила домой. К этому времени, зная, что алкогольные напитки можно приобрести строго до семи вечера, она успела сбегать в ближайший винный магазин и отовариться жидкой продукцией, которая теперь весело позвякивала в сумке. Озаботиться закуской Зинаида не подумала и теперь пыталась вспомнить, есть ли в ее квартире из съестного хоть что-то достойное дорогого портвейна. «Ничего, загляну к Клавке с первого этажа, — беспечно размышляла она. — Выпрошу у нее баночку шпрот или полпалки сухой колбасы. У этой спекулянтки всегда что-то есть на продажу, а у меня, к счастью, есть денежки. Интересно, сколько стоит банка шпрот у этой скупердяйки?»

Обычно от больницы до дома дорога занимала около сорока пяти минут, но сегодня Зинаида не спешила и за временем не следила. Мысли ее перескакивали с одного на другое. То она радовалась удаче, принесшей ей хороший куш, то хмурилась, терзаясь мыслью, что получила денежки не за благое дело, то начинала беспокоиться о том, каково ей будет наутро, если она опорожнит бутылки слишком быстро. За размышлениями Зинаида не заметила, как оказалась у подъезда родной пятиэтажки. Остановившись у скамейки, она окинула взглядом фасад. Рабочий люд в их доме ложился рано, поэтому, несмотря на грядущий выходной, почти все окна оказались темными, тусклым светом мерцали всего три-четыре окна — это любители голубого экрана досматривали последние телепередачи.

Зинаида отыскала окно Клавки-спекулянтки и удовлетворенно крякнула: в кухонном окне светился ночник — это означало, что соседка еще бодрствует. Перехватив сумку в левую руку, Зинаида бодрым шагом прошествовала к подъезду и взялась за дверную ручку. И тут за ее спиной послышался какой-то шорох. Не будучи от природы боязливой, на этот раз Зинаида вдруг испугалась. Виной тому стали нечистая совесть и столь же нечистые червонцы в кармане. По спине пробежал холодок, ноги отяжелели. Зинаида резко обернулась, сердце забилось сильнее. Темнота улицы показалась плотнее, чем минуту назад. Шорох повторился, на этот раз чуть громче и ближе. Женщина моргнула, пытаясь разглядеть в тусклом свете фонаря знакомый с детства двор.

— Кто там? — спросила она дрожащим голосом, стараясь, чтобы тот звучал увереннее, чем чувствовала себя его обладательница.

Из-за угла дома показался мужской силуэт. Вглядевшись, Зинаида признала в нем соседа, Семена Ивановича. Мужчина был старше Зинаиды лет на двадцать, с морщинистым лицом и в застиранной униформе (напоминание о многолетнем труде на железной дороге). Он шагнул навстречу, слегка согнувшись, но почти сразу распрямился и улыбнулся широкой улыбкой.

— Здорово живешь, Зинаида, — сказал он, откашлявшись. — А я

Зинаида облегченно вздохнула. «Вот ведь бармалей, напугал до чертиков, — мысленно обругала она соседа. — И чего дома не сидится? Не иначе, снова меня выслеживал». С некоторых пор сосед начал проявлять к Зинаиде определенный интерес, и ее это озадачивало. Сколько она себя помнила, сосед всегда жил один, к спиртному и к тем, кто его потребляет, относился категорически отрицательно да и в целом женский пол не жаловал. А тут вдруг начал оказывать ей всяческие знаки внимания. То сумку подрядится поднести, то скамейку носовым платком протрет, чтобы Зинаида юбку не замарала, то газету из киоска притащит. И пусть Зинаида и не была избалована мужским вниманием, но повышенный интерес соседа ей вовсе не льстил. А как могло быть иначе, если старику уже за семьдесят? Как говорится, песок из одного места сыплется, зубы через один сгнили и в носу целый огород растет, а он туда же!

— И вам не хворать, Семен Иваныч, — вслух произнесла Зинаида. — Все в порядке, помощь не требуется. А насчет испуга вы правы, что-то последнее время нервы шалят. Мерещится всякое.

Мужчина с ласковым видом кивнул и наклонился к ней.

— Если что, стучи в мою дверь, для тебя она всегда открыта, — чуть более фривольно, чем следовало бы, проговорил он.

— Не думаю, что мне это пригодится, — ответила Зинаида и поспешила распрощаться с соседом. — Ну, пойду я. Надо еще к Клавке успеть, а то спать завалится — и прощай мои планы.

— Планы? Не иначе, гостей ждешь? — чуть ревниво поинтересовался сосед.

— Да какие гости в ночь-полночь? — Зинаида принужденно рассмеялась. — Себя родимую хочу деликатесами побаловать, вот и все гости.

— На деликатесы и я бы не прочь заглянуть, — возобновил попытки подбить клинья к Зинаиде сосед.

— Как-нибудь в другой раз, — отмахнулась та. — Иди, Семен Иваныч, поздно уже.

Семен Иванович вздохнул, но послушался. Зинаида проводила его взглядом, дождалась, когда мужчина скроется в соседнем подъезде, еще раз взглянула на светящееся окно и бодрым шагом направилась к Клавке. На душе стало чуть теплее, в этот вечер одиночество казалось менее холодным, а внимание мужчины, пусть и древнего, как саксаул, все же почему-то польстило. В подъезд женщина входила почти счастливой.

Войдя в подъездный тамбур, Зинаида слегка удивилась — свет в тамбуре не горел, и это было странно, так как в их доме выкручиванием лампочек обычно не баловались, а она сама видела, как работник ЖЭКа всего два дня назад менял лампочки во всем подъезде. Зинаида сделала два шага вперед и отпустила входную дверь. Ее тут же обволокла кромешная тьма. Чертыхаясь, она ощупью пробиралась к лестничному пролету, когда ощутила, как на ее шею легло что-то мягкое.

— Мама, — еле слышно прошептала женщина и начала оседать на пол. Соприкоснувшись с половой плиткой, бутылки в холщовой сумке весело звякнули, но этого Зинаида уже не услышала. Тугая удавка затянулась на ее шее, сознание помутилось, и она выпустила сумку из рук. Последний проблеск сознания подсказал, что нужно кричать, звать на помощь, но было слишком поздно. «Вот она, кара за мои прошлые грехи, — обреченно подумала Зинаида. — Значит, вот как выглядит возмездие». Глаза ее закрылись, она испустила последний вздох и обмякла. Спустя полминуты подъездная дверь тихонько отворилась, в дверной проем просочилась тень, после чего все стихло.

* * *

Опергруппа приехала, можно сказать, по горячим следам, и тридцати минут не прошло после поступления звонка в дежурную часть. На месте их ждал сосед потерпевшей, это он вызвал милицию, и с его слов выходило, что убийство произошло буквально через десять минут после того, как он расстался с жертвой. Следователь Семенов, возглавлявший опергруппу, мысленно потирал руки. Еще бы, такое везение! Нечасто работникам уголовного розыска удается попасть на «мокруху», когда еще след преступника в прямом смысле не остыл.

Сосед, Семен Иванович Гордеичев, несмотря на испытанное потрясение, держал себя достойно: на вопросы следователя отвечал четко и по существу, в показаниях не путался и время не тянул. Потерпевшую признал как Инихину Зинаиду Трифоновну, проживающую на третьем этаже в подъезде, в котором ее и нашли. Возраст Гордеичев определил «на глазок», отмерив жертве «полтинник с гаком». Семен Иванович признался, что поджидал возвращения соседки, так как «имел на нее виды». Не матримониальные, боже упаси, а вполне бытовые.

Однажды, поднося сумку соседке, Семен Иванович оказался у нее в квартире и был несказанно удивлен чистотой и уютом, царящим в скромном жилище. Почему удивлен? Да потому что всем известно, что Зинаида «закладывает за воротник» не хуже иного мужика. А какой порядок может быть у пьяницы? По личному убеждению Семена Ивановича — никакого. Сплошная пыль, грязная посуда и мерзкий запах. Но в квартире Зинаиды пахло вполне приятно, что поразило старика до глубины души. Уйдя от соседки, Семен Иванович задумался: как же так получается, что он, благородный, непьющий и некурящий мужик, зарастает пылью, а какая-то пьянчужка содержит квартиру в образцовом порядке?

Поразмышляв на досуге о несправедливости бытия, он решил подкатить к Зинаиде с деловым предложением: нанять ее в домработницы по сходной цене. А почему бы и нет? Зинаида в дурдоме поломойкой за гроши корячится, судна из-под кретинов выносит, так почему бы не подзаработать лишнюю копеечку, обслуживая вполне дееспособного мужчину? И потом, скалымленный рублик всегда можно пропить в свое удовольствие. Но Зинаида оказалась не так проста, как виделось Гордеичеву. За три недели он так и не сумел подступиться со своим предложением. Как только он оказывался рядом с Зинаидой, язык нес всякую околесицу, напрочь отказываясь выдавать нужную информацию.

В этот вечер произошло то же самое. Он выследил Зинаиду, предложил поднести сумку, надеясь вновь оказаться в ее квартире, похвалить хозяйку за чистоту и уют, а там уж намекнуть, что и его квартире уборка не помешает. Но Зинаида, увидев соседа, отчего-то испугалась, даже руку к груди прижала, будто он бандюга какой-то. На такой ноте Семену Ивановичу деловое предложение делать не хотелось, и он предпочел ретироваться. Но, вернувшись домой, он вдруг передумал. Была не была! Пойдет сейчас прямиком к Зинаиде и скажет все без обиняков. Он обул растоптанные калоши и вновь вышел во двор. Оказавшись у подъездной двери, он дернул ручку на себя — и тут же увидел тело. Зинаида лежала на боку, правая рука неестественно вывернута. Первая мысль, пришедшая на ум Гордеичеву, — с Зинаидой случился удар, но, увидев на ее шее

Следователю Гордеичев сообщил, что при себе у жертвы была тканевая сумка в темно-синюю клетку — судя по тому, как та оттягивала руку покойницы, довольно тяжелая. Еще, по словам того же Гордеичева, Зинаида всегда носила с собой кошелек с металлической застежкой. Ни кошелька, ни ключей от квартиры, ни тканевой сумки рядом с жертвой оперативники не обнаружили, из чего сделали вывод: они имеют дело с банальным ограблением.

Семенов развил бурную деятельность: воспользовавшись стационарным телефоном жилички с первого этажа Клавдии, он вызвал подкрепление в виде четырех патрульных бригад. Уже через двадцать минут после вызова те разъехались по району в поисках преступника. Примет, естественно, у них не было, зато было описание вещей жертвы. Их-то и должны были искать патрульные, останавливая всех, кого встретят на улице в поздний час, как бы добропорядочно те ни выглядели. По мнению следователя, преступник не мог далеко уйти и уж тем более не мог успеть сбыть краденое.

В ожидании результатов облавы оперативники осмотрели подъезд и жилье потерпевшей, но не нашли ничего, что бы указывало на иную причину нападения. Следуя протоколу, они опросили соседей, выяснили, что родственников у жертвы нет и сообщать о случившейся трагедии некому. В два часа ночи приехала скорая и забрала тело в морг. Почти в то же время вернулись патрульные машины и огорошили следователя заявлением, что им не удалось задержать ни одного подозреваемого. Семенов просто дара речи лишился! Как так? Ведь прошло всего каких-то сорок-пятьдесят минут! Увы, развели руками патрульные, в такой поздний час в этом районе улицы практически пусты. Разочарованный, следователь с места преступления уехал.

Помурыжив дело еще пару недель, следователь Семенов засунул папку в дальний ящик стола и забыл о нем как о неперспективном. Благо родственники не обивали порог его кабинета, требуя отмщения за смерть близкого, а вышестоящее начальство закрыло глаза на смерть пьяницы. Угрызения совести Семенова не мучили, потому что он считал, что сделал все от него зависящее, чтобы найти виновного в преступлении. К тому же его уже ждали другие дела, более многообещающие в плане раскрытия. А спустя месяц, когда Семенов и думать забыл об ограблении в подъезде, ему вдруг улыбнулась удача: в соседнем районе поймали двух грабителей, которые напали на старушку, едва та вошла в родной подъезд. Знакомый следователь тут же позвонил Семенову, и тот, воодушевленный, помчался в соседнее ОВД.

Следователь Исламбаев встретил его на крыльце. Докурив папиросу, он аккуратно погасил бычок о бетонную урну и протянул руку:

— Здорово, Егор, — Исламбаев энергично потряс руку Семенова.

— Чем порадуешь, коллега? — отвечая на рукопожатие, проговорил Семенов.

— Да уж порадую, не сомневайся, — хитро улыбаясь, ответил Исламбаев. — Пойдем в кабинет, нечего у порога ноги мять.

Войдя в вестибюль, Исламбаев кивнул в сторону Семенова и бросил дежурному:

— Это ко мне.

Они прошли через «вертушку», по узкому коридору добрались до лестницы, ведущей в подвал, где располагались комнаты для допросов.

— Ты что же, решил прямо с корабля на бал меня препроводить? — Семенов бросил недоуменный взгляд на коллегу. — Может, для начала расскажешь, что за фрукты вам попались?

— Да чего там рассказывать? — легкомысленно ответил Исламбаев. — Поймали двух грабителей, вот все, что тебе нужно знать. Сейчас допросим с пристрастием, и дело в шляпе.

— Нет, друг ситный, так дело не пойдет. Давай-ка притормозим, и ты доложишь обстановку, — возразил Семенов. — В противном случае допрашивай их сам, а я посмотрю, каков будет результат.

— Ладно, ладно, не лезь в бутылку, — пошел на попятный Исламбаев. — Пошли в свободную допросную, там я тебе все и доложу.

История оказалась до банального простой, но на случай с ограблением Зинаиды Инихиной похожа лишь условно. Радовало то, что новая жертва грабителей не пострадала. Накануне вечером в дежурную часть поступил звонок: звонила женщина и взволнованным голосом сообщила, что в их дворе задержали грабителя. Просьба, мол, как можно быстрее выслать наряд милиции на улицу Первомайскую в дом номер шестьдесят три. Бригада выехала, а прибыв, увидела такую картину: у подъезда лицом в землю лежит мужчина, а на нем сидит женщина преклонных лет и необъятных размеров. При виде опергруппы женщина подскочила и заголосила: «Вот он, вот он, преступник окаянный!» Ничего не понимая, оперативники защелкнули на запястьях задержанного наручники и подступили к женщине с вопросами, а та поведала им удивительную историю.

Вечером женщина возвращалась домой после трудового дня. Трудилась она укладчицей шпал и к концу рабочего дня так уставала, что еле ноги волочила. Всю дорогу укладчица мечтала лишь об одном — как придет, плюхнется на диван и вытянет наконец натруженные ноги. И вот, когда до осуществления заветной мечты оставалось всего ничего, когда ее рука уже легла на ручку подъездной двери, из-за угла вывернули двое. Они подскочили к женщине и потребовали отдать сумку и кошелек. Вместо того чтобы до смерти испугаться и сделать то, что требовали грабители, женщина резко развернулась и метнула в одного из грабителей увесистую сумку.

Такой реакции жертвы нападения не ожидала даже сама жертва. Грабитель увернулся от сумки, но споткнулся о крыльцо и растянулся на тротуаре. И в этот момент у жертвы помутилось сознание. Медленно оседая на землю, женщина пыталась ухватиться за что-то устойчивое, но ничего под руку не попалось, и тогда она всей тушей, весом в сто десять кило, рухнула на лежащего на тротуаре грабителя. Второй грабитель попытался было освободить приятеля из-под гнета необъятного тела жертвы, но в этот момент из подъезда выскочила московская сторожевая, а следом за ней ее хозяин, и грабитель предпочел скрыться, чего второму грабителю не светило.

— Того, что оказался под дородной дамой, мы допросили еще вчера, — закончил рассказ Исламбаев. — Под напором улик и свидетельских показаний жильцов дома он мигом покаялся и в два счета сдал дружка. Опергруппа выехала по адресу, но, разумеется, беглец там не появлялся. Мои ребята ловили его до полудня, и вот он здесь. Ну, теперь ты пойдешь его допрашивать?

— А с чего ты решил, что твои грабители имеют отношение к убийству в моем районе? — Семенов в недоумении смотрел на коллегу.

— Да как же? Напали на женщину, когда та входила в подъезд, — теперь уже недоумевал следователь Исламбаев. — А то, что ограбление пошло не по плану, так кто мог такое ожидать? Кстати, у первого в кармане нашли кусок бельевой

— Он признался, что собирался воспользоваться веревкой как удавкой? — спросил Семенов.

— Брось, кто же в таком признается? — Исламбаев махнул рукой. — Это не важно. Главное, что они в наших руках и ничто не мешает тебе выбить из них признание.

Рассказ следователя Исламбаева поубавил радости у Семенова. Уж больно комичная история, чтобы поверить в то, что задержанные парни окажутся причастными к хладнокровному убийству, которое он расследовал. Но чем черт не шутит?

— Ладно, показывай, куда мне идти, — смирившись с судьбой, согласился Семенов.

Следователь Исламбаев провел его дальше по коридору.

— В этой твой сидит, — сообщил он, указав на дверь допросной. — Мой — в комнате напротив. Ну, удачи тебе, Семенов.

Исламбаев скрылся за противоположной дверью. Семенов еще минуту постоял в коридоре, затем качнул головой, словно отгоняя непрошеные мысли, и вошел в допросную. Увидев подозреваемого, он едва сдержался, чтобы не выдать своего разочарования. Перед ним на жестком стуле, ссутулившись и размазывая по щекам слезы, сидел щуплый парнишка лет четырнадцати. Его душили рыдания, да и весь вид преступника никак не тянул на убийцу.

— Ты, что ли, женщину обидел? — присаживаясь напротив парнишки, заговорил Семенов.

Парнишка даже глаз не поднял, лишь носом шмыгнул и утер лицо рукавом рубашки.

— Вижу, сотрудничать ты не желаешь, — утвердительно произнес Семенов. — Что ж, пойдем официальным путем. Я следователь Семенов, а ты у нас кто? Отвечай, когда тебя спрашивают! — повысил голос Семенов.

— Брызгунов Артем, — вздрогнув, выдавил из себя парнишка.

— Так-то лучше, — снизил тон следователь. — Отчество у тебя есть, Брызгунов Артем?

— Иванович, — по лицу парнишки пробежала кривая улыбка.

— Что, не нравится отчество? Хотел бы, чтобы отца как-то поэкзотичнее звали: Иннокентий там или Леопольд? — пошутил Семенов.

— Без разницы, — равнодушно протянул Артем. — В детдоме все Ивановичи.

— Вот как? Выходит, ты детдомовский? И как же тебя в детдоме не хватились, пока ты аферу свою с товарищем проворачивал?

— А я им теперь неинтересен, — пожал плечами Артем.

— Это как же? — удивился Семенов.

— Да как год назад выпустили, так и неинтересен, — пояснил Артем.

— Сколько же тебе лет, что тебя уже выпустили?

— Девятнадцать.

— Да ладно! И в паспорте так написано? — не поверил Семенов, уж больно сильно внешний вид отличался от того, что утверждал задержанный.

Парнишка отвечать не стал, только плечами повел, мол, думай что хочешь.

— Что же, и приятелю твоему, с которым ты «на дело» ходил, тоже девятнадцать? — допытывался Семенов.

— Ни с кем я на дело не ходил, — угрюмо пробурчал Артем. — Ни за что меня схватили.

— А женщина, которую вы в подъезде ограбить пытались, так не считает, — Семенов откинулся на спинку стула, чтобы лучше видеть задержанного. «Ну какой из него убийца? — размышлял он. — Такого соплей перешибешь, а он туда же!» Прежде чем продолжить допрос, Семенов помедлил. Теперь он понимал, почему Исламбаев поспешил «обрадовать» коллегу из соседнего района. В суде к таким, как Артем, отношение особое. Еще бы! Детдомовский — значит, с рождения обездоленный, и, следовательно, его не наказывать, а исправлять полагается. Да еще, небось, судимостей нет, иначе Исламбаев об этом бы упомянул.

— Первый раз в милицию попал? — решил прощупать почву Семенов.

— Первый, — Артем подтвердил худшие опасения следователя.

Семенов решил не ходить вокруг да около, а сразу перейти к эпизоду с Зинаидой, ведь шпалоукладчица его мало интересовала.

— Это потому что в прошлый раз жертва ваша не такой шустрой оказалась, — размеренно произнес он. — А может, удача ваша паршивая от вас отвернулась.

— Не было никакого прошлого раза, — сразу окрысился Артем.

— Ну как же не было? Забыл, как женщину задушил? — все тем же ровным голосом вещал Семенов. — И сколько вы за ее душу загубленную взяли? Рубль? Два?

— За какую еще душу? — Артем, почуяв недоброе, весь подобрался.

— Это я так иносказательно про убийство говорю, — пояснил следователь. — Так за какую сумму вы женщину жизни лишили?

— Э нет, я на такое не подписывался, — взвился Артем. — Сначала грабеж на меня повесить хотели, теперь уже убийство? Лихо вы здесь, в милиции, работаете!

— Вы тоже на улице не скучаете, — парировал Семенов. — Так как, расскажешь мне, где ограбление не по плану пошло? Могу догадаться, что план в этот раз провалился. Если бы не быстрая реакция гражданки, лежать бы ей сейчас в морге, рядом с Зинаидой Трифоновной, которую вы с дружком хладнокровно задушили, пытаясь завладеть ее сумкой и кошельком.

— Не было никакой мокрухи, — Артем не на шутку перепугался. — Про бабу толстую, признаю, был грех, а душить мы с Валиком никого не душили. Мы вообще только попугать ее хотели, вроде как ограбить. Отдаст деньги — хорошо, а нет, да и хрен с ней.

— Вот как? Интересная у тебя история выходит, — невозмутимо проговорил Семенов. — Только вот я тебе почему-то не верю. Не знаешь почему?

— Потому что я отребье детдомовское, а вы в милиции работаете. Вы нашему брату никогда не верите!

— А ты правду скажи, так мы и поверим. Ну же, давай, Артем, облегчи душу, — подначивал Семенов. — Расскажи, как ты до такой жизни докатился?

— Ладно, будет вам правда, — Артем сник, с минуту молчал, затем тяжело вздохнул и заговорил.

Говорил Артем долго, рассказывал, как тяжело ему жилось в детском доме, куда он попал десятилетним подростком после скоропостижной смерти матери. Строптивого подростка невзлюбили и воспитатели, и учителя, и даже среди сверстников нашелся лишь один парнишка, который принял судьбу сироты близко к сердцу. Этим парнишкой оказался Валик, по паспорту Валентин Симыкин, нынешний подельник Артема. Вместе с Валиком Артем кое-как окончил восьмилетку, вместе с ним отправился в ПТУ, где получил профессию слесаря. С ним же и на завод работать пошел. Да вот только заработки Валика не устраивали, вот он и придумал теток пугать и деньги у них отбирать. Поначалу Артем отказался, но Валик, когда хотел, становился очень убедительным. День за днем он увещевал Артема, доказывая, что жизнь с ними несправедливо обошлась и им просто позарез нужно восстановить баланс добра и зла. Отъем денег у теток, которым в жизни повезло больше, Валик считал восстановлением баланса.

— Всего теток было три. Та, что Валика под себя подмяла, — должна была стать четвертой, — завершил рассказ Артем. — И убийств на нас нет, хоть сколько пытайте.

Слушая Артема, следователь Семенов пришел к такому же выводу, но вслух этого говорить не стал. Парни зарвались, это однозначно, почему бы не проучить их по полной программе? Пусть помаринуются в тюремной системе, проникнутся «прелестями» принудительного заключения — глядишь, и

— Сдается мне, правду ты говорить не желаешь, — как бы взвесив слова Артема, заключил следователь Семенов. — Что ж, придется искать доказательства. А пока вы с Валиком в СИЗО почальтесь. Авось поумнеете.

Выйдя из допросной, Семенов заглянул в комнату напротив и коротко переговорил с Исламбаевым.

— Дело я забираю, — заявил он следователю, — пусть парни в нашем ОВД посидят, а я операм задание дам, пускай порыщут по округе, может, и найдут доказательства их причастности к убийству.

— Не проблема, — скрывая радость, заверил Исламбаев. — Сегодня же подготовлю документы на перевод задержанных в Октябрьский ОВД.

Глава 2

Октябрьский район Москвы 1975 года, если смотреть глазами современника, — живая картина советской жизни. Район контрастов, где история и современность переплетаются в единый пульсирующий организм.

Здесь, на просторах Москвы-реки, где зеленые парки нежно окутывают жилые дома, дышит городская душа: тихие аллеи парка имени Горького, уютные уголки Нескучного сада. Величественные Воробьевы горы словно хранят память прошлых эпох. Сквозь тишину этих зеленых оазисов мягко пробиваются шум и гам мегаполиса, с его проспектами-артериями, по которым течет непрерывный поток машин, автобусов и трамваев.

Архитектура района — удивительный сплав старинной застройки и новых жилых кварталов. Бок о бок с каменными памятниками старины здесь соседствуют сталинские дома, с их высокими потолками и просторными квартирами, и типовые панельные многоэтажки, рожденные индустриальной эпохой, в которых обитают инженеры, учителя, врачи — гордость советского общества. В этих домах живут люди, строящие «светлое будущее», хранящие в себе мечты и надежды советского человека.

В самом сердце Октябрьского района, на склонах Ленинских гор, гордо возвышается Московский государственный университет — кузница умов молодого государства. Жизнь кипит в этих кварталах: в поликлиниках и магазинах, домах культуры и кафе. Люди спешат по своим делам в ритме, задаваемом пульсом большого города. В его атмосфере — гордость, надежда на лучшее завтра и непоколебимая сила духа, присущая каждому уголку огромного, бескрайнего города.

Капитан милиции, оперуполномоченный московского уголовного розыска Илья Барышников приехал в Москву шесть лет назад и буквально влюбился в столицу. Здесь ему нравилось все: шум улиц, нескончаемый поток людей, блеск огней на вечерних проспектах, а главное — ощущение чего-то глобального. Москва казалась ему живым организмом, пульсирующим энергией и возможностями, неспроста ведь сюда стремились люди со всего Союза.

Илья ценил в этом городе его сложность и многогранность. В свободное от службы время (которого было не так уж много) он любил прогуливаться по паркам, где вдали от суеты можно было порассуждать на философские темы. Вечерами, возвращаясь в скромную служебную квартиру, предоставленную Министерством внутренних дел, он нередко думал о том, как бы сложилась его жизнь, не попади он в столицу, а ведь он, простой провинциальный парнишка из заштатной деревушки в Омской области, и мечтать о такой перспективе не мог. Однако, как часто случается, у проказницы-судьбы на его счет имелся свой грандиозный план.

Отучившись в общеобразовательной школе, Илья ушел на срочную службу в ряды Советской армии. Попав в мотострелковую часть Внутренних войск, Барышников вытянул выигрышный билет. Именно там он нашел свое призвание и решил, вернувшись на гражданку, поступать в милицию. Там же он познакомился с подполковником Устиновым, который (тогда еще в звании капитана) вел у них тактическую подготовку. Чем-то Устинову приглянулся серьезный Барышников, и, когда, по прошествии времени, Устинов узнал, что Барышников связал свою жизнь с уголовным розыском, он исхитрился и организовал ему, провинциальному оперу, перевод в столицу. Так старший лейтенант Илья Барышников вместе с семьей оказался в Москве.

Будучи человеком призвания и долга, Барышников быстро освоился на службе. Его упорство, чувство справедливости и преданность делу снискали ему доверие коллег и уважение начальства. Правда, коллеги-старожилы поддразнивали Барышникова за чрезмерную любовь к некогда чужому городу, но Илья не обращал внимания на их насмешки. Пусть смеются, пусть зубоскалят, смех продлевает жизнь. А его жизнь, как теперь был твердо уверен Барышников, навсегда связана с Москвой. В этом огромном городе, полном историй и судеб, капитан Барышников видел возможность найти свое место, понять, кто он есть, куда идет и к чему стремится. Москва стала для него не просто местом службы, она стала его домом, его жизненной ареной, где каждый новый день — это шанс сделать что-то важное, очистить столицу от уголовного элемента, обеспечить москвичам возможность безбоязненно ходить по улицам родного города. Самонадеянно? Высокопарно? Быть может, и так, но суть от этого не менялась. Как пел известный актер и певец Марк Бернес: «Любимый город может спать спокойно»? Вот о чем мечтал оперуполномоченный Илья Барышников тихими ночами. Вот к чему стремился, а все, что этому противоречило, неизменно его огорчало.

Понятное дело, что в силу специфики работы огорчаться ему приходилось гораздо чаще, чем радоваться. Вот как, например, сегодня. Из теплой супружеской постели его выдернул телефонный звонок из родного ОВД Хамовников. Звонил дежурный по части, симпатичный весельчак Саня Шувалов, и новость его оказалась совсем не радостной. На улице Льва Толстого, входящей в юрисдикцию их отдела, обнаружили труп неизвестного мужчины. Подробностей Шувалов не сообщил, заявив, что по приказу непосредственного начальника выяснить обстоятельства происшествия поручено Илье и его напарнику Акимову Сереге. Причем к восьми утра они должны предстать пред светлые очи подполковника Устинова с готовой версией случившегося.

С Серегой Акимовым Барышников работал всего третий месяц и пока не успел составить о нем мнение как о работнике. На службу Акимов всегда приходил вовремя, рапорты сдавал в срок. В кабинете подполковника он больше отмалчивался, предоставляя возможность Барышникову самому разбираться с начальством. На вызовах работал четко по указаниям капитана как старшего по званию. В курилке вел себя раскованно, но разговоры вел исключительно на отвлеченные темы, поговорить с ним можно было о чем угодно, только не о текущем деле. То ли он перестраховывался, то ли предпочитал разграничивать работу и отдых, за три месяца Барышников понять так и не смог. Одно ему было ясно: напарник его не так прост, как хочет казаться.

Когда Барышников добрался до кабинета, то обнаружил, что его напарник уже на месте. Сидит перед окном и неспешно попивает воду из граненого стакана. Посмотришь на него — сама невозмутимость. Только Барышникову хотелось увидеть не то, что на поверхности. Ему хотелось пощупать, что у напарника внутри. «Ничего, придет время — сам откроется», — в сотый раз подумал Барышников и громко поприветствовал напарника:

— Здорово, старлей. Не удалось поспать всласть?

— Здравия желаю, товарищ капитан, — как всегда, официально поздоровался Акимов. — Покой нам

— Снится — это ты верно подметил, — Барышников подмигнул. — В шесть утра снам самое время.

— Я снов не вижу, — Акимов поднялся и прошел к тумбочке, на которой стоял поднос с графином и стаканами. Поставив стакан на место, он озабоченно нахмурился, настраиваясь на рабочий лад. — Что известно про вызов?

— Да почти ничего, — Барышников пошарил в верхнем ящике стола, извлек оттуда бланки протоколов и других формуляров, которые могли потребоваться на месте, сложил их в кожаную папку на молнии. — Поступил звонок от дворника, дежурная опергруппа уже была на выезде, поэтому он сообщил о происшествии выше. Подполковник Устинов приказал вызвать нас. На этом все.

— Понятно, — сухо отреагировал Акимов и направился к выходу.

Барышников пожал плечами и двинулся следом.

Во дворе их ждала служебная машина, «Москвич-412», и ее неизменный водитель, башкир Фарит Ибрагимов, которого в отделе почти все ласково именовали Федей. Среднего роста, с крупной головой и широким лицом, простоватый и прямолинейный, Фарит частенько попадал в курьезные ситуации, за что его беззлобно поддразнивали коллеги, но на его характере это никак не отражалось.

— Салам, Илья-агай, — весело приветствовал Барышникова Фарит. — И тебе, Сергей, салам.

Добавление к имени обращения «агай» подчеркивало расположение Фарита к капитану Барышникову. Обычно так башкиры обращаются к близким родственникам, братьям и друзьям. Сергей Акимов в глазах Ибрагимова все еще был новичком, к которому следовало приглядеться, поэтому он подобного обращения не удостоился.

— Здорово, Фарит, — Барышников был почти единственным опером, который предпочитал обращаться к Ибрагимову, используя его настоящее имя. — Как твой железный конь себя чувствует?

Исторически так сложилось, что для кочевников-башкир лошадь считалась незаменимым помощником и другом. В народных башкирских сказках лошадь нередко наделялась умом, способностью к перевоплощению и даже человеческой речью. С течением времени роль лошадей менялась, но отношение к ним оставалось неизменным. «Москвич» Ибрагимову, в силу обстоятельств оставившему родину и переехавшему в столицу, заменял того самого друга и помощника, и отношение его к казенному автомобилю было соответствующим. Никто так не пекся о «железном коне», как Фарит. Никто столько сил не вкладывал в его ремонт и техобслуживание. И надо признать, казалось бы, бездушная железяка платила Ибрагимову безупречной ездой и надежностью.

— Отлично чувствует, — на полном серьезе принялся отчитываться Ибрагимов. — Масло ему заменил, карбюратор почистил, теперь летит как лань!

— Это хорошо, — похвалил Барышников. — Чует мое сердце, на этой неделе придется много поездить.

— Говори, куда лететь, Илья-агай, домчу за секунду, — Ибрагимов призывно распахнул переднюю пассажирскую дверцу, приглашая Барышникова в салон.

— На Толстого, — пряча улыбку, сообщил Барышников. Преувеличенное подобострастие башкира его смешило. — Дом номер двадцать один.

— Знаю такой, — радостно сообщил Ибрагимов. — Углом стоит на Несвижском переулке. Прыгайте на моего коня, и через минуту будем на месте.

— Через минуту не надо, правила дорожного движения мы не нарушаем, — предупредил Барышников.

Ибрагимов широко улыбнулся и занял водительское место.

К месту происшествия опергруппа подъехала в половине седьмого утра — время, когда рабочий люд только-только начинает просыпаться. Микроавтобуса криминалистов поблизости видно не было — это значило, что осмотр придется начинать без них. Капитан Барышников первым вышел из машины и сразу заметил у входа в подвал невысокого сухонького мужичка в спецодежде. «Дворник, — догадался Барышников. — Дежурный сказал, что это он звонил в милицию». При виде милицейской машины мужичок оживился, засуетился и поспешил навстречу оперативнику.

— Здравия желаю, капитан Барышников, — представился капитан.

— Ну наконец-то! — вместо приветствия выдал мужичок. — Сорок минут вас жду!

— Дежурная бригада на выезде, — объяснил задержку Барышников. — Приехали как смогли.

— То-то и оно, что как смогли, — передразнил мужичок. — Поэтому в столице такие безобразия и творятся. Нигде порядка нет, даже в правоохранительных органах.

— Представьтесь, пожалуйста, — Барышников решил не обращать внимания на ворчание дворника. — Фамилия, имя, отчество, адрес проживания.

— Фролов я, Демид Иваныч, — охотно представился дворник. — По-простому Фрол. Проживаю здесь же, на Толстого, двадцать один. Государство мне каморку выделило, в ней и проживаю. И прописка имеется, если вас это интересует. Квартира один с литерой «А». Это потому что каморка при постройке дома без номера шла.

— Так в чем суть проблемы, Демид Иванович? — доставая из кармана блокнот и записывая данные дворника, уточнил Барышников.

— В чем суть? Да вы что, совсем слушать не умеете? Я же все по телефону объяснил! — возмутился Фрол. — Жмура я в подвале нашел, вот и вся суть!

— Как определили, что перед вами труп? — невозмутимо продолжил Барышников.

— В каком смысле? — не понял Фрол. — Что я — жмура от табурета не отличу? Я, да будет вам известно, почитай, сорок лет на грудь не принимаю, так что видений у меня не бывает.

— У вас есть медицинское образование? — Барышников начинал потихоньку закипать. Ну почему всякий раз свидетели попадаются такие самодовольные кретины? Почему не могут просто отвечать на вопросы? — Вы прощупали пульс? Зафиксировали отсутствие дыхания и сердцебиения?

— Образования у меня нет, — чуть смутился Фрол. — А пульс я не щупал. Я вообще к нему не прикасался. Оно мне надо? Чтобы потом из-за отпечатков пальцев меня же в убийстве обвинили?

— Фильмами про милицию увлекаетесь? — вступил в разговор старлей Акимов.

— Смотрю иногда, — не так уверенно, как раньше, ответил дворник.

— Тогда должны знать, что первым делом нужно пульс проверить, а потом решать, кому звонить, — наставительным тоном объяснил Акимов. — Нам или в скорую. Быть может, ваш жмур до сих пор жив.

— Ах ты, батюшки! — всплеснул руками дворник. — Не может быть!

Пока дворник ахал, Барышников переместился к двери в подвал. Обнаружив, что та заперта, понял, что таким образом дворник обезопасил место преступления.

— Открывайте подвал, — приказал он дворнику.

Тот поспешно вынул из кармана спецовки связку ключей. Покрутив ее в руках, выбрал нужный ключ, вставил в замочную скважину, и через минуту оба оперативника уже были внутри. Подвал освещал свет тусклых ламп, но далеко идти не пришлось. Буквально за первым поворотом им открылась неприглядная картина. Мужчина лежал на спине, устремив остекленевший взгляд в потолок. И без проверки пульса было понятно: жизнь ушла из его тела задолго до того, как сюда наведался дворник. Из одежды на покойнике были лишь семейные трусы в мелкий цветочек и пара синих носков. Все тело покрывали кровоподтеки, а на груди и животе выделялись с десяток ножевых ран с запекшейся кровью.

— Ну что, вызывать неотложку? — послышался за спиной капитана неуверенный голос дворника.

— Не нужно, — коротко ответил Барышников.

— Значит, все-таки жмур, — ни к кому не обращаясь, прокомментировал дворник и внезапно добавил: — Эх, такой милый двор изгадили, паскудники.

— Серега, выведи его на воздух, — приказал Барышников напарнику. — Узнай подробности,

Акимов кивнул, взял под руку дворника и вывел из подвала. Оставшись один, Барышников огляделся. С виду подвал ничем не отличался от тысячи таких же подвалов. Один вход, коридоры от входа отходят в две стороны. В них по одной стене идут узкие двери, отгораживая от основного пространства узкие клетушки, которые жильцы используют для хранения ненужного хлама. По второй стене тянутся трубы водопровода и отопительной системы. Под такими вот трубами и лежал труп неизвестного. На нижней трубе диаметром тридцать два миллиметра висели остатки бельевой веревки. Следы на запястьях жертвы позволяли предположить, что веревкой преступник привязывал жертву. Только не здесь, не у самого выхода. Следы волочения на песчаном полу уходили в коридор по левую руку от оперативника. Наличие веревок, а также большое количество ран не оставляло сомнений: жертву удерживали в подвале довольно долгое время.

Следуя логике, нужно было идти по следу, но капитан задержался у тела. Какое-то время он вглядывался в лицо жертвы. Ничего примечательного: русые волосы с начинающими просвечивать залысинами, средних размеров нос, выцветшие брови. На щеках кожа в щербинках — видимо, в юности жертва переболела кожным заболеванием, которое оставило следы на всю оставшуюся жизнь. «Сколько ему? Лет сорок — сорок пять? Чем он мог насолить неизвестному преступнику? Или же стал случайной жертвой?» — размышлял Барышников, цепким взглядом фиксируя каждую мелочь.

Ввиду отсутствия одежды осмотреть карманы, в надежде найти документы и по ним опознать жертву, не представлялось возможным. Не трогая тело, выяснить, есть ли у жертвы особые приметы или татуировки, капитан тоже не мог. На тех частях тела, которые были видны при беглом осмотре, никаких татуировок или родимых пятен он не обнаружил и решил продолжить осмотр подвала. «Зачем его раздели? — размышлял Барышников, медленно продвигаясь вглубь подвала. — Преступление не похоже на простое ограбление, значит, одежду сняли не ради наживы. Тогда зачем раздевать?»

След волочения привел его к одной из клетушек под номером восемнадцать. Навесной замок с двери сбили чем-то тяжелым. Он валялся здесь же, поблескивая сломанной дужкой. Барышников остановился возле двери и прислушался. Подвал хранил гулкую тишину, слышно было лишь, как падают редкие капли из прохудившейся трубы. В коридоре никаких следов пребывания людей: ни старых ящиков, ни поломанной мебели, которая не уместилась в личную каморку, ни разбросанного мусора. Все выглядело так, будто жильцы напрочь забыли дорогу в подвал. «Поэтому преступник и выбрал его местом для совершения преступления?» — промелькнул в голове оперативника еще один вопрос.

На полу возле стены он заметил темное пятно, уже подсохшее, но все еще различимое. По виду кровь. Барышников нахмурился:

— Вот и еще одно подтверждение: удерживали именно здесь…

Он толкнул дверь и вошел. Низкий потолок, запах сырости и чего-то кислого, почти удушливого. Полок нет, только крюки на стенах из стальной арматуры. На таких обычно хранят велосипеды и санки, чтобы не занимать пространство на полу. На одном из таких крюков висел кусок веревки. «Не успели или не захотели забрать?» — очередной вопрос без ответа возник в голове у милиционера. Край веревки аккуратно разрезан, значит, преступник намеренно вынес тело из кладовки, где его еще долго бы не нашли. И вновь в голове оперативника назойливой мухой зажужжал вопрос: для чего выносить? Для чего раздевать?

— Раздевали, чтобы унизить. Или… чтобы исключить возможность спрятать что-то важное. — Барышников сам не заметил, что начал говорить вслух. В памяти всплыли лекции бывалого опера, которые он слушал во время учебы. Но то были преступления бытового характера, где жертв не грабили, а методично уничтожали, сводя все к телу как к объекту наказания. Неужели и здесь так же? И это в культурном городе, столице страны, где вся преступность сводится к бытовухе и воровству? Час от часу не легче!

Когда капитан Барышников вышел из подвала, старлей Акимов уже закончил опрос дворника и теперь воевал с любопытными соседями, которые, несмотря на рабочий день, начали кучками собираться в небольшом отдалении от входа в подвал.

— Граждане, повторяю: смотреть здесь не на что, — громогласно увещевал их Акимов. — Если есть желание помочь, вернитесь в квартиры, и мы всех вас опросим по очереди.

— Нечего нас по домам разгонять, — взвилась сутулая женщина, выскочившая из дома прямо в домашнем халате и кожаных домашних тапках со стоптанными задниками. — Мы сами себе хозяева, где хотим, там и гуляем.

— Гуляйте себе на здоровье, — стараясь оставаться корректным, продолжал увещевать Акимов, но было видно, что с каждой новой репликой, брошенной из толпы, сдерживаться ему становится все труднее. — Гуляйте, только в другом месте. И не будоражьте двор, скоро школьники на учебу пойдут. И что, по-вашему, они здесь увидят?

— Ты как? — подойдя вплотную к старлею, негромко поинтересовался Барышников.

— Справляюсь, — уверенно ответил Акимов. — Показания дворника запротоколировал. Отчитаться сейчас?

— Успеется. — Барышников окинул взглядом толпу и, неожиданно подмигнув старлею, преувеличенно бодро спросил: — Так, значит, это все свидетели? Отлично! Небывалый улов. Эх, зря я РАФик вызвал, там всего одиннадцать мест, надо было ПАЗик просить, вот уж куда все свидетели поместились бы. Ну да ничего, за три рейса увезет. Все равно им до вечера показания давать. Другое дело, если бы они по квартирам сидели, тогда пришлось бы нам день-деньской по этажам ходить. Верно, Акимов?

— Чего? — опешил от неожиданности старлей.

— Повезло, говорю, — Барышников хлопнул напарника по спине. — Погрузим свидетелей, и дело в шляпе.

Барышников не успел договорить фразу, а толпа уже начала редеть. Буквально за три минуты во дворе почти никого не осталось. На уловку капитана не клюнула только женщина в домашнем халате, детина в деловом костюме и парнишка лет четырнадцати в школьной форме, остальных как ветром сдуло. Довольный результатом своих действий, Барышников направился к женщине в домашнем халате.

— Капитан Барышников, — сунув женщине под нос удостоверение, сообщил он. — Представьтесь, гражданка!

— Зюзина я, Антонина Семеновна, — оробев под натиском капитана, еле слышно назвалась женщина.

— Судя по вашему внешнему виду, проживаете вы в этом доме, — с утвердительной интонацией произнес Барышников.

— Да, в этом, — Антонина Семеновна смущенно поправила халат на груди. — На первом этаже, как раз над подвалом.

— Это хорошо, что над подвалом, — Барышников сделал пометку в блокноте. — Так что вы хотите поведать нам, Антонина Семеновна?

— Поведать? Ничего не хочу поведать, — Антонина Семеновна часто-часто заморгала. — Откуда мне знать, что вы хотите услышать?

— Правду, Антонина Семеновна, только правду, — Барышников устремил на женщину строгий взгляд. — Назовите всех, кто пользовался подвальным помещением за

— А! Это я могу, — Антонина Семеновна заметно оживилась. — Дворник наш, Фрол, пользовался. Он там при входе тележку ставит, а мусор в ней возит раз в неделю, по понедельникам.

— С Фролом понятно, — перебил Барышников. — Еще кто?

— А никто, — почти весело ответила Антонина Семеновна. — Жильцы чуланами в подвале давно не пользуются. Как крысы завелись и у Валентины из двенадцатой квартиры всю картоху сожрали, так наши дурни все съестные припасы в квартиры перенесли, а в подвал ходить перестали. Нет бы капканов на крыс наставить или зерна отравленного по подвалу рассыпать, а они крысам на откуп весь подвал отдали!

— И давно у вас в доме крысы? — поинтересовался Барышников.

— Да года два, а то и подольше, — без запинки ответила Антонина Семеновна.

— И что же, так-таки никто из ваших соседей подвалом не пользуется? Может, кто-то банки пустые недавно забирал или ящики из-под овощей?

— Не было такого, — уверенно ответила Антонина Семеновна. — Кто же к крысам идти захочет и банки с крысиным пометом в дом нести? Говорю же, никто сюда не ходит. Фрол да, вон, Силантьев, — женщина кивком указала на детину в синем двубортном костюме, который все еще продолжал стоять и пялиться на дверь подвала.

— Силантьев? Интересно, — негромко повторил Барышников.

— Вот-вот, интересно. Вы у него спросите, за каким лешим он в подвал шастает? Свет там жжет, а потом мне в форточку запах мерзкий сквозняком втягивает. Руку даю на отсечение, его это проделки!

— Проделки? Что вы имеете в виду? — уточнил Барышников, не сводя взгляда с Силантьева.

— Да вонь эта, что же еще? Он там какой-то гадостью занимается, от этого и вонь, — простодушно сообщила Антонина Семеновна. — И про упокойничка у него поспрашайте — быть не может, чтобы он ничего не знал.

— И давно Силантьев в подвал шастал?

— Точно не скажу, — заюлила Антонина Семеновна. — Я ведь не сторож, чтобы целыми днями дверь подвальную охранять. Но то, что он туда один из всего дома наведывается, это точно.

— Когда вы видели его входящим или выходящим из подвала в последний раз? — настойчиво потребовал ответа Барышников.

— Месяца четыре назад, — нехотя призналась Антонина Семеновна. — Холодно еще было, он в шубейке цигейковой туда спускался. Точнее не скажу.

— Что ж, возвращайтесь домой и ждите. Как только закончим опрос остальных свидетелей, придем к вам.

— Зачем это? — насторожилась Антонина Семеновна.

— Протокол подписать, — объяснил Барышников. — Попытайтесь вспомнить, не замечали ли вы во дворе посторонних. Или, может, из соседей кто-то вел себя подозрительно. Подумайте, позже расскажете. А сейчас идите!

Антонина Семеновна послушно развернулась и направилась в подъезд. Барышников проводил ее взглядом, после чего направился к мужчине в костюме. Старлей Акимов в это время вел оживленную беседу с подростком в школьной форме. Парнишка говорил тихо, и Акимову пришлось придвинуться к нему почти вплотную. Вместе они представляли собой весьма комичное зрелище, но сейчас Барышникову было не до веселья. Поравнявшись с мужчиной в костюме, Барышников вновь поразился, насколько тот огромный. Капитан, со своими метр восемьдесят пять и телосложением бывшего боксера, буквально терялся на фоне здоровяка. «И как только он костюмы себе в магазине подбирает?» — мысленно поразился Барышников. Он знал, что на продажу фабрики шьют только стандартные размеры одежды, а габариты мужчины никак нельзя было назвать стандартными.

— Гражданин, ваша очередь, — обратился Барышников к мужчине. Тот никак не отреагировал, и капитану пришлось повторить: — Уважаемый! Я к вам обращаюсь!

— А? Что? — наконец мужчина заметил капитана. — Что вы сказали? Простите, я сегодня слишком рассеян. Вся эта суета вокруг подвала просто выбила меня из колеи.

— Вы из какой квартиры? — Барышников вновь достал блокнот для записей. — Имя, фамилия?

— Силантьев Александр Николаевич, — отчеканил мужчина. — Квартира номер двадцать два.

— С кем проживаете?

— С супругой и двумя детьми. Мальчиком и девочкой, — зачем-то уточнил мужчина.

— Итак, гражданин Силантьев, — начал Барышников. — Потрудитесь объяснить, зачем вы ходили в подвал?

— Да, понимаете, тут такое дело, — неуверенно начал Силантьев. Продолжить рассказ он не успел, во двор въехал микроавтобус технической службы, и Барышникову пришлось прервать беседу.

— Вот как мы поступим, — перебив Силантьева, объявил капитан. — Историю свою расскажете товарищу старшему лейтенанту. Он все запишет и, если потребуется, вызовет вас повесткой в отдел. И не вздумайте юлить, — на всякий случай предупредил Барышников. — Это не в ваших интересах. Надеюсь, вы это понимаете?

Силантьев с обреченным видом кивнул и поплелся к скамейке, на которой «обосновались» Акимов и подросток-школьник. Переговорив с прибывшими на место происшествия криминалистами, Барышников вышел из подвала. Дворник Фрол все еще сидел на скамейке напротив подвала и горестно вздыхал. Барышников подошел к нему, присел рядом.

— Не расстраивайтесь, Демид Иванович, — подбодрил он дворника. — Такое иногда случается. Жаль, конечно, но такова жизнь.

— Да я вот все думаю, как так вышло, что я ничего не заметил? — задумчиво протянул Фрол. — Ведь сегодня я чего в подвал-то полез? Увидел, что дверь приоткрыта, вот и пошел проверить. Думал, ребятня балует, а там вон что!

— Дверь приоткрыта, говорите? — заинтересовался Барышников. — Вы напарнику моему об этом говорили?

— Вроде говорил. Все разве упомнишь, особенно когда такое вокруг творится, — пробубнил Фрол и снова принялся за свое: — Ведь каждый день улицу мету, не один год здесь работаю, а ничего не заметил.

— Отчего же ничего? Если бы не ваша наблюдательность, неизвестно еще, обнаружили бы труп или так и лежал бы он там, пока запах не пошел бы, — заметил Барышников. — А вы увидели, что дверь открыта.

— На самом деле это не совсем так, — выслушав слова капитана, сказал дворник. — Защелка висела, вот что я увидел. Замок на проушине, а щеколда мотыляется. Вот, думаю, охальники, еще бы нараспашку дверь оставили!

«Интересно, — мысленно отметил Барышников. — Дверь не закрыл убийца? Если так, то почему? Так спешил или хотел, чтобы тело быстрее нашли?» Озвучивать мысль капитан не стал, вместо этого задал новый вопрос:

— Выходит, замок не взломали, а открыли?

— Так и выходит, — подтвердил дворник.

— А почему вас так удивило, что замок не защелкнут? — продолжил Барышников. — Ведь, по логике вещей, ключи должны быть чуть ли не у каждого жильца. Кто-то мог попросту забыть это сделать, просто по рассеянности. Или в вашем дворе такого не бывает?

— Раньше бывало, — подтвердил Фрол. — Только я с год назад замок сменил. А что? Кроме меня и жильца из двадцать второй, туда все равно никто не ходит, вот я и подумал, что так надежнее будет.

— Хотите сказать, от этого замка ключ есть только у вас и у гражданина Силантьева? — уточнил Барышников.

— Ну да, — подтвердил

— Но, кроме Силантьева, такого желания никто не изъявил, — подытожил Барышников.

— Я так и сказал, — подтвердил Фрол. Он нервно теребил рабочие рукавицы, будто пытаясь унять дрожь в руках. — Подумаешь, замок! Велика важность.

— Полностью с вами согласен, — произнес Барышников, а про себя подумал: «С чего бы Фролу так переживать? Для волнения должна быть причина». И, как по наитию, выдал:

— Расстроены вы, потому что ключи от подвала кому-то давали, а теперь думаете, что сами убийцу во двор впустили. — От его слов Фрол съежился, выронил рукавицы и низко-низко опустил голову. Выдержав паузу, Барышников продолжил: — Выкладывайте как на духу: кому давали ключи? Может, рабочие, сантехники или еще кто приходил?

Дворник помялся, а потом выпалил на одном дыхании, словно боясь передумать:

— Было дело… с месяц назад парень приходил. Сказал, из ЖЭКа, трубы смотреть. Документов не показал, но говорил уверенно… Ну я и пустил.

— Как долго ключ был у этого парня? — Барышников с нетерпением ждал ответа, ведь если парень пользовался ключом долго, то мог и дубликат сделать.

— Да вы что! Чтобы я свой ключ кому-то в руки дал? — покачав головой, обиженно сказал Фрол. — Никогда в жизни! Сам открыл да и ушел. А парню велел потом замок защелкнуть.

— Что ж, хорошо, что вспомнили об этом случае. Сможете парня описать? — чуть разочарованно поинтересовался Барышников.

— Может, и смогу, — неуверенно ответил дворник.

— Приходите после обеда в отдел, сведу вас со штатным художником, — велел Барышников. — А сейчас идите отдохните. Вам сегодня несладко пришлось.

Дворник поднялся со скамьи и заковылял к соседнему подъезду, где располагалась его квартира. А к Барышникову подошел Акимов. С мальчиком и гражданином Силантьевым он работу закончил и теперь спешил отчитаться перед капитаном.

— Школьник, возможно, будет нам полезен, — начал Акимов, но Барышников его перебил.

— Начни с Силантьева, — приказал он.

— Тут ничего интересного, — возразил Акимов, но Барышников нахмурился, и старлей тут же перешел на интересующую капитана тему: — Гражданин Силантьев работает в химической лаборатории при научно-исследовательском институте и, вопреки здравому смыслу, время от времени проводит опыты в принадлежащем ему чулане. Говорит, набирает материал для диссертации. По его словам, готов понести адекватное проступку наказание, но к убийству никакого отношения не имеет. Я склонен ему верить.

— Так вот с лету и поверил? — усомнился Барышников.

Отвечать Акимов не стал, лишь пожал плечами, мол, сам смотри. Барышников вздохнул:

— Ну, а с парнишкой что?

— Школьник, Денис Руднев, мечтает о собаке, но родители наотрез отказываются заводить щенка, — издалека начал Акимов. — Мальчик не теряет надежды, а пока его мечта не сбылась, подкармливает бездомную дворнягу. Пес, по словам мальчика, весьма свободолюбивый и появляется в их дворе не так часто, как тому хотелось бы. Вот мальчик и караулит его почти каждый вечер. Выходит во двор на прогулку и ходит кругами вокруг дома в ожидании, когда пес прибежит. Во время таких прогулок он много чего замечает. Так вот, он утверждает, что у дома напротив недели две назад появился незнакомец. Вел себя подозрительно, все время прятал лицо, а когда мальчик, движимый любопытством, направился в его сторону, попросту сбежал.

— Хочешь сказать, парнишка видел убийцу?

— Как знать, товарищ капитан, — Акимов вновь пожал плечами. — Проверить бы не мешало. Какая-никакая зацепка.

— Лицо незнакомца парнишка разглядел?

— К сожалению, нет, товарищ капитан, но приметы дал вполне рабочие.

— Слушай, Серега, — отвлекаясь от темы, произнес Барышников. — Мы с тобой уже не первый день в одной связке работаем. Быть может, хватит официоза? Ты Серега, я Илюха, или Илья, если тебе так больше нравится. Это ведь не сложно?

— В свободное время — Илья, а на службе — товарищ капитан, — Акимов отвел глаза в сторону. — Субординацию еще никто не отменял.

— У тебя что, проблемы с этим вопросом были? — выдвинул предположение Барышников. — Так забудь.

— Предпочитаю оставить все как есть, — упорствовал Акимов. — Вне работы — всегда пожалуйста, а на службе — увольте.

— Да где мы с тобой вне работы бываем? — резонно возразил Барышников.

— Вот и я о том же, — Акимов посмотрел Барышникову прямо в лицо. — Будет дружба, будет и все остальное. А пока разрешите перейти к делу, товарищ капитан.

Барышников с минуту смотрел на напарника, затем махнул рукой и приказал продолжить доклад. «Видно, сильно его зацепило, — размышлял он, пока старлей выкладывал информацию, которую удалось собрать. — А он парень упрямый. Но и я не из покладистых, просто так не сдамся». Как раз к концу доклада из подвала вышли криминалисты, а во двор въехала труповозка. Барышников взглянул на часы: стрелки приближались к семи тридцати. «Времени — только-только с криминалистами словом перемолвиться и бежать к подполковнику на доклад», — мысленно подсчитал Барышников и пошел навстречу экспертам.

Глава 3

Судмедэксперт Андрей Краснянский в неполные двадцать девять лет считался лучшим специалистом в своей области, недаром он работал в самом загруженном морге судебно-медицинской экспертизы, расположенном в Тарном проезде. В этот морг со всей Москвы свозили тела людей, умерших насильственной смертью. Огнестрелы, ножевые, утопшие и обгоревшие со следами насильственных действий — все они находили последний приют в стенах Царицынского морга, а Андрей Краснянский копался в их внутренностях, устанавливая причину смерти.

По натуре Краснянский был одиночкой. Ему не требовалась компания ни на работе, ни в быту. Работа в морге требовала от него полной отдачи, внимания к деталям и умения сохранять эмоциональную отстраненность, так необходимую при регулярном столкновении с трагическими, а порой ужасающими происшествиями. Коллеги считали его человеком сосредоточенным, скрупулезным и методичным и давно привыкли к его сдержанности, если не сказать замкнутости. Кое-кто считал, что одиночество служило ему защитной броней, позволяющей выдерживать психологическое давление этой профессии и оставаться в здравом рассудке, но истинной причины его добровольной изоляции не знал никто.

Поначалу коллеги пытались выманить молодого человека из им же созданного кокона. Они приглашали его на обед, предлагали помощь в работе, иногда просто заводили беседу на отвлеченные темы, но Краснянский неизменно оставался в стороне. И мало-помалу его оставили в покое. А почему бы и нет? Работает парень отлично, с коллегами не конфликтует, с начальством вежлив и корректен. А что живет бирюк бирюком, так это его личное дело. К тому же весьма удобно, когда в штате есть трудоголик, не обремененный женой и детьми, ведь ему достаются дежурства в праздничные

Теперь, когда коллеги оставили попытки втянуть его в бурную жизнь коллектива или устроить его личное счастье, Краснянский в прямом смысле наслаждался жизнью. В двадцать девять ты еще не приобрел хронических болячек, свеж и бодр по утрам, можешь позволить себе пропустить пару-тройку рюмок за ужином, всю ночь читать специальную литературу, и никто, совершенно никто не станет брюзжать, осуждая твой образ жизни или привычки. Да потому что живешь один! По мнению Краснянского, значение института брака серьезно преувеличивали те, кто в этом браке состоял. Ну что такого важного не может сделать он сам, не имея жены? Сварить макароны или нажарить котлет? Протереть пол мокрой тряпкой? Или, быть может, выстирать пару брюк и пару рубашек? Нет, быть может, он и не отказался бы от того, чтобы умелая женская рука заботилась о домашнем уюте, но только не ценой покоя и независимости! Нет, на это он, Андрей Краснянский, никогда не пойдет.

Но главной причиной, по которой Краснянский не помышлял о женитьбе, являлось то обстоятельство, что, будучи закоренелым холостяком, он может не спешить с работы домой. Как ни парадоксально это звучит, учитывая специфику профессии, работу свою Краснянский обожал. Ему не мешал специфический запах разлагающихся тел, напичканных формалином. Не утомляли рыдания родных и близких, периодически звучащие в стенах морга. Не напрягали глупые приказы вышестоящего начальства.

Все существующие минусы, по мнению Краснянского, не стоили выеденного яйца по сравнению с тем, какое удовлетворение он получал, когда находил то, что не сумели бы заметить девяносто процентов его коллег. Вечный вызов его наблюдательности, способности к анализу, умению мыслить нестандартно, сопоставлять несопоставимое и домысливать немыслимое — вот что привлекало его в работе. Даже в безнадежных случаях ему удавалось предоставить оперативным работникам такой результат, благодаря которому они гораздо быстрее выходили на преступника, посягнувшего на святое — человеческую жизнь.

Вот и сегодня он пришел на работу ни свет ни заря, чтобы заполнить отчет о вскрытии, которое проводил накануне. Он сидел в тесной каморке, в которой обычно работал с бумагами, и старательно тыкал пальцами по клавишам печатной машинки. Он любил работать с техникой: все этапы вскрытия фиксировал на диктофон. Для этого на личные средства он приобрел сверхмодную вещицу — импортный диктофон с магнитными пленками. Но вот с простой портативной печатной машинкой подружиться ему никак не удавалось. Вечно у него то каретка заедала, то лента никак не хотела пропечатывать нужные буквы. Практически все его коллеги заполняли отчеты вручную, так как это была повсеместная практика. Ему же такая роскошь была недоступна по причине совершенно нечитаемого почерка. Написав пару строк, он и сам всего через сутки не мог разобрать, что наваял. Что же говорить о тех, для кого он их составлял? Вот и приходилось Краснянскому пыхтеть над печатной машинкой и мириться с ее капризами.

В это утро работа шла особенно муторно, поэтому, когда над столом загорелась лампочка, оповещающая о том, что в приемное отделение привезли «новичка», Краснянский с облегчением оторвался от писанины и поспешил навстречу санитарам. У дверей уже суетились сотрудники морга, перекладывая пластиковый мешок с носилок скорой на тележку.

— Здорово, Андрей, — поприветствовал судмедэксперта санитар скорой. — Сегодня опять пришлось вашу работу нам делать.

— Что поделать, если машин не хватает, — пожал плечами Краснянский, забирая из рук санитара сопроводительные документы. — Что тут у нас?

— Неизвестный мужчина сорока — сорока пяти лет. Ножевые, — санитар чуть помедлил, прежде чем добавить: — Исполосовали его нещадно. Уж не знаю, кому он насолил, только смерть его была не из легких. На нем живого места нет. Не представляю, каким извергом нужно быть, чтобы такое с человеком сотворить. Ты уж постарайся, Андрей, чтобы ребятам из уголовки было что предъявить этому недоноску.

— Разберемся, — коротко сказал Краснянский и обратился к санитарам морга: — Везите его сразу в секционную, я им займусь.

Санитары послушно покатили тележку по узкому коридору. Закрыв за работниками скорой входную дверь, Краснянский последовал за тележкой. Перед дверью с надписью «Секционная» санитары замедлили ход, вкатили тележку в помещение, подкатили ее к массивному столу и остановились, ожидая дальнейших указаний. Просторная секционная комната, выложенная от потолка до пола голубым кафелем, сияла стерильной чистотой. В помещении стоял характерный холод, поддерживаемый специальной системой вентиляции и охлаждения, чтобы максимально замедлить разложение тела. На металлических стеллажах лежал ряд инструментов: скальпели, пинцеты, ножи и другие приспособления, предназначенные для проведения судебно-медицинской экспертизы.

— Нужно переложить мешок на стол, — попросил Краснянский, и санитары выполнили указание.

— Доставать будем? — спросил один из санитаров.

— Нет, можете идти, дальше я сам, — судмедэксперт махнул рукой, отпуская санитаров.

Санитары удалились, и Краснянский отогнал тележку от стола и скрылся в небольшой раздевалке. Там он облачился в белый халат, перчатки и маску. Вернувшись в основное помещение, он внимательно осмотрел пластиковый мешок с телом, затем переместил тело на металлический стол. Привычно проверил перчатки, подтянул маску, включил диктофон и приступил к проведению вскрытия. Как всегда, он начал с общего осмотра и регистрации внешних повреждений, особое внимание уделил ножевым ранам, их количеству, глубине и направлению, пытаясь восстановить картину произошедшего.

Краснянский считал, что работа в секционной требует от эксперта предельной концентрации: каждое движение должно быть точным, поскольку результаты экспертизы станут основанием для следствия и суда, поэтому работал без спешки. Он тщательно фиксировал обнаруженные повреждения, брал пробы тканей для дальнейших лабораторных исследований, а также оценивал состояние внутренних органов и возможные следы насилия, которые могли остаться скрытыми при внешнем осмотре. Для лучшей концентрации он дважды проговаривал вслух то, что считал наиболее важным:

— Колото-резаные раны в количестве десяти штук, различной глубины. Углы погружения лезвия сверху вниз с отклонением влево. Вероятно, нападавший был выше ростом или при нанесении ударов стоял на возвышении. Перехожу к вскрытию грудины.

Он аккуратно разрезал ткани и продолжил:

— Легкое вскрыто острием… проникающее ранение значительной силы. Это не случайное движение. Целенаправленные удары.

Проверив межреберные структуры, он задержал взгляд на одном из ребер:

— Здесь след вторичного удара. Нанесен уже на стадии глубокой кровопотери.

На минуту прервал работу, чтобы размять затекшую шею, и вновь склонился к телу, аккуратно извлек пробы тканей:

— Гистология уточнит время наступления повреждений и характер кровоизлияний…

Так он работал больше четырех часов, переходя от общего к частному. Спина у него затекла, в руках и ногах появилось покалывание, голова начинала привычно кружиться, но он продолжал свое дело. Когда работа была закончена, Краснянский аккуратно уложил инструменты на поднос, стянул перчатки и прошел к умывальнику. Руки мыл тщательно, трижды

— Результаты вскрытия: на теле выявлены множественные колото-резаные раны в области грудной клетки, из которых наиболее значимой является проникающая рана легкого с повреждением крупного сосуда, что, вероятно, стало непосредственной причиной смерти вследствие острой внутренней кровопотери.

Говорил он медленно и четко, проверяя самого себя. Такая скрупулезность в прошлом не раз выручала Краснянского, и если ему и хотелось закончить работу поскорее, внешне это никак не проявлялось.

— Наряду с колото-резаными ранами отмечаются многочисленные следы побоев: на коже туловища, верхних и нижних конечностей выявлены гематомы различной давности и степени выраженности, характерные при нанесении побоев. Повреждения мягких тканей сопровождаются признаками травматического отека и частичной деформацией кожных покровов, что свидетельствует об интенсивном воздействии, предшествовавшем смертельному ранению. Дополнительные повреждения ребер свидетельствуют о повторных ударах, нанесенных на поздних этапах травматического воздействия. Отобраны пробы тканей для гистологического исследования, позволяющего уточнить время возникновения повреждений и возможное воздействие токсинов или патологических изменений.

В горле пересохло, Краснянский нажал кнопку паузы, прошел в подсобное помещение, где он и его коллеги держали на такой случай графин с кипяченой водой. Налив полный стакан, он осушил его до дна и снова вернулся к работе.

— Предварительное заключение: смерть наступила в результате геморрагического шока, вызванного проникающим ножевым ранением грудной клетки с повреждением легочной ткани и сосудов. Необходимо дополнительное лабораторное исследование для уточнения точного времени смерти и сопутствующих факторов. Конец записи.

Убирая диктофон в карман, Краснянский бросил последний взгляд на тело:

— Да, серьезно тебя обработали, — отступая от сухого изложения фактов, произнес он. — Видно, ты перешел дорогу не тому парню. Вопрос в том, удастся ли оперативникам отыскать твоего мучителя? Что-то мне подсказывает, что сделать это будет не так уж просто.

Вздохнув, Краснянский вновь надел перчатки и взял шланг, подключенный к водопроводной трубе. Обмывание тела после проведения вскрытия являлось обязательной процедурой. Прежде чем начинать зашивать сделанные судмедэкспертом разрезы, необходимо было смыть кровь и другие жидкости. Приведение тела в надлежащий вид в Царицынском морге входило в обязанности санитаров, но Краснянский всегда делал это сам. Из уважения к человеческой жизни он вроде как извинялся перед покойным за то, что пришлось распотрошить его. Включив воду, он пустил струю на тело. Спустя десять минут отложил шланг и, перевернув тело, продолжил процедуру. И тут его внимание привлекло нечто странное. Он вновь отложил шланг и склонился над телом. На спине, в области поясницы, краснела гематома удивительно ровной прямоугольной формы, а в центре этой гематомы выделялся размытый рисунок.

— А это уже интересно, — протянул Краснянский. Перекрыв воду, он поспешно вышел из секционной.

* * *

— Ну, ну, Фисонька, не капризничай! Пойдем домой, ты уже сделала пи-пи! Ну же, кисонька, иди к маме Симе.

Невысокая полноватая дама в светло-бежевом пальто ручной вязки стояла возле неухоженного газона и призывно манила к себе нелепое создание, которое можно было назвать «кисонькой» лишь с натяжкой. Здоровенная особь, судя по имени, женского рода, выглядела так, точно прошла полный курс химиотерапии, причем десять курсов подряд. Ее кожа, абсолютно лишенная растительности, отдавала всеми цветами радуги, отчего животное выглядело еще фантастичнее. На морде Фисоньки навечно закрепилось свирепое выражение, так как лишенная растительности верхняя губа, разделенная, как и у всех кошек, вертикальной бороздой, практически не прикрывала желтоватые клыки, а левый глаз, подбитый в «дикой» молодости камнем хулигана, имел злобный прищур. Размерами Фисонька больше походила на среднерослого дога, повадками же напоминала скорее хитрую шимпанзе. Однако дама боготворила питомицу и, казалось, не замечала ни наглого поведения, ни отталкивающего внешнего вида.

— Иди ко мне, красавица, — увещевала она злобное существо. — Пора мыть лапки и обедать.

При слове «обед» Фисонька повела левым ухом и начала разворачиваться мордой к даме, но тут из подвального окошка высунулась острая серая мордочка и спутала даме все планы. Учуяв добычу, Фисонька изогнула спину, громко мяукнула и помчалась через весь газон к подвальному окну. И, хоть бежала она резво, острая серая мордочка не стала дожидаться ее приближения, а мгновенно скрылась в недрах подвала дома. Но Фисоньку неудача не остановила. Добежав до окна, она ткнулась мордой в стальную решетку из проржавевшей арматуры и впилась в нее зубами, пытаясь прогрызть себе лаз. Ахнув, хозяйка Фисоньки засеменила следом. Подобравшись к питомице, она схватила охотницу двумя руками и попыталась оттащить от окна. Обозлившись, Фисонька набросилась на хозяйку. Истошно мяукая, она принялась царапать руки дамы, при этом продолжая впиваться зубами в решетку.

— Да что же это творится! — причитала владелица злобной кошки. — И когда только в ЖЭКе озаботятся истреблением поганых крыс! Ну же, Фисонька, не упрямься. Поломаешь зубки, чем колбаску жевать станешь?

Кое-как хозяйке все же удалось утихомирить строптивицу. Ловким движением, ставшим уже привычным, дама набросила на кошку махровое полотенце, которое в пылу схватки умудрилась вытащить из вязаной сумки, и, спеленав Фисоньку как младенца, прижала сверток к груди.

— Так-то лучше, — отдуваясь, произнесла дама. — А теперь домой. Маме Симе пора пить таблетки.

Дама засеменила к подъезду, нежно поглаживая Фисоньку по загривку. Та еще немного побуянила и успокоилась. Довольная поведением питомицы, дама принялась нашептывать ей на ушко всякие нежности. Она вошла в подъезд, путь предстоял неблизкий, так как дама проживала на последнем, пятом этаже. Когда-то, когда Серафима Петровна была молода и стройна, взбежать на последний этаж для нее не составляло труда, но теперь, когда лучшие годы остались далеко позади и пенсионный рубеж перевалил за второй десяток, ноги уже не так охотно слушались хозяйку.

Серафиму Петровну это не слишком огорчало. Она считала, что прожила прекрасную, насыщенную жизнь и, хоть не сумела нажить детей и внуков, обездоленной себя не чувствовала. Когда-то Серафима Петровна вращалась в высоких кругах, так как имела докторскую степень по истории искусств, и считалась экспертом по художникам-портретистам двадцатого века. Директора картинных галерей, музеев и просто любители Матисса и Пикассо выстраивались в очередь, чтобы получить от Серафимы Петровны консультацию по тому или иному вопросу. И Серафима Петровна сияла! В ее голове хранилась информация объемом не меньше чем половина Ленинской библиотеки — этим обстоятельством дама гордилась безмерно.

Впрочем, и теперь, спустя двенадцать лет после ухода на заслуженный отдых, Серафима Петровна имела острый ум и крепкую память. Единственной слабостью женщины стало превреднейшее создание, а именно — кошка Фисонька. Она появилась в квартире бывшей сотрудницы Третьяковки совершенно случайно. Два года назад, свежим апрельским утром, она прогуливалась по набережной Москвы-реки и заметила в воде нечто

Раскрыв мешок, Серафима Петровна отшатнулась, так напугал ее вид спасенного создания. И было отчего испугаться: невероятно крупных размеров кошка оказалась совершенно лысой да к тому же с подбитым глазом. Пару минут дама и кошка испытующе глядели друг на друга, и вдруг истерзанное животное потянулось и лизнуло холеную руку дамы. После такого проявления любви Серафиме Петровне ничего не оставалось, как взять кошку себе. И вот теперь, по прошествии двух лет, уже ничто не могло заставить стареющую женщину отказаться от Фисоньки, скрашивающей ее одинокую старость.

Пока Серафима Петровна ковыляла по ступенькам, преодолевая один пролет за другим, Фисонька, пригревшись в полотенце, мирно задремала и даже начала довольно урчать, но, как только хозяйка приблизилась к площадке третьего этажа, кошка вдруг встрепенулась. Высунув хитрую мордочку из теплого гнездышка, она сердито зашипела.

— Что случилось, детонька? — встревоженно поинтересовалась хозяйка, привыкшая к тому, что ее подопечная мирно сопит, пока не окажется в квартире. — Проголодалась? Ничего, скоро получишь свою порцию любимого лакомства. Потерпи, красавица.

Но Фисонька терпеть явно не собиралась. Она вся подобралась, ощерила пасть, и будь у нее на коже хоть один волосок, он непременно встал бы дыбом. Кошка принялась вырываться из теплого кокона, выпрастывая одну лапу за другой, что привело ее хозяйку в еще большее беспокойство. Дело в том, что на четвертом этаже жила соседка, которая жутко ненавидела животных в целом и Серафимину Фисоньку в частности.

Все два года женщине удавалось благополучно избегать конфликтов с Натальей, хоть та и высказывала недовольство, упрекая ее за якобы ужасный запах, идущий из квартиры, и громкие вопли Фисоньки. Но пару месяцев назад Серафима Петровна столкнулась с той на лестничной площадке, и Наталья с такой гадливостью отпрянула в сторону, пропуская соседку с уродливым созданием на руках, что Серафима Петровна поклялась себе, что больше никогда не позволит той хоть глазком взглянуть в сторону ее питомицы. Фисонька же, как назло, вырвалась из рук хозяйки и бросилась под ноги Наталье. Та в ужасе ринулась к своей квартире, а Фисонька бросилась за ней. Растерянная Серафима Петровна добрых пять минут размышляла, что же предпринять: ворваться в квартиру вслед за питомицей или дождаться, пока хозяйка квартиры вышвырнет ее вон? Дилемма разрешилась сама собой: свободолюбивое животное показалось на пороге, Серафима Петровна сграбастала ее в охапку, чуть ли не бегом взлетела на пятый этаж и заперлась у себя в квартире. Долгих десять минут она ждала, что Наталья поднимется следом и устроит соседке скандал, но та почему-то так и не пришла.

— Фисонька, умоляю, не нарывайся на скандал, — пытаясь вновь укутать кошку полотенцем, просила дама, но кошка продолжала сопротивляться. Тогда Серафима Петровна решила как можно скорее миновать опасный участок пути и прибавила ходу. Кошка продолжала шипеть, а оказавшись на четвертом этаже, как-то вдруг жалобно замяукала. Серафима Петровна припустила быстрее и, миновав четвертый этаж, уже собиралась вздохнуть с облегчением, как ее строптивая питомица исхитрилась и выскользнула из рук. Оказавшись на свободе, она прямым ходом бросилась к двери Натальи, с разгону распахнула дверь и влетела в чужую квартиру.

— Ах! — только и смогла произнести Серафима Петровна. Она вся сжалась, предвкушая скандал, но из квартиры не доносилось ни звука.

Постояв в нерешительности пару минут, Серафима Петровна спустилась вниз и приблизилась к открытой двери.

— Наташенька, — ласково позвала она.

На ее зов откликнулась лишь Фисонька. Она выглянула из кухонного проема и жалобно мяукнула. «Странно, — подумала Серафима Петровна. — Почему соседка не выходит? И почему дверь открыта?» В их доме все закрывались на замки; времена, когда соседи не отгораживались друг от друга толстыми дверьми, давно прошли, и то обстоятельство, что дверь соседки оказалась нараспашку, даму сильно озадачило. «Не мое дело, — поразмышляв, решила Серафима Петровна. — Просто заберу Фисоньку и уйду». Она принялась звать кошку, но та выходить не собиралась. Напротив, будто приглашала хозяйку войти. Она терлась об угол, ведущий в кухню, затем делала пару шагов к хозяйке, призывно мяукала и бежала обратно.

— Что ты хочешь мне сказать? — вполголоса спросила Серафима Петровна, разумеется, не надеясь услышать ответ. — Не наше это дело, понимаешь? Пойдем домой, детка. Пойдем!

Но кошка упорно продолжала свои манипуляции, при этом она громко мяукала. И тут до Серафимы Петровны дошло, что, будь хозяйка в квартире, она давно бы уже вышла. Ну не стала бы Наталья так долго терпеть безобразия Фисоньки! Не стала бы, и все тут! «Вероятно, Наталья куда-то вышла, а дверь закрыть забыла, — дошло до Серафимы Петровны. — Нужно быстренько забрать Фисоньку и уйти. А дверь прикрыть». Решившись, Серафима Петровна перешагнула порог чужой квартиры. Ступая на носочках, она прошла до угла кухни и протянула руки к питомице. Фисонька послушно запрыгнула на руки хозяйки.

Серафима Петровна облегченно вздохнула и развернулась, чтобы уйти. И тут краем глаза она уловила нечто из ряда вон выходящее. Скосив взгляд, она настороженно осмотрела кухню. Стандартная по тем временам мебель: навесной шкаф, холодильник «Орск», деревянный стол и два табурета. Только вот стол оказался перевернут и две ножки из четырех вырваны из пазов. Табуретки тоже валялись на полу, а из шкафа-пенала кто-то выкинул все кастрюли.

— Что за ерунда… — еле слышно прошептала Серафима Петровна.

Она бочком выскользнула в коридор, дошла до порога и остановилась. Сердце защемило от тревожного предчувствия. Серафима Петровна вернулась в квартиру и направилась в комнату. Дверь в комнату оказалась закрыта, дама толкнула ее, и она распахнулась. Глухой удар о стену прозвучал в ушах Серафимы Петровны как взрыв, но она не вздрогнула. Глаза неотрывно смотрели на хозяйскую кровать. Там, в самом центре, лежала Наталья. Неподвижный взгляд устремлен в потолок, руки закинуты за голову, запястья туго перетянуты обрывками простыни, и все, на что падал глаз, было залито кровью.

— Батюшки святы! — прошептала Серафима Петровна любимую присказку двоюродной бабки и зажала рот рукой.

Пятясь, она вышла из квартиры и тихонько прикрыла дверь. Фисонька, лежа на руках хозяйки, выполнив свою миссию, умиротворенно урчала. Не соображая, что делает, Серафима Петровна на автопилоте поднялась на пятый этаж, нашарила в кармане пальто ключ, отперла дверь и вошла в квартиру. Там она выпустила Фисоньку из рук, прошла

— Надо сообщить в милицию, — вслух произнесла Серафима Петровна. — Нельзя допустить, чтобы она вот так лежала там…

Телефонного аппарата у Серафимы Петровны не было, но опорный пункт милиции находился буквально в двух шагах от дома, поэтому, собравшись с силами, Серафима Петровна вновь вышла из квартиры и заковыляла вниз. Проходя мимо двери Натальи, она отвернулась и ускорила шаг и, только добравшись до опорного пункта, выдохнула.

Робко войдя в тесное помещение, она осмотрелась. Грязное зарешеченное окно, узкая скамья вдоль стены, над скамьей массивный стенд, на котором вперемежку наклеены отпечатанные листы с черно-белыми фотографиями. Угрожающего размера надпись в верхней части стенда гласила: «Их разыскивает милиция». «Странно, — подумала Серафима Петровна. — Если сами же разыскивают, для чего клеить?» Но в данный момент этот вопрос ее мало волновал, всплыл скорее автоматически. Что ее действительно беспокоило, так это дежурный милиционер, строго поглядывающий на нее сквозь стекло смотрового окошка. Под его пытливым взглядом Серафима Петровна совсем стушевалась. Она остановилась возле скамьи, дальше ноги ее не несли.

— Вы по какому вопросу, гражданочка?

Дежурный не выдержал первым, но его гортанный голос лишь сильнее напугал женщину. Схватившись за сердце, она рухнула на скамью. Дежурный взволнованно нахмурился и, нажав какую-то кнопку, прокричал вглубь помещения:

— Старшина, срочно сюда, тут женщине плохо!

С минуту в тесной дежурке стояла напряженная тишина, затем звякнули ключи, глухо хлопнула внутренняя дверь, и в коридор неторопливо вышел старшина. Широкоплечий, с тяжелой походкой, он двигался уверенно, будто уже сто раз сталкивался с внезапными обмороками посетителей. Но, завидев бледную женщину на скамье, он посуровел, в глазах мелькнуло озабоченное выражение.

— Что тут у тебя, Пеньтихин? — спросил он, обводя взглядом дежурного за стеклом и оседающую на скамейке Серафиму Петровну. — Опять граждан пугаешь?

— Да вот, женщина… — растерянно доложил дежурный. — Я только и успел спросить, с чем пришла, а она сразу за сердце и вот…

Старшина приблизился, склонился над женщиной, чуть понизив тон, произнес:

— Дышите ровнее, гражданочка. Не тревожьтесь. Вам воды? Или врача вызвать?

Серафима Петровна силилась что-то ответить, губы ее дрогнули, однако старшина так ничего и не услышал.

— Воды, — коротко приказал старшина дежурному. Тот мигом исчез за перегородкой.

Пока ждали возвращения дежурного, старшина сел рядом, осторожно оперся рукой на край скамьи. Он молчал, но его спокойное присутствие подействовало на Серафиму Петровну сильнее любых слов. В маленьком помещении, пропахшем табаком и по́том, ей вдруг стало почти по-домашнему уютно. Дыхание женщины постепенно выравнивалось. Она закрыла глаза, стараясь собраться с силами, и после минутной паузы прошептала:

— Ох, не могу…

Старшина тяжело вздохнул, такие сцены для него были не в новинку, но ему вдруг до боли стало жаль эту немолодую женщину.

— Может, расскажете? — мягко, без нажима произнес он. — Вы ведь не просто так здесь оказались. Не на огонек заглянули, верно?

В этот момент вернулся дежурный, неся кружку с водой. Серафима Петровна послушно взяла ее дрожащими руками и сделала маленький глоток. Бросив благодарный взгляд на дежурного, она вернула кружку.

— Спасибо, мне уже лучше, — слабым голосом проговорила она.

— Вот и славненько, — старшина потер руки. — Значит, все в порядке?

— Нет, не в порядке, — ответила Серафима Петровна. — У меня такое… Даже не знаю, с чего начать.

— Начните с главного, — посоветовал старшина. — По опыту знаю, что это самый действенный способ избавиться от волнения.

— Моя соседка лежит в своей квартире мертвая, — выпалила Серафима Петровна. — Думаю, ее убили.

Слова Серафимы Петровны произвели эффект разорвавшейся гранаты. Дежурный отпрянул, старшина крякнул и нахмурил брови.

— Убили? Вашу соседку? — зачем-то повторил он слова женщины. — Вы уверены, гражданка?

— Ну… Я… Думаю…

— Так! Вот как мы поступим, — растягивая гласные, начал старшина. — Сейчас мы пройдем в кабинет, и там вы все расскажете старшему оперуполномоченному. Он как раз по таким делам специализируется.

— Может, лучше я вам все расскажу? — робко попросила Серафима Петровна. — Все-таки мы с вами уже не чужие, мне было бы легче…

— Простите, вас как звать-величать? — спросил старшина, а сам незаметно подал знак дежурному, и тот скрылся за стеклянной перегородкой.

— Язикова Серафима Петровна, — поспешно представилась женщина. — Простите, совсем забыла про хорошие манеры. Такое потрясение!

— Серафима Петровна, — старшина старательно подбирал слова. — Вы сказали, что ваша соседка убита. Как вы это определили? Как вы вообще узнали, что она мертва?

— Да все Фисонька, — начала женщина. — Я ей все твердила: Фисонька, не хулигань, пойдем домой, пообедаем и спать ляжем. А она, строптивица, совсем от рук отбилась, вот и влетела к Наталье в квартиру. А уж когда я за ней пришла, тогда соседку и увидела. Теперь, наверное, до самой смертушки ее лицо перед мысленным взором стоять будет.

— А что же Фисонька? — спросил старшина.

— А Фисоньке хоть бы что! Лежит себе на одеялочке, посапывает. И аппетит у нее не пропал, и сон крепче крепкого. Вот уж у кого нервы железные, — лепетала Серафима Петровна. — Правда, в жизни ей тоже с лихвой досталось. Да… Побила ее жизнь, что и говорить. Она потому людей и не любит, что они ее с малолетства подводили.

— И где же сейчас Фисонька? — задал новый вопрос старшина. — Почему же вы ее с собой не привели?

— Что вы, что вы! Она и здесь все разгромит, — замахала руками Серафима Петровна. — Ее в незнакомые места водить опасно.

— Потому она и соседку вашу убила, что в незнакомое место попала? — осторожно осведомился старшина.

— Кто? — опешила Серафима Петровна. — Фисонька?

— Ну да. Как я понял с ваших слов, она пришла к соседке и учинила там погром, отчего та и умерла, — выдал старшина сжатый пересказ истории Серафимы Петровны.

— Да вы что! И как только у вас язык повернулся такое сморозить! Чтобы моя Фисонька людей убивала?!

— Не волнуйтесь так, гражданочка, мы во всем разберемся, — старшина попытался утихомирить женщину. — Если ваша внучка Анфиса никого не убивала, мы так и запишем.

— Внучка? Вы сказали «внучка»? — Серафима Петровна какое-то время не мигая смотрела в глаза старшины, а потом громко, с юношеским задором

В таком состоянии и увидел ее старший оперуполномоченный Илья Барышников, когда старшина привел женщину в его кабинет. Переглянувшись со старшиной, Барышников не стал задавать вопросов. Вместо этого пригласил женщину в кабинет и предложил стул. Все еще смеясь, Серафима Петровна заняла место напротив капитана, но когда за ее спиной хлопнула дверь, возвещая о том, что старшина ушел, смех мгновенно прекратился. Глядя в серьезное лицо капитана, Серафима Петровна вспомнила все, что с ней случилось, и залилась слезами.

Глава 4

Капитан Барышников сидел в кабинете районного отдела Хамовников и в третий раз пересматривал отчеты криминалистов. Время приближалось к полуночи, но о том, чтобы собираться домой, он и не помышлял. Совершенно неожиданно дело об убийстве неизвестного мужчины в подвальном помещении многоквартирного дома серьезно усложнилось. По мнению подполковника Устинова, происшествие на улице Толстого и так выходило за рамки рядовых преступлений, и, в принципе, Барышников был с ним согласен. Далеко не каждый день не только у них в Хамовниках, но и в целом по Москве совершаются преднамеренные убийства с отягчающими, а тут еще это…

И все же отмахнуться от фактов Барышников никак не мог, а факты говорили о том, что у него на руках оказалось двойное убийство. Побывав на улице Толстого, Барышников вместе с напарником вернулись в отдел, где их доклада ждал подполковник. Как всегда, Барышников обрисовал общую картину, вместе с подполковником они наметили план действий, и на этом совещание закончилось. Акимов вернулся на место преступления, чтобы продолжить опрос соседей, а сам Барышников засел за телефон. В первую очередь необходимо было установить личность жертвы. Он обзвонил все сопряженные ведомства, пытаясь выяснить, не поступало ли заявление о пропаже мужчины с приметами, схожими с приметами трупа с улицы Толстого. Ни один запрос положительного результата не принес.

С этой задачей Барышников провозился до полудня. Полагая, что на сытый желудок работать будет легче, Барышников отправился на соседнюю улицу, в общепитовскую столовую. Туда же спустя десять минут подтянулся и Сергей Акимов. Его улов ничем не отличался от улова капитана. Бо́льшая часть жильцов многоквартирного дома по улице Льва Толстого в дневное время находилась на работе, и опрашивать было просто некого. Остальные лишь путались в показаниях и засоряли дело ложной информацией. Кто-то якобы видел, как незнакомец входил в подвал, открыв его своим ключом. Кто-то слышал, что из подвала доносились крики и ругань. А кто-то даже видел, как из окна ручьем текла кровь. При более пристрастном допросе «шибко зрячие» жильцы начинали колебаться, путаться в датах и во времени, и в итоге оказывалось, что ничего подобного ни один из них в родном дворе не наблюдал. Наскоро покончив с обедом, они вернулись в отдел и засели в кабинете в ожидании результатов вскрытия и отчета криминалистов, работавших на выезде.

Так как одежду жертвы ни в подвале, ни в ближайших мусорных баках оперативники не нашли, Барышников обратился за помощью к участковым оперуполномоченным. Он полагал, что убийца не станет долго носить с собой снятую с покойника одежду, а постарается избавиться от нее как можно быстрее. Да, преступник оказался умнее, чем многие его собратья, и не стал выбрасывать одежду в первый попавшийся мусорный бак, но ведь не домой же он ее забрал? Благо прошли времена, когда в Москве, как и в большинстве городов СССР, жильцам многоквартирных домов, чтобы избавиться от бытовых отходов, приходилось дожидаться, пока во двор, согласно графику, приедет спецмашина. Теперь москвичи могли в удобное для них время выйти во двор и выбросить мусор в металлический контейнер, а уж когда коммунальные службы опустошат мусорные баки, не их забота.

Такое положение вещей давало надежду на успех операции, задуманной капитаном Барышниковым. Но, увы, в этот раз капитану не повезло. Либо преступник не воспользовался баками в радиусе десяти кварталов, либо коммунальщики успели-таки опорожнить баки. Одним словом, снятой с жертвы одежды участковые не нашли. Столкнувшимся с очередной неудачей оперативникам оставалось лишь уповать на то, что коллегам из криминалистического отдела повезет больше. Каждые полчаса старлей Акимов вскакивал с места и бежал в лабораторию — узнать, не готов ли хотя бы предварительный отчет. И так же усердно, каждые полчаса, капитан Барышников набирал номер телефона Царицынского морга в надежде, что судмедэксперт даст им хоть какую-то зацепку.

Но ни криминалисты, ни судмедэксперт не спешили. Оно и понятно. Это у них, оперативных работников, каждая минута на счету, ведь всем известно, что лучший результат в расследовании бывает, когда действуешь по горячим следам. У лабораторных работников все иначе. В их случае поспешность может привести к совершенно противоположному результату. Поторопится, скажем, криминалист, пропустит для скорости пару шагов — и все, ниточка оборвется. Улики утратят ценность, а потом хоть бейся головой о стену — сделанного не воротишь. Именно поэтому криминалист, склонившись над изъятой с места происшествия уликой, мог часами возиться с лупой и тонкой кистью, бережно снимая с поверхности то жировые отложения, то пыль, то сажу. Стороннему наблюдателю показалось бы, что их работа скучная, тягучая, будто смола. Но знающие понимали: каждая крупица, каждая пылинка, каждый крошечный надлом на поверхности металла или волокно ткани могли в итоге указать на виновного с большей силой, чем десяток взволнованных свидетелей.

Так бы и сидеть оперативникам до конца рабочего дня в ожидании новостей от спецов, если бы не новое происшествие. Произошло оно около двух часов пополудни, когда нервное напряжение в кабинете оперов достигло наивысшей точки. На столе капитана зазвонил телефон внутренней связи. Он молниеносно схватил трубку, ожидая звонка от судмедэксперта, но на другом конце провода оказался всего лишь дежурный по части.

— Товарищ капитан, старшина Николаенко к вам посетительницу сватает, — выпалил дежурный. — Вот, предупредить хотел.

— А в чем, собственно, проблема? — раздраженно произнес Барышников, раздосадованный тем, что ошибся насчет звонившего. — Неужели он сам не может с посетителем разобраться?

— Да тут такое дело, — дежурный помялся, но все же продолжил: — Гражданка заявляет, что ее соседку убили.

— Убили?

— Так точно, товарищ капитан. — Повинуясь порыву, дежурный добавил: — Странная она какая-то. Малахольная. Все про какую-то Фисоньку твердила.

— Ладно, разберемся, — вздохнув, проговорил Барышников. — Все равно в деле простой.

Не успел он положить трубку, как в дверях возник старшина Николаенко. Из-за его могучей спины робко выступала пожилая, но все еще молодящаяся женщина. Впихнув женщину в кабинет оперативников, старшина быстренько ретировался, а капитану пришлось разбираться в запутанной истории, которая началась со смеха, а продолжилась со слезами посетительницы. Разговор с гражданкой

Рассказ гражданки Язиковой оказался чистой правдой. Ее соседку действительно убили, но не случайный домушник, решивший поживиться чужим добром. Преступление совершил кто-то, у кого было немало времени и заведомо жестокие планы. В пятиэтажке, в которой проживала жертва, Барышников и Акимов обнаружили следующее: дверь в квартиру была открыта, следов взлома нет, замок цел. В самой квартире царил беспорядок, как будто преступник что-то искал. Жертва лежала на кровати, ее запястья и лодыжки были накрепко привязаны к металлическим прутьям, из которых были изготовлены спинки кровати. Для фиксации преступник воспользовался простыней из шкафа хозяйки, разорвав ее на полосы.

Судмедэксперт, прибывший на место происшествия, выдал предварительный вердикт: смерть наступила в результате обширного кровоизлияния от колото-резаных ран в области живота. Сомневаться в правильности его вердикта не приходилось — кровать и пол под ней были буквально залиты кровью. Как дама, нашедшая соседку, сумела добраться до участкового отдела, Барышников не представлял. Ему казалось, что после такого кровавого зрелища просто невозможно оставаться спокойным, тем более здраво мыслить. Хотя, судя по словам дежурного, появившись в отделе, Язикова действительно плохо соображала.

Осмотревшись на месте, Барышников выяснил, у кого из соседей есть домашний телефон, и позвонил подполковнику Устинову. Новость о втором убийстве привела подполковника в негодование, как будто это он, капитан Барышников, взял и укокошил обоих. Накричавшись вдоволь, Устинов отдал приказ, общий смысл которого сводился к следующему: раз выехали на место, сами и разгребайте. Как будто когда-то было иначе!

На этот раз жертва не осталась безымянной. Помимо показаний соседей в квартире обнаружили паспорт и другие документы на имя Натальи Владимировны Рогозиной, сорокового года рождения. Печати в паспорте сообщали, что жертва имела мужа, Рогозина Артема Валентиновича, тридцать шестого года рождения, с которым благополучно развелась год назад. Об этом же свидетельствовал и документ о расторжении брака, найденный в папке с другими бумагами. Живы ли родители жертвы и поддерживала ли Наталья с ними связь, соседи не знали, а вот насчет мужа утверждали, что тот до сих пор захаживает к бывшей и не всегда эти визиты заканчиваются мирно. Насчет побоев никто из соседей утверждать не брался, а вот словесные скандалы в семье Рогозиных были не редкостью.

По опыту Барышников знал, что скандалы на бытовой почве нередко заканчиваются поножовщиной, поэтому, получив информацию о муже, тут же перезвонил в отдел и попросил дежурного отыскать новый адрес проживания гражданина Рогозина и по возможности доставить его в участок. Поквартирный опрос продолжался до позднего вечера. В шесть часов пришлось отправить старлея по адресу первой жертвы, выделив ему в помощь двух участковых. Ему предстояло опросить тех, кого не удалось застать дома в первой половине дня. Разделив группу на две бригады, Барышников понимал, что опрос займет намного больше времени, но и первое дело оставлять без внимания было нельзя.

К себе в кабинет капитан попал только в половине десятого вечера. Старлей прибыл буквально за десять минут до него. Он едва успел повесить в шкаф куртку и сунуть кипятильник в пол-литровую стеклянную банку, которая служила оперативникам одновременно и чайником, и заварником. Распаковав пачку азербайджанского чая, Акимов всыпал в закипающую воду две щепотки черных листьев, отключил кипятильник и накрыл банку тканевой салфеткой.

— С сахаром или без? — доставая второй стакан, поинтересовался он у напарника.

— Два кусочка, — так же коротко ответил Барышников.

Он прошел к столу, бросил куртку на спинку стула, сел и с наслаждением вытянул ноги.

— Как марафон пробежал, — пожаловался он напарнику. — Ног не чую.

— По этажам вверх-вниз бегать — похлеще марафона, — согласился Акимов.

Покончив с приготовлениями, он поставил граненые стаканы в подстаканники. Передвинув стул ближе к столу капитана, он сел напротив, поставил на стол стаканы и приступил к докладу. Как и утром, его беготня результатов не принесла.

— Как в пустыне живем, — подытожил он. — Никто ничего не видел, никто ничего не слышал.

— У меня почти такая же история, — вздохнув, Барышников отпил глоток ароматной жидкости. — Но поразмышлять все равно есть над чем. Взять хотя бы тот факт, что оба преступления произошли в одном микрорайоне. Тебе это не показалось подозрительным?

— Согласен, совпадение настораживает, — охотно согласился Акимов. — Пуговишников переулок расположен в десяти минутах неспешного хода от улицы Льва Толстого. Но что нам это дает?

— Пока не знаю, — пожал печами Барышников. — Еще одно совпадение — способ убийства. И тут, и там жертв связывали, а потом наносили удары ножом.

— Предположительно ножом, — поправил Акимов, всегда использующий точные формулировки. — Или результаты вскрытия уже пришли?

— По неизвестному пришли, — подтвердил Барышников. — По Наталье Рогозиной еще жду, но судмедэксперт обещал задержаться и подготовить отчет уже сегодня.

— Предварительный?

— Да, предварительный, но нам на первых порах и такой сойдет, — Барышников ненадолго замолчал. Попивая чай маленькими глотками, он устремил взгляд в никуда, обмозговывая то, что озвучил напарнику. Акимов его не торопил. Он уже знал эту привычку капитана уходить внутрь себя, когда требуется обдумать какой-то факт или улику. Спустя минут десять Барышников снова заговорил: — Видишь ли, какая получается ситуация: у нас на руках два убийства в одном районе. Руку даю на отсечение, что между этими убийствами едва ли прошли сутки. Какова вероятность, что мужчину и женщину лишили жизни одним и тем же способом, в одном и том же микрорайоне и эти преступления не взаимосвязаны?

— Могу я посмотреть отчет судмедэксперта? — игнорируя вопрос напарника, попросил Акимов.

Недовольно поморщившись, Барышников покопался в папке с делом и протянул старлею несколько листов отчета, составленного судмедэкспертом. «Вот так всегда, — подумал он про себя. — Я предлагаю ему поделиться мыслями, а он закрывается. Да, это тебе не Спиридоныч». Егор Спиридонов был прежним напарником Барышникова. Они проработали с Егором два года, и отношения их переросли в крепкую дружбу, подкрепленную уважением и взаимовыручкой. Спиридоныч никогда не отказывался поразмышлять над теориями Барышникова, насколько бы дикими и нелогичными они ни казались вначале.

Внезапно Барышников вспомнил, как они со Спиридонычем приехали на первый совместный выезд. Дело казалось плевым: мать семейства отметелила своего благоверного скалкой за то, что тот обругал ее за плохо приготовленный борщ. Комичная ситуация, если смотреть поверхностно. Всю дорогу Спиридоныч балагурил на тему «крупных женщин», шутливо предостерегал ребят из оперативной группы, чтобы те выбирали кухонный инвентарь для своих «половинок», руководствуясь не его практичностью, а скорее весом, чтобы впоследствии не жалеть, ибо алюминиевая сковорода нанесет гораздо меньший урон физиономии, нежели чугунная. И так всю

Она и была потешной ровно до тех пор, пока Барышников не переступил порог дома, где произошла драка. Как только оперативники оказались в доме, всем стало не до смеха. Оказалось, разбушевавшаяся супруга забила своего мужа до смерти.

Перед мысленным взором Барышникова встала картина двухлетней давности, да так явственно, будто это произошло только вчера. Он вспомнил, как на секунду задержался у порога, потому что внезапно ему показалось, будто сам дом, с обшарпанными стенами и затхлым запахом кислой капусты, дышал чем-то недобрым. В глубине комнаты на полу, застеленном видавшим виды половиком, лежал мужик лет под пятьдесят. В грязной майке, с распростертыми в стороны руками, он был похож на диковинную птицу, которая собралась взлететь, да так и осталась на земле. Голова его странно вывернулась, и этот неестественный угол красноречивей любых слов говорил о том, что человек мертв.

Женщина сидела у окна, тяжело дыша, прижимая к груди ту самую скалку. Лицо у нее было багровое, волосы выбились из косы и прилипли к вискам, а в глазах — звериное, все еще не утихшее бешенство. Казалось, что она и не заметила, как в дом вошли люди.

— Да я… я его только припугнуть… пусть знает свое место… только припугнуть… — бормотала она, ни на кого не обращая внимания.

Спиридоныч, тот самый балагур, что еще минуту назад в красках описывал, как «опасно дразнить женщину», смотрел по сторонам, и взгляд его выражал растерянность. Было видно, что такого он не ожидал. Никто не ожидал. Вдруг он услышал какой-то шорох. Спиридоныч повернул голову. В углу на кровати, завешенной ситцевой занавеской, притихли двое ребятишек лет по пять-шесть. Один в застиранной рубашонке с оторванной пуговицей, другой в одних трусах. Оба прижимали колени к подбородку, стараясь унять дрожь. А их глаза… Барышникову никогда не забыть выражение их глаз! Затравленный, потухший взгляд, в глубине которого теплится едва уловимая надежда…

— …и, если это подтвердится, можно с уверенностью сказать, что оба преступления — дело рук одного преступника, — голос Акимова ворвался в воспоминания Барышникова. Он часто-часто заморгал и перевел удивленный взгляд на старлея.

— Что? Когда? — все еще пребывая под влиянием воспоминаний, невпопад спросил он.

— Вернулись? — без тени улыбки спросил Акимов.

— Прости, ты что-то сказал?

— Проехали, — Акимов вернул отчет. — Пойду узнаю, нет ли у криминалистов новостей.

Акимов вышел из кабинета, а Барышников в очередной раз взялся за телефон.

Без четверти одиннадцать Барышников отправил Акимова домой, объявив, что нет смысла им обоим оставаться без отдыха. Спорить Акимов не стал, быстро собрался и ушел, а через пятнадцать минут в кабинет принесли отчет криминалистов. Не успел Барышников его как следует изучить, как раздался телефонный звонок. Звонил судмедэксперт Краснянский, и голос его звучал возбужденно. С первых же слов Барышников понял, что повод для волнения у судмедэксперта был весьма серьезный. За этот день Краснянскому пришлось провести два вскрытия для уголовного розыска Хамовников, и результаты оказались неожиданными как для самого Краснянского, так и для оперативного отдела.

— Мне не хотелось бы забегать вперед, — волнуясь, торопливо говорил Краснянский в трубку, — но, думаю, с этим вопросом не стоит тянуть до утра. Честно говоря, я не надеялся застать вас на рабочем месте, позвонил наудачу. Рабочий день ведь давно закончился, а осмотр затянулся. Не по моей вине, а ввиду тяжести нанесенных повреждений.

— Ваш рабочий день тоже давно окончен, однако вы всё еще работаете, — заметил Барышников, пока еще не понимая, отчего вдруг всегда хладнокровный, если не сказать меланхоличный Краснянский перед ним расшаркивается.

— Да, все верно. Мой рабочий… — Краснянский оборвал сам себя. — Послушайте, могу я просто перейти к сути? Ужасно не хочется попусту терять время.

— Всегда за, — коротко ответил Барышников, и Краснянский продолжил.

— Для начала вкратце опишу причину смерти, — чуть менее взволнованно проговорил он. — Как и предполагалось, смерть Натальи Рогозиной наступила в результате острой кровопотери, к которой привела колото-резаная рана в брюшную полость. Всего преступник нанес двенадцать таких ран, но смертельной оказалась первая. Буквально первым ударом убийца вскрыл брюшную аорту, после чего началось массивное кровотечение.

— Хотите сказать, он колол ее уже мертвую?

— Не совсем так, — Краснянский чуть замялся, но продолжил: — По моему убеждению, убийца наносил раны с такой поспешностью, что между ударами практически не было временной разницы. Вы понимаете, что я хочу этим сказать?

— Что преступник действовал в приступе ярости, — Барышников покачал головой, как будто собеседник мог его видеть.

— Именно так, — в голосе Краснянского зазвучали нотки удовлетворения. — На приступ ярости указывают и другие факты.

— Например?

— Допустим, мы предполагаем, что преступник наносил удары ножом, — начал Краснянский. — Это еще нужно доказать, но как рабочая версия нам это орудие убийства подходит.

— Согласен, продолжайте, — попросил Барышников.

— Так вот: исходя из обследования тела, я могу с твердой уверенностью сказать, что все раны нанесены одним и тем же предметом. Как мы условились, будем исходить из того, что это нож. Не кухонный, какими пользуются домохозяйки, а специальный. Длина лезвия сантиметров двадцать, а вот ширина не более полутора сантиметров, что не характерно для бытовых кухонных ножей. К тому же с большой долей вероятности можно сказать, что лезвие ромбической формы, обоюдоострое.

— А вот это уже кое-что, — вставил реплику Барышников.

— Верно, это уже кое-что. Такие лезвия используются при изготовлении кинжалов, военных ножей и охотничьих, типа «финских». Преступник всаживал нож так яростно, что в некоторых местах отпечаталась рукоятка. Есть еще кое-что. И у женщины, и у мужчины на теле есть гематомы правильной геометрической формы. Скорее всего, им были нанесены удары одним и тем же предметом. У меня есть соображения, что это за предмет, но я пока не готов поделиться с вами своими соображениями.

— Боитесь навести на ложный след? — догадался Барышников.

— Так и есть. В нашем деле лучше не торопиться, — подтвердил догадку Краснянский и тут же перешел к новым фактам: — Есть еще кое-что, что вы должны знать.

— Я слушаю, — отозвался Барышников.

— Прежде чем убить Рогозину, преступник удерживал ее силой не менее двух суток, — чуть помедлив, проговорил Краснянский. — Если быть точным, от пятидесяти восьми до семидесяти часов.

— Хотите сказать, Рогозина не один день была его заложницей? — от неожиданности Барышников даже привстал со стула.

— Увы, таковы факты. По характеру отметин на запястьях и лодыжках могу с уверенностью это утверждать. Тот, кто удерживал Рогозину, либо приходил в квартиру

— Хотел продлить страдания? — выдвинул предположение Барышников.

— Вряд ли. Синяков и ссадин, кроме как на конечностях в местах связывания, я не обнаружил. — Помедлив, Краснянский вынес свое предположение: — Думаю, вашему преступнику было что-то нужно от жертвы.

— Информация?

— Возможно.

— Над этим стоит подумать. — Барышников бросил взгляд на часы: — Есть еще что-то, о чем мне стоит знать до того, как продолжать расследование?

— Да, есть. — Краснянский снова помедлил, словно сомневался, стоит ли об этом говорить, но все же продолжил: — Я не могу утверждать категорично, пока у меня на руках нет орудия убийства, но, с большой долей вероятности, жертва с улицы Толстого убита тем же предметом, что и Наталья Рогозина.

— Что? — Барышников весь напрягся. — Вы говорите о неизвестном мужчине, найденном сегодня в подвале жилого дома? Я правильно вас понял?

— Именно так, — подтвердил Краснянский. — Та же глубина ударов, та же ширина разрезов, обоюдоострый клинок — все указывает на идентичность орудия убийства.

— И вы отразите этот факт в отчете?

— К сожалению, этого я сделать не могу по вышеупомянутой причине, — поспешил ответить Краснянский. — Найдите нож, и я скажу вам наверняка, а пока это только теория.

— Но весьма обоснованная теория, верно? — Барышников все никак не мог поверить в то, что говорил судмедэксперт. — Если теория верна, вы понимаете, что это значит?

— Поэтому и говорю, — в трубке послышался усталый вздох Краснянского. — Мне не хочется вводить вас в заблуждение, но слишком уж похож почерк убийцы. И еще одно: Рогозину удерживали в квартире трое суток, а убили спустя шесть часов после смерти неизвестного. Вот такие дела.

Краснянский с минуту помолчал, затем, как бы подводя итог, произнес:

— Официальный отчет постараюсь выслать завтра к обеду.

Ответить Барышников не успел, из трубки зазвучали короткие гудки: судмедэксперт прервал телефонную связь. Медленно, как бы нехотя, Барышников положил трубку на рычаг, откинулся на спинку стула и глубоко задумался. Известие об орудии преступления не то чтобы стало для оперативника полнейшей неожиданностью, но одно дело — предполагать, что два убийства в одном районе взаимосвязаны, и совсем другое — получить тому подтверждение от компетентного лица.

— И что теперь с этим делать? — вслух произнес Барышников.

Звук его голоса эхом отразился от стен пустого кабинета. Вздохнув, он пододвинул к себе папку с отчетом криминалистов и надолго зарылся в бумаги. Он пробегал глазами строчки и вновь возвращался к началу: отсутствие свидетелей, следы борьбы, характер ран и время смерти — все эти документы он изучил от корки до корки. Устав от рукописного текста, переходил к фотоснимкам, сделанным на месте преступления. Вглядываясь в снимки, он пытался увидеть что-то, что помогло бы ему найти зацепку. Не обнаружив ничего стоящего, он вновь переходил к описанию улик: отпечатки пальцев, следы обуви, капли крови на пороге спальни… И так до бесконечности.

Наконец, устав от бесплодных поисков, он отложил отчеты в сторону, достал из стола чистый блокнот, открыл первый лист и начал быстро писать. Ровным размашистым почерком с едва заметным наклоном влево Барышников писал поспешно, не особо соблюдая правила пунктуации. «Просмотреть отчеты о схожих преступлениях. За какой срок?», «Проверить связь между жертвами. Возможно, знакомы?», «Показать фото Рогозиной жильцам с Толстого, и наоборот», «Разыскать родственников Рогозиной».

Эту строку он подчеркнул жирной чертой. Когда стало известно, что у жертвы есть муж, пусть и бывший, Барышников тут же предпринял попытки связаться с ним. Он не предполагал встретить с этой стороны какие-то препятствия, но ошибся. По паспортным данным, указанным в свидетельстве, оперативники связались с отделом ЗАГСа, где регистрировался акт расторжения брака. Там им предоставили адрес проживания, указанный в документах бывшего мужа, и по адресу выехал один из сотрудников отдела. Однако в указанной квартире никого не оказалось. Соседи подтвердили, что гражданин Рогозин действительно проживает в этом доме, и даже сообщили его место работы. Трудился Рогозин в Якутии на угледобывающем предприятии «Чульманские шахты». Работа в шахтах велась вахтовым методом, и связаться с определенной бригадой оперативникам в этот день не удалось. Тем не менее в город Чульман отправили запрос, и капитан Барышников очень надеялся получить ответ уже завтра.

На встречу с Рогозиным капитан возлагал большие надежды. Если соседи утверждают, что бывший муж до сих пор захаживает к супруге, быть может, он знает, с кем в последнее время общалась Наталья. Также он может подсказать, где искать ее родителей. Барышникову была неприятна мысль, что с момента обнаружения тела Рогозиной прошло несколько часов, а ее родственники до сих пор не оповещены о произошедшей трагедии. К этой части своей работы Барышников относился очень щепетильно, и, как бы ни был загружен день, оповещать родных о смерти близкого человека он всегда считал приоритетным. Тот факт, что ему не удалось связаться с близкими сразу двух жертв, тяготил его. Отчасти поэтому он до сих пор сидел в пустом кабинете, а не в уютной кухне в компании с любимой женой.

«Как печально, что в столице наступили такие времена, когда соседи совершенно ничего не знают друг о друге. Взять ту же Рогозину: поквартирный опрос показал, что ни один из жильцов с ней не общался. Или это она отгородилась от соседей? Как знать… Быть может, и так. И все же почему никто, даже соседи по этажу, не в курсе, есть ли у Натальи родители? И почему никто из них не знает, где Наталья работала?» — размышлял Барышников.

Такое отчуждение казалось Барышникову странным. Вот он знал всех, кто жил в его доме. Ну или почти всех. А уж тех, кто живет с ним бок о бок, он знает как облупленных. И не только чем те зарабатывают себе на жизнь, но и сколько троек нахватал их «оболтус» в текущей четверти, из-за чего дочь соседа рассталась с женихом, в каком роддоме собирается рожать своего первенца внучка бабули с первого этажа — и все в таком духе. Так почему же о Рогозиной ничего не известно? Что заставляло ее чураться общения с жильцами дома? Нет, он, Илья Барышников, считал такое положение вещей совершенно неправильным. Доказательством тому служила смерть Натальи. Мыслимое ли дело! Трое суток преступник удерживал ее в собственной квартире, а соседи ни о чем не подозревали!

Мысли капитана прервал робкий стук в дверь. Барышников машинально взглянул на часы, стрелки показывали четверть первого. «Похоже, дежурный пришел выпроваживать», — успел подумать Барышников, как дверь открылась и в образовавшийся просвет заглянул Саня Шувалов.

— Товарищ капитан, вы сегодня в отделе заночуете

— Ничего, Саня, я успею, — Барышников начал поспешно собирать бумаги со стола. — Спасибо, что побеспокоился. Что-то я и вправду припозднился.

— Может, Феде просигналить? Он до восьми утра дежурит, — повторил предложение Шувалов. — Ночь вроде тихая. Подбросит вас до дома и вернется.

— Ибрагимов снова на дежурстве? — удивился Барышников. — Он же день отработал.

— У Новикова с тещей какие-то проблемы, — охотно пояснил Шувалов, — вот он Федю и попросил подменить.

— Ох, Фарит, Фарит, доведет его доброта до истощения, — посочувствовал Барышников.

— Ничего, он в дежурке покемарит, — Шувалов хитро прищурился. — Так как насчет авто? Зову Федю?

— Тем более нет, — повторно отказался Барышников. — Пусть хоть немного поспит, а я и на метро доберусь.

— Ну, как пожелаете, — пожал плечами Шувалов и ретировался.

Барышников наскоро убрал материалы дела в сейф, погасил свет и вышел из кабинета.

Глава 5

Утро у капитана Барышникова не задалось с самого начала. Позднее возвращение негативно сказалось на атмосфере в доме. Его жена, в большинстве случаев спокойно относившаяся к частым задержкам мужа, именно в этот раз решила, что такое положение вещей ее не устраивает, и закатила пусть тихий, но скандал. Нет, она не кричала, не топала ногами и не била посуду. Она просто заявила, что «паршивые преступники» Илье дороже, чем собственные дети, и это было обиднее всего.

Высказавшись, она ушла спать, но перед этим выложила подушку и одеяло на кушетку, давая понять, что этой ночью в супружеской постели она Барышникова видеть не желает. Повздыхав, провинившийся муж поплелся в кабинет, устроенный им из темной кладовки. От обиды заснуть удалось лишь под утро, проворочавшись на старом продавленном диване почти до пяти утра. Утром жена не встала его проводить, не приготовила завтрак, а сам он едва успел умыться и выскочить из дома без четверти семь, чтобы появиться на службе раньше начальства.

Погода в этот день также не желала радовать капитана. Майское небо, которому подобало встречать москвичей первыми лучами света и тепла, больше походило на осеннее. Плотные дождевые облака обложили город с севера на юг и с востока на запад, густой туман стелился почти до земли, и вдобавок ко всему не успел Барышников сделать и двадцати шагов, как начал накрапывать дождь. Редкие капли опускались на землю, заставляя прохожих поднимать воротники и глубже кутаться в плащи и куртки. Капитану казалось, что природа заодно с его женой: тоже хочет наказать за вчерашнюю задержку.

По дороге до отдела его автобус сломался. Небритый водитель, чертыхаясь, полез в двигатель, минут пятнадцать там ковырялся, после чего объявил, что автобус идет в парк. Толпа недовольных пассажиров выгрузилась где-то посередине между остановочными пунктами и трусцой засеменила по обочине дороги. Очередной автобус пронесся мимо них, когда до остановки оставалось не меньше трети пути. Естественно, дождаться невезучих пассажиров на остановке городского транспорта он даже не подумал. Пришлось еще пятнадцать минут ждать следующего.

В итоге Барышников попал на работу почти в половине девятого, промокший, в грязных ботинках и в паршивом настроении. Но оказалось, это всего лишь начало ожидавших его в это утро неприятностей. Как назло, его непосредственный начальник, подполковник Устинов, с восьми утра требует к себе оперативника. Об этом, понизив голос до конфиденциального шепота, поведал Барышникову дежурный по части, как только он переступил порог родного отдела.

— Советую тебе поторопиться, — доверительно прошептал дежурный, старшина Сусекин. — Подполковник явно не в духе и ищет, на ком бы отыграться. Неудачный день ты для опоздания выбрал, Илюха, вот что я тебе скажу.

«Неудачный день! Как будто я специально это подстроил, — ворчал про себя Барышников, входя в кабинет. — Хотелось бы посмотреть на того чудика, который по доброй воле устраивает себе такое утро». Понимая, что легче смириться с тем, что его ждет нагоняй, Барышников открыл дверь кабинета. Вопреки ожиданиям, старлея Акимова там не оказалось. Куртка его не висела на рогатой вешалке, портфель, с которым тот не расставался, не лежал на столе, и стул за рабочим столом стоял так, как старлей оставил его накануне вечером. «Странно! Обычно он не опаздывает. Не может же так случиться, чтобы мы оба сегодня пришли позже положенного». Кое-как приведя в порядок внешний вид, Барышников прихватил документы по делу неизвестного и Рогозиной и поднялся в кабинет подполковника.

— Разрешите войти, товарищ подполковник, — постучав и открыв дверь, обратился Барышников к подполковнику.

— Соизволили явиться, товарищ капитан? — язвительно проговорил Устинов. — Что же вы на пороге мнетесь? Входите, мы вас заждались.

Войдя, Барышников увидел, что Акимов сидит за столом напротив подполковника, сжимая в руках портфель. На приход напарника он никак не отреагировал, даже головы не повернул. Барышников прошел к столу и вытянулся по стойке смирно.

— Ладно, ладно, не паясничай, — отмахнулся от него Устинов. — Присаживайся, мы тут с твоим товарищем обсуждаем план оперативно-розыскных мероприятий. Надеюсь, у тебя хорошие новости.

— Новости есть, но я бы не назвал их хорошими, товарищ подполковник, — осторожно начал Барышников.

— Что, напрасно под дождем мок? — кивком подполковник указал на непросохшие волосы капитана. — Встреча прошла не так, как планировалось?

— Встреча? — Барышников бросил быстрый взгляд на Акимова, не понимая, о чем его спрашивает подполковник.

— Я взял на себя смелость доложить товарищу подполковнику о том, что у вас на семь утра запланирована встреча со свидетелем, — бесстрастным тоном проговорил Акимов, все так же не глядя на товарища. — В подробности я не посвящен, поэтому не смог доложить по форме, с кем именно назначена встреча и по какому из двух дел. — Повернувшись к Устинову, Акимов продолжил: — Я говорил вам, что ушел раньше, чем криминалисты предоставили отчет.

— То, что говорил ты, я прекрасно помню, — Устинов исподтишка наблюдал за реакцией Барышникова. — Хотелось бы теперь послушать, что может мне доложить товарищ капитан.

— Я хотел встретиться с дворником, предъявить ему рисунок подозреваемого, — сообразив, что к чему, без запинки начал Барышников. — Вчера наш художник составил портрет со слов школьника, которого опрашивал товарищ старший лейтенант. Рисунок не слишком информативный, поэтому результат оказался нулевой. Но сейчас это не самая главная проблема.

— Вот как? И какова же, на твой взгляд, наша самая главная проблема? — продолжая язвить, спросил Устинов.

— Вчера в двадцать три ноль-ноль судмедэксперт Царицынского морга Краснянский представил мне устный отчет о вскрытии. К полудню он обещал передать нам полный письменный отчет, но того, что он сообщил, достаточно для разработки новых направлений оперативно-розыскных мероприятий, — отчеканил Барышников.

Догадавшись о том, что напарник решил прикрыть его перед

Как и предполагал Барышников, ему удалось завладеть вниманием Устинова.

— Краснянский? Хороший работник, — мимоходом похвалил Устинов. — И что он тебе сообщил в столь поздний час?

— Вам известно, что он производил вскрытие и Натальи Рогозиной, и неизвестного с улицы Толстого? — решил уточнить Барышников.

— Теперь известно, — коротко ответил Устинов. — Продолжай.

— Во время вскрытия его заинтересовал характер ранений, и он, несмотря на то что не имел в наличии орудия убийства, решил провести более тщательный анализ этих ран, — начал Барышников. — Он убежден, что в обоих случаях было использовано одно и то же орудие убийства.

— Двойное убийство? — Устинов нахмурился. — Он не может ошибаться?

— Такая вероятность крайне мала, — заверил Барышников. — И еще одно: по его мнению, Наталью Рогозину удерживали в квартире около трех суток. Этот вывод подтверждают результаты криминалистических исследований. Остатки пищи на тарелках, следы пота на простынях, другие естественные выделения — все это говорит о том, что жертва провела в постели более пятидесяти часов.

— И что же, никто из соседей ничего не слышал? — Устинов перевел взгляд с Барышникова на Акимова: — Вы опросили всех жильцов этого дома?

— Так точно, товарищ подполковник, — Барышников ответил за двоих. — С Рогозиной мало кто общался. Нам до сих пор не удалось выяснить ее место работы.

— А муж? Помнится, в прошлом рапорте фигурировал муж, — напомнил Устинов.

— Сегодня должен прийти ответ из Якутии, но в любом случае так скоро, как хотелось бы, нам с Рогозиным пообщаться не удастся. В связи с этим хочу просить разрешения еще раз пройтись по соседям Рогозиной, — Барышников вновь перевел разговор на интересующую его тему. — Возможно, нам удастся установить связь между ней и неизвестным.

— Хочешь предъявить его фото? — Устинов хмыкнул. — Что ж, в сложившихся обстоятельствах попытаться стоит.

Дальше разговор перешел на уточнение деталей, разработку порядка действий и других оперативных мероприятий. До конца встречи Устинов об опоздании не заговаривал, но Барышников смог облегченно вздохнуть, лишь когда дверь в кабинет подполковника закрылась за его спиной. До кабинета оперативники шли в полном молчании, но, оказавшись за закрытыми дверьми, Акимов сразу обратился к Барышникову.

— Я что-то сделал не так? — глядя прямо в глаза товарищу, спросил он.

— Не стоило говорить про назначенную встречу, — честно ответил Барышников.

— Я думал, напарники должны прикрывать друг друга, — озадаченно произнес Акимов.

— В других отделах — да, но не здесь, — Барышников, как мог, коротко объяснил ситуацию с пунктиком подполковника, после чего добавил: — Мне, конечно, приятно сознавать, что за меня есть кому заступиться, но я предпочитаю делать это сам.

— Понял, — Акимов пожал плечами. — Больше не повторится. А подполковнику я объясню, что был не прав.

— Не нужно, — возразил Барышников. — Что сделано, то сделано. Просто придется выделить время для встречи с дворником. А сейчас у нас много других дел.

— Какое будет задание для меня? — поинтересовался Акимов. — Ждать информации из Якутии?

— Нет, с этим делом справится дежурный. Мы с тобой поедем в дом Рогозиной и покажем фото неизвестного ее соседям. Как знать, быть может, этот день исчерпал лимит неприятностей и теперь нам повезет.

Как ни странно, слова капитана Барышникова оказались пророческими. Спустя всего час они сидели в гостиной жилицы с первого этажа, пили горячий чай с вишневым вареньем и слушали увлекательный рассказ, который представлял картину преступления с совершенно иной стороны.

Элеоноре Тулайкиной, эффектной женщине лет тридцати двух — тридцати пяти, беседа с оперативниками явно доставляла удовольствие. Только утром она вернулась с отдыха, поэтому-то оперативникам и не удалось побеседовать с ней раньше. Легкий вязаный пуловер кремового цвета выгодно оттенял приятный загар, полученный на крымском курорте, и хозяйка квартиры прекрасно это осознавала. Она усадила гостей по обе руки от себя, то и дело подливала чай из изящного фарфорового чайника и говорила без остановки.

С Натальей Рогозиной она приятельствовала еще до того, как та вышла замуж за «мужлана Темика», как выразилась Элеонора. О муже убитой она отзывалась с пренебрежением, и капитан Барышников полагал, что такое отношение сложилось у Элеоноры лишь потому, что Артем Рогозин зарабатывал на жизнь неэлитным трудом шахтера. Брак Рогозиной продлился четыре года, прежде чем благополучно распался, и в этом Элеонора тоже винила Артема.

— Ну как, посудите сами, можно жить с человеком, у которого словарный запас равняется тридцати фразам? — вопрошала она оперативников. — А эта несмываемая угольная пыль на его коже? Да в таком виде не то что в театр или ресторан, в приличный кафетерий не войдешь. Конечно, Наталья пыталась привить ему хорошие манеры, но если уж ты мужлан, то в какой костюм ни рядись, мужланом ты и останешься.

— Так вы утверждаете, что жили Рогозины не слишком дружно, верно? — вклинившись в небольшую паузу между излияниями Элеоноры, Барышников попытался перевести разговор в интересующее оперативников русло. — Они часто ругались?

— Часто? Что, по вашему мнению, значит часто? — Элеонора закатила глаза. — О! Это такой сложный вопрос. Для кого-то надутые раз в год губы любимой женщины — уже часто.

— Ну а для Артема Рогозина?

— Для Темика? Не знаю. Мне всегда казалось, что ссоры с Натальей доставляли ему удовольствие.

— Поясните, — попросил Барышников.

— По крайней мере, во время ссор Наталья обращала на него внимание. — Элеонора отвлеклась от разговора, чтобы в очередной раз наполнить чашки.

— Получается, все остальное время она с ним не общалась? — отодвигая чашку, спросил Барышников.

— Ну почему же? Она его обстирывала, кормила, содержала квартиру в идеальной чистоте. Разве этого мало? — Элеонора театрально вздохнула. — Не представляю, как у нее на все хватало времени! И, главное, ради чего? Вот мой Гошик никогда не заставляет меня опускаться до удовлетворения его низменных потребностей.

— Гошик — это ваш муж? — догадался Барышников.

Произнеся эту фразу, Элеонора испуганно зажала рот рукой. Глаза ее расширились, и она впервые с начала разговора стала похожа на нормального человека.

— Простите! Я не подумала, как прозвучат мои слова, — растерянно проговорила она. — Надо же было такое ляпнуть! Живой пример! Это после того, как кто-то лишил ее жизни!

— Бывает, — старлей Акимов успокаивающе похлопал Элеонору по руке. — Людям не сразу удается осознать факт смерти близкого.

— Почему вы сказали, что Наталья — пример того, что происходит с содержанками? — намеренно пропустив слово «живой», поинтересовался Барышников.

— Не знаю, стоит ли об этом вспоминать, — неуверенно произнесла Элеонора. — Тело Натальи, как говорится, остыть не успело, а я собираюсь сплетничать. Как-то это нехорошо.

— Ваша подруга умерла насильственной смертью, — напомнил Барышников, — так что любая информация может помочь нам выйти на убийцу.

— Ну, если вы так ставите вопрос, — протянула Элеонора и начала рассказ.

Жизнь Наталью Рогозину не баловала. В раннем возрасте она потеряла родителей. Глупо так… и совершенно неожиданно. В самый разгар летних школьных каникул они всей семьей отправились на отдых в деревню под Горький, где проживали родители отца. Там решили покататься на лодке, но во время сплава по реке она перевернулась… По какому-то высшему замыслу до берега удалось добраться только десятилетней Наталье. После похорон родителей Наталье пришлось остаться в глухой деревеньке с незатейливым названием Рыжково.

В Москву она вернулась, едва дождавшись восемнадцатилетия. Надо отдать должное старикам-опекунам, которые на скромную пенсию умудрились сохранить за внучкой столичное жилье. Наталья устроилась санитаркой в ближайшую больницу и поступила в медицинский институт. Но и здесь что-то не заладилось. Проучившись три года, она поняла, что не тянет программу. В ближайшем будущем ей грозило отчисление за неуспеваемость. Дожидаться позорного провала девушка не стала и в возрасте двадцати двух лет ушла из института на вольные хлеба.

Именно в этот период жизни Рогозина познакомилась с Элеонорой, которая приехала из Горького покорять столицу. Она не собиралась поступать в театральный и становиться актрисой, как сообщила родителям при отъезде. На самом деле она мечтала найти богатого и влиятельного мужа. Изначально Элеонора планировала ютиться у дальних родственников в пригороде, но быстро поняла, что ее амбициозные планы идут вразрез с пуританским представлением родственников о том, как подобает себя вести девушке. И тогда она отправилась на поиски работы, чтобы иметь возможность платить за отдельное жилье.

Поразмыслив, Элеонора решила, что, раз уж ей суждено какое-то время выполнять грубую, неквалифицированную работу, пусть она обеспечит хотя бы нужные связи на будущее. Вот так она и оказалась у дверей женской консультации при гинекологической клинике, причем в одно и то же время, что и Наталья Рогозина. Увидев Наталью, робко сжимающую в руках дамскую сумочку, Элеонора каким-то шестым чувством поняла, что это ее судьба. Она легко и непринужденно завела разговор, еще не осознавая, что ей нужно от девушки. Но узнав, что та является владелицей двухкомнатной столичной квартиры, Элеонора испытала такое воодушевление, что участь Натальи была решена.

Услышав, что Элеонора приехала из Горького, Наталья обрадовалась. Еще бы! В недружелюбной столице она встретила практически землячку. И сразу же пригласила девушку в гости, чем та не преминула воспользоваться. В тот день об устройстве на работу обе напрочь забыли, а спустя три дня Элеонора поселилась у Натальи. Еще через год Элеонора нашла себе мужа, но дружбу с Натальей поддерживала все это время. Именно она уговорила девушку поменять свою «двушку» на однокомнатную квартиру в более престижном районе, как раз в том доме, где проживала сама Элеонора. Так девушки вновь стали жить практически под одной крышей, поэтому все перипетии жизни Рогозиной Элеонора знала, как никто другой.

Оперативники терпеливо слушали долгий рассказ Элеоноры, надеясь почерпнуть из него что-то, что поможет сдвинуть расследование с мертвой точки, и их надежды оправдались. Начав говорить, Элеонора уже не могла остановиться.

— Понимаете, я ведь потому Наталью сюда и перетащила, что поняла, как сильно она завязла в этих бесперспективных отношениях, — заливалась соловьем Элеонора. — Мыслимое ли дело — три года путаться с женатым мужиком и все еще надеяться, что он бросит жену и останется с тобой на всю жизнь! Нет, в такие сказки верят только дуры!

— Наталья встречалась с женатым мужчиной? — Барышников попытался остановить словесный поток, но Элеонора будто его не слышала.

— Конечно, поначалу он казался весьма перспективным, — гнула свою линию Элеонора. — Тридцать лет, а уже ведущий специалист в своей области. Денег он зарабатывал немного, но ведь его карьера только начинала строиться. У врачей все долго происходит, ведь им только образование получать сто лет! Но жена! Жена, понимаете? Ее-то как со счетов сбросишь? А в нашем районе полно приличных мужчин, вот я и подумала: если Наталья встретит приличного мужика, то сразу бросит своего Стасика.

— Погодите, Элеонора, не спешите, — Барышников решительно оборвал Элеонору, и та наконец услышала его и замолчала. — Давайте договоримся, — воспользовавшись паузой, настойчиво проговорил Барышников, — с этого момента вы будете отвечать на мои вопросы кратко и по существу. Если после моих вопросов вам будет что добавить, мы с удовольствием вас выслушаем, но пока…

— Ох, простите! Что-то я и вправду разболталась, — без тени смущения заметила Элеонора. — Просто смерть Натальи выбила меня из колеи, а тут еще приходится говорить такое про покойника!

— Забудьте об этом! — отрезал Барышников. — В данный момент важно установить все нюансы ее жизни, чтобы понять, кто мог совершить преступление. Считайте, что вы содействуете поимке преступника и все, что вы скажете, принесет пользу вашей подруге.

— Вы правы, — легко согласилась Элеонора. — Наталья мертва, и никакая грязь к ней уже не пристанет… Так что вас конкретно интересует?

Барышников с облегчением выдохнул и начал задавать вопросы. Спустя сорок минут перед оперативниками открылась полная картина прошлого Натальи Рогозиной. Каким образом Наталья познакомилась с будущим любовником, Элеонора уже не помнила, но знала точно, что встречались они не меньше трех лет, а расстались ровно десять лет назад, в 1965 году. Станислав Егоров работал тогда в городской больнице имени Пирогова. Специализация его была связана с лечением глазных болезней, более точного названия его профессии Элеонора не знала. Встречались любовники все время на квартире Натальи, но иногда выходили в свет. Пару раз ездили на отдых в подмосковный санаторий, названия которого Элеонора не помнила.

По словам подруги, Наталья

Пять лет Наталья ни с кем не встречалась, а потом вдруг выскочила замуж за Артема Рогозина. Об этом Элеонора узнала постфактум и повлиять на решение подруги уже не могла. Впрочем, к тому времени Наталье стукнуло тридцать, и ждать принца Элеонора смысла не видела. К тому же она надеялась, что замужество заставит Наталью окончательно выбросить из головы Стасика.

— Хотите сказать, что и через пять лет после расставания Наталья все еще могла вновь сойтись с Егоровым? — уточнил Барышников.

— Честно? Не знаю, может, и могла. Я ведь говорила, что он пару раз появлялся на ее новой квартире?

— Нет, этого вы не говорили, — вступил в разговор молчавший до этого Акимов. — Расскажите об этом поподробнее.

— Да рассказывать особо нечего, — Элеонора жеманно повела плечами. — Примерно через месяц после переезда Натальи я столкнулась со Стасиком во дворе. Не то чтобы столкнулась, просто увидела, как он выходит из подъезда. Естественно, я сразу помчалась к Наталье, чтобы устроить ей нагоняй. Она заверила меня, что Стасик просто хочет помочь ей с работой. Понимаете, она решила начать совершенно новую жизнь, а для этого ей требовалось сменить работу. Потом я видела его еще лишь раз, где-то через неделю. После этого Наталья начала работать в ГУМе, а туда не так просто устроиться, тем более на должность кладовщицы. Видимо, Стасик и правда помог, хотя мы с ней об этом больше не заговаривали.

Акимов достал из внутреннего кармана куртки пачку фотоснимков и, взглядом попросив разрешения у капитана, выложил на стол фото неизвестного, найденного в доме на улице Толстого.

— Посмотрите, Элеонора, вам знаком этот человек? — попросил Акимов.

Элеонора бросила на фото взгляд и, отшатнувшись, прикрыла рот рукой. Расширенными от ужаса глазами она смотрела на Акимова и не могла вымолвить ни слова.

— Так вы его узнаёте? — выдержав паузу, повторил вопрос Акимов.

— Как? — Элеонора прочистила горло, прежде чем продолжить. — И его тоже?

— Что вы имеете в виду? — уточнил Акимов.

— Да Стасика! Его тоже убили? — Глаза Элеоноры наполнились слезами. — Ох, нехорошо это — поливать грязью покойников. Ну почему? Почему вы мне сразу не сказали, если знали все про Стасика?

— А мы и не знали, — заверил ее Акимов.

— Боюсь, вам придется проехать с нами, Элеонора, — поднимаясь, проговорил капитан Барышников. — Дело получило новую окраску, и без визита в отделение милиции теперь никак не обойтись.

* * *

В приемном отделении ГКБ № 1 имени Николая Ивановича Пирогова, или попросту в Первой градской, именуемой так после слияния в 1959 году трех больниц в единое целое, царила суматоха, сравнимая разве что с суматохой на городском рынке в базарный день. То и дело к больнице подъезжали машины скорой помощи, дюжие санитары выкатывали каталки, перегружали из машин пациентов и скрывались за распашными дверями. Тут же, по аллеям, усаженным липами, прогуливались выздоравливающие. В цветастых фланелевых халатах и кожаных шлепанцах, они неспешно шли по дорожкам, сидели на скамейках и просто стояли на свежей, только-только взошедшей после долгой зимы траве. Опершись о стволы все тех же лип, они с непонятным снисхождением следили за родственниками вновь прибывших, которые с потерянным видом толклись у подножия лестницы.

Между выздоравливающими и родственниками быстро, как молнии, проносились медсестры и санитарки. Первые в белых, вторые в серых халатах, по которым, собственно, их и можно было отличить друг от друга. Все происходило в интенсивном ритме, свойственном крупному медицинскому учреждению с огромным потоком пациентов.

К десяти утра движение на территории уже достигало своего пика. Из административного корпуса выходили ординаторы с толстыми папками историй болезни, торопливо пересекали внутренний двор и растворялись в дверях терапевтических и хирургических отделений. Следом за ними на крыльце появлялись молодые интерны, едва удерживающие кипы бумаг, которые «срочно затребовал кто-то из вышестоящих». В приемном отделении раздавались короткие команды, звон телефонных аппаратов, шум колес каталок. Все это сливалось в гул, характерный для огромной больницы, ежедневно пропускавшей через себя сотни пациентов.

К полудню на территории суматоха немного успокаивалась. По аллеям проходили родственники пациентов: кто-то нес пакеты с домашней едой, кто-то ограничивался классической авоськой апельсинов или парой-тройкой свежих газет. От корпуса реанимации и лабораторных зданий тянул легкий запах эфирных препаратов, смешивавшийся с весенним воздухом. В окна палат заглядывало солнце, играло на белых шторах и отражалось в блестящих стеклах больничных корпусов.

Где-то в стороне, ближе к зданию бывшего храма Святой Марии Магдалины, можно было услышать звон настенных часов, обозначавший начало очередного врачебного обхода. В кабинетах шумели вентиляторы, а в коридорах, выложенных мозаичной плиткой еще довоенной кладки, звучали гулкие шаги врачей и позвякивание стеклянных шприцев о подносы дежурных медсестер. Так проходил обычный день в Первой градской больнице середины 1970-х годов, где каждый человек, от профессора до санитара, был частью отработанного до мелочей механизма.

Старший лейтенант Акимов чувствовал себя в этой суете как инородное тело в глазу младенца. Он приехал сюда сразу после беседы с подругой Натальи Рогозиной, Элеонорой. Из ее рассказа оперативники выяснили сразу два существенных факта: место работы покойной и имя неизвестного, убитого на улице Толстого, а также его предполагаемое место работы. На правах старшего по званию капитан Барышников распределил обязанности, и Акимову выпало выяснить все о неизвестном. Самым простым способом сделать это Акимов посчитал визит в больницу, где, по словам Элеоноры, Станислав Егоров работал десять лет назад.

Отправляясь в городскую больницу, Акимов и представить себе не мог, что в обеденный час приемный покой встретит его такой суетой. В душе он настроился на спокойную беседу с администрацией больницы и быстрое получение нужной информации. Теперь же, стоя посреди вестибюля, заполненного до отказа, он чувствовал, что надежда его таяла как снежный ком под лучами южного солнца. За это время он дважды пытался заговорить с сотрудниками больницы, чтобы выяснить, где располагается административный корпус, но пока его попытки не увенчались успехом. Наконец ему удалось протиснуться к окну регистратуры. Сунув в окошко удостоверение, он грубовато произнес:

— Оперуполномоченный Акимов. Мне

На седовласую женщину средних лет тон Акимова впечатления не произвел. Она устало отодвинула удостоверение в сторону и, продолжая заполнять какие-то бланки, бросила:

— В центральном корпусе.

— Я понимаю, что администрация располагается в центральном корпусе, — не скрывая раздражения, заявил Акимов. — Поэтому и хочу знать, какой из корпусов считается центральным и как туда пройти.

— Это не наш корпус, — все так же вяло отреагировала женщина.

Теряя терпение, Акимов сунул руку в окошко и сгреб ладонью бланки, которые так старательно заполняла женщина. Это возымело действие: женщина подняла глаза и возмущенно произнесла:

— Мужчина, вы что себе позволяете!

— Где я могу увидеть главного врача? Отвечайте, или я вынужден буду забрать вас в отделение, — суровым тоном пригрозил Акимов.

— Вы что там все с ума посходили в вашей милиции? — пугаться угроз женщина явно не собиралась. — Сказано же: администрация в центральном корпусе. От крыльца налево до здания с колоннами. Там боковой вход со стороны морга. Теперь понятно?

— Теперь понятно, — как-то сразу успокоился Акимов. — Благодарю за сотрудничество.

Он не стал дожидаться ответной фразы, развернулся и вышел из приемного покоя. Пройдя указанным маршрутом, Акимов оказался перед дверью со скромной надписью «Только для персонала больницы» и, решительно открыв дверь, вошел внутрь. Оказавшись в узком коридоре, он огляделся: в коридор выходили четыре двери, одна из которых была приоткрыта. Туда-то и направился старлей.

В комнате два на два метра, с выкрашенными в синий цвет стенами, находилось что-то вроде картотеки. Две стены от пола до потолка занимали стеллажи с ячейками, забитыми картонными папками мышиного цвета. Спиной к двери стоял невысокий лысоватый мужчина в синем халате и черных нарукавниках. Он энергично перелистывал страницы одной из папок и что-то бурчал себе под нос. Акимов вежливо постучал костяшками пальцев о косяк, привлекая внимание мужчины. От неожиданности тот подпрыгнул на месте и выронил папку. Бумаги, вложенные в папку, веером рассыпались по полу.

— Простите, что напугал, — виновато произнес Акимов. — Это вышло не специально.

— Зачем же так подкрадываться? — сердито буркнул мужчина и склонился, собирая бумаги обратно в папку.

— Мне нужно увидеть кого-то из администрации, — Акимов достал удостоверение, собираясь продемонстрировать его мужчине.

— Пройдите через двор и поднимитесь по наружной лестнице на второй этаж, — даже не взглянув в сторону Акимова, сообщил мужчина.

— Большое спасибо за содействие, — поблагодарил Акимов и развернулся, собираясь уходить, но тут мужчина вдруг одумался. Он выпрямился, отложил папку в сторону и обратился к Акимову:

— А вы, собственно, по какому вопросу?

— Я из милиции, оперативный отдел, — Акимов нехотя повернулся и предъявил-таки удостоверение.

— Уголовный розыск? — пробежав глазами по строчкам в удостоверении, мужчина удивленно приподнял брови. — И что же понадобилось уголовному розыску у нас в больнице?

— Это конфиденциальная информация, — сухо заявил Акимов.

— Тайна следствия? Понимаю, — закивал мужчина. — Кто-нибудь из недовольных родственников заявил, что хирург прирезал пациента? Не больно-то верьте всему, что они говорят. Убитые горем утраты, они просто ищут, на ком выместить гнев.

— А вы, оказывается, знаток человеческих душ, — усмехнувшись, произнес Акимов.

— Должность обязывает, знаете ли, — слова старлея мужчина принял за чистую монету. — Мне в таких делах приходится разбираться по долгу службы. Почти как вам.

— Выходит, мы коллеги? — все еще продолжая улыбаться, заметил Акимов.

— Вроде того. Вроде того, — охотно подтвердил мужчина и добавил: — Позвольте представиться: Крошенинников Геннадий Петрович, секретарь комиссии по контролю качества медицинской помощи Первой градской больницы. Как видите, я вас не обманул.

— Оперуполномоченный Акимов Сергей Валентинович, — в свою очередь представился Акимов и полюбопытствовал: — И давно вы занимаете эту должность?

— Двадцать четыре года, — с гордостью сообщил Крошенинников. — До этого я работал в городском архиве, но там работа скучная, никакого творчества.

— А здесь вы можете творить? — подавив усмешку, поддержал разговор Акимов.

— В некотором роде — да, — подтвердил Крошенинников. — Вот скажите мне: какое главное умение в вашей профессии?

Прежде чем ответить, Акимов задумался. «И правда, каково главное умение оперативника? — подумал он и тут же ответил на свой вопрос: — Расположить к себе свидетеля. Только так удается выудить полезную информацию». Но вслух он сказал другое:

— Думаю, в нашем деле главное — уметь отсеивать ложь от правды.

— Вот! — радостно воскликнул Крошенинников. — И в нашем деле это умение — главное! Ведь если не уметь распознавать, кто из убитых горем родственников лжет, а кто говорит правду, могут пострадать отличные врачи. И кто тогда, скажите на милость, будет нас лечить? Одни посредственности и лентяи, которые бегут от сложной работы. Вы со мной согласны, товарищ оперуполномоченный Сергей Валентинович Акимов?

— Полностью и безоговорочно, — на этот раз Акимов не стал скрывать улыбку. Секретарь Крошенинников начинал ему нравиться. — А вот скажите, Геннадий Петрович, за годы вашей работы в должности секретаря комиссии вам не доводилось вести разбирательство по поводу работы доктора Станислава Егорова?

— Егорова? Как же, как же, случалось, — на лице Крошенинникова появилась улыбка с налетом грусти. — Вот про таких врачей я вам и говорил. Когда врач берется за безнадежные случаи, без жалоб и разбирательств ему не обойтись.

— А он брался?

— Разумеется, — уверенно проговорил Крошенинников. — Доктор Егоров довольно амбициозен. Он считается специалистом экстра-класса, и, надо признать, не без оснований. Многие годы ему не давали возможности проявить себя, но лет пять назад он провел блестящую операцию одному из глав города и после этого сразу вышел на новый уровень. Теперь ему поручают самые сложные, а порой и безнадежные случаи. Знаете, сколько в Москве офтальмологов, которые в сорок лет заведуют отделением ведущей больницы?

— Думаю, вы меня просветите, — невольно улыбнувшись, произнес Акимов.

— Разумеется, — без тени улыбки ответил Крошенинников. — Всего один!

— Так, значит, Егоров — офтальмолог, занимающий пост заведующего отделением глазных болезней?

— Офтальмолог-хирург, — торжественно поправил Крошенинников.

— При таком положении у него должно быть много завистников, — осторожно осведомился Акимов.

— Не без этого, — хохотнул Крошенинников. — В медицине ведь как в спорте: если старт неудачный, считай, что соперников тебе уже не догнать. Но доктор Егоров оказался исключением из правила, что вызывает еще больше зависти. И это неудивительно. Как не завидовать тому, кто за пятнадцать лет хирургической практики ничего сложнее фурункула не оперировал, а тут вдруг в тридцать пять — сразу в заведующие отделением? Про фурункул это я образно, вы ведь понимаете.

— Постойте, как это — в тридцать пять? Разве десять лет назад он не был ведущим специалистом? — вспомнив слова Элеоноры, уточнил Акимов.

— Какое там! — Крошенинников замахал руками. — Говорю же, ему поручали лишь самые простейшие операции.

— Тогда как вышло, что ему доверили ту операцию?

— Зампреда исполкома Моссовета? О! Это

— Прошу вас. — Акимов мельком взглянул на часы, но решил, что время терпит.

— Ну, слушайте, — от удовольствия Крошенинников аж руки потер, так ему хотелось поделиться давней историей. — История на самом деле удивительная! В тот день Егоров работал в приемном отделении как дежурный врач. Когда персонала не хватает, а хирургам хочется немного подзаработать за сверхурочные часы, они идут в приемное отделение. Вот и Егоров пошел. И надо же было такому случиться, что именно в этот день зампред попал в автомобильную аварию! Когда его привезли, его левый глаз буквально висел на сухожилиях, вывалившись из глазницы. Его принял Егоров, осмотрел и понял, что тому требуется срочная операция. Счет шел в прямом смысле на секунды, иначе зампреду грозила слепота на один глаз. Так вот! Не дожидаясь одобрения больничного начальства, Егоров заказал операционную и сам провел операцию! Узнав об этом, главврач больницы рвал и метал, грозил Егорову всеми возможными карами, если вдруг у зампреда что-то пойдет не так. Но уже через сутки стало ясно, что Егоров с задачей справился на отлично. Он сохранил зампреду зрение, а тот в благодарность помог Егорову с продвижением по службе. Сами понимаете, когда такое высокое начальство рекомендует «отнестись к сотруднику с особым вниманием», вам ничего не остается, как выполнить эту рекомендацию. Так Егоров стал заведующим офтальмологическим отделением.

Закончив рассказ, довольный Крошенинников выдохнул, ожидая комментариев от оперативника. Тот не заставил себя долго ждать. Для начала он некоторое время восхищался историей, удивлялся тому, как непредсказуема человеческая судьба, а после, как бы невзначай, спросил:

— Наверное, тому, кто занимал этот пост до Егорова, такие изменения пришлись не по вкусу?

— Семыкину-то? Ну разумеется! Он ведь тридцать пять лет в нашей больнице отработал, всегда на хорошем счету, всего сам добился, и вдруг такое! Его ведь не просто в должности понизили, его на пенсию отправили. Так сказать, на заслуженный отдых, а ведь ему едва шестьдесят исполнилось. Ох, он тогда взбесился! Всех грязью поливал, а Егорову прямо в лицо заявил: тебе это с рук не сойдет, я тебе обещаю!

— Вот как? Угрожал, значит? — Акимов внутренне весь подтянулся. — Обещал расправиться с Егоровым?

— Ну да! Сказал, что не успокоится, пока не сживет Егорова со свету.

— Интересно, — протянул Акимов.

Видимо, Крошенинников что-то прочел во взгляде оперативника или до него наконец дошло, что говорит он с представителем закона, потому что настроение у него изменилось в один миг. Он нервно сцепил пальцы рук и быстро-быстро заговорил:

— Да ерунда это все! Семыкин так, со злости это ляпнул. Никто из персонала, кто слышал перебранку, в серьезность его намерений не поверил. Семыкин, он ведь мужик спокойный, без выкрутасов. Семья у него, опять же…

Поняв, что своей суетливостью только усугубляет ситуацию, Крошенинников умолк. Молчал и Акимов, мысленно анализируя полученную информацию. Когда пауза затянулась до неприличия, Крошенинников снова заговорил:

— Не поймите меня неправильно, я ведь ничего плохого ни про Егорова, ни про Семыкина не хотел сказать, — голос Крошенинникова звучал виновато. — Мне просто захотелось поболтать, вот и все. Работа у меня в основном с бумагами связана, пообщаться с живым человеком доводится не так уж часто, вот я и обрадовался. Нашел свободные уши, как говорится. Забудьте все, что я вам тут наболтал, договорились?

— Возможно, вы не так уж не правы, — прервал молчание Акимов.

— Что вы имеете в виду? — насторожился Крошенинников.

— Не могли бы вы описать внешность Егорова? — попросил Акимов. Он еще не знал, как отнестись к рассказу Крошенинникова, но понимал, что в любом случае фотоснимок погибшего Егорова ему предъявить все равно придется, поэтому хотел подстраховаться, прежде чем пугать человека нелицеприятным снимком.

— Что-что? — Крошенинников растерянно заморгал. — Описать внешность доктора Егорова? Это еще зачем?

— Узнаете в свое время, — пообещал Акимов, — а сейчас просто сделайте то, о чем я вас прошу.

С минуту Крошенинников вглядывался в лицо оперативника, видно, пытаясь проникнуть в мысли Акимова, затем устало вздохнул и приступил к описанию внешности доктора. Когда он дошел до щербин на коже, покрывающих его лицо, Акимов полез в портфель, выудил оттуда снимки жертвы с улицы Толстого и предъявил их Крошенинникову.

— Посмотрите внимательно, этот человек — доктор Егоров? — мягко спросил Акимов.

Неосознанно Крошенинников зажмурился, точно маленький мальчик, который не желает выполнять требование строгого наставника. Акимов настойчиво вложил снимок в руку Крошенинникова и повторил просьбу:

— Взгляните! Это очень важно.

Крошенинников вынужден был открыть глаза и посмотреть на снимок. Отвечать ему не пришлось, Акимов все понял по выражению его лица. Забрав снимки, он вновь убрал их в портфель и спросил:

— Где я могу найти больничное начальство?

— Что… — не отвечая на вопрос, начал Крошенинников. Он поперхнулся, откашлялся и начал снова: — Что с ним случилось?

— Его убили, — просто ответил Акимов. — Вчера рано утром его тело обнаружили в подвале жилого дома.

— Какой ужас… — еле слышно прошептал Крошенинников. — Кто это сделал?

— Это мы и пытаемся выяснить, — ответил Акимов и задал очередной вопрос: — Скажите, у Егорова есть семья? Жена, дети?

— Нет… нету… — все еще находясь в шоковом состоянии от трагичной новости, промямлил Крошенинников.

— Разве у него не было жены? — вспоминая рассказ Элеоноры, повторил вопрос Акимов.

— Была, но, кажется, она умерла, — припомнил Крошенинников. — Детей, насколько я знаю, у них не было.

— А родители Егорова живы?

— Об этом вам лучше справиться в отделе кадров. Все личные дела сотрудников хранятся там, — машинально ответил Крошенинников и вновь перешел к интересующей его теме: — Я тут много чего наговорил… Не хотелось бы, чтобы у вас сложилось неправильное представление. Дело в том, что на самом деле я не думаю, что Семыкин может оказаться причастным к тому, что случилось с Егоровым.

— Об этом не беспокойтесь. Если Семыкин непричастен, никто не станет предъявлять ему обвинения, — заверил Акимов.

— Но проверять все равно станете? Ох, как нехорошо получилось, — Крошенинников явно расстроился. — Если бы я знал, что случилось, ни за что не стал бы трепать языком.

— Мы все равно узнали бы об угрозах в адрес Егорова, — попытался утешить собеседника Акимов. — Вы сами сказали, что тому было много свидетелей. Не вы, так кто-то другой рассказал бы нам об этом.

— Уж лучше бы кто-то другой, — искренне заявил Крошенинников.

— Теперь ничего не поделаешь, — пожал плечами Акимов. — Так как, говорите, мне пройти в административный корпус?

Крошенинников вышел из кабинета, жестом предлагая следовать за ним. Он вывел оперативника из здания, указал на дверь, расположенную в боковой стене внутреннего дворика, и не прощаясь ушел.

Глава 6

День, начавшийся для капитана Барышникова так паршиво, оказался на удивление результативным. Во-первых, оперативникам удалось установить личность первой жертвы, и это уже было немало. Во-вторых, они установили связь между жертвами, и теперь не было никаких сомнений в том, что оба убийства — дело рук одного преступника. Радоваться этому факту, конечно, не стоило, но искать одного убийцу вместо двух всегда проще, поэтому факт этот поневоле радовал. В-третьих, и это главное, у следствия появились сразу три подозреваемых.

Первым подозреваемым являлся муж Натальи Рогозиной, Артем. После развода, который произошел по инициативе Натальи, Артем продолжал питать надежды на воссоединение семьи. Это подтверждали слова соседей, которые утверждали, что Артем и после развода продолжал время от времени наведываться к бывшей супруге, причем частенько эти визиты заканчивались скандалом. Отсюда следовал вывод: Наталья возобновлять отношения не планировала.

Подтверждала это и подруга Натальи, Элеонора. В оперативном отделе Элеонора провела несколько часов. Следователь Даниличев, к которому капитан Барышников доставил свидетельницу, снова и снова задавал ей вопросы, пока они не потеряли всякий смысл. В итоге дело пополнилось десятью машинописными листами, в которых запечатлелась большая часть жизни Рогозиной, и ни на одном из них не отразилось стремление женщины иметь какие-то отношения с бывшим мужем. А вот относительно Станислава Егорова такую возможность Элеонора не исключала.

По версии следствия, произошло следующее: овдовев, Станислав Егоров решил вернуть расположение бывшей любовницы. Наталья против этого ничего не имела, и, возможно, их отношения перешли на новый уровень. В один из визитов бывшего мужа Наталья сообщила ему, что встречается с другим мужчиной. Не будучи сдержанным от природы, Рогозин пришел в бешенство. Он привязал бывшую жену к кровати и держал ее так три дня, пытаясь выяснить имя соперника. Судя по тому, что Егоров оказался мертв, своего Рогозин добился. Узнав имя соперника, он заманил его в район, в котором проживала Наталья, выследил по пути к ее дому и затащил в пустующий подвал. Там он вдоволь натешился, издеваясь над соперником, а после убил. Затем вернулся и расправился с Рогозиной.

В этой версии не все складывалось гладко, и все же следователь считал ее самой перспективной. Тому были основания. Утром в отделение пришла информация из города Чульман. Оказалось, что Артем Рогозин на вахту не явился. По правилам трудового распорядка вахтовиков доставляли до места работы за счет работодателя. Билеты на самолет бронировались заранее, и в случае неявки по уважительной причине работник обязан был сообщить работодателю о причине отсутствия. В случае нарушения этого правила вахтовику грозило увольнение, поэтому, как правило, таких ситуаций не возникало. Но только не в этот раз. К отлету самолета Рогозин не явился и никаким образом работодателя о причине отсутствия не уведомил. Вывод напрашивался сам собой: совершив свое грязное дело, Рогозин кинулся в бега.

Согласовав свои действия с вышестоящим начальством, следователь получил добро и объявил Рогозина в розыск, на данном этапе ограничившись масштабом в пределах Москвы и Московской области. В квартире Рогозина они нашли вполне приличные фотоснимки подозреваемого, их и разослали по всем отделам и постам ГАИ. А пока ожидали улова из закинутой сети, проверяли другие версии.

О втором подозреваемом сообщил старший лейтенант Акимов. Возвратившись из Первой градской больницы, старлей обнаружил, что капитан Барышников еще не вернулся из ГУМа, куда он должен был направиться сразу после того, как доставит Элеонору в отдел. Полагая, что время не терпит, Акимов сам пошел с докладом к подполковнику Устинову. Там он рассказал о конфликте между врачами Егоровым и Семыкиным и запросил разрешение доставить Семыкина в отдел на допрос. Разрешение он такое получил, взял с собой наряд и поехал на квартиру Семыкина, расположенную в районе Кунцево. Им посчастливилось застать Семыкина дома и без каких-либо эксцессов доставить в отдел. Но на этом везение закончилось. Попав в кабинет следователя, Семыкин замкнулся в себе и наотрез отказался от разговора. Битых два часа следователь Даниличев пытался заставить Семыкина отвечать на вопросы, но все его старания ни к чему не привели. В итоге вместо часовой беседы бывшего доктора пришлось задержать на сорок восемь часов для выяснения обстоятельств дела.

Третьего подозреваемого добыл капитан Барышников. На этот раз беседа с коллегами Рогозиной принесла свои плоды. В ГУМе, где Наталья проработала почти десять лет, о ней отзывались как о хорошем сотруднике. Добросовестная, ответственная, серьезная, пунктуальная — вот те эпитеты, которыми характеризовали ее все, начиная от грузчиков, находящихся у нее в подчинении, и заканчивая администрацией магазина. Но и здесь подруг или хотя бы приятельниц у Натальи не оказалось. Никто из многочисленных девушек-продавцов, кладовщиков, кадровиков и других сотрудников не смог отнести себя к числу ее подруг. Наталья как будто намеренно отгораживалась от окружающих ее людей.

Только по истечении второго часа бесед с работниками универмага Барышникову улыбнулась удача, причем там, откуда он ее никак не ждал. Он только что закончил опрос грузчиков и вышел в узкий длинный коридор подвального помещения, собираясь выйти во двор и пообщаться с водителями грузовых авто, обслуживающих ГУМ. Особой надежды на успех он не имел, потому что грузчики уже предупредили, что с водителями кладовщики практически не общаются, разве только возникнет какой-то конфликт, и все же Барышников не собирался упускать и ничтожного шанса что-либо узнать. Проходя мимо комнаты технического персонала, он столкнулся с уборщицей.

Женщина опустила на пол ведро с водой и посторонилась, пропуская Барышникова, но тот, вместо того чтобы просто пройти мимо, почему-то остановился. Он внимательно осмотрел женщину с головы до ног: тихая, скромная, довольно молодая для этой профессии. Она повязала волосы платком. Длинная русая коса опускалась по спине ниже пояса, и это сделало ее похожей на Пелагею, сошедшую с известной картины Венецианова «Крестьянка с косой и граблями». Эта картина выставлялась в Государственном Русском музее в городе Ленинграде и чем-то зацепила Барышникова, в этот музей однажды его затащила жена. И вот теперь «Пелагея» стояла перед ним из плоти и крови, и он невольно не мог оторвать от нее взгляд.

То, что Барышников пялится на нее, он понял лишь тогда, когда женщина, кашлянув, произнесла что-то невразумительное и попыталась протиснуться мимо оперативника. Извинившись, Барышников посторонился, и женщина, подхватив ведро, направилась в дальний конец коридора. Шла она медленно, стараясь не расплескать воду, а он смотрел ей вслед, не сходя с места. Что-то мешало ему продолжить путь. Когда женщина остановилась перед дверью кабинета кладовщиков, он вдруг понял, что еще не беседовал ни с одной из уборщиц.

— Простите, не могли бы вы уделить мне несколько минут?

Уборщица вздрогнула от неожиданности и как-то поспешно втянула голову в плечи. Не поворачиваясь к оперативнику, она быстро произнесла:

— Я ничего не знаю.

— Вот как? — Барышникова удивил стремительный ответ. — Но ведь вы даже не спросили, о чем я хочу поговорить.

— О Наталье Рогозиной, разве нет? — в свою очередь удивилась уборщица.

— Вас как зовут? — спросил Барышников. Подсознательно он ожидал, что женщина назовется Пелагеей, и был несколько разочарован, когда понял, что ошибся.

— Настя, — еле слышно ответила уборщица и чуть громче добавила: — Анастасия.

— Анастасия, давайте пройдем в более удобное место для разговора и побеседуем. — Барышников уверенным движением распахнул дверь в помещение для технического персонала и жестом пригласил Анастасию следовать за ним.

В комнату он вошел первым, ничуть не сомневаясь в том, что женщина последует за ним. Он не ошибся, буквально через минуту Анастасия показалась в дверном проеме.

— Входите, — повторил просьбу Барышников. — Много времени я у вас не отниму.

— Но я же сказала, что ничего не знаю!

— Почему вы решили, что речь пойдет о Наталье? — спросил Барышников, заранее зная ответ.

— Потому что вы всех о ней расспрашиваете, — получил он ожидаемый ответ.

— Вас не расспрашивал, — заметил он, — и все же вы об этом знаете. Откуда?

— Так все только об этом и говорят, — пожала плечами женщина.

— Кто лично вам об этом сказал?

— Никто. Я просто слышу, о чем говорят люди, — ответила Анастасия и смутилась.

— Это хорошо, что вы слышите, о чем говорят люди, — заключил Барышников. — Как раз это мне и нужно.

— Я не понимаю, — начала Анастасия. — Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что вы многое слышите.

— Хотите сказать, я подслушиваю чужие разговоры? — Анастасия попыталась возмутиться, но ее лицо залила краска, подтверждая ее собственное предположение.

— Нет. Этого я не говорил, — смягчил тон Барышников. — Просто люди настолько привыкли к вам, что не обращают внимания. Оттого и говорят при вас то, что не стали бы говорить при ком-то другом. Я ведь прав?

Анастасия благодарно улыбнулась и кивнула. Теперь она представала перед оперативником не любопытной кумушкой, которая подслушивает чужие разговоры, а невольным свидетелем человеческой беспечности. По всей видимости, ее это устраивало. Барышников усадил уборщицу на диванчик в углу комнаты техничек, сам сел напротив и, улыбнувшись, произнес:

— Раз уж вы все знаете, Анастасия, прошу у вас помощи. Я здесь уже два часа, и никаких результатов, — он беспомощно развел руками. — Вся надежда на вас, Анастасия.

— Но чем я могу вам помочь? — в голосе уборщицы послышалась заинтересованность.

— Расскажите мне все, что знаете про Рогозину… Вы ведь знаете, что с ней произошло? — Дождавшись утвердительного ответа, Барышников продолжил: — Такие вещи нельзя оставлять безнаказанными, и в ваших силах помочь найти виновного.

Поначалу Анастасия лишь повторяла то, что Барышников уже слышал от других: какая Рогозина была ответственная, как хорошо выполняла свою работу, как хвалило ее начальство, но потом, осмелев, перешла на более личные воспоминания. Пару раз на рабочий телефон Наталье звонил мужчина. В разговоре Наталья обращалась к нему «дорогой». Однажды она назвала его по имени, сократив имя до уменьшительно-ласкательного. Барышников предположил, что это было имя «Стасик», и уборщица с ним согласилась. Последний такой разговор состоялся у Натальи за три дня до ее убийства, то есть в четверг.

Еще Анастасия вспомнила, как несколько раз заставала Рогозину и одного из грузчиков в подсобном помещении. Нет, ничего предосудительного! Они просто ругались. Как-то раз Анастасия услышала обрывок фразы, в которой Рогозина грозилась «все рассказать» директору. О чем шла речь, Анастасия не знала, но с того памятного разговора этот грузчик старался обходить Наталью стороной. А в пятницу, перед выходными, когда Наталья неожиданно не пришла на работу, Анастасия видела, как этот грузчик копался в ее столе, и вид у него при этом был такой злой, что уборщица поспешила ретироваться. Она никому ничего не сказала, потому что испугалась, как бы грузчик не понял, что она все видела, и не перенес свою злобу с Натальи на нее.

Услышав имя грузчика, капитан Барышников понял, что уже беседовал с ним и не заметил в его поведении ничего подозрительного. Однако он решил пообщаться с ним повторно. Он поблагодарил уборщицу и пошел разыскивать Григория Пашкова, грузчика, на которого указала Анастасия. На складах Пашкова не оказалось, в курилке, куда грузчики набивались в перерывах между работой, его тоже не было. Кто-то сказал, что Пашков пошел в столовую перекусить, но и там Барышников найти его не смог. Спустя двадцать минут поисков он выяснил, что Пашков отпросился у бригадира грузчиков, сославшись на головную боль, и ушел домой. Его поспешный уход усилил подозрения Барышникова. Он вызвал наряд и отправился на квартиру к Пашкову.

Грузчика они застали буквально в дверях. Парень с дорожной сумкой за плечами выходил из квартиры. Увидев оперативника в сопровождении наряда милиции, он сник и без сопротивления позволил отконвоировать себя в участок. В комнате для допросов Пашков просидел три часа, ожидая своей очереди для допроса. За это время он успел так себя накрутить, что к тому времени, как освободился следователь Даниличев, он готов был на стенку лезть оттого, что не знал, что его ожидает.

В комнате для допросов стоял затхлый запах, сотканный из запаха табака, старой штукатурки и пота. Пашков тер ладони о колени, прислушиваясь к каждому звуку, доносящемуся из-за двери. Ему казалось, будто время и остановилось, и летело с бешеной скоростью. Он никак не мог решить, что хуже: неизвестность или сама встреча со следователем.

Мысли метались: что могло насторожить оперативника? Неужели кто-то что-то наплел? То он приходил к выводу, что кто-то видел, как он копался в столе кладовщицы. И тут же сомневался в своих предположениях: нет, не может быть, в тот день склад был пуст, это точно. Тогда что? Что заставило проклятого милиционера обратить на него внимание? Пашков пытался вспомнить все, что происходило на прошлой неделе: с кем он говорил, с кем встречался, и в каждом действии, в каждом слове тех, с кем он работал на протяжении трех лет, теперь чудился подвох. Он мял в руках кепку, липкий пот впитывался в плотную ткань, но ладони тут же снова потели. Звук открывающейся где-то двери заставлял его сердце делать бешеный скачок и замирать, когда он понимал, что пришли снова

Когда наконец открылась дверь его допросной, Пашков вздохнул чуть ли не с облегчением. Следователь Даниличев прошел к столу, положил перед собой картонную папку и, сложив на ней руки, перевел взгляд на Пашкова. Он смотрел на него так долго, что Пашков начал ерзать на стуле, тягостное состояние неизвестности вновь охватило его. Ему казалось, что он готов признаться в любом проступке, в котором его решит обвинить этот строгий взгляд, лишь бы все закончилось. А Даниличев не спешил. Он намеренно тянул время, желая довести подозреваемого до определенного состояния. По опыту он знал, что такая тактика позволяла облегчить допрос, и собирался воспользоваться этой тактикой по полной программе. В этот день он уже провел несколько бесплодных часов допроса и не желал повторения.

— В чем дело? — первым не выдержал Пашков. — Меня притащили сюда без всяких объяснений! Разве вам не положено сообщать, за что вы арестовываете человека?

— Вы не арестованы, а задержаны, — мягко пояснил Даниличев и замолчал, будто этим было все сказано.

— И в чем разница? — выкрикнул Пашков и нервно сглотнул.

— Вы не знаете? Странно, — протянул Даниличев.

— Что в этом странного?

— Первый раз у нас? — не отвечая на вопрос, поинтересовался следователь Даниличев.

— Конечно первый. А вы думаете, я каждую неделю провожу в милиции? Решили, что взяли рецидивиста? Небось, ждете награды от начальства? — нервное напряжение заставляло Пашкова быть грубым. Он понимал, что такое поведение ему не на пользу, но поделать с собой ничего не мог.

— Кричать не стоит, — тихо заметил Даниличев, наблюдая, как Пашков сжимает и разжимает кулаки, лежащие на коленях. — Сядьте ровно. Говорить будете, когда спрошу.

Пашков прикусил губу и старательно отвел глаза в сторону.

— Давайте тогда уже спрашивайте, раз притащили, — буркнул он.

Следователь некоторое время листал документы в папке, будто изучал их, хотя папка была заполнена лишь пустыми бланками. Подняв глаза, он резко спросил:

— Почему вы ушли с работы?

— Голова разболелась.

— Почему же не пошли в медпункт? Там бы вам дали таблетку. — Даниличев следил за реакцией Пашкова.

— Решил дома отлежаться.

— Отлежаться или сбежать? — следователь строго смотрел на задержанного.

— С чего бы мне сбегать?

— Это вы мне скажите: чем вас так напугал визит капитана Барышникова? — вопросом на вопрос ответил Даниличев.

— Никто меня не пугал, и сбегать я не собирался, — настаивал на своем Пашков.

— Значит, говорите, уезжать не собирались, — начал Даниличев, вновь неторопливо перелистывая в папке бланки. — А как тогда объясните, что вас с дорожной сумкой застали дома, да еще после того, как на складе появился наш оперативник и объявил об убийстве гражданки Рогозиной?

Пашков растерянно заморгал:

— Так я… я же сказал, у меня голова разболелась. Работать не мог, вот и отпросился.

— Голова, говорите, заболела, — задумчиво произнес следователь. — А сумку зачем собрали? Таблетки туда складывали?

Пашков не ответил, и следователь продолжил:

— Вы нервничаете, Григорий, — с неожиданной мягкостью произнес он. — С чего бы вам нервничать? Думаю, вы нервничаете, потому что боитесь сболтнуть лишнего. Мой вам совет: чем быстрее вы все расскажете, тем вам же будет лучше. Признайтесь, и я постараюсь вам помочь.

Пашков опустил голову, сжал пальцы так, что побелели костяшки.

— Я ни в чем не виноват, — упрямо повторил он. — И признаваться мне не в чем.

— Видите ли, — спокойно продолжил Даниличев, — когда человек действительно не виноват, он обычно спокоен. А вы запаниковали до такой степени, что ушли с работы, не дожидаясь окончания рабочего дня, а примчавшись домой, быстренько собрали вещички с явным намерением сбежать из города. О чем это может говорить, как думаете?

— Ни о чем это не говорит, — стоял на своем Пашков. — Я знаю, чего вы от меня ждете. Хотите, чтобы я признался в убийстве, но я ее не убивал! Я не убийца! Не знаю, кто вам чего наплел, только это неправда. Я — мирный человек и ни с кем не конфликтую.

— Вот как? — холодно произнес Даниличев. — А как насчет ссор с Рогозиной? Свидетели утверждают, что вы неоднократно с ней ругались.

— Не ругался я с ней, — возразил Пашков, — врут ваши свидетели.

— Это вряд ли, — возразил Даниличев. — Тут у меня черным по белому написано, что вы на повышенных тонах вели с ней разговоры в подсобке.

— Ну, спорили пару раз, — нехотя признал Пашков. — Она всем нервы мотала, не только мне. И что теперь? Убивать за это?

Следователь наклонился вперед:

— Не только спорили. Свидетели видели, как вы в ее столе копались.

Пашков замешкался с ответом. Всего на долю секунды, но Даниличев это заметил.

— Ерунда это! Она сама меня, небось, отправила, — дрогнувшим голосом начал Пашков. — Накладные велела принести или еще что-то. Она часто так делала, когда лень было самой за ними тащиться.

— Увы, эта версия отпадает, — сообщил следователь. — В тот день Рогозиной на работе не было.

— Тогда тем более все понятно, — с явным облегчением в голосе проговорил Пашков. — Я просто забрал свои накладные. Хотел узнать, оформлены ли они. Мы за лишние рейсы доплату получаем, вот я и посмотрел. Это ведь не преступление?

— Сдается мне, накладные тут ни при чем, — в голосе Даниличева зазвучали стальные нотки. — Сдается мне, в столе Рогозиной вы искали компрометирующие вас бумаги. А когда не нашли, поехали к ней домой. Три дня вы ее пытали, требуя отдать компромат, а потом убили. За что вы ее убили, Пашков? Что такого она про вас знала, что вы решились на убийство? Ведь вы не закоренелый преступник, Пашков! Так почему вы это сделали?

— Да вы что! По-вашему, я зверь, чтобы из-за пары лишних рейсов…

Пашков осекся, а Даниличев, поняв, что стоит чуть надавить, и подозреваемый расколется, неожиданно рявкнул:

— Говори, за что ты ее убил? А также не забудь рассказать, зачем тебе понадобилось убивать ее приятеля. Быть может, дело вовсе не в накладных? Быть может, ты имел виды на Наталью, а она тебе отказала? Тогда в приступе ревности ты зарезал и ее, и ее любовника?

Пашков отшатнулся, чуть не свалившись со стула:

— Любовника? Не знаю я ни про какого любовника.

— Где ты был в ночь на понедельник? Говори, — наседал Даниличев.

— Нигде не был.

— Но где-то же ты должен был находиться?

— Дома был.

— Весь вечер и всю ночь?

— Да.

— Кто может это подтвердить?

— Никто.

— Так, значит, ты был один?

— Один.

— Выходит, алиби у тебя нет! — Даниличев удовлетворенно кивнул и откинулся на спинку стула. — Что ж, мне все ясно. Интересно, ясно ли тебе, Пашков, как сильно ты влип? Пожалуй, тебя не сможет спасти

Затравленным взглядом Пашков какое-то время смотрел на следователя, затем низко опустил голову и произнес:

— Ладно, я расскажу, из-за чего мы ругались, но имейте в виду, ни к каким убийствам я отношения не имею и признаваться ни в чем не стану!

Говорил Пашков минут двадцать. Говорил медленно, с натугой. И чем дольше он говорил, тем яснее становилось, что к убийству Рогозиной он непричастен. Суть ссор с Рогозиной сводилась к следующему: время от времени водители занимались приписками. Сдавали накладные на рейсы, которые не выполняли, расписывая доставленный товар на два, а то и на три путевых листка. Кладовщики, заваленные бумажной работой, не всегда проверяли путевые листы и подписывали их не глядя. Делала так и Рогозина. Но с некоторых пор она стала более внимательно просматривать путевые листы Пашкова. В этом он был сам виноват, потому что слишком часто подсовывал ей липовые путевые листы. В конце концов Рогозина начала сравнивать все его листы с накладными на доставленный товар и выяснила, что Пашков ставит себе количество рейсов почти в три раза больше, чем делает реально.

Первый раз Рогозина просто предупредила Пашкова, чтобы тот прекратил мошенничать. Он отмахнулся от нее и продолжил делать то, что делал. Второй раз Рогозина разорвала липовые путевые листы, и Пашкову просто нечего было сдать в бухгалтерию. Тогда-то они в первый раз пособачились. Пашков решил с путевыми завязать, но привычка получать лишние деньги так прочно укоренилась в нем, что спустя пару недель он снова принялся за свое. Поняв это, Рогозина снова поругалась с водителем и на этот раз пригрозила, что доложит наверх о его махинациях. Пашков ей поверил. Он злился, но ничего поделать не мог, потому что знал: как только об этом узнает начальство ГУМа, его с волчьим билетом выгонят с работы.

В тот день, когда Рогозина неожиданно не пришла на работу, Пашков действительно копался в ее документах. Он хотел выяснить, всех ли водителей прищучила Рогозина или «повезло» только ему. Выяснить это не удалось, и он решил, что легче смириться, чем наживать себе неприятности. Он даже собирался поговорить с Рогозиной по душам, чтобы она не держала на него зла и перестала относиться к нему как к последнему негодяю. Сделать этого он не успел по понятным причинам. Когда в складских помещениях ГУМа появился капитан Барышников, Пашков попросту запаниковал. Он решил, что правда о накладных и путевых листах всплывет и в милиции не станут разбираться, а просто свалят всю вину на него. Для начала он ушел с работы, чтобы не мелькать перед глазами оперативника. Оказавшись дома, он все больше впадал в панику и в конце концов решил взять отпуск за свой счет и уехать на неделю к матери в Вольск. Тем более что в последнем письме она жаловалась на здоровье. Пашков решил, что ни у кого не вызовет подозрений, если он воспользуется ее письмом как предлогом для отъезда.

* * *

Подполковник Устинов собрал оперативников и следователя по делу о двойном убийстве в семь вечера. На то, чтобы выслушать рапорты о проделанных оперативно-розыскных мероприятиях, ушло почти сорок минут. По ходу рапортов Устинов задавал короткие вопросы, пытаясь вникнуть в суть дела. Когда все детали дела были изложены, подполковник какое-то время сидел без движения, затем встал, прошелся по кабинету и, вернувшись к столу, высказался:

— Итак, у нас на руках три подозреваемых. Один играет в молчанку. Местонахождение второго неизвестно, а третий, по вашим же словам, несмотря на явный мотив и возможность совершения преступления, не подходит на роль убийцы по внутренним качествам. И что прикажете докладывать наверх?

— С Пашковым еще стоит поработать, — сказал Даниличев. — Проверить его слова насчет путевых листов, предъявить его фото соседям Рогозиной и ее подруге Элеоноре. Он утверждает, что никогда не был в доме Рогозиной, но если окажется, что его там видели, можно будет ставить под сомнение и его заверения о том, что конфликт с кладовщицей был исчерпан.

— Стоит поработать, так ты считаешь, Саша? — с сарказмом изрек подполковник. — И сколько же времени ты на него собираешься убить? День? Два? Неделю? И все это время настоящий убийца будет разгуливать на свободе или, чего доброго, решит еще кого-то на тот свет отправить. Как в таком случае мы будем выглядеть? Чего молчишь, Барышников? Это ведь твой улов.

— Пашкова мы взяли, потому что на него указывали явные улики, — устало ответил Барышников. — Как раз те, о которых вы упомянули: мотив и возможность совершить преступление. К тому же он был застигнут в тот момент, когда собирался скрыться из города. И все же при более детальном рассмотрении его кандидатура не подходит на роль двойного убийцы.

— Я согласен с капитаном, — негромко, но уверенно проговорил старлей Акимов. — В квартире Пашкова не найдено ничего, что указывало бы на его причастность к убийствам. Нет ни окровавленной одежды, ни каких-то других следов крови жертв, а ведь Пашков никогда не привлекался, и заметать следы научиться ему было негде. Преступления слишком кровавые, чтобы в его доме не осталось следов. Должен же он был где-то отмываться, а кровь — такая субстанция, которую сколько ни отмывай, она все равно где-нибудь да останется.

— Быть может, ему повезло, — не сдавался следователь Даниличев. — То, что крови нет в квартире, не означает, что он не мог отмыться в другом месте. Нужно установить, был ли он знаком со второй жертвой, Станиславом Егоровым, проверить еще раз квартиру. Выяснить, нет ли у Пашкова другого жилья, дачи например, или женщины, с которой он имеет связь.

— И каков же в случае Пашкова мотив убийства Егорова? — голос Барышникова звучал напряженно. Со следователем Даниличевым он работал не первый год и недолюбливал того за поспешность выводов и узость мышления.

— Мотив найдется, когда вы как следует над ним поработаете, — парировал Даниличев. — Вы и половины положенной работы не сделали, а хотите, чтобы я назвал вам мотив.

— Ну хватит, Саша, — одернул следователя Устинов. — Все мы делаем все возможное. Скажи лучше, когда ты заставишь говорить Семыкина?

— Пусть посидит ночь в КПЗ, — Даниличеву с трудом удалось скрыть недовольство вмешательством Устинова. — Сейчас он еще не понимает, насколько серьезные неприятности ему грозят, но завтра, думаю, до него дойдет, что шутки кончились. У нас еще нет данных о связи Семыкина с Рогозиной, об этом должны позаботиться оперативники.

— Позвольте напомнить, товарищ подполковник, что алиби Семыкина еще

— Почему? — удивился Устинов.

— Запланировано на завтра, — поспешил ответить Даниличев. — Проверка алиби Семыкина, а также его связи с Рогозиной запланирована на завтрашний день.

— Что ж, работайте, — Устинов махнул рукой, отпуская собравшихся.

Даниличев покинул кабинет первым. Следом за ним вышел Акимов, Барышников чуть задержался. Когда в кабинете остались только он и подполковник, капитан прикрыл дверь и произнес:

— Могу я с вами поговорить, товарищ подполковник?

— Неофициально? — догадался Устинов. — На правах давнего друга?

— Так точно, — подтвердил Барышников.

— Тогда к чему все эти «так точно» и «товарищ подполковник»?

— Так разрешение еще не получено, — улыбнулся Барышников.

— Ладно, Илья, выкладывай, что там у тебя на уме, — потребовал Устинов.

Барышников вернулся к столу, занял кресло напротив подполковника и, сцепив пальцы в замок, положил руки перед собой на стол. Устинов нахмурился. Он знал, что это верный признак того, что Барышников находится в крайнем замешательстве.

— Не думаю, что на Пашкова стоит тратить время и ресурсы, — чуть помедлив, выдал Барышников.

— Это я уже понял, — мягко произнес Устинов. — Также я понял, что у вас со следователем на этот счет разные точки зрения. Однако я не понимаю, почему ты настаиваешь на своем? Ведь чего проще взять и проверить все то, о чем говорил Даниличев. Резон в его доводах есть однозначно. Пашков может оказаться не таким простаком, каким себя выставляет. Нам ли с тобой об этом не знать? Вспомни дело Череватова.

Барышников нахмурился и тяжело вздохнул. Все связанное с Череватовым было больной темой. Первое дело, над которым работал Барышников под руководством подполковника Устинова, — в нем капитан, тогда еще лейтенант, отличился не с лучшей стороны. Он до сих пор помнил это дело до мельчайших деталей, и всякий раз, когда речь заходила о Череватове, сердце его заливала горечь от поражения, которое он потерпел.

Все начиналось довольно просто: в дежурную часть поступил звонок о нападении на женщину. Барышников тогда был на дежурстве и в составе опергруппы выехал на место происшествия. Прибыв на место преступления, оперативники обнаружили женщину в крайне тяжелом состоянии, с признаками физического насилия. Она находилась в своей квартире, кто-то проломил ей череп, и женщина была без сознания. Машина скорой помощи приехала практически одновременно с опергруппой. Не дожидаясь криминалистов, старший опергруппы приказал всем максимально точно запомнить расположение предметов относительно тела и позволил бригаде санитаров забрать женщину в больницу. По дороге она скончалась, так и не придя в сознание.

На поквартирном опросе Барышников опрашивал соседа пострадавшей из квартиры, расположенной напротив. Оказалось, это он вызвал милицию, потому что услышал крики соседки. По его словам, из квартиры он не выходил, а лишь наблюдал в глазок. Выйти и оказать помощь он побоялся, так как его правая рука находилась в гипсе после травмы, полученной на работе. Сосед был так расстроен случившимся, так искренне хотел помочь следствию, что у молодого и неопытного Барышникова и мысли не возникло, что перед ним преступник. Он благодарил соседа за помощь, хвалил за то, что тот вызвал милицию и скорую помощь, и клятвенно обещал поймать преступника.

Это и был Иван Череватов. Подвела его всего одна деталь. Мелкая и незначительная. Если бы не отличная память Барышникова, оперативники никогда бы на него не вышли, ведь фотоснимки криминалисты сделать не успели, а без связи с позой пострадавшей эта деталь теряла всякий смысл. Деталью был простой носовой платок (пожалуй, слишком большой для носового платка), изготовленный из белого шелка, что было так нетипично для советского быта. Платок лежал у изголовья кровати под правой рукой жертвы. К углу платка была приколота золотистого цвета английская булавка, и Барышников это заметил. Поначалу никто, даже старший опергруппы, не обратил внимания на эту деталь. Отчасти потому, что считали, что этот предмет просто упал на пол, не обязательно даже в этот день. Отчасти потому, что никто, кроме Барышникова, не беседовал с соседом Череватовым. Да и он не сразу сообразил, на что указывает этот платок.

А указывал он на то, что в момент убийства Череватов находился в квартире жертвы. Когда Барышников с ним беседовал, на его травмированной руке был надет точно такой же платок, но в тот момент молодой оперативник не обратил на это внимания. Когда же Череватова вызвали в отдел, чтобы уточнить детали, платка уже не было. Вместо него Череватов воспользовался светлым шарфом, поэтому Барышников, присутствующий на допросе, снова не придал этим двум платкам значения. Расследование затянулось, и оперативники уже готовы были сдать его в архив как безнадежное, но помогли случай и упорство молодого лейтенанта.

Барышников никак не мог смириться с поражением и продолжал в свободное от службы время ходить в дом жертвы и вести беседы с соседями. В одно из таких посещений он застал в квартире убитой ее подругу, проживающую в соседнем районе. Она подвизалась присматривать за цветами погибшей и в тот день как раз пришла, чтобы полить растения. В разговоре с Барышниковым она упомянула о телевизоре и сказала, что не понимает, почему милиция его забрала. Барышников знал, что никакого телевизора в квартире не было, и начал разбираться. Все, что знала подруга о купленном телевизоре, это то, что его жертве продал кто-то из соседей. Но кто? И почему его не оказалось в квартире?

Барышников вновь пошел по соседям, пытаясь выяснить, кто продал телевизор, но никто ничего о покупке соседки не знал. Зашел оперативник и к соседу Череватову. Вот тут его поведение впервые показалось странным: он явно нервничал и что-то скрывал, а в комнате у него стоял телевизор точно такой же марки, что, по словам подруги, приобрела жертва. Но сам этот факт невозможно было связать с убийством, ведь марок телевизоров в стране насчитывалось не так уж много, и данная модель считалась самой ходовой. Барышников был вынужден уйти от Череватова ни с чем, но думать о нем не перестал. И вот глубокой ночью, когда оперативник в тысячный раз прокручивал в памяти все события, встречи и разговоры последнего месяца, он вспомнил про платок. Потянув за эту ниточку, Барышников распутал весь клубок. Когда Череватова взяли, он хоть и не сразу, но сознался в содеянном и рассказал, что же произошло.

Будучи вдовой инвалида-орденоносца, участника войны, женщина получала большую пенсию, и почтальон приносил ее на дом. За несколько месяцев до убийства Череватов уговорил соседку купить у него подержанный телевизор. Чтобы коротать одинокие вечера, женщина решилась взять по сходной цене предмет роскоши у соседа. Выложить за черно-белого

Счастье длилось недолго, уже через три дня телевизор перестал показывать. С этого и начался конфликт, который закончился для женщины плачевно. Череватов требовал деньги, так как отдал соседке работающий телевизор. Она же наотрез отказывалась выплачивать требуемую сумму, так как считала, что тот нарочно подсунул ей неисправный телевизор.

В тот день Череватов караулил у дверного глазка, ожидая, когда к соседке придет почтальон и принесет пенсию. Он решил во что бы то ни стало забрать у женщины причитающуюся ему сумму и для этого выбрал день визита почтальона. Как только почтальон ушел, Череватов вышел на лестничную клетку и позвонил в звонок. Не ожидая подвоха, соседка открыла дверь. Вломившись в квартиру, Череватов начал требовать деньги. Завязалась драка, в которой женщина сорвала с больной руки Череватова платок.

В приступе ярости Череватов схватил нож, который лежал на комоде в комнате, и ударил им женщину в грудь. Затем еще и еще, пока та не упала на пол. Опомнившись, он понял, что натворил. Сначала он хотел забрать деньги, чтобы все подумали, что произошло ограбление. Но затем эту мысль отмел. Вместо этого он забрал телевизор, чтобы ничего не указывало на него. Вернувшись домой, он позвонил в скорую и милицию. И только после этого сообразил, что в спешке оставил в квартире свой платок. Череватова осудили, а Барышников из этого случая вынес для себя следующее: нельзя сбрасывать со счетов даже тех, на кого подозрение падает меньше всего.

И все же слова подполковника Устинова не заставили его передумать. Отогнав от себя мысли о Череватове, Барышников взглянул прямо в глаза подполковнику и произнес:

— Пашков не убивал ни Рогозину, ни тем более Станислава Егорова. Он мошенник, это бесспорно, но он не убийца. На данном этапе следствия нужно направить все силы на розыск бывшего мужа Рогозиной. Если опираться только на мотив и возможность, как в случае с Пашковым, он более подходящий кандидат на роль убийцы.

— А что ты скажешь по поводу Семыкина? На него стоит тратить время и ресурсы?

Барышников почувствовал в вопросе подполковника подвох, но все же ответил:

— Семыкин уже у нас. Проверка его алиби — дело времени. А Артем Рогозин находится неизвестно где, и чем дольше мы тянем время, тем дальше он может уйти.

— Вот что я тебе скажу, Илья, — чуть помедлив, заговорил Устинов. — Ты судишь слишком прямолинейно, опираешься скорее на ощущения, чем на факты. Мое видение ситуации несколько иное, потому как я сужу непредвзято. Я не общался ни с одним из подозреваемых, и для меня они все равноценны. У каждого из них можно найти мотив, из-за которого он совершил преступление. Хороший мотив, крепкий. А вот у кого из них была возможность совершить преступление, выяснять вам с Акимовым. Подводя итог нашему разговору, скажу так: пока ты не предоставишь мне неопровержимые доказательства того, что кто-то из этих троих, или все трое, не имел возможности совершить преступление, ни о каких поблажках речь идти не может. Тебе придется проверять алиби Семыкина, Пашкова и параллельно искать сбежавшего Рогозина. Это понятно?

Ответить Барышников не успел. На столе подполковника зазвенел телефон внутренней связи. Он жестом остановил Барышникова, готового начать возражать, и поднял трубку. Некоторое время он слушал собеседника, затем бросил короткое «отлично» и положил трубку на рычаг.

— Что ж, Илья, считай, что тебе повезло, — заявил он, глядя на подчиненного. — Только что поступила информация о местонахождении Артема Рогозина. Акимов ждет тебя внизу. Отправляйтесь к Рогозину. Быть может, на этот раз вам повезет.

Барышников встал, козырнул и вышел из кабинета. Подполковник Устинов смотрел ему вслед и думал о том, как быстро летит время. Еще совсем недавно его протеже носил лейтенантские погоны и боялся лишний раз высказать свое мнение, чтобы не попасть впросак. Теперь же он смело оспаривает не только решения следователя, но и решения самого подполковника. «Что это? Самоуверенность или опыт, накопленный за шесть лет работы в уголовном розыске столицы? — размышлял он, продолжая смотреть за закрывшуюся за капитаном дверь. — Да, время неумолимо меняет людей. Кого-то в лучшую, кого-то в худшую сторону. Ясно одно: в таком деле, как борьба с преступностью, людей, уверенных в себе, способных принимать трудные решения, должно быть больше. И все же не наносит ли вред моя протекция?» Так и не найдя ответа, подполковник Устинов вздохнул и потянулся к телефонной трубке. Надо было приниматься за текущие дела, и Устинов решил, что вернется к размышлениям позже.

Глава 7

О местонахождении Артема Рогозина сообщил его работодатель, когда тот наконец вышел на связь. Из-за постоянных помех на линии дежурный по части смог разобрать только то, что Рогозин находится в больнице города Клин. Это он и сообщил лейтенанту Акимову, а тот, в свою очередь, передал информацию подполковнику Устинову, так что в дорогу оперативники отправились, не имея на руках практически никакой информации.

Сто километров, разделяющие Клин и Москву, оперативники преодолели за довольно короткий срок и все равно прибыли в Клинскую городскую больницу в четверть одиннадцатого вечера. Быть может, разумнее было бы подождать утра, а не мчаться за сто километров на ночь глядя, но обоим, и Акимову, и Барышникову, не терпелось пообщаться с Рогозиным и выяснить-таки, связан ли его прогул с событиями в доме бывшей жены.

Город Клин встретил оперативников почти деревенской тишиной и темнотой. Клин считался довольно большим городом Подмосковья и насчитывал почти девяносто тысяч населения. И все же по сравнению со столицей он выглядел глухим провинциальным городишкой. Водитель Фарит Ибрагимов, бывалый путешественник, без труда нашел улицу Победы, на которой располагалась больница. Подкатив к воротам, он не стал сигналить, понимая, что в такой поздний час его все равно не пропустят на территорию лечебного учреждения.

Барышников и Акимов вышли из машины и, пройдя через калитку, которую не запирали и на ночь, пошли по пешеходной дорожке, обсаженной с двух сторон пирамидальными тополями. Тусклый свет уличных фонарей едва освещал пространство перед крыльцом центрального корпуса. Поднявшись на крыльцо, Барышников подергал входную дверь. Та оказалась закрытой, и ему пришлось стучать. Спустя долгих десять минут к дверям подошла пожилая женщина в синем халате.

— Читать не умеете или часы сломались? — не открывая стеклянной двери, прокричала она. — Там же написано: часы приема

— Милиция, — Барышников приложил к стеклу красные корочки.

— Вот оно что! — тон женщины мгновенно изменился. Она полезла в карман и зазвенела ключами, отпирая замок. — Проходите, коль милиция.

Барышников и Акимов вошли в вестибюль. В сумраке ночи он выглядел голым и неуютным.

— Нам нужен пациент Рогозин Артем Валентинович, — сообщил Барышников. — В какой он палате?

— Да вы что, совсем ума лишились? — вновь напустилась на них женщина, тут же забыв, что перед ней представители закона. — Беспокоить больного в такой час!

— Вам что, не сообщили, по какому мы вопросу? — удивленно спросил Акимов.

— И кто же мне должен был об этом сообщить? — в свою очередь удивилась женщина.

— Вас как зовут, гражданочка? — вступил в разговор Барышников.

— Я вам не гражданочка, — оскорбилась женщина. — Я ночная дежурная, а зовут меня Степанида Егоровна. Только вам это не поможет, к пациентам я вас все равно не пущу!

— Тогда зовите начальство, — приказал Барышников.

— Начальство все по домам разошлось, — заявила Степанида Егоровна. — Врачам, знаете ли, тоже сон необходим.

— Но ведь кто-то из врачей остается на ночь в больнице? — напомнил Барышников. — Не одна же вы за всем присматриваете?

— Врач дежурный остается, — согласилась Степанида Егоровна. — И младший медперсонал: медсестры, санитарки, из хирургии кое-кто, на случай экстренных ситуаций.

— Вот и зовите дежурного врача, — потребовал Барышников. — И не тяните время, а то ведь мы можем вас и привлечь за отказ сотрудничать со следствием.

— Ох, шустрый какой, всех бы ему «привлечь», — возмутилась Степанида Егоровна. — Ладно уж, стойте здесь, схожу за дежурным врачом.

Она зашагала в сторону подсобных помещений, а Барышников и Акимов остались дожидаться у двери. Дежурный врач появился через несколько минут. Он поспешно прошел через вестибюль и, протянув руку для рукопожатия, представился:

— Живайкин Алексей Александрович, дежурный врач-хирург общей практики, — он поочередно пожал руки оперативников и чуть смущенно произнес: — Прошу простить за холодный прием. Степанида Егоровна у нас с крутым нравом, а я, грешным делом, забыл ее предупредить. Звонок из Москвы поступил как раз в тот момент, когда я готовился к экстренной операции, вот и вышла накладка.

— Ничего страшного, Алексей Александрович, — заверил врача Барышников, представившись сам и представив Акимова. — Мы понимаем, что у вас работы не меньше, чем у милиции.

— Пройдемте в комнату отдыха, — предложил Живайкин. — Там нам будет удобно беседовать да и чайком побаловаться можно.

Они прошли через узкий коридор, выкрашенный до середины стены светло-зеленой краской, а выше — белой, миновали застекленную дверь с табличкой «Ординаторская» и оказались в уютной комнате пять на пять метров, уставленной мягкими креслами и парой диванов. Вдоль одной из стен располагались столы-тумбы и навесные шкафы для посуды. В углу стоял двухлитровый алюминиевый электрический чайник с крышкой. Черный провод тянулся от нижнего края чайника к электророзетке, над которой специально для него заботливая рука прикрутила небольшой крючок. Сняв шнур с крючка, Живайкин проверил объем воды и после этого воткнул вилку в розетку.

— Вторую смену без перерыва, — как бы извиняясь, объяснил он, — поесть некогда. Вот, воспользуюсь представившейся возможностью, хоть с вами посижу, горяченького чаю выпью.

— Нам, собственно, не с вами нужно пообщаться, — начал Барышников. — Мы приехали ради вашего пациента, Рогозина Артема.

— Понимаю, понимаю, но он сейчас спит. Он перенес серьезную операцию, так что силы будет восстанавливать довольно долго, а сон, как известно, лучшее лекарство.

— Операцию? — брови Барышникова удивленно поползли вверх. — Не думал, что все так серьезно.

— Увы, такое случается, — пожал плечами Живайкин.

— Не подскажете, какого рода операция? — поинтересовался Барышников. — Или это врачебная тайна?

— Никакой особой тайны нет, — Живайкин улыбнулся. — На самом деле насчет врачебной тайны слухи слегка преувеличены. Мы имеем право оглашать диагноз как родственникам пациентов, так и представителям власти. Я имею в виду хирургическое отделение. В психиатрии, например, или в онкологии ситуация несколько иная, но у нас, в экстренной хирургии, без огласки никак не обойтись.

— Так что же за диагноз у Рогозина? — переспросил Акимов, вступая в разговор.

— Прободение язвы, — Живайкин перевел взгляд с Барышникова на Акимова. — Вы знаете, что это такое?

— Только в общих чертах, — за двоих ответил Акимов.

— Это осложнение заболевания желудка или двенадцатиперстной кишки. В случае с Рогозиным — желудка. На стенках желудка образовались язвочки разного размера, в одной из которых произошла перфорация, или, простыми словами, появилось отверстие, через которое содержимое желудка начало вытекать в брюшную полость. Это, в свою очередь, вызвало острое воспаление — перитонит.

— Его оперировали вы? — догадался Барышников.

— Совершенно верно. В тот день я нес ночное дежурство, — подтвердил Живайкин. — Рогозина доставили по скорой со следующими симптомами: резкая, так называемая кинжальная, боль в животе, тошнота, рвота, побледнение кожи. Состояние было крайне тяжелым, и я принял решение о проведении немедленной операции. Надо сказать, мы еле успели. Я провел резекцию желудка, так как ушивание уже не помогло бы. Далее мы провели промывание брюшной полости, влили в него две дозы донорской крови, накачали антибиотиками и перевели в реанимацию. В настоящий момент его состояние не вызывает опасений, но, конечно же, он еще очень слаб.

— Как долго он у вас находится? — задал главный вопрос Барышников.

— Восемь дней, — ответил Живайкин. — Но в сознание он пришел только два дня назад. Все остальное время он приходил в себя лишь на короткие промежутки времени. Примерно от двух до десяти минут. Это вам о чем-нибудь говорит?

— О многом, — переглянувшись с Акимовым, произнес Барышников, а про себя подумал: «Главный подозреваемый со счетов слетел. Что же дальше?»

— По выражению вашего лица вижу, вы рассчитывали на другой ответ, — заметил Живайкин.

— Совершенно верно, — подтвердил Барышников.

— Вы все еще настаиваете на беседе с больным? — Живайкин вновь перевел взгляд с Барышникова на Акимова.

— Теперь это уже не имеет значения, — Акимов невесело улыбнулся. — Все, что нам необходимо было узнать, мы узнали от вас.

— Могу я спросить, в чем вы его подозревали? — осторожно осведомился Живайкин.

— Думаю, это тоже уже не секрет, — Акимов бросил быстрый взгляд на капитана, дождался одобрительного кивка и продолжил: — Его бывшая жена убита в своей квартире два дня назад. Были основания считать, что именно Артем Рогозин причастен к ее гибели.

— Вот оно что! Жуткая история, — ошарашенно протянул Живайкин. — Надо же такое невезение! Сам только-только на волосок от смерти был, а теперь еще это… — Он немного помолчал, прежде чем задать вопрос: — Скажите, вы собираетесь сообщить ему о смерти жены?

— Бывшей жены, — напомнил Акимов.

— Пусть так, — Живайкин нетерпеливо отмахнулся от замечания старлея. — И все же для него

— Предлагаете нам сделать вид, что ничего не случилось? — осторожно предположил капитан Барышников.

— Нет! Конечно нет. Как вы вообще могли такое предположить? — на лице Живайкина отразилось негодование. — Просто хотел бы порекомендовать не волновать моего пациента среди ночи. Я понимаю, вы ехали сюда из Москвы не ради того, чтобы со мной чайку попить, но если есть возможность отложить разговор с Рогозиным до утра, я как лечащий врач был бы вам весьма благодарен.

— Боюсь, мы не сможем выполнить ваши рекомендации, — с искренним сочувствием отказал Барышников. — Если бы речь не шла об убийстве…

— Из ваших слов я понял, что теперь вам известно, что Артем Валентинович непричастен к убийству, так почему не подождать? — Живайкин не терял надежды настоять на своем. — Зачем травмировать человека понапрасну? Ей он уже ничем не поможет, да и похороны, раз он уже не является ее мужем, не его забота.

— Не скажите, Алексей Александрович, — возразил Барышников. — Как раз теперь нам просто необходимо побеседовать с Рогозиным как можно быстрее. Мы ищем преступника, совершившего кровавое злодеяние. Возможно, даже не одно. А ваш пациент может владеть информацией о преступнике, ведь он продолжал общаться с Натальей. В такой ситуации вполне логично предположить, что если незадолго до смерти у Натальи были неприятности или конфликты или произошло еще что-то подозрительное, то она, по старой привычке, поделилась проблемами с бывшим мужем. Чем раньше мы обо всем узнаем, тем больше шансов поймать убийцу.

— Да, да, конечно, — тут же пошел на попятный Живайкин. — Об этом я как-то не подумал. Что ж, пойдемте, я отведу вас к нему.

Вместе с дежурным врачом оперативники поднялись на второй этаж. У палаты под номером семнадцать Живайкин остановился.

— Подождите в коридоре, — попросил он. — Рогозин в палате не один, так что мне нужно подготовить его соседей.

— Не проще вызвать Рогозина сюда? — спросил Барышников.

— Ему еще нельзя вставать с постели, — напомнил Живайкин.

— Хорошо, тогда мы ждем, — согласился Барышников.

Дежурный врач скользнул за дверь, а через минуту оттуда послышались недовольное ворчанье. Что и кто говорил, разобрать было невозможно, да оперативники и не прислушивались. Оба думали о том, какими словами сказать человеку, находящемуся на больничной койке, что его жена не просто умерла, а зверски убита. Как такое вообще можно сказать? «Ничего не поделаешь, — думал Барышников. — Такова наша работа. Милиционеры редко приносят хорошие известия, и люди давно привыкли к этому». Лейтенант Акимов же размышлял о том, что даже самое крепкое алиби не всегда достоверно. «Что, если он все же причастен к преступлению? Он мог намеренно лечь в больницу, чтобы обеспечить себе алиби, а мы сейчас будем распинаться перед ним, сочувствовать и щадить. А он будет лежать, смотреть на нас честными глазами, а в душе потешаться над тем, как ловко нас провел. Нет, все-таки сообщать дурные новости — мероприятие со всех сторон неприятное».

После непродолжительного ожидания дежурный врач выглянул из палаты и пригласил оперативников войти. Реанимационная палата походила на все советские больничные помещения того времени: узкая, с высокими потолками, окрашенными в казенный белый цвет, который давно пожелтел от времени. Две узкие створки окон, наглухо закрытые и замазанные масляной краской (результат многолетних «обновлений» оконных рам). За окнами незамысловатые решетки из стальной арматуры, окрашенные всё в тот же грязно-белый цвет. На стене неподалеку от входа — большой плакат с символикой красного креста и полумесяца и лозунг-призыв: «Вступайте в общество Красного Креста!» Под ним — простой тетрадный листок с распорядком дня палаты, наклеенный прямо на стену.

В палате стояли всего две кровати, расположенные по обе стороны от окна. На той, что слева, лежал седовласый старик. Длинные нечесаные волосы разметались по подушке, веки чуть подрагивали. При каждом вздохе грудь вздымалась словно в последний раз, извергая из горла затяжной сдавленный хрип. Старик спал, явно находясь под действием обезболивающих и успокоительных средств.

На второй кровати лежал более молодой мужчина, это и был Артем Рогозин. Его худое лицо было восковым, глаза запавшие. Застиранная больничная сорочка в мелкий цветочек была распахнута на груди. На коже виднелись следы от электродов кардиографа. Капельница с физраствором висела на металлической стойке, и ее трубка входила в вену на левой руке больного, перемотанной бинтом. Над изголовьем висел плакат: женский силуэт на фоне арочного окна и предупреждение «Соблюдайте тишину». Мужчина лежал, устремив пустой, безразличный взгляд в потолок. Казалось, на вошедших он не обратил совершенно никакого внимания.

Какое-то время Барышников и Акимов оставались стоять, не решаясь приблизиться к кровати. Воздух в палате был спертый: запах хлороформа и еще чего-то больничного навевал тоску и безысходность. В углу стоял столик с медикаментами, рядом лежала записка врача, написанная неразборчивым почерком. «Наблюдение. Строгий постельный режим», — вытянув шею, прочитал Барышников.

— Артем Валентинович, вот эти люди, о которых я вам только что говорил, — видя нерешительность оперативников, Живайкин сам обратился к больному. — Они хотят с вами побеседовать. Вы в состоянии ответить на их вопросы?

Рогозин перевел взгляд на врача:

— Если это так необходимо…

— Да, Артем Валентинович, это необходимо, — Барышников перехватил инициативу. Он придвинул табурет к изголовью кровати Рогозина, присел и продолжил: — Алексей Александрович сказал вам, что произошло?

— Да, — коротко ответил Рогозин.

— Тогда не буду повторяться. — Барышников на секунду задумался, собираясь с мыслями. Обстановка в палате и беззащитный вид Рогозина выбили его из колеи. — Артем Валентинович, подумайте и скажите: вы знаете кого-то, кто мог это сделать? Быть может, кто-то из окружения Натальи держал на нее зуб?

— Если такой человек существует, мне о нем неизвестно, — поразмыслив, ответил Рогозин. — Она, конечно, вела себя странно, но кто их, женщин, поймет, что для них странно, а что нормально.

— Что значит «странно»? — переспросил Барышников. — Поясните, пожалуйста, в чем проявлялась ее странность?

— С самого начала нашего знакомства она как будто боялась раскрыться. Не могла расслабиться, даже в самые хорошие дни нашего брака, — сухо пояснил Рогозин. — Не представляю, как она все же решилась выйти за меня замуж.

— Она не хотела выходить за вас замуж? — Барышников бросил настороженный взгляд на Рогозина. — Хотите сказать, вы ее заставили?

— Не заставил, но и не уговорил. Она просто передумала и решила выйти за меня, — все тем же сухим, бесстрастным тоном произнес Рогозин. — Точно так же, как передумала быть моей женой.

— Вы не ожидали развода? — предположил Барышников.

— Не то чтобы не ожидал. Я все четыре года, которые мы прожили вместе, ждал чего-то подобного. — Рогозин сделал

— Боюсь, не понимаю, — произнес Барышников. — Но, если у вас есть силы говорить, я бы попытался понять.

Рогозин сглотнул набежавшую слюну и в первый раз с начала разговора перевел взгляд на оперативника. Взгляд этот не понравился Барышникову. Совсем не понравился, но он промолчал. Какое-то время Рогозин изучающе смотрел на капитана, а затем неожиданно рассмеялся. Его смех в больничной палате прозвучал зловеще. Видимо, поняв, насколько он неуместен, Рогозин быстро отвел взгляд и заговорил.

С Натальей они познакомились при совершенно невероятном стечении целого ряда обстоятельств. Рогозина, совершенно неожиданно для него, не очень близкий друг пригласил на празднование своей свадьбы. Не просто пригласил, а в качестве свидетеля. То есть сделал его чуть ли не главным гостем на своем бракосочетании. Свадьбы Артем не любил, и это еще мягко сказано. Он их просто ненавидел, и тому были объективные причины.

Когда-то давно его невеста, на которой он собирался жениться в обозримом будущем, бросила его после того, как нашла ему замену как раз на чьей-то свадьбе. О разрыве она сообщила ему довольно циничным способом, обвинив в несостоятельности и неперспективности как будущего мужа. «Как ты можешь думать о создании семьи, если не в состоянии обеспечить не только жену и детей, но даже себя?» — выкрикивала она, стоя на лестничной площадке в доме Артема. Ее слова слышали не только родители Артема, находившиеся в квартире, но и весь подъезд. Именно после разрыва Артем, учившийся тогда на медицинском, бросил институт и завербовался на Север. С того момента до времени, когда приятель пригласил его свидетелем на свадьбу, прошло почти пять лет, но желание посещать свадьбы не возникло.

И все же по какой-то причине он не стал отказываться. И даже начал готовиться к торжественному мероприятию, а подготовка включала в себя покупку приличного костюма и подарка для новобрачных. И тут возникает второе совершенно невероятное обстоятельство. Костюм для свадьбы Артем собирался шить на заказ, но закрутился с работой и пропустил все возможные сроки. Пришлось ему идти в магазин за готовым костюмом. А куда идти москвичу за костюмом, если не в ГУМ?

Третьим невероятным обстоятельством оказалось то, что именно в тот день Наталья выполняла обязанности продавца в ГУМе, в отделе готовых костюмов. Она не работала там штатным продавцом, она вообще не работала продавцом, а занимала должность кладовщика, но в тот день ее поставили на замену не вышедшего на работу продавца, да и то потому, что заболевших продавцов оказалось настолько много, что администрации магазина пришлось снимать с основных мест работы практически половину сотрудников. Там они и встретились, и в этом не было бы ничего особенного, если бы Артем вдруг не решил пригласить Наталью составить ему компанию на предстоящем торжестве. И если бы не то обстоятельство, что Наталья, сторонящаяся любых отношений с мужчинами и питающая неприязнь к свадьбам почти такую же, какую питал к ним сам Артем, его предложение не приняла.

Так все и началось, и уже через четыре месяца они сами стояли в зале дворца бракосочетаний и произносили клятвы хранить друг другу верность «в горе и в радости». С того дня потекла их семейная жизнь, но Артем чувствовал, что его жена несчастна. Он не знал, почему Наталья согласилась выйти за него замуж, как не знал и того, почему она вздрагивает от каждого шороха, от каждого звонка в дверь их скромного жилья. Почему она выходит из дома только по необходимости, не посещает людные места, и даже чтобы сходить в кинотеатр на просмотр нового фильма, ему приходится уговаривать ее чуть ли не месяц.

Еще его удивляло, что Наталья категорически отказывается общаться с соседями и ему делать это запрещает. За четыре года совместной жизни они ни разу нигде не отдыхали, несмотря на то что зарплата Артема это позволяла. Они никогда не приглашали к себе гостей, и даже единственная подруга Натальи, Элеонора, проживающая в том же доме, никогда не заходила к ним в те дни, когда дома бывал Артем. Такое вынужденное затворничество не могло не сказаться на их отношениях. Все четыре года брака Артем пытался переломить ситуацию, но добился лишь того, что в один прекрасный день Наталья заявила, что больше не желает с ним жить.

Несмотря ни на что, жену Артем по-настоящему любил, по крайней мере, так он сказал оперативникам. Развод переживал болезненно и до последнего надеялся, что Наталья вновь передумает и разрешит ему вернуться. Для этого он и приходил время от времени к бывшей супруге. Хотел наладить отношения. Но его визиты только усугубляли ситуацию, потому что почти все заканчивались скандалом, однако Артем надежды на воссоединение семьи не терял.

— Скажите, Артем, вам известно, что у Натальи был серьезный роман еще до вашего знакомства? — выслушав историю Рогозина, осторожно поинтересовался капитан Барышников.

— Нет, об этом мне неизвестно, — как-то сразу сжавшись, произнес Рогозин. — Моя жена была не слишком откровенной и уж о прошлом мне точно не рассказывала.

— А после развода она не говорила, что у нее появился другой мужчина? — задал новый вопрос Барышников.

— У кого? У Наташи? Бред! — Рогозин недовольно поморщился. — Надо же такое выдумать! Не было у нее никого. Я это точно знаю.

— Откуда вы можете об этом знать? Вы ведь не караулили целыми сутками у нее под дверью? — чуть более язвительно, чем следовало, спросил Барышников. Категоричность Рогозина пришлась ему не по душе.

— Знаю, и все, — отрезал Рогозин.

— Хотелось бы услышать более точный ответ, — настаивал Барышников.

— Мне тоже хотелось бы знать, что вы предпринимаете для поимки убийцы моей жены, — с вызовом в голосе произнес Рогозин. — Кроме того, конечно, что сидите здесь и рассуждаете о том, была ли моя жена потаскухой или нет!

— Этого я не говорил, — возразил Барышников, сдерживая нарастающее раздражение. — Мы просто пытаемся понять, как так вышло, что за четыре года брака вы ни разу не поговорили с женой по душам.

— Это вас не касается! — вскипел Рогозин. — Наша жизнь — это только наше дело, вам ясно?

— Хорошо, пусть так, — почувствовав неприязнь Барышникова, Акимов перехватил инициативу. — Наталья не говорила вам о своих прошлых связях, вы не принимали в доме гостей, не водили дружбу с другими семейными парами, и она не рассказывала вам, чего так боится. И все же вы были уверены, что она чего-то ждет. Чего-то плохого. Откуда такая уверенность?

— А чем еще можно все это объяснить? — Рогозин переключил внимание

На Рогозина оперативники потратили еще минут двадцать, но так ничего вразумительного от него и не добились. Разговор пришлось прервать, этого настоятельно потребовал дежурный врач. «Пациенту нужно отдыхать», — отрезал он и выпроводил оперативников из палаты.

Весь обратный путь из Клина до Москвы оперативники проехали в полном молчании. Барышников молчал, из-за того что чувствовал недовольство собой. Как-то так получилось, что разговор с Рогозиным пошел не по плану, и это выводило Барышникова из себя. Рогозин ему не понравился. Капитан не смог бы объяснить, что именно так его взбесило: то ли речи Рогозина о жене, в которых чувствовалось явное превосходство, то ли его отношение к правоохранительным органам, мягко говоря, не слишком уважительное. Так или иначе, беседой Барышников остался недоволен, отчего желания обсуждать ее с напарником не возникало.

Старший лейтенант Акимов молчал по другой причине. Он не воспринял негативное отношение Рогозина к милиции как личную обиду. Не зацикливался он и на высокомерном отношении Рогозина к жене, к которой, анализируя его же собственные высказывания, он относился как к душевнобольной. Вместо этого он пытался извлечь из беседы максимум пользы, а все, что он мог из нее узнать, — это о странной нелюдимости Натальи, ее страхах и фобии и импульсивности, благодаря которой она выскочила замуж спустя четыре месяца после знакомства с Рогозиным.

Мотор машины монотонно гудел, навевая сон. Акимов откинулся на сиденье и закрыл глаза, но не уснул, а продолжил размышлять.

Человек не рождается с фобией боязни людей. Она приобретается. И приобретается обычно одним из двух способов: либо в результате травмирующего события, либо вследствие жестокого воспитания в детстве. Наталья Рогозина боялась. Боялась, судя по словам ее мужа, буквально всего: звонков в дверь, людей, даже кинотеатра. Такой страх — это не банальное стеснение или робость. Так как же она приобрела эту фобию?

Кто она была до встречи с Рогозиным? Что произошло в ее жизни, что заставило ее согласиться выйти замуж спустя четыре месяца, несмотря на отсутствие стремления к каким бы то ни было отношениям? Рогозин сказал, что она была холодна, отстраненна, что он любил ее, но она, похоже, никогда не любила его. Это была не жена — это была узница. Узница в собственном доме.

И тут Акимов вспомнил деталь, которую почти упустил. Они установили, что у Натальи была единственная подруга — Элеонора. Это же подтверждали слова Рогозина. И вот что странно: Рогозин сказал, что Элеонора никогда не заходила к ним, когда дома был Артем. Почему? Потому ли, что Рогозин не одобрял этой дружбы? Или потому, что сама Наталья не желала его видеть в обществе других людей? Или… или потому, что Элеонора знала что-то такое, что Рогозину знать не стоило?

Странность номер два — импульсивность. Женщина, боящаяся людей, боящаяся жизни, вдруг в один момент встречает малознакомого ей мужчину в магазине и через четыре месяца выходит за него замуж. Это было похоже на побег. На отчаянную попытку спрятаться от чего-то или от кого-то. А может быть, это была попытка спрятаться вместе с кем-то? Вместе с Рогозиным? Уйти от одиночества, а вместе с ним и от памяти прошлого?

И затворничество. Четыре года подряд — ни гостей, ни отдыха, ни жизни в социуме. Это ненормально даже для робких людей. Это выглядело как сознательное уединение, как если бы Наталья старалась скрыться от мира или скрыть что-то от мира.

Акимов открыл глаза и посмотрел на Барышникова. Капитан сидел на переднем сиденье автомобиля, скрестив руки на груди, челюсти его были сжаты. «Сказать ему? Нет, пожалуй, не стоит. Барышников явно не в настроении слушать мои теории. До утра это подождет, — вглядываясь в лицо напарника, решил Акимов. — Жаль, что нельзя сделать этого сейчас. Мнение опера с таким опытом мне бы не помешало».

Акимов чувствовал, что причина убийства Натальи Рогозиной — не банальная поножовщина на почве ревности, неразделенной страсти или семейной ссоры. Это было что-то большее. Что-то, что крылось в тени ее прошлого, в событиях ее жизни, произошедших до встречи с Рогозиным, о которых Артем ничего не знал. И именно там, в этой неизвестной части жизни Натальи, лежала разгадка ее смерти. Странности в поведении жертвы никогда не возникают просто так. Они — это следы, оставленные судьбой, ведущие назад, к истокам трагедии. И Акимов намеревался найти эти следы, несмотря ни на что.

В Москву машина въехала, когда стрелки на часах показывали четверть второго. Как только за окном замелькали дома, водитель Фарит Ибрагимов включил в салоне свет и обратился к капитану Барышникову:

— Ну что, Илья-агай, развезти вас по домам?

— Давай сначала в отдел, Фарит, — скомандовал Барышников. — Хочу узнать, нет ли подвижек с Семыкиным. Высадишь меня, а потом Серегу домой забросишь.

— А ты как добираться собираешься? Метро закрыто, — нахмурился Ибрагимов.

— Как-нибудь доберусь, — отмахнулся Барышников.

— Я могу подождать, — вклинился Акимов. — Узнаем, что там с Семыкиным, потом вместе и по домам.

Ибрагимов одобрительно кивнул и прибавил газ. Барышников с минуту раздумывал. Было видно, что он собирается отказаться от предложения Акимова, но в последний момент передумал.

— Идет, — согласился он. — Вместе так вместе.

Когда машина остановилась у ОВД Хамовники, оперативники вышли из нее. Немного размявшись с дороги, оба направились к центральному входу в здание. Увидев Барышникова, дежурный по части расплылся в улыбке.

— На ловца и зверь бежит, — довольно улыбаясь, проговорил он. — А я собирался вам звонить, товарищ капитан.

— Вот как? Есть новости? — оживился Барышников.

— Задержанный Семыкин десять минут назад потребовал к себе следователя, — подтвердил догадку Ильи дежурный. — Сказал, что созрел для разговора.

— Тогда почему ты собирался звонить мне, а не следователю Даниличеву? Это же его дело, — удивился Барышников.

— Уже звонил, — дежурный понизил голос почти до шепота. — Даниличев сказал, что доверяет это дело тебе, — дежурный подмигнул Барышникову.

— Допрос подозреваемого? — переспросил Барышников. — Интересно!

— Да, да, по правилам задержанного должен допрашивать следователь, — нетерпеливо согласился дежурный. — И Даниличев тоже знает, что вам вести допросы позволяется только на начальном этапе дела, при задержании и все такое. Но он сказал, что большого нарушения не будет, если ты побеседуешь с ним сейчас, пока он согласен говорить, а уж потом, если в его словах будет что-то стоящее, он проведет допрос завтра с утра. С протоколом и всеми сопутствующими допросу атрибутами.

— Иными словами, Даниличеву лень ехать в отдел в ночь-полночь и он делегирует эту честь мне, — проворчал Барышников. — Ладно, черт с тобой, все равно я как

Дежурный улыбнулся еще шире, довольный тем, что свалил проблему с больной головы на здоровую.

— Будет сделано, товарищ капитан, — козырнул он. — А я вам чайку презентую. Хороший чай, крепкий. Мне жена в термосе заваривает. Очень удобно, и греть не нужно.

Он достал из тумбочки литровый термос и протянул Барышникову. Тот с благодарностью принял термос и вместе с Акимовым прошел через вертушку. Оказавшись в кабинете, Барышников достал стаканы и разлил пахучий напиток. Протянув один из стаканов Акимову, он спросил:

— Пойдешь в допросную со мной или поедешь домой?

— В допросную, — отпив глоток крепкого чая, заявил Акимов.

— Тогда условимся так: я задаю вопросы, ты наблюдаешь, запоминаешь, а при необходимости записываешь то, что он будет говорить, — проинструктировал Барышников. — Если возникнет какой-то вопрос, который ты захочешь задать Семыкину, напиши его на листке и отдай мне. Такой расклад тебя устраивает?

— Вполне, — так же лаконично ответил Акимов.

— Тогда пошли, — Барышников отставил пустой стакан в сторону. — Чем быстрее начнем, тем быстрее закончим.

Захватив со стола папку с бланками протоколов допроса, Барышников вышел из кабинета. Допросные комнаты находились в подвальном этаже отделения милиции. Для того чтобы попасть туда, нужно было пройти по узкому коридору, завернуть за угол, спуститься на восемь ступеней вниз и снова повернуть, чтобы оказаться в еще более узком коридоре. Здесь, по двум сторонам его, располагались двери, ведущие в отдельные комнаты. Перед одной из дверей стоял дежурный милиционер, несущий вахту при задержанных. Опершись спиной о стену, он увлеченно ковырял спичкой в зубах и никак не отреагировал на появление оперативников.

— Наш подопечный здесь? — подходя вплотную, спросил Барышников.

— Так точно, — не вынимая спички изо рта, ответил дежурный и распахнул перед оперативниками дверь.

Барышников вошел в небольшое унылое помещение со слабым освещением. Две люминесцентные лампы, мигавшие с раздражающей периодичностью, лишь слегка подсвечивали комнату. Стены были выкрашены в грязно-серый цвет, и Барышников с неожиданным раздражением подумал, что их окраска казалась особенно подходящей для места, где люди рассказывали о совершенных злодеяниях. На стене под окном виднелись потеки от старой протечки, образовавшие странные фигуры, похожие на фантастических животных.

Мебель здесь использовали по минимуму: прямоугольный металлический стол с поцарапанной поверхностью да три деревянных стула, один из которых давно требовал починки. На столе лежала стопка бланков протоколов допроса с красным штампом в углу. Видимо, дежурный в качестве благодарности позаботился и об этом. На полу виднелись следы от затушенных сигарет, несмотря на табличку на стене: «Курить запрещено».

Семыкин уже ждал их, сидя на стуле. Он был мужчиной лет шестидесяти пяти, лысеющим, с темными кругами под глазами. Его коричневый костюм, дорогой, но давно вышедший из моды, был помят, на рубашке виднелись пятна, да и в целом он выглядел неопрятно. Барышников понимал, что после стольких часов, проведенных в камере, он не может выглядеть свежим и бодрым, но догадывался, что причина неряшливого вида бывшего доктора вовсе не в его пребывании в камере.

На первый взгляд Семыкин производил впечатление человека сломленного жизнью, но в его глазах горело что-то неожиданное для задержанного: не страх и не озлобленность, а какой-то странный блеск, похожий на облегчение. Дежурный милиционер дождался, пока Барышников и Акимов устроятся на стульях, после чего вышел из комнаты, оставляя их наедине с задержанным.

Барышников занял место напротив Семыкина. Акимов устроился сбоку и достал из кармана блокнот и авторучку в металлическом корпусе с кнопкой на колпачке (довольно дорогой аксессуар, которым старлей по-мальчишески гордился). Капитан открыл папку с документами дела и принялся не спеша листать бумаги. Это был прием, который часто использовали следователи при допросе: пусть задержанный поволнуется, пусть гадает, что о нем в этих бумагах написано.

Наконец Барышников поднял глаза на Семыкина:

— Я капитан Барышников. Это старший лейтенант Акимов. Дежурный сказал, что вы готовы говорить. Должен вас предупредить: все, что вы скажете, будет записано и оформлено в виде протокола, который вам необходимо будет подписать. Вы это понимаете?

Семыкин кивнул, не переставая смотреть на капитана тем же странным взглядом.

— Я понимаю, товарищ капитан, — произнес он голосом, удивительно спокойным для человека, находящегося под подозрением в совершении преступления. — Я все понимаю. Именно поэтому я и попросил следователя.

— Хорошо, — Барышников откинулся на спинку стула, который жалобно скрипнул под его весом. — Тогда начнем с самого начала. Расскажите мне, что произошло в ночь с одиннадцатого на двенадцатое мая. Где вы были и что делали?

Семыкин сделал глубокий вдох, и Барышников заметил, что его руки, лежащие на столе, слегка дрожат.

— Я был дома, — начал Семыкин. — Я весь вечер был дома. Но то, что мне нужно вам рассказать… это не совсем то, что вы думаете. Я хочу вам сказать про Егорова. Про то, почему он умер. Про то, кто его убил. Но прежде всего я должен рассказать вам кое-что о себе. О том, что я скрывал все эти годы.

Барышников и Акимов обменялись быстрыми взглядами. Акимов опустил глаза и приготовился писать в блокноте.

— Я слушаю, — произнес Барышников. — Не спешите. Рассказывайте по порядку.

Семыкин будто и не услышал Барышникова. Он погрузился в собственный мир настолько глубоко, что не мог мыслить здраво. Начал он еле слышно, но постепенно голос его окреп.

— Я ведь потому и молчал. Все думал, думал, думал… Если бы я был дома, все совсем иначе бы повернулось. А здесь… Не так-то просто удержать все в памяти. А тут меня осенило! Я вспомнил и теперь хочу все рассказать.

— Похвальное желание, — Барышников бросил взгляд на наручные часы, стрелки приближались к двум, и это не прибавило капитану настроения. — Только пока непонятно, что именно вы собираетесь рассказать. Минуту назад вы сказали, что в ночь с одиннадцатого на двенадцатое были дома, а сейчас говорите, что там вас не было. Как это понимать?

— Нет, нет, я говорил не про ту ночь, о которой вы спрашиваете. Я говорю про настоящее время, — поспешно поправил Семыкин. — Если бы я сейчас мог оказаться дома, вот о чем я твержу. Ведь у меня все записано. Ну, не совсем все, надо же мне когда-то и спать. Понимаете? Сон необходим любому человеку.

— С этим не поспоришь, — согласился Барышников, — и спать вам никто не запрещает. Нам с лейтенантом тоже не помешало бы вздремнуть часок-другой, так что переходите сразу к сути дела. Идет?

— Так я и перехожу! Тетрадь! Моя тетрадь, — торжественно возвестил Семыкин. — В ней ключ ко всему.

— Все еще нет. И вряд ли пойму, если вы не начнете говорить яснее, — заметил Барышников. — Что за тетрадь и что в ней записано?

— Все, что делал, с кем встречался и кого лечил Стас Егоров последние пять лет, — выдал Семыкин и перевел взгляд на Барышникова. Во взгляде его светилось торжество.

— Так! Интересно, — растягивая гласные, произнес Барышников. — И каким же образом в вашей тетради появились эти записи?

С минуту Семыкин в недоумении смотрел на Барышникова, пока до него не дошло, что главного он еще не сообщил. Глубоко вздохнув, Семыкин начал рассказывать.

— Вы должны знать, — начал он, и в его голосе явно звучала горечь, — что пять лет назад со мной поступили крайне несправедливо. Я проработал хирургом-офтальмологом в больнице имени Пирогова тридцать пять лет. Тридцать пять лет! Я восстанавливал людям зрение. Я делал операции, которые другим казались невозможными. Ко мне ехали со всех концов Советского Союза и не только. Благодарные пациенты буквально заваливали мой кабинет букетами. Да что там! В иной день в кабинете цветов было больше, чем у иной примадонны. И вдруг, ни с того ни с сего, администрация решает, что я достиг преклонного возраста и должен освободить место для молодых кадров.

Семыкин сжал кулаки, и даже в слабом свете ламп было видно, как его лицо покраснело.

— Как вы думаете, кому отдали мою должность? Стасу Егорову! Моему бывшему ученику. Парню, который еще вчера был обычным, ничем не примечательным врачом, всего лишь моим ассистентом. И вот он уже заведующий отделением хирургии глаза. За что такая честь? И честь ли? Нет! Просто он сумел произвести впечатление на нужного человека.

— Кого именно? — спросил Барышников, просто чтобы поддержать разговор, так как история с назначением Егорова в общих чертах была ему известна.

— Зампреда исполкома Моссовета, — ответил Семыкин с горечью. — Высокопоставленного чиновника. Этот чинуша попал в аварию, а Егоров оказался в нужное время в нужном месте, только и всего! Не спорю, операция требовалась серьезнейшая, и Егоров сумел провести ее успешно. Чиновник, который мысленно распрощался со своим глазом, был на седьмом небе от счастья, когда Егоров сообщил ему, что тот будет видеть. И вот, чтобы выразить свою благодарность, чинуша намекнул администрации больницы, что неплохо было бы поощрить такого перспективного молодого врача.

Акимов старательно записывал слова Семыкина в блокнот, также не подавая вида, что знает эту историю.

— Администрация, не долго думая, решила, что лучший способ поощрить Егорова — это дать ему должность заведующего отделением офтальмологии, — продолжал Семыкин. — Мою должность. После тридцати пяти лет работы, после всего, что я сделал для этой больницы, меня выставили с позором, как изношенное оборудование, которое больше не нужно.

— И как вы отреагировали? Вы пытались поговорить с Егоровым или с членами администрации? — спросил Барышников.

— Я сделал все, что мог, — вспыхнул Семыкин. — Сначала я пошел к главврачу. Я сказал, что это несправедливо, что это проявление кумовства и коррупции. Что высокопоставленный чиновник использует государственную больницу как инструмент для выражения личной благодарности. Главврач посоветовал мне держать крамольные мысли о чиновниках Москвы при себе. Тогда я пошел выше. Я пошел к парторгу, не зря же я двадцать пять лет состоял в партии. Я и ему все рассказал, но и он не пожелал меня понять и помочь устранить несправедливость. Знаете, что он мне ответил? «Администрация уже приняла решение. Смирись, если не хочешь остаться без пенсии». Вот что он сказал. Каково было бы вам получить такой ответ? Можете не отвечать, я его знаю. Грозить потерей средств к существованию — это верх цинизма. Если бы не семья, я бы еще поборолся. Я бы до самого Брежнева дошел, но вывел эту шваль на чистую воду. Но от меня зависело благополучие семьи, и я был вынужден уйти.

Семыкин сделал паузу, он тяжело дышал, каждое последующее слово давалось ему со все бо́льшим трудом.

— Но перед уходом я свалял дурака. Вспоминать о том, как глупо я поступил, как низко пал, не слишком приятно, но необходимо. Вы все равно станете проверять мои слова, и кто-то из бывших коллег обязательно расскажет вам красочную историю о том, как я, брызгая слюной, грозился расправиться с Егоровым, — сдавленным голосом поведал Семыкин. — Да, я грозил ему всеми карами, которые только мог придумать, но на самом деле ничего такого я не планировал. Во мне говорили оскорбленное достоинство и уязвленная гордость.

— И вы не пытались воплотить свои угрозы в жизнь, так я понимаю? — вставил слово Акимов. — Вы просто ушли и забыли про Егорова? Допустим, я вам верю, но при чем тут тетрадь с записями о нем?

— Я как раз собираюсь переходить к этому вопросу, — Семыкин чуть замялся, подбирая слова. — Да, я ушел, но про Егорова не забыл. Я жил в двух шагах от больницы. Усидеть дома я не мог, обида съедала меня заживо. И тогда я начал ходить в больницу. Сначала я приходил туда якобы навестить старых коллег или на консультацию. На самом деле я хотел видеть, как работает Егоров. Я хотел найти что-нибудь, что могло бы доказать администрации, что они ошиблись, выбрали не того. Хотел стать свидетелем того, как мой недруг ошибется, подведет больницу, и тогда, может быть, я бы смог вернуться. А потом я втянулся. Когда следишь за человеком изо дня в день, это входит в привычку. Больницы мне было уже мало, и я начал ездить к его дому, а потом стал следовать за ним всюду. Я не говорил об этом никому. Ни разу за все время я не попался, но теперь пришло время признаться. Вот я и признаюсь.

— Хотите сказать, все эти годы вы следили за Егоровым? — удивленно спросил Барышников. — Все пять лет?

— Ну да. А чем мне еще занять время? — на лице Семыкина отразилось искреннее недоумение. — Он лишил меня работы, я же хотел всего лишь вывести его на чистую воду.

— Получилось? — спросил Барышников.

— Поначалу я не мог нарыть ничего серьезного, — отозвался Семыкин. — Егоров работает как профессионал. Операции проводит хорошо. Пациенты им в целом довольны. Как ни крути, а я хорошо его обучил. Но… — он помолчал, подбирая слова, — но иногда у него случались сбои. У меня в тетради зафиксировано несколько случаев, когда результаты операций оставляли желать лучшего. Когда пациенты жаловались на проблемы, на осложнения, на то, что они не полностью удовлетворены результатом.

— Это же естественно для любого хирурга, — заметил Барышников. — Не все операции проходят идеально.

— Да, естественно, — согласился Семыкин. — Но есть разница

Акимов поднял глаза от блокнота.

— Но это не преступление, — сказал он.

— Нет, — согласился Семыкин. — Это не преступление. Это просто плохая работа. Но это вызвало у меня вопросы, и я решил проверить истории болезни некоторых недовольных пациентов. В больнице у меня остались связи, и я получил эти истории. Не спрашивайте, кто мне помог. Просто помогли, и все.

— И вы что-то обнаружили? — забыв про блокнот, Акимов внимательно слушал Семыкина.

— Да! Я сверил записи в своей тетради и обнаружил следующее: в трех последних случаях в те дни, когда Егоров проводил операции, к нему в больницу приходила женщина! Молодая, чуть младше самого Стаса. Она не входила в больницу, даже на территорию не заходила. Они встречались в парке напротив и вели себя как… как влюбленные? Нет, скорее как люди, которых связывает особенные отношения. Ну, вы меня понимаете… интимная связь.

Барышников наклонился вперед.

— Это была Наталья Рогозина? — спросил он.

— Я не знаю ее имени, — ответил Семыкин. — Но я видел эту женщину несколько раз. Я видел ее в больнице, с Егоровым. Но не это важно, а важно то, что неудачные операции у Стаса случались именно после этих встреч! Об этом я и хотел вам рассказать.

— О том, что Егоров встречался с женщиной? — переспросил Барышников.

— Да нет же, нет. О том, что произошло полгода назад, — перебил Барышникова Семыкин. — Примерно в то время эта женщина появилась в больнице впервые. И тогда Егоров сделал операцию, удалил пациенту глаз, который можно было спасти. Понимаете, о чем я? Он удалил человеку здоровый глаз, и тот при всех грозил, что засудит врача, а если не удастся, он расквитается с ним по-своему. Вот! Понимаете теперь?

Барышников и Акимов переглянулись. Два заявления — одно перспективнее другого! Ради этого стоило помариновать Семыкина в «обезьяннике».

— Давайте вернемся к женщине, — попросил Барышников. — Можете описать, как она выглядела?

— Разумеется, — чуть высокомерно ответил Семыкин.

Чем больше он говорил, тем больше оперативники убеждались, что речь идет о Наталье Рогозиной. Даже фотоснимок предъявлять не пришлось.

— Итак, вы несколько раз видели ее с Егоровым в больнице, — повторил Барышников. — Не вспомните, когда это было в последний раз?

— Три недели назад, — без запинки ответил Семыкин. — Я видел, как они шли к парку с разных сторон. Егоров шел от больницы, а она от автобусной остановки. В парке они уединились в укромном уголке и долго о чем-то беседовали… Вы хотите с ней поговорить? Хотите узнать, появлялся ли тот пациент у Егорова? Ведь это он его убил, я убежден, что он. Теперь вы понимаете, что я невиновен? Поговорите с той женщиной, и все сразу встанет на свои места.

— Поговорить с ней мы не сможем, — негромко произнес Барышников. — Эта женщина мертва. Убита так же, как и Егоров.

После слов капитана в допросной комнате воцарилась гробовая тишина. Даже жужжание люминесцентных ламп казалось теперь не таким громким.

— Вы полагаете, что Егоров причастен к ее смерти? — медленно спросил Семыкин и сам же опроверг свои слова: — Нет, не то! Вы думаете, их убил один человек. Боже, как же все запуталось!

— Мы полагаем, — ответил Барышников твердо, — что в чем-то вы правы. Между Егоровым и Рогозиной была связь. Близкая связь, которая и привела к их гибели. Осталось определить, что именно заставило убийцу расправиться с ними.

Глава 8

Утро понедельника, девятнадцатого мая, началось для капитана Барышникова с выволочки в кабинете подполковника Устинова. С допроса Семыкина прошло пять дней и ровно неделя со дня обнаружения трупов Станислава Егорова и Натальи Рогозиной, а следствие по делу окончательно зашло в тупик.

Алиби Семыкина проверили, и оно оказалось просто железобетонным. Сразу несколько соседей подтвердили, что видели Семыкина и вечером одиннадцатого, и утром двенадцатого либо во дворе дома, где он выгуливал собаку, либо в подъезде, когда он провожал внука в школу. Так как квартира Семыкина находилась на приличном расстоянии от места преступления, а собственного транспорта у бывшего доктора не было, попасть в подвал по улице Толстого, затем вернуться домой, снова уехать, чтобы оказаться в квартире Рогозиной, и затем успеть проводить внука в школу, Семыкин никак не успевал. Капитан Барышников лично проверил все варианты возможности передвижений Семыкина, используя хронологическую таблицу происшествий и перемещения на всех доступных видах транспорта.

Недовольного пациента, лишившегося из-за халатности хирурга здорового глаза, нашли без труда. Но и у него оказалось алиби, которое легко удалось подтвердить. Еще восьмого мая он уехал из Москвы в Тулу к своему шестидесятипятилетнему деду, ветерану войны, чтобы традиционно отметить с ним День Победы. В Туле он провел пять дней и вернулся в Москву лишь во вторник, тринадцатого. Помимо железнодорожных билетов его слова подтверждали многочисленные друзья и родственники, присутствовавшие в Туле на праздновании. Этот вариант пришлось отмести, а больше у оперативников ничего и не было.

Пять дней оперативники рыли носом землю, пытаясь отыскать хоть одного свидетеля, который мог бы пролить свет на то, что произошло в доме по улице Толстого и в квартире Натальи Рогозиной. Пять суток капитан Барышников и старший лейтенант Акимов работали практически без сна. Сто двадцать часов они гонялись по Москве за призраком, ни имени, ни примет которого не знали.

К субботе Барышников пришел к выводу, что дело им не раскрыть. Все детали дела отпечатались у него в голове настолько четко, что не было необходимости открывать папку с делом, чтобы освежить информацию, но и это не помогало. Все выходные он чертил схемы и диаграммы, составлял списки и вычленял из них неперспективные варианты, но только довел себя до изнеможения.

Приехав в понедельник в отдел, до кабинета он дойти не успел, так как дежурный по части сообщил, что подполковник Устинов жаждет его видеть. А что он мог ему сказать? Ровным счетом ничего. Резонно полагая, что получит от начальства нагоняй, он не горел желанием идти к подполковнику. Но приказ есть приказ, пришлось, стиснув зубы, набраться терпения и выслушать нелестные отзывы о своей работе в целом и о том, как паршиво он спланировал оперативно-розыскные мероприятия в деле Егорова и Рогозиной в частности.

Раздраженный и недовольный, он вернулся в кабинет. Там его

— Веселишься? Радуешься жизни? — саркастически проговорил он, еще не успев закрыть дверь кабинета. — Вот скажи, Акимов, как так получается, что меня начальство дрючит, а ты тут сидишь себе спокойненько и лыбишься?

От такого напора Акимов опешил.

— Какая муха тебя укусила? — начал он, но Барышников не дал ему закончить.

— Какая муха? Ка-ка-я му-ха? — растягивая слова, выкрикнул он. — Если бы ты пришел вовремя, то такого вопроса у тебя не возникло бы!

— Я здесь с семи часов, — все еще недоумевая, машинально ответил Акимов.

— Ну конечно! Ты здесь с семи часов, — Барышников не унимался. — Скажи еще, что ты здесь все выходные провел! Какого же лешего ты не пришел к Устинову выхватить свою долю? Снова мне одному отдуваться пришлось!

— Меня никто к Устинову не приглашал, — зрачки Акимова сузились. — Телепатией не обладаю, а мой напарник предпочитает помои на головы подчиненных выливать, вместо того чтобы потратить пару минут на то, чтобы сообщить о важных вещах.

— Теперь еще и на меня все свалить хочешь? — взбеленился Барышников. — Мало мне от подполковника неприятностей, так еще и ты туда же?

Акимов бросил на капитана уничтожающий взгляд и вдруг отвернулся, давая понять, что продолжать разговор не намерен. Барышников подлетел к его столу, грохнул кулаком по столешнице так, что стакан с карандашами подпрыгнул сантиметра на три, и громовым голосом выкрикнул:

— Не смей валить все на меня, ты слышишь?

— Убавь децибелы, — ледяным тоном произнес Акимов. — Я тебе не мальчик для битья.

— Ах вот оно что! Ты не мальчик, — Барышников рассмеялся нервным смехом. — Значит, ты не мальчик. Ты у нас мужчина высокого полета. И что же ты, мужчина, придумал за выходные, что бы помогло нам вылезти из глубокой ямы? Ничего? Так я и знал! А раз у тебя нет волшебной таблетки, которая избавила бы нас от головной боли по имени Устинов, то сиди и помалкивай!

И капитан вновь грохнул кулаком по столу, и в этот момент дверь тихонько скрипнула. От этого звука оба, и Акимов, и Барышников, вздрогнули и повернулись к двери. На пороге стоял дежурный по части Саня Шувалов. Он в недоумении переводил взгляд с одного на другого, не решаясь заговорить.

— Чего тебе, Шувалов? — прервал неловкое молчание Барышников.

— Чем это вы тут занимаетесь? — оправившись от смущения, произнес Шувалов. — Ваши крики в дежурке слышны! Не хватало еще, чтобы до подполковника ваш крик долетел.

— Не твое дело, — огрызнулся Барышников. К нему возвращался здравый смысл, и он начал ощущать стыд за свое поведение.

— Как раз мое, — не отступил Шувалов. — Я отвечаю за порядок и спокойствие в здании отдела. Вы бы еще оружие табельное достали и начали палить друг в друга!

— Ладно, проехали, — пристыженно произнес Барышников. — Пистолетов не будет. И криков тоже.

— Очень на это надеюсь, — Шувалов покосился на Акимова, который не произнес ни слова.

Ни на дежурного, ни на капитана Акимов не смотрел. Желваки на скулах ходили ходуном, губы вытянулись в узкую полоску, костяшки пальцев, сжатых в кулаки, побелели, но он продолжал молчать.

— Как думаешь, Серега, поверим ему? — Шувалов попытался разрядить атмосферу в кабинете, переведя все в шутку. — Дадим капитану шанс исправиться?

Акимов только плечом повел, мол, делайте что хотите. Шувалов озабоченно покачал головой, но попытки разрядить обстановку оставил.

— Там к вам парней привезли, — переходя к делу, по которому, собственно, и шел в кабинет оперативников, сообщил он.

— Каких парней? — уточнил Барышников.

— Да тех, что месяц назад в «обезьяннике» у нас парились. — Шувалов вздохнул, вид Акимова ему совсем не нравился. — Серега, ты должен их помнить. Двое ребят, которые пожилых женщин грабили.

— Я их помню, — сухо ответил Акимов и снова замолчал, будто дальнейший разговор не имел для него интереса.

— Ну, так вот. Патрульные нашего района вновь их взяли. Привезли в участок, так что вам с ними воевать.

— Почему нам? — осведомился Барышников.

— Потому что следователь Семенов, который занимался их делом, взял отпуск на две недели. Дело передали вашему Гордеичеву, так что сам понимаешь, они — ваши, — объяснил Шувалов и добавил: — Я их в допросную отправил. Придете или мне самому их оформлять?

— Сейчас спустимся, — пообещал Барышников.

Шувалов еще какое-то время постоял, затем махнул рукой и вышел из кабинета. После ухода дежурного по части в кабинете установилась гнетущая тишина. Нарушил ее капитан Барышников. Подойдя вплотную к Акимову, он примирительным тоном произнес:

— Ты… это… прости. Не знаю, что на меня нашло. Обычно я так себя не веду, а тут вдруг сорвался.

— Проехали, — сухо проговорил Акимов.

— Нет, не проехали, — пылко произнес Барышников. — Я вел себя как скотина, и ты имеешь полное право на меня злиться. Так злись! Выскажи мне все, что думаешь.

— Не вижу смысла, — все так же сухо ответил Акимов.

— Почему?

— Потому что это ни к чему не приведет. И хватит об этом, — Акимов обошел капитана, направляясь к двери. — Пойдемте, товарищ капитан, нас задержанные ждут.

— Да погоди ты, — Барышников ухватил напарника за рукав. — Постой, прошу тебя!

— Просите или приказываете? — Акимов повернулся лицом к капитану. — Если приказываете…

— Нет. Конечно нет, — Барышников опустил руку. — Ладно, будь по-твоему. Не хочешь говорить — не надо. Считаешь, что обсуждать нечего, — дело твое. Пойдем к задержанным. Только для начала давай вспомним, что собой представляют эти парни.

— Месяц назад их прищучили при попытке ограбить женщину у подъезда ее собственного дома, — чуть помедлив, начал Акимов. — Парни из соседнего отдела вызвали следователя Семенова, потому что это дело было похоже на убийство, совершенное в нашем районе.

— Помню, — вступил в разговор Барышников. — Зинаида Инихина. Группа Гуськова выезжала на место преступления.

— Именно поэтому следователь Семенов забрал парней из соседнего отдела и перевел к нам, — подтвердил Акимов. — Я их оформлял.

— И что? Их причастность к убийству не подтвердилась? — уточнил Барышников.

— Нет. Эти парни Инихину не трогали, но Семенов все равно хотел их немного проучить. Надеялся, что отсидка в камере пойдет им на пользу.

— Как видно, не пошла, — Барышников нахмурился. — И теперь они решили продолжить свою «профессиональную» деятельность на нашей земле. Очень мило! Интересно, кого они ограбили на этот раз?

— Узнаем у Шувалова, — пожал плечами Акимов.

— Надеюсь, не «мокруха», —

— Насколько я знаю, опергруппа Гуськова до сих пор этим делом занимается, — высказался Акимов. — Мы в пятницу в курилке встретились, и он как раз про это дело говорил.

— Так давай привлечем его к допросу, — предложил Барышников. — По крайней мере, он в курсе дела. Нам меньше бумаг штудировать.

— Они же непричастны, — напомнил Акимов.

— Мало ли, — пожал плечами Барышников. — В первый раз ничего не нашли, так, может, во второй повезет.

Спускаясь в подвальное помещение, где располагались комнаты для допросов, капитан Барышников и не предполагал, насколько пророческими станут его слова. Дежурный Саня Шувалов поместил задержанных в разные комнаты. По случайному стечению обстоятельств вышло так, что Барышникову выпало допрашивать парня по фамилии Симыкин. Валентин Симыкин, подельник Артема, оказался парнем сговорчивым и охотно отвечал на все вопросы оперативников. Первым обрабатывать парня взялся капитан Барышников.

— Семыкин, Семыкин, — задумчиво повторял он. — Ты, случайно, не родственник хирургу Семыкину?

— Нет у меня таких родственников, — парнишка шмыгнул носом. — У меня фамилия через «и» пишется. И произносится так же. Симыкин.

— Что ж, выходит, просто совпадение, — легко согласился Барышников. — Тогда скажи мне, Валентин Симыкин, не родственник хирурга, как ты до такой жизни докатился? Почему опять влип в историю? Тебя же всего месяц назад на поруки выпустили. Суд еще не прошел, а ты уже снова на преступлении попался.

— Да это все Артем, — заискивающе глядя в глаза Барышникову, заявил Валентин. — Он решил, что, если на людей не нападать, ничего плохого не будет. Мы ведь не нападали!

— А что же вы делали? — поинтересовался Гуськов.

— В сарай залезли, — глуповато улыбаясь, сообщил Симыкин. — У Тоньки-купчихи в сарае яблоки хранятся, вот мы и решили, что было бы здорово моченых яблочек пожевать. А она, зараза, как назло, в этот день в сарай полезла. Ну, и застукала нас.

— Кто такая Тонька-купчиха? — поинтересовался Барышников.

— Соседка Артемовой подруги, — Валентин заливался соловьем. Видимо, надеялся, что чистосердечное признание ему зачтется. — У Артема в этом районе подруга живет. Он с ней еще с детдома возится. Даже в психушке не бросил.

— В психушке? — брови Гуськова удивленно поползли вверх. — Не знал, что твой друг душевнобольной.

— А он и не больной, — Валентин заулыбался. — Это подруга его того… с приветом. Она уже дважды в психушке лежала. Что-то там с расстройством личности. Но Артем ее жалеет, навещает иногда.

— А ты, значит, не такой гуманист, как твой друг, — съязвил Барышников.

— Чего? — не понял Валентин.

— Так что там про соседку? — перевел разговор Гуськов. — Это она по вашу душу милицию вызвала?

— Ага. Она, — закивал Валентин. — Из окна увидела, что дверь в сарай приоткрыта, и помчалась туда.

— Как же она с вами с двумя в одиночку справилась? — поинтересовался Гуськов.

— Дверь захлопнула, когда мы внутри были, и навалилась на нее, — пояснил Валентин. — Она баба ушлая, их, небось, в психушке таким приемам учат. Иначе как бы они с психами справлялись?

— Не понял, — остановил Валентина Гуськов. — Это что же получается: и хозяйка сарая, Тонька-купчиха, и подруга Артема — обе с психушкой связаны?

— А что тут странного? Тонька-купчиха как раз угол подруге Артема сдает, — пояснил Валентин. — Тоже пожалела девку. Безмозглых все жалеют.

— Странное дело, — задумчиво протянул Гуськов. — Подруга Артема из психушки, ограбленная Тонька-купчиха тоже из психушки. А к Зинаиде Инихиной, которая тоже работала санитаркой в психиатрической лечебнице, вы с Артемом никакого отношения не имеете?

— А что такого? Многие люди в психушке работают, — веселость Валентина как рукой сняло. — И вы нам с Темиком снова «мокруху» не подсовывайте. Одно дело — яблоки моченые украсть, и совсем другое — задушить старушку за-ради каких-то грошей.

Барышников смотрел на парнишку, слушал их разговор с оперативником Гуськовым и никак не мог отделаться от ощущения, что что-то очень важное ускользает от его внимания. Он силился понять, что в этом разговоре так его насторожило, но новые вопросы, которыми Гуськов засыпал задержанного, мешали сосредоточиться. «Совпадения, совпадения, совпадения… Фамилия с разной буквой? Нет! Нападение на пожилых женщин? Нет! Жалость к обездоленным, работа, психушка. Вот оно! Психушка!» Барышников вскочил со стула и, не говоря ни слова, вылетел из допросной. Дверь второй допросной распахнулась в тот же миг, как Барышников вылетел в коридор. Ему навстречу бежал старлей Акимов.

— Психушка!

— Психушка!

Возглас оперативников прозвучал одновременно. Они остановились и не сговариваясь, громко, от души расхохотались. На их смех из комнаты, где вели допрос Валентина Симыкина, выглянул Гуськов.

— Позволено мне будет узнать, что вас так развеселило? — осведомился он, подозрительно глядя на оперативников.

— Говорят, у дураков мысли сходятся, — все еще смеясь, проговорил Барышиников. — Не верь, Гуськов! Мысли сходятся у гениев!

Гуськов многозначительно покрутил пальцем у виска и скрылся в допросной. Акимов и Барышников в допросные не вернулись. Вместо этого они поднялись к себе в кабинет и принялись разбирать пухлые папки с записями по делу Натальи Рогозиной. То, что так заинтересовало обоих, нашлось на шестнадцатом листе. За пять дней оперативники восстановили всю жизнь Рогозиной, начиная с того момента, как она восемнадцатилетней девчонкой вернулась в Москву. Одна из записей гласила, что женщина несколько месяцев проработала в психиатрическом отделении, прежде чем уйти на более престижное место в районный кабинет гинекологии.

Барышников выдернул Гуськова с допроса и выпросил у того разрешение ознакомиться с материалами дела Зинаиды Инихиной. Тут-то и выяснилось, что Зинаида Инихина также работала в кабинете гинекологии медсестрой. А перешла она туда из психиатрической больницы за месяц до Рогозиной. Логично было предположить, что именно Инихина перетянула девушку в гинекологию.

— Думаешь, это то, что мы искали? — с надеждой в голосе спросил Акимов.

— А почему бы и нет? — возбужденно согласился Барышников. — Для простой случайности слишком много совпадений. Смотри сам: Инихина работала в психушке, когда туда пришла Рогозина. Затем они обе перешли работать в кабинет гинекологии. После, в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году, обе оттуда уволились. Инихина запила, а Рогозина отгородилась от всего мира. Случайность? Сомневаюсь. Что-то там произошло. Что-то такое, что негативно повлияло на обеих женщин. А теперь, спустя десять лет, обе они мертвы. Обе лишились жизни насильственным путем. Совпадение? Едва ли.

— Я так и знал, что смерть Рогозиной как-то связана с ее прошлым! — воскликнул Акимов. — Еще когда мы в Клин ездили, уже тогда я был почти уверен в том, что корни проблемы нужно искать в ее прошлом.

— Осталось только каким-то образом увязать в эту кучу убийство Егорова, и дело в шляпе, — Барышников довольно

— Практически уверен в этом, — согласился Акимов.

— Что ж, пришло время наведаться в кабинет гинекологии и в психиатрическую больницу, — заявил Барышников. — Пошли к подполковнику, будем просить разрешения покопаться в деле Инихиной. Ох, он и разозлится! Ну да ничего, сегодня я от него уже получил порцию нелестных эпитетов. Парочка дополнительных на погоду не повлияет.

Он поспешно убрал папку с материалами дела в сейф и вместе с Акимовым покинул кабинет. А спустя тридцать минут оба сидели в машине Фарита Ибрагимова, который мчал их в Первомайский район Москвы, где располагался кабинет акушерско-гинекологической консультации, в котором ранее работали Инихина и Рогозина. На этот раз в пути Барышников и Акимов не скучали. Они активно обсуждали, что же могло произойти с Зинаидой Инихиной и что так сильно напугало женщин, что заставило их в корне изменить свою жизнь.

В коридорах женской консультации царила суматоха. На жестких кушетках сидели молодые женщины, будущие мамы на разных стадиях беременности. То и дело двери кабинетов открывались, оттуда выбегали молоденькие медсестрички с бланками анализов в руках и неслись по коридору в разных направлениях. У окошка регистратуры толпились всё те же молодые женщины, пытаясь силой мысли заставить очередь двигаться быстрее.

От такого количества симпатичных женских лиц старлей Акимов пришел в замешательство, зато капитан Барышников, казалось, чувствовал себя здесь как рыба в воде. Уверенным шагом он прошел к окошку регистратуры, достал из кармана удостоверение и решительно постучал по стеклу, отделяющему сотрудницу регистратуры от остального мира. Стук привлек внимание сотрудницы лишь на пару секунд.

— Справок не даем. Всё в порядке живой очереди, — зычным голосом возвестила она и снова уткнулась в толстый журнал, выискивая свободное «окно» для дамы в положении.

— Милиция, мадам, — возвысив голос, чтобы перекрыть стоящий в холле шум, сообщил Барышников. — Как пройти к вашему начальству?

При слове «милиция» гул голосов стих, все как по команде уставились на Барышникова, а сотрудница регистратуры отложила наконец журнал в сторону.

— Как вы сказали? Милиция? — переспросила она.

— Так точно, — повторил Барышников и представился. — Старший оперуполномоченный по особо важным делам капитан Барышников. Так как насчет администрации?

— Вторая дверь налево, — хлопая глазами, проговорила регистратор. — Только там никого нет. Заведующая Светлана Николаевна сейчас с кабинете по невынашиванию. У нее консультация.

— Ничего, мы подождем, — заявил Барышников. — Будьте добры, уведомите Светлану Николаевну, что ее ожидает оперуполномоченный в связи с расследованием убийства.

Слово «убийство» вызвало бурный всплеск эмоций в среде будущих мам. Они чуть ли не хором ахнули, а затем засыпали Барышникова вопросами, ответы на которые он давать не собирался.

— Спокойно, гражданочки, — обращаясь сразу ко всем присутствующим, произнес Барышников. — Вашей безопасности ничто не угрожает. Занимайтесь своими делами, а мы с товарищем старшим лейтенантом займемся своими.

Оперативники отошли в сторону, и Акимов, понизив голос до шепота, спросил:

— Зачем вы сказали про убийство?

— А ты посмотри, как живо отреагировала регистраторша? Если бы не это, она еще часа два из-за стойки не вышла бы. Зато теперь уже бежит к заведующей, и я буду не я, если через пять минут нас не пригласят в кабинет.

Барышников оказался прав. Не прошло и пяти минут, как в коридоре, цокая каблуками туфель, появилась высокая мощная женщина в элегантном костюме кремового цвета, состоящем из жакета и прямой юбки, доходящей до колена. Шикарные темно-каштановые волосы она собрала в объемную прическу, называемую «хала», оставив свободно спадать лишь две пряди у висков. Подведенные стрелки выгодно оттеняли голубые глаза. Она шла прямиком к оперативникам, улыбаясь чуть подкрашенными губами.

— Это вы из милиции, товарищи?

Приятный звук контральто вызвал мурашки на теле капитана Барышникова. Он улыбнулся в ответ:

— Совершенно верно. А вы заведуете этим учреждением?

— О! Так громко мы его не называем, — низкий бархатный смех заглушил все звуки. — Просто «женская консультация». И да, я ею заведую.

— Светлана Николаевна, мы можем поговорить в более спокойном месте? — попросил Барышников.

— Пройдемте ко мне в кабинет, — предложила женщина и, развернувшись, направилась влево по коридору.

Оказавшись в относительном уединении, старлей Акимов расслабился. Он с любопытством оглядывал кабинет заведующей, пока та прибирала на рабочем столе. Обставленный в современном стиле кабинет вызывал приятные ощущения, будто находишься не в казенном учреждении, а в будуаре светской львицы. Стены оклеены тиснеными обоями двух цветов: ярко-салатового и сиреневого. В тон к обоям подобран диван, который хозяйка комнаты поставила ближе к окну. Возле дивана стеклянный журнальный столик на трех ножках, на котором в художественном беспорядке разложены буклеты и женские журналы «Работница» и «Советская женщина».

Чуть в стороне стоял рабочий стол из красного дерева. В круг стола располагались шесть стульев с сиреневой обивкой. Для хозяйки кабинета изготовили кресло с высокой спинкой, обтянутой все той же тканью сиреневого оттенка. На стенах висели репродукции картин с изображением женщин в разных позах и в разной обстановке.

— Так что вас привело к нам в консультацию? — Закончив перекладывать документы, женщина подняла голову и теперь переводила взгляд с одного оперативника на другого, пытаясь определить, кто из них главный. — Мне сказали про какое-то убийство. Неужели кто-то из наших подопечных пострадал?

— Нет, нет, речь пойдет не о пациентах, — поспешил заверить капитан Барышников.

— Отрадно это слышать, — женщина облегченно вздохнула. — Вы меня успокоили…

Она сделала паузу, давая возможность оперативникам представиться.

— Капитан Илья Барышников. Можно просто Илья, — представился Барышников. — Это старший лейтенант Сергей Акимов.

— Очень приятно. Ну а я Светлана Николаевна, — женщина лучезарно улыбнулась. — Прошу вас, присаживайтесь.

Барышников отодвинул один из стульев и присел за стол. Акимов последовал его примеру. Светлана Николаевна какое-то время возвышалась над мужчинами, затем заняла кресло во главе стола.

— Так что произошло? Кого убили? — повторила она вопрос.

— Как давно вы здесь работаете? — игнорируя вопрос заведующей, спросил Барышников.

— С самого открытия консультации, — Светлана Николаевна вновь улыбнулась. — Этот филиал открыли в начале шестидесятого года, и меня сразу поставили на заведование. С тех пор я здесь.

— Отлично, — ответ заведующей обрадовал Барышникова. — Значит, вы работали здесь и в шестьдесят пятом году, верно?

— Да, все верно, — подтвердила Светлана Николаевна.

— Нас интересуют две ваши работницы, — начал Барышников. — Обе они работали здесь по нескольку лет и уволились почти одновременно именно в шестьдесят пятом.

— Кто именно вас интересует? — нетерпеливо перебила Светлана Николаевна. — Я помню почти всех своих сотрудников.

— Зинаида Инихина и Наталья Рогозина, — произнес Барышников.

— О! Вот как? — взгляд заведующей стал отстраненным.

— Что-то не так? — Барышников подался вперед. — Вы их не помните?

— Нет, нет, я их помню, — заверила

— Почему они уволились? — Барышников решил начать с главного.

— Не имею ни малейшего представления, — заявила Светлана Николаевна. — Просто в один из дней Наташа пришла и сказала, что уходит из консультации. Попросила расчет. Я пыталась выяснить, что заставило ее уйти, но она все твердила, что решение окончательное, и просила ее не удерживать. В конце концов я смирилась. Она отработала до конца месяца и ушла.

— А Инихина?

— Та поступила еще хуже. Примерно через день или два после того, как Рогозина написала заявление по собственному желанию, Инихина сказала Нине Ивановне, что больше не выйдет на работу. И действительно больше не вышла. Даже за документами не пришла.

— И тоже никому не рассказала о причинах увольнения? — Барышников нахмурился, это была не совсем та информация, на которую он рассчитывал.

— Может, кому-то и рассказала, только не мне, — Светлана Николаевна развела руками. — Такое случается, хоть и очень редко. Люди просто выгорают.

— Выгорают? — в разговор вступил Акимов. — Что это значит?

— У нас очень нервная и ответственная работа, — пояснила Светлана Николаевна. — Сами понимаете, целыми днями общаться с женщинами, чьи гормоны просто бушуют. Тут и слезы, и истерики, и конфликты. Не каждый человек выдержит.

— Конфликты? — переспросил Акимов. — И у Инихиной бывали конфликты?

— Разумеется. Пациенты все разные. Иные и до беременности не были подарками в плане характера, а вкупе с бушующими гормонами такие женщины становились совершенно невыносимы. Иногда сотрудники женской консультации тоже срываются, и возникает конфликт.

— Не могли бы вы вспомнить, не произошло ли такого конфликта накануне увольнения Инихиной? — попросил Акимов.

— Накануне увольнения конфликтов не было, — не задумываясь ответила Светлана Николаевна.

— Вот так просто? — Барышникова такая поспешность удивила. — А если подумать, повспоминать?

— В этом нет необходимости, потому что еще тогда, в шестьдесят пятом, я всех сотрудников опрашивала и все в один голос утверждали, что у Инихиной не возникало конфликтов на протяжении примерно шести месяцев.

— Рогозина тоже с кем-то конфликтовала? — перевел разговор Барышников.

— Только с сотрудниками. Она вела учет всех медикаментов, инструмента и расходных материалов, таких как перчатки, пеленки и прочее. Иногда приход и расход не сходились, и тогда Наташа искала того, кто прикарманил лишнее. Другим сотрудникам это не нравилось, и возникали конфликты. Я не всегда вставала на сторону Наташи, так как иногда она перегибала палку.

— Что значит — перегибала палку?

— Была слишком строга и педантична, — Светлана Николаевна вздохнула и откинулась на спинку кресла. — Из-за недостачи всего одних перчаток она могла начать целое расследование. Могла обвинить до десятка сотрудников за раз, а потом, когда пропажа находилась, даже не удосуживалась извиниться. Я понимаю, по идее, такое рвение должно поощряться, но я бы предпочла, чтобы Наташа списала лишние перчатки, чем затевала в коллективе свару. Вы меня понимаете?

— Думаю, да, — Барышников чуть помедлил, затем спросил: — Скажите, кто-то из тех, кто работал вместе с Рогозиной и Инихиной, работает сейчас?

— Да, кое-кто остался, — подумав, ответила Светлана Николаевна.

— Можем мы с ними пообщаться?

— Как вам будет угодно.

— Тогда не могли бы вы пригласить их в кабинет? — попросил Барышников. — Только не всех сразу, а по одному.

— Вы так и не сказали, кого из них убили, — настойчиво повторила вопрос Светлана Николаевна.

— Дело в том, что они обе убиты, — глядя прямо в глаза заведующей, ответил Барышников.

Женщина отшатнулась, глаза ее округлились от удивления и шока. Какое-то время она немигающим взглядом смотрела в лицо Барышникову, затем молча поднялась и вышла из кабинета.

В женской консультации оперативники пробыли до полудня. Все это время они методично опрашивали всех, кто так или иначе общался с жертвами, но ничего более-менее стоящего узнать не сумели. Единственное, что из всех разговоров они вынесли для себя, это то, что Инихина и Рогозина довольно тесно общались между собой. Но причины их внезапного увольнения не знал никто. Устав от бесплодных разговоров, оперативники решили, что пора сменить обстановку. Продиктовав водителю адрес психиатрической больницы, оперативники погрузились в раздумья.

* * *

В час пятнадцать дня машина остановилась у высокого кирпичного здания с массивными чугунными воротами, обрамленными ржавыми решетками. Фарит сообщил о прибытии и посоветовал держаться осторожно.

— Кто их, психов, поймет, — напутствовал он. — Не успеешь оглянуться, как они тебе в глотку зубами вцепятся, и прощай жизнь-житуха. А что? Я о таком слышал.

— Не переживай, Фарит, — успокоил водителя капитан Барышников. — Мы будем настороже и не позволим никакому психу вцепиться себе в глотку.

Говорил он шутливо, но забота водителя была ему приятна. Оставив Фарита в машине, оперативники подошли к чугунному ограждению и остановились у калитки. Пошарив глазами, Барышников отыскал кнопку звонка, это был обычный дверной звонок, который передавал сигнал в помещение. Вдавив кнопку, Барышников некоторое время подержал палец, затем отпустил и принялся ждать. Через короткий промежуток времени на дорожке показался дюжий санитар в сером халате.

— Вы, что ли, из милиции? — не слишком гостеприимно поинтересовался он.

Получив положительный ответ и мельком взглянув на предъявленные удостоверения, санитар отцепил от пояса связку ключей, выбрал нужный и, открыв висячий замок, впустил оперативников внутрь. Барышников и Акимов прошли в пустынный двор, по периметру которого тянулись невысокие постройки с узкими окнами, застекленными мутным стеклом.

— Вам туда, — санитар указал на трехэтажное здание старинной постройки с величественным крыльцом и массивным козырьком, поддерживаемым гладкими круглыми колоннами.

Оперативники пересекли двор и поднялись по ступеням. У двери санитар остановился, вновь выбрал ключ и открыл дверь, пропуская оперативников в здание.

Холл психиатрической лечебницы, типичный для всех медицинских учреждений Советского Союза, встретил их холодной стерильностью и затхлым запахом старого дерева и дешевого дезинфектора. В здании стояла тяжелая тишина, нарушаемая лишь редкими звуками: шагами медперсонала в белых халатах и приглушенными голосами пациентов.

В приемной сидела медсестра в белом халате, с профессионально сочувствующим выражением лица и строгим взглядом. На столе перед ней лежал журнал учета посетителей, карандаш и стояла чашка с остывшим чаем. Когда Барышников и Акимов подошли к столу регистрации, она молча кивнула и, не задавая лишних вопросов, повела их в кабинет главного врача.

К

Наконец медсестра остановилась перед дверью с табличкой «Феоктистов Юрий Петрович, главный врач психоневрологического филиала». Чуть ниже висела вторая табличка, с указанием часов приема. Постучав в дверь, медсестра стала терпеливо ждать, когда ей ответят, и только когда из-за двери послышался мужской голос, позволивший стучавшему войти, медсестра приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

— Тут к вам из милиции, Юрий Петрович, — возвестила она.

— Да, да, Ниночка, впусти. Я их жду, — донесся до оперативников густой баритон.

Медсестра посторонилась, пропуская оперативников, и те не заставили себя долго ждать. Помявшись в дверях, медсестра удалилась. Капитан Барышников вошел первым и огляделся. Убранство кабинета оставляло желать лучшего: старый письменный стол, заваленный папками и стопками бумаг, на стенах выцветшие плакаты с медицинскими схемами и советами по уходу за больными. В углу примостился шкаф с медикаментами, запертый на висячий замок. Единственным красочным пятном являлся старинный комод красного дерева, сплошь заставленный фотографиями в фоторамках с витиеватыми узорами. «Разительный контраст по сравнению с кабинетом в женской консультации», — машинально подумал Барышников.

Хозяин кабинета восседал на деревянном кресле с высокой спинкой, обитом красным бархатом. На нем, как и на всех сотрудниках психиатрической лечебницы, был надет белый халат, из-под которого просматривался строгий темно-серый костюм и голубая сатиновая рубашка. Ворот рубашки украшал темно-серый галстук. На вид Барышников отмерил ему лет пятьдесят пять — шестьдесят. Довольно высокий, худощавый, с копной седых волос и проницательным взглядом, главврач производил впечатление человека солидного, осознающего свою значимость.

— Чем могу быть полезен, товарищи милиционеры? — подал голос главврач.

Барышников представился сам, представил Акимова и пожал протянутую руку. Рукопожатие главврача было крепким, но не слишком.

— Нам нужна информация о вашей сотруднице Зинаиде Инихиной, — с места в карьер взял Барышников.

— Я так и подумал, — главврач удовлетворенно кивнул, довольный тем, что угадал причину визита сотрудников правопорядка. — Чудовищная вещь, если вдуматься! Знаете, я ведь с ней общался в тот день. Она была такой счастливой, такой… умиротворенной. Отпросилась у меня на один день. Сказала, что, возможно, не выйдет в понедельник. Я отпустил.

— Отпросилась? Причину назвала? — уточнил Барышников.

— У Зиночки одна причина, — печальная улыбка осветила лицо главврача. — Похмелье.

— Вот как? Вы знали, что Зинаида злоупотребляет спиртным?

— Кто же этого не знал? — главврач покачал головой. — Поймите, в такое заведение, как это, найти младший технический персонал не так-то просто. Вот и держишься за кого попало. Но, уверяю вас, трудовые обязанности Зиночка выполняла идеально. Она ведь по жизни чистюля. Просто что-то не сложилось, и жизнь Зиночки пошла под откос. У нас она хоть как-то держалась, а мне не хотелось лишать ее средств к существованию. Кому, скажите, была бы польза от того, что она, лишившись работы, опустилась бы на самое дно?

— Полагаю, никому, — поддержал главврача Барышников.

— Вот и я того же мнения, — главврач снова вздохнул.

— Скажите, Юрий Петрович, вы не замечали изменений в поведении или привычках Зинаиды в последние дни перед смертью? — в разговор вступил Акимов. — Быть может, она была возбуждена больше обычного или, наоборот, чем-то угнетена?

— Вы неверно меня поняли, молодой человек, — главврач снова улыбнулся. — Я не был другом Зиночки. Тот факт, что я общался с ней накануне смерти, не говорит о том, что она поверяла мне свои секреты.

— А кому она могла их поверять? — в тон главврачу спросил Акимов.

— Возможно, нашей кастелянше. Ее зовут Тамара, она давно здесь работает и тоже время от времени закладывает за воротник, — подумав, ответил главврач.

— Друзья по интересам, — усмехнувшись, прокомментировал Барышников. — Сегодня Тамара на работе?

— Да, вы сможете найти ее в цокольном этаже. Там у нее каморка при складе, — объяснил главврач.

— Зинаида общалась еще с кем-то, кроме Тамары? — задал очередной вопрос Барышников.

— Кое с кем из санитаров, — Юрий Петрович начал размышлять вслух. — С кем конкретно — не скажу. Вроде бы с санитарками из своего отделения Зинаида тоже неплохо ладила. Про остальных вам лучше спросить Тамару. Боюсь, лично я вам больше ничем не могу быть полезен.

— Обязательно спросим, — заверил Барышников. — Но у нас к вам еще один вопрос: вы помните сотрудницу, которая работала у вас лет пятнадцать назад? Ее имя — Наталья Рогозина.

— Боюсь, и в этом я вам не помощник, — развел руками главврач. — Меня перевели сюда всего пять лет назад. Прошлый главврач скончался. Аневризма.

— Что ж, Юрий Петрович, спасибо и на этом, — Барышников поднялся. — Не подскажете, как найти Тамару?

— В этом заведении самостоятельные перемещения запрещены, — заявил главврач. — Я приставлю к вам Ниночку. Она будет сопровождать вас, пока вы находитесь на территории учреждения. Надеюсь, вы отнесетесь к этому с пониманием.

Барышников заверил главврача, что не имеет ничего против компании Ниночки. Подняв трубку телефона внутренней связи, Юрий Петрович объяснил дежурной медсестре, что от нее требуется, положил трубку и попрощался с визитерами. Выйдя в коридор, оперативники дождались медсестру Ниночку и следом за ней отправились на поиски Тамары.

С Тамарой разговор получился короткий, но продуктивный. Она почти сразу заявила, что ее подруга-собутыльница в последние недели до смерти вела себя весьма подозрительно. Выражалось это в ее нежелании общаться с подругой, каковой себя считала Тамара. Каждую смену Зинаида приходила в каморку к Тамаре, чтобы попить чайку с печеньем и поперемывать косточки коллегам. Такое у них было развлечение. Но за две недели до гибели Зинаида будто уклонялась от общения. Она не говорила напрямую, что не желает пить чай и сплетничать, но как-то так получалось, что в обеденный перерыв, положенный сотрудникам больницы, Зинаиды не оказывалось на месте. То она в магазин убежит, то в почтовое отделение, расположенное в двух кварталах от больницы. То просто куда-то исчезнет, и сколько бы ни искала Тамара подругу, найти на территории больницы ее не могла.

В последний день перед смертью Тамара все-таки выловила Зинаиду, приперла ее к стенке и велела выкладывать, что у той за секреты появились. Зинаида как раз вернулась из магазина, и Тамара сразу поняла, что в сумке у нее не одна бутылка вина. Не дешевого пойла, а

— Мне стало странно, откуда у Зинки деньги на хорошее пойло? У нее отродясь больше пятидесяти копеек в карманах не задерживалось, а тут вдруг благородная «Массандра». Представляете? — заливалась соловьем Тамара. — Я сама видела. Исхитрилась и заглянула к ней в сумку. Она скривилась от злости, но стерпела. Не хотела делиться, понимаете?

— Это мы понимаем, — поддержал разговор Барышников. — Не понимаем лишь одного: откуда все же у Зинаиды появились деньги на дорогое вино?

— Не только на вино, — воодушевленно заявила Тамара. — Когда я ее к стенке приперла, она все же сказала, что, мол, один давний знакомый ссудил ей деньжат. Пятьдесят рублей! Представляете?

— Пятьдесят рублей? — Барышников с сомнением покачал головой, тем самым подзадоривая Тамару. — Не может быть! Скорее всего, ваша подруга вас попросту разыграла.

— Разыграла? Как бы не так! — Тамара аж на месте подпрыгнула от возмущения. — Думаете, я такая наивная дурочка, чтобы на слово Зинке поверить? Нет! Я видела эти деньги. Вином она не поделилась, но вытащила из кармана деньги и отмусолила мне рубль. Сказала: помяни рабу божию. И имя произнесла, только я не запомнила. Оно мне надо? Я попам не верю и поминать никого не собираюсь. Всем известно, что попы на простых людях наживаются, какого черта тогда мертвых поминать?

— Постойте, постойте, Тамара, — остановил женщину Барышников. — Расскажите поточнее, что именно говорила в тот день Зинаида. Она сказала, что деньги ей дали на помин чьей-то души?

— Нет, этого она не говорила. Я вообще думаю, что про помин она просто так сболтнула. Подразнить меня хотела. Знала же, что я попов на дух не переношу, вот и решила посмотреть, возьму я деньги или нет. А я что, малахольная, от рубля отказываться?

— А про человека, который дал ей деньги, она еще что-то говорила? — уточнил Барышников.

— Нет. Мы недолго общались. Минут пять, не больше, — ответила Тамара. — А чего там общаться? Я вино увидела, она мне рубль дала, деньгами посветила и убежала. Обеденный перерыв уже заканчивался, а Зинка, что бы про нее ни говорили, к работе ответственно относилась.

— А в конце рабочего дня вы ее не видели? — спросил Акимов.

— Нет, не видела. Она до десяти работает, а я в пять уже ухожу, — сообщила Тамара. — Да вы у Люлина спросите, это санитар наш, он-то уж точно видел, как она уходила.

— Почему вы так думаете? — переспросил Акимов.

— А они с Зинаидой года два назад шашни водили, — ухмыляясь во весь рот, выдала Тамара. — Потом разбежались, потому что Зинка вино больше мужиков любит, а Люлин выпивает только по праздникам. Но общаться они все равно общались. Думаю, Люлин надеялся, что Зинка пить бросит и к нему жить переедет. Он ее частенько до остановки провожал, когда она вторую смену заканчивала.

Барышников мысленно вернулся к материалам дела, которое предоставил им Гуськов, но не смог вспомнить, чтобы в протоколах упоминались показания Тамары о большой сумме денег или об интимных отношениях между Зинаидой и санитаром Люлиным. Это показалось ему странным, и он поинтересовался у Тамары, почему она раньше не сказала об этом.

— Что же я вам, совсем бессовестная? — возмущенно ответила Тамара. — Тело подруги еще не остыло, а я стану направо-налево рассказывать всем, что она была пьяницей да еще и с мужиком без штампа в паспорте путалась? Нет! Я не такая.

— Тогда почему сейчас сказали? — не понимая логики рассуждений Тамары, уточнил Барышников.

— Теперь-то уж ей все равно. Она давно в могиле, и мои слова никак на ее репутацию не повлияют, — заявила Тамара.

Поблагодарив Тамару за помощь, оперативники отправились на поиски санитара Люлина. С помощью дежурной медсестры нашли они его довольно быстро. Он сидел в курилке главного корпуса и курил беломорину. Узнав, что Барышников и Акимов пришли по его душу, чтобы задать несколько вопросов о Зинаиде, Люлин выбросил окурок и поднялся со скамьи.

— Выйдем на воздух, — коротко сказал он и первым вышел во двор.

Оперативники последовали за ним. Дежурная медсестра отошла в сторонку, чтобы не мешать оперативникам работать. Дождавшись, когда они останутся одни, Барышников приступил к допросу.

— Скажите, вы хорошо знали Зинаиду? — начал он издалека.

— Как все, — не глядя на Барышникова, ответил Люлин.

— А по нашим сведениям, вы были с ней довольно близки, — осторожно вступил в разговор Акимов. — Вы с ней встречались пару лет назад и даже мечтали о совместной жизни.

— Кто вам такое наплел? — ощетинился Люлин. — Вот ведь люди! И после смерти не могут человека в покое оставить!

— Не нужно отпираться, — остановил мужчину Барышников. — Мы пытаемся выяснить, кто лишил жизни Зинаиду Инихину. У нас есть основания полагать, что ее смерть не была простым ограблением, и в ваших силах помочь нам в расследовании.

С минуту Люлин молчал, переваривая полученную информацию, затем достал из пачки папиросу, закурил и произнес:

— Ладно уж, задавайте свои вопросы.

Глава 9

В отдел Барышников и Акимов вернулись в возбужденном состоянии. Еще бы! Ведь у них на руках информации стало больше, чем за всю предыдущую неделю. Теперь они точно знали, что Инихина и Рогозина тесно общались не один год и что они уволились с работы практически в один день, после чего жизнь одной полетела под откос, а вторая стала добровольной затворницей. Почему так вышло? Что произошло в шестьдесят пятом, что так повлияло на обеих женщин? Оперативники считали, что, докопавшись до сути давней истории, они получат ответы на все вопросы.

Санитар Люлин тоже преподнес оперативникам подарочек. В ходе беседы он вспомнил, что примерно за пару недель до смерти Зинаиды он видел ее в обществе незнакомого мужчины. Он решил, что это новый собутыльник санитарки, разозлился, но спрашивать Зинаиду о незнакомце не стал. И он бы забыл об этом случае, потому что больше их вместе не видел, но мужчину этого замечал у больницы еще несколько раз, в том числе за день до убийства санитарки. Так как Зинаиды с ним не было, он решил, что их ничего не связывает, просто парень хотел выведать у санитарки про кого-то из пациентов, не более того.

Описать его Люлин толком не смог. Среднего роста, среднего телосложения, никаких особых примет в виде хромоты или тиков. На вид не больше тридцати, но, по мнению Люлина, с военной выправкой, так как одежда на нем сидела как офицерский мундир. Цвет волос Люлин не разглядел, однако сообщил, что на голове мужчина

Проконсультировавшись со знающими людьми, оперативники узнали, что такие пряжки на ремнях использовали моряки ВМФ. У этих же людей они выяснили, что многие матросы и офицеры при увольнении в запас изготавливают себе всякого рода сувениры из латунных пуговиц и пряжек. Так почему бы не предположить, что мужчина этот когда-то служил на флоте?

Прежде чем ехать в отдел, капитан Барышников предложил прокатиться до Царицынского морга и лицом к лицу пообщаться с судмедэкспертом Краснянским. Во время разговора с Люлиным у него возникла кое-какая догадка, и ему не терпелось ее проверить. В своем отчете Краснянский отметил, что нож, которым были убиты жертвы, имеет специфическое ромбическое лезвие, и заявил, что это может быть охотничий или военный нож. А что, если это кортик? Такое оружие характерно для военно-морского флота. Его вручают офицерам и мичманам при присвоении звания. Если предположение, что преступник как-то связан с флотом, верно, то почему бы не быть верным утверждению, что орудием убийства является офицерский кортик? Такое оружие преступник никогда не выбросит, ведь кортик для моряка — символ чести и доблести. А для оперативников это дополнительный шанс прищучить убийцу.

Андрей Краснянский встретил оперативников радушно, проводил в комнату отдыха и даже чаю предложил, от которого оба оперативника отказались. Это судмедэкспертам привычно распивать чаи в непосредственной близости от трупов, а им, оперативникам, к такому нужно еще было привыкать. А привыкать к подобному ни Барышникову, ни Акимову не хотелось. Отказавшись от чая, Барышников сразу перешел к делу. Он сообщил Краснянскому, что появился подозреваемый и свидетель видел у того в руках атрибуты военных ВМФ, в частности ременную пряжку с изображением якоря.

— Вот я и подумал: быть может, орудием убийства послужил кортик? Каково твое мнение? — задал он вопрос судмедэксперту.

Выслушав идею Барышникова, Краснянский надолго задумался, после чего молча встал и вышел из комнаты. Вернулся он минут через десять и принес с собой несколько фотоснимков. Разложив снимки на столе в два столбика, он вооружил Барышникова лупой и начал объяснять:

— Это снимки ссадин, кровоподтеков и гематом, снятые с ваших жертв. Те, что справа, принадлежат мужчине, те, что слева, — женщине.

— Егорову и Рогозиной, соответственно? — уточнил Барышников, вглядываясь в изображения.

— Совершенно верно, — подтвердил Краснянский. — Видишь вот эти отметины, которые имеют прямоугольную форму? Обрати внимание…

— Да, вижу. На первый взгляд они одинаковые, — перебил Андрея Барышников.

— Так и есть. Размеры точно соответствуют, я лично проводил измерения, — Краснянский нетерпеливо передернул плечами, он не любил, чтобы его перебивали, когда он начинал делиться личными наблюдениями. — Но ты обрати внимание на оттиски внутри прямоугольников. Видишь?

— Что я должен увидеть? — после минутной паузы уточнил Барышников. — Следы от удара вижу. А еще что? Кожа содрана или что-то в этом роде?

— В свете новых фактов я бы сказал, это оттиск якоря. Более того, берусь утверждать, что удары нанесены латунной пряжкой, которая принадлежала офицеру ВМФ, — торжественно заявил Краснянский и расплылся в довольной улыбке, радуясь произведенному эффекту.

— Пряжка? Пряжка, — дважды повторил за судмедэкспертом Барышников. — А ведь верно! Взгляни, Серега, это же якорь. Тебе тоже так кажется?

Барышников передал лупу напарнику. Акимов долго вглядывался в изображение, затем вернул лупу капитану и, соглашаясь с ним, кивнул.

— С большой долей вероятности, — подтвердил он догадку Краснянского. — Но почему именно офицерская?

— А вы присмотритесь внимательнее, — посоветовал Краснянский. — При более тщательном рассмотрении можно выделить овал и лавровые листы, в которых уложен якорь. Такая геральдика характерна только для офицерских ремней.

— И вы все это держите в голове? — изумился Акимов.

— Прежде чем принести вам снимки, я заглянул в морскую энциклопедию, — улыбаясь, признался Краснянский. — Люблю, знаете ли, доводить дело до конца. Признаться, я уже какое-то время склонялся к мысли о пряжке с морской геральдикой, но меня смущали вот эти отпечатки.

Краснянский взял карандаш и обвел им группу небольших синяков, расположенных по обе стороны от отпечатка пряжки.

— Они не вписывались в общую картину, — пояснил он. — Понимаете, если бить армейским ремнем, на конце которого находится пряжка, следы должны быть несколько иными. Широкий отпечаток от ременной кожи, а на конце отпечаток пряжки. Тут же этого нет. Но если пряжка надета на тонкий шнур, а помимо пряжки на нем расположены латунные пуговицы, тогда все сходится. Сюда же вписывается и морской кортик как предполагаемое орудие убийства. Но более точно можно будет сказать лишь тогда, когда оно будет найдено и идентифицировано. Впрочем, это уже не моя работа, верно?

Барышников и Акимов еще какое-то время зачарованно рассматривали сложный узор на фотоснимках, затем поблагодарили Краснянского за отличную работу, забрали снимки и поехали в отдел.

Акимов думал, что по возвращении в РОВД капитан в первую очередь захочет поделиться хорошими новостями с подполковником, но просчитался. Барышников направился прямиком в кабинет да еще предупредил дежурного, что до вечера они для всех умерли, разве что не для подполковника. Тогда Акимов понял, что капитану требуется подумать. Он уже собрался ретироваться, побыть в комнате отдыха или в одной из допросных камер, но Барышников удержал его.

— Куда собрался? — удивленно спросил он.

— Не хочу вам мешать, — объяснил Акимов. — Вам в тишине лучше думается, а мне в любом месте будет комфортно.

— Нет, дружок, так дело не пойдет. Больше я тебе отгораживаться не позволю, — Барышников указал напарнику на стул и демонстративно закрыл дверь кабинета на ключ. — Мы работаем над этим делом вместе, значит, и варианты просчитывать, и факты систематизировать должны вместе. Если бы после посещения Клина ты поделился со мной своими ощущениями, мы, быть может, гораздо раньше вышли на преступника. Ведь ты сам сказал, что чувствовал — дело не в ревности или недавней обиде, корни проблемы лежат в общем прошлом Егорова и Рогозиной. Верно я говорю?

— Верно, — вынужден был согласиться Акимов.

— Вот! И у меня были те же самые ощущения, — заявил Барышников. — И вместо того, чтобы суммировать наши ощущения и начать разрабатывать новую линию расследования, мы с

Долгую тираду Барышников произнес с такой горячностью, что это поразило Акимова, и он неожиданно для самого себя коротко сказал:

— Ладно.

— Ладно? — Барышников, не ожидавший такой быстрой капитуляции, удивленно посмотрел на напарника.

— Ладно, — повторил тот.

— Ну что ж, — помедлив, проговорил Барышников. — Тогда начнем.

Устроившись за рабочим столом, Барышников достал чистые листы писчей бумаги, авторучку и начал старательно вычерчивать квадраты. В квадраты он принялся вносить имена, фигурирующие в деле. Свои действия он комментировал вслух.

— Что у нас получается, старлей? А получается у нас следующее: мы имеем три жертвы, разного возраста и пола. Зинаида Инихина, Станислав Егоров и Наталья Рогозина. Я располагаю их в хронологическом порядке относительно времени наступления смерти. Далее мы выяснили, что Инихина и Рогозина несколько лет тесно общались. Соединяем их двусторонней стрелкой. Теперь такой же стрелкой соединяем Рогозину и Егорова. Что получаем?

— Рогозина — связующее звено между этими двумя, — произнес Акимов. — Нам не удалось установить связь между Егоровым и Инихиной. Они не работали вместе, не дружили и не имели общих друзей, кроме Рогозиной.

— И все же, раз убили всех троих, мы можем предположить, что каким-то образом они все же были связаны. Просто пока мы не увидели этой связи. Как, Серега, согласен ты с этим утверждением?

— Пожалуй, да, — кивнул Акимов. — Маловероятно, что причины их смерти не взаимосвязаны.

— Я тоже с этим согласен. Раз мы пришли к одинаковому выводу, можем идти дальше и вычленить косвенные доказательства нашей теории. — Барышников начертил на листе еще два квадрата. — В один мы впишем те факты, которые сходятся во всех трех или хотя бы двух убийствах. Во второй — то, в чем имеется отличие.

— Орудие убийства, — начал первым Акимов. — В отчете судмедэксперта указано, что раны на теле Егорова и Рогозиной идентичны или по крайней мере имеют одинаковые размеры. К тому же след от рукоятки совпадает в двух случаях из трех. Опять же, следы пряжки найдены и на теле Егорова, и на теле Рогозиной. Все это вписываем в первый квадрат.

— Да. Однако Инихину не зарезали, а задушили. Тут совпадения нет, — заметил Барышников. — Этот факт вписываем в соседний квадрат.

Так они работали около двух часов. Когда требовались дополнительные сведения, они повторно кропотливо изучали материалы всех трех дел. Когда умозаключения заходили в тупик или возникал спорный вопрос, рассматривали его со всех сторон, пока не приходили к единому мнению. В итоге вышла вполне удобоваримая версия, и заключалась она в следующем.

Отправной точкой следовало считать смерть Зинаиды Инихиной, так как она была убита на месяц раньше двух других жертв. Способ убийства отличался от того, который применил преступник в убийстве Егорова и Рогозиной, и тому должна была быть причина. Так как причины оперативники не знали, они оставили вопрос открытым и пошли дальше.

Следующей точкой соприкосновения следовало считать место работы Инихиной и Рогозиной. Дважды за свою жизнь они становились не только приятельницами, но и коллегами. Сначала в психиатрической больнице, где, как предполагали оперативники, они и познакомились. Затем в районной женской консультации, в которой проработали около трех лет и уволились в один день. Это место работы, а вернее год, в котором они там трудились, и следовало считать главной датой, за которой последовала цепочка трагических событий.

Третье наблюдение касалось профессии всех трех жертв. И Егоров, и Инихина, и даже Рогозина, пусть и условно, принадлежали к медперсоналу. Егоров был врачом-хирургом, Инихина сначала медсестрой, потом санитаркой, а Рогозина занимала хозяйственные должности в медицинских учреждениях.

На период работы Рогозиной и Инихиной в женской консультации приходилось время, когда между Егоровым и Рогозиной возникли близкие отношения. Длились они, по словам подруги Элеоноры, не меньше трех лет, предположительно столько, сколько Рогозина проработала в женской консультации. Поскольку в тот период Наталья и Зинаида приятельствовали и проводили вместе много времени, о Егорове Зинаида также знала. Возможно, она даже общалась с ним или хотя бы видела, когда тот приезжал к Наталье. Что из этого вытекало? Да по сути пока ничего, но все же…

— Давай порассуждаем, — устав от составления графиков и схем, предложил Барышников. — Мы пришли к выводу, что конфликт, приведший к убийству трех человек, произошел десять лет назад. Так?

— Так, — согласился Акимов и тут же продолжил: — Это значит, что убийца знал всех троих как раз в шестьдесят пятом. Верно?

— Верно, — на этот раз согласился Барышников. — Кем он мог быть для Зинаиды, Натальи и Стаса, этот неизвестный?

— Если мы предполагаем, что убийца — мужчина в шапке-ушанке, то нам известно, что ему не больше тридцати и он военно-морской офицер, либо действующий, либо в отставке.

— Скорее всего, в отставке, — заметил Барышников. — Если бы он все еще служил и приехал в Москву всего лишь в отпуск, то не смог бы задержаться так надолго. Насколько мне известно, у военно-морских офицеров отпуск только тридцать дней. Мы знаем, что он следил за Инихиной минимум две недели до ее убийства плюс месяц, который прошел с момента ее смерти до убийства Егорова и Рогозиной. В сумме мы получаем больше тридцати дней.

— А если он с Северного флота? У них с северными надбавками отпуск сорок пять суток, — возразил Акимов.

— Все равно не укладываемся, — посчитав в уме, ответил Барышников. — Но на всякий случай можем не сбрасывать со счетов и тех, кто служит. Вернемся немного назад. Мы сошлись на том, что подозреваемый не старше тридцати. Выходит, в шестьдесят пятом ему было около двадцати лет. По возрасту он ближе всех к Наталье Рогозиной. На тот момент ей было двадцать пять, Егорову тридцать, а Инихиной сорок три. Что из этого мы можем предположить?

— Что неизвестный был влюблен в Рогозину, — выдал ответ Акимов.

— Я тоже об этом подумал, — согласился Барышников. — Для удобства назовем неизвестного Икс. Итак, мистер Икс был влюблен в Наталью, но она предпочла ему тридцатилетнего Егорова. Что дальше?

— Возможно, Наталья отказала ему в грубой форме и он затаил обиду. Скорее всего, он следил за ней и знал о ее отношениях с Егоровым, поэтому его злость и ревность распространялись и на мужчину. Логично?

— Пока логично, Серега, — Барышников ладонью взъерошил волосы, как всегда,

— Быть может, он пытался, — возразил Акимов. — Поэтому-то и Наталья, и Зинаида сбежали из женской консультации. Они боялись за свою жизнь, вот и все.

— Да, но почему этого боялась Зинаида? Она не отшивала парня, с Егоровым не путалась. При чем тут она?

— Может, Наталья попросила Зинаиду отвадить от себя нежелательного ухажера? — высказал новое предположение Акимов. — А что? Она старше Натальи почти в два раза, могла и посодействовать. Только все пошло наперекосяк, когда парень, не приняв отказа, начал угрожать, а может, даже охотиться на женщин. И начал он именно с Зинаиды. Вот почему она даже отрабатывать не стала, просто бросила работу, и все.

— Что ж, в этом что-то есть, — неуверенно проговорил Барышников. — Ладно, оставим на время прошлое. Давай подумаем, что произошло в настоящем. Почему он начал свой крестовый поход с Инихиной? Неужели он считал ее вину большей, чем вина Егорова и Рогозиной? И, если так, почему этих двоих он истязал долгое время, а Инихину пощадил? Ведь согласись, ее смерть, по сравнению с остальными, была намного легче.

Оперативники задумались. В кабинете наступила такая тишина, что слышно было, как в соседних комнатах переговариваются коллеги. Акимов сидел, откинувшись на спинку стула, и, запрокинув голову, смотрел в потолок. Барышников, напротив, низко опустил голову и уперся взглядом в разбросанные на столе листы со схемами и графиками. Вдруг он резко поднял голову и, глядя перед собой невидящим взглядом, негромко произнес:

— Он выбрал ее неспроста, Серега! Кажется, я понял, в чем тут дело!

— И в чем же? — Акимов оживился и в нетерпении смотрел на напарника. — Ну говори же, не томи!

— Психушка, Серега! — выдал Барышников. — Снова все дело в психушке!

— Не понимаю, при чем тут психушка? — на лице Акимова читалось недоумение.

— Да как же — при чем? Подумай сам. Про Егорова он, скорее всего, вообще ничего не знал. Ни где тот работает, ни где живет. Возможно, он и имени его не знал. Станет ли девушка рассказывать неудачливому ухажеру о том, с кем встречается? Нет! Значит, он о нем ничего не знал. А вот о Зинаиде, если и правда следил за Натальей, знал многое. Быть может, не адрес, но имя и внешность точно. И место работы, Серега! Он знал ее место работы, поэтому-то они сбежали из консультации!

— И что дальше? Ведь он появился не у женской консультации, а у психиатрической больницы, — возразил Акимов, все еще не понимая, куда клонит капитан.

— В том-то и дело, Серега! Вспомни, где работали обе женщины до консультации? В психушке! — радостно изрек Барышников. — И только Зинаида вернулась туда вновь. А что, если он волочился за Натальей еще тогда, когда она работала в психушке? Выйдя на тропу войны, наш мистер Икс приехал в консультацию и узнал, что женщины там больше не работают. Не забывай, что Наталья сменила место жительства, и по домашнему адресу он тоже не смог ее найти. Что дальше? В отчаянии он поехал в психушку в надежде, что отыщет их там. И, о чудо, он действительно встретил там Зинаиду. Тогда он решил выведать у нее новый адрес возлюбленной. Но как это сделать? Легче легкого, если пытаешься получить информацию у пьяницы. Вот вам и деньги, Серега! Он заплатил Зинаиде за адрес Натальи, и, надо сказать, сильно переплатил, потому что Зинаида, скорее всего, продала бы его и за меньшую сумму. Пятьдесят рублей — хорошие деньги. Так или иначе, он получил от Зинаиды адрес Натальи и поехал к ней.

— Но зачем он убил Зинаиду? — поддавшись настроению напарника, Акимов начал размышлять вслух. — Вероятно, он уже решился расправиться с Натальей, а Зинаида могла вывести милицию на него. Поняв это, он подкараулил ее у дома и задушил. А не пытал ее потому, что она все уже ему сказала. Да… интересная получается история.

— И логичная, — воодушевленно согласился Барышников. — Даже то, что он столько дней держал Наталью в ее квартире как пленницу, вписывается в общую картину преступления. Наталья не хотела выдавать любовника, пусть и бывшего. Она держалась до последнего, но потом не выдержала и сдала его. Тогда он заманил Егорова в подвал, быть может, присочинив историю о том, что Наталье грозит опасность или что-то в этом роде. Мистер Икс вдоволь над ним поиздевался, а когда тот умер, вернулся и добил Наталью. В итоге все герои трагедии наказаны, а он на свободе.

— Согласен, на первый взгляд все выглядит логично. — Акимов поднял листы со схемами и графиками и, потрясая ими, произнес: — От этих схем недурная польза, скажу я вам. Ведь даже то, что нам говорил добровольный летописец жизни Егорова Семыкин, вписывается в общую картину.

— Что ты имеешь в виду? — уточнил Барышников.

— Да то, что между преступлениями прошел целый месяц, — пояснил Акимов. — Мистер Икс выжидал удобного момента и все это время следил за Натальей. Вот почему она зачастила к Егорову. Она почуяла слежку и боялась. Быть может, она надеялась, что Егоров ее защитит.

— Как знать, как знать, — задумчиво протянул Барышников и спустя минуту добавил: — Что ж, пожалуй, мы готовы представить свою версию начальству. Только сначала неплохо было бы получить подтверждение того, что наш малый появлялся и у дома Натальи, а может, и у больницы. Надо еще раз побеседовать с жильцами дома Натальи, особенно с Элеонорой, а также навестить Семыкина и покопаться в его архивах. Что скажешь, Серега?

— Я только за, Илья, — широко улыбаясь, ответил Акимов.

Барышников отметил про себя, что напарник впервые назвал его по имени, и ответил старлею довольной улыбкой.

* * *

В тот день к подполковнику Устинову оперативники так и не попали, но нисколько об этом не жалели. Время, потраченное на повторный опрос свидетелей, принесло свои плоды, да еще какие! Парень в ушанке появлялся где только мог. Его признал школьник с улицы Толстого, Денис Руднев, и по ушанке, и по связке пуговиц, которые тот, как и при посещении психиатрической больницы, постоянно крутил в руках. Именно эти пуговицы и привлекли внимание парнишки к предполагаемому убийце, да только от волнения он не смог сразу об этом вспомнить. И неудивительно, ведь не каждый день во дворе твоего дома находят трупы.

Антонина Семеновна, которую в день убийства Егорова опрашивал капитан Барышников, вспомнила, что видела похожего мужчину недели за четыре до происшествия.

Ее слова подтвердил и дворник Фрол. Еще неделю назад он дал штатному художнику РОВД описание внешности незнакомца, который приходил к нему в качестве сотрудника ЖЭКа. Описание получилось слишком общим, художник сделал все, что мог, но в портрете, который у него вышел, можно было опознать практически половину мужского населения Москвы. Барышников расстроился, но не слишком. Такое случается, ведь описать внешность может далеко не каждый свидетель. Фрол не смог, ничего тут не поделаешь. Посожалел Барышников и выбросил воспоминания об этой неудаче из головы.

Но в этот раз Фрол его не подвел. Смущаясь и пряча глаза, он признался-таки, что в день, когда приходил незнакомец, он по роковой случайности забыл ключи в замке. Вспомнил об этом минут через тридцать. Вернулся к двери, ключи так и торчали в замке. Он их тихонечко вынул и ушел, даже не заглянув в подвал. Из его заявления Барышников сделал вывод, что, скорее всего, парень сделал слепок с ключа, пока дворник отсутствовал. Еще Фрол вспомнил, что лжеработник ЖЭКа интересовался, как часто жильцы дома наведываются в подвал и как туда попадают. Фрол честно признался, что, кроме него, никто подвалом не пользуется, да и он бывает там только по понедельникам. Видимо, сведения, полученные от дворника, удовлетворили парня в ушанке, поэтому он и остановил свой выбор на этом подвале.

Элеонора, подруга Рогозиной, парня в ушанке ни во дворе, ни в другом месте не встречала, зато соседка Рогозиной, Серафима Петровна, выгуливая свою кошку Фисоньку, видела парня дважды. Он заходил в гастроном, в котором отоваривалась женщина. Подумав, она даже вспомнила, что покупал парень в ушанке: бутылку кефира и батон. Видно, от долгой слежки проголодался и решил подкрепиться стандартным пайком студентов и холостяков.

Связку пуговиц Серафима Петровна тоже припомнила, и снова благодаря кошке Фисоньке. Дело в том, что строптивое животное на дух не переносило звенящих и гудящих звуков. Как только во двор, натужно гудя утомленным за годы эксплуатации двигателем, въезжал мусоровоз, Фисонька буквально стервенела. Она вырывалась из рук хозяйки и неслась к машине, норовя залететь под колеса. На звук металла она реагировала чуть менее агрессивно, но тоже неадекватно. Когда Серафима Петровна стояла в очереди за молочными продуктами, парень в ушанке стоял точно за ней. В руках он крутил связку пуговиц, которые издавали чуть слышный звон, но Фисоньке хватило и этого. Злобное животное чуть не набросилось на парня. Хорошо, что Серафима Петровна вовремя отреагировала и вышла из магазина. Только когда парень ушел, она вернулась за покупками.

Завершив опрос, оперативники разошлись по домам, отложив доклад о подвижках в деле подполковнику Устинову на утро следующего дня. Дома Барышникова ждал сюрприз: его супруга приготовила грандиозный ужин, состоящий сплошь из ее фирменных блюд. Чего только не увидел Барышников на кухонном столе, застеленном клеенкой в крупную красно-желтую клетку, когда, обняв детей и чмокнув в щеку жену, вошел в кухню! Большой чугунный казан с кусками говядины, плавающими в ароматном томатно-луковом соусе, занимал на столе центральное место. Чуть в стороне расположился казанок чуть меньшего размера. Керамическое чудо заполняло картофельное пюре, приправленное сливочным маслом и укропом. Вокруг большого казана стояли миски, вазочки, тарелочки и блюдца, каждое со своим яством. Тут и грибочки, собранные в подмосковном лесу и замаринованные заботливой рукой супруги; и свиное сало с мясной прослойкой, щедро посыпанное чесноком и перцем; и новогодний салат оливье, который жена готовила на свой лад, добавляя куриное мясо и тертое яблоко. И блинчики с мясной и сладкой начинкой. Да чего там только не было!

— Ого! Ленок! Что у нас за праздник? — чуть растерянно спросил Барышников. — Неужели я забыл о каком-то юбилее?

— Не пугайся, родной, — поспешила успокоить его жена. — Просто мы с девочками решили, что им пора учиться принимать гостей. И вот что из этого вышло.

Девочки-погодки, Катерина и Татьяна, дружно рассмеялись, не в силах без смеха смотреть в растерянное лицо отца, и бросились к нему на шею.

— Папочка, тебе непременно нужно попробовать все-все, — голоса дочерей звенели, перебивая друг друга. — В первую очередь мармеладки, мы их сами мастерили. Нет, в первую очередь блины, начинка в них — объедение. Нет, в первую очередь…

— Все, все, девочки, — супруга Барышникова хлопнула в ладоши. — Если вы не слезете со своего отца, он не сможет попробовать ни ложечки.

Девочки послушно отошли от отца, усадили его за стол и стали с наслаждением наблюдать, как тот ест и нахваливает каждое блюдо. Разумеется, во время ужина капитан Барышников о деле и не помышлял. Но после, когда его домочадцы отправились спать, он уселся в темной кухне возле полуоткрытого окна, закурил сигарету и надолго задумался. Его терзал вопрос: насколько осуществимо то, что они со старлеем Акимовым собирались предпринять, придя к выводу, что нужно искать мужчину в возрасте от двадцати семи до тридцати двух лет, служившего в военно-морском флоте и находившегося в Москве в начале января 1965 года. Почему именно этот месяц? Да потому что Инихина и Рогозина уволились из женской консультации в январе, а как-то ведь нужно сузить круг поисков? Барышников и Акимов посчитали, что если принять во внимание предполагаемый возраст подозреваемого и ограничить его рамками, то выходило, что в шестьдесят пятом ему было лет восемнадцать-двадцать. Он еще не был в офицерском звании, скорее всего, он проходил обучение в военно-морской школе или училище.

Еще, рассуждая логически, они пришли к выводу, что парень должен быть москвичом. Конечно, он мог оказаться и иногородним, но они исходили из предположения, что в то время парень либо учился в школе, либо уже поступил в училище. Так как в Москве военно-морских училищ нет, логично было предположить, что учился он в одном из четырех городов, готовящих военных офицеров: в Ленинграде, Владивостоке, Севастополе или Калининграде. Не будь он жителем столицы, стал бы он приезжать из училища не в родной город? Только если на короткий срок, а за пять-семь дней пребывания в качестве туриста он вряд ли мог сильно привязаться к московской девушке и тем более насолить ей так, чтобы она стала от

«Нет, парень просто обязан быть москвичом, — прикуривая третью за час сигарету, размышлял Барышников. — И дело тут не в том, что в противном случае мы рискуем никогда его не найти. Просто все остальное кажется нелогичным. Чем мог грозить Рогозиной или Инихиной иногородний парень, который как приехал, так и уехал из столицы? С коренным жителем — дело другое. В этом случае логично и то, что спустя десять лет он снова появился в Москве. Почему бы не вернуться в родной город спустя десять лет? Наверняка и родители еще живы, парень-то довольно молод. Здесь и улицы знакомы, и друзья-товарищи под боком. Да, он однозначно москвич».

Тем не менее найти человека в столице с населением в семь миллионов (и это еще по данным переписи 1970 года, а ведь прошло уже пять лет!) — все равно что искать иголку в стоге сена. Как подступиться к решению сложной задачи? Одобрит ли их намерения подполковник Устинов или наложит вето на розыскные действия ввиду их бесперспективности? Ведь если одобрит, то вынужден будет задействовать огромное количество людей. Сотрудниками одного отдела тут не обойтись, это как пить дать. А запрос на помощь оперативников других районов требует одобрения свыше. Дадут ли его? И если дадут, сколько времени займут поиски? Что, если парень уже отомстил всем, кому планировал отомстить, и прямо сейчас, в этот самый момент, сидит в поезде Москва — Владивосток, попивает чай и радуется, как легко все провернул и ушел от ответственности? «Нет, об этом лучше не думать! — одернул сам себя Барышников. — И гадать не стоит. Утро вечера мудренее, так вроде говорят? Значит, пора ложиться спать. Завтрашний день все расставит на свои места».

Так и вышло. Утром он встал на удивление бодрым и веселым. Начинался новый день, и Барышников преисполнился уверенности, что этот день принесет им удачу. Он наскоро помылся, тщательно побрился, перекусил остатками вчерашнего ужина, чмокнул в щечки спящих дочек, нежно поцеловал в губы жену и поехал в отдел.

Подполковник Устинов оказался на совещании в Главном управлении уголовного розыска, сокращенно именуемом ГУУР, а в разговорной речи попросту Главк, координирующем деятельность всех подразделений уголовного розыска по всей стране. Пробыл он там до десяти часов, и это стало единственной проволочкой, затормозившей расследование Барышникова на этот день.

Как только Устинов появился в отделе, Барышников и Акимов поспешили к нему с отчетом в кабинет. Выслушав все доводы, Устинов думал лишь пару минут, после чего поднял телефонную трубку и работа у оперативников ускорилась.

К двум часам дня у оперативников на руках уже был список из тридцати фамилий москвичей, подходящих под портрет подозреваемого. И это было настоящей удачей, если учитывать общую численность мужского населения столицы. К пяти часам от списка осталось всего пять фамилий, а к семи, после тщательной проверки, только три.

Эти фамилии оставили как особо перспективные. В кандидаты на роль преступника попали Дмитрий Потехин, Павел Скворцов и Дамир Рамазанов, татарин по национальности и единственный некоренной москвич. На этом внешняя помощь отделу закончилась, и бразды правления перешли в руки капитана Барышникова и старшего лейтенанта Акимова.

Первым они решили проверить Дамира Рамазанова, так как сильно сомневались в его причастности и хотели поскорее сократить список. Наведавшись в дом Рамазанова, оперативники узнали, что тот шесть месяцев назад уехал в Казань к матери. В городе осталась его семья: жена и двое детей. Не пообщавшись с Рамазановым лично, Барышников не мог полностью сбросить его со счетов, но и ехать за ним в Казань не видел смысла. Отправив запрос в МВД Казани, Барышников решил дождаться ответа, а уж потом принимать решение, стоит ли ради Рамазанова покидать Москву.

В ожидании ответа на запрос Барышников и Акимов отправились по адресу проживания Дмитрия Потехина. Дверь им открыла жена и, дождавшись, пока незнакомцы представятся и сообщат о цели визита, волнуясь, сообщила, что муж на работе. После этого заявления оперативники уходить не спешили. Они попросили разрешения войти и поговорить.

— Хорошо, только быстро. Вы и меня застали совершенно случайно. У меня обеденный перерыв, и я заскочила буквально на минутку, кое-какие бумаги взять, — нервно теребя рукава вязаной кофты, предупредила женщина.

— Надолго мы вас не задержим, — заверил Барышников и огляделся.

Квартира Потехина выглядела уютной и ухоженной. На стенах новенькие обои в цветочек, на полу — ковры пестрой расцветки, на подоконниках комнатные растения в большом изобилии. Нежный запах духов смешивался с ароматом домашней выпечки. Все в квартире Потехина говорило о достатке и благополучии. «Непохоже, чтобы он страдал от неразделенной любви, потерянной десять лет назад, — подумал Барышников. — Но проверить не помешает».

— Давно вы здесь живете? — обратился он к супруге Потехина.

— Шесть месяцев, — робко ответила та.

— Красиво тут у вас, — вставил слово Акимов.

— Да, красиво, — лицо женщины расслабилось, взгляд потеплел, скользя по убранству комнаты. — Раньше мы всё по гарнизонам да по гарнизонам, а там, сами понимаете, особого уюта не устроишь.

— Поэтому вы и переехали? — спросил Барышников.

— Не совсем. Мужа на берег списали из-за травмы позвоночника. Год назад у него на судне авария произошла, так он, спасая документы, один корабельный сейф с судна вынес, а он больше восьмидесяти килограммов весит. Вот и сорвал спину. Его за геройский поступок к награде представили, а потом по состоянию здоровья на берег списали.

— Значит, с морской профессией он распрощался? — выдвинул предположение Акимов.

— И снова не угадали, — женщина невольно улыбнулась, от этой улыбки она как-то сразу помолодела и стала похожа на школьницу в день выпускного бала. — Мой Димка без флота жить не может. В море ему дорога заказана, так он теперь в Ломоносовском училище преподает. Готовит достойную смену.

Барышникову профессиональное училище имени Ломоносова было хорошо знакомо. Там для нужд флота готовили матросов, старшин и техников. Когда-то его близкий друг учился в этом заведении, и Барышников не понаслышке знал, что дисциплина там почти как на флоте.

— Хорошее дело, — заметил Барышников. — Ваш муж доволен своей жизнью?

— Странный вопрос, — женщина нахмурилась. — Почему бы ему не быть ею довольным?

— Мало ли, — уклонился от прямого ответа Барышников.

— Что происходит? — не выдержала женщина. — Для чего вы пришли и почему вас заинтересовал мой муж? Я не понимаю, зачем вы здесь, и мне неприятно это ощущение!

— Скажите, как ваш муж проводит выходные? — игнорируя выпад женщины, задал новый вопрос Барышников.

— Как все, полагаю, — женщина нахмурилась и повторила вопрос: — В чем дело?

— Просто интересно, — Барышников чуть повел плечом. — Вспомните, что вы делали в прошлые выходные?

— Зачем это

— Просто вспомните, — настаивал Барышников. — Прошло всего два дня, неужели не можете вспомнить?

— Мы были дома, — резче, чем хотелось бы, ответила женщина. — Смотрели телевизор, играли в лото. Детей у нас нет, поэтому мы вольны распоряжаться своим временем как пожелаем.

— И вы пожелали играть в лото, — Барышников задумчиво смотрел на женщину. — Ну, а в предыдущие выходные? Одиннадцатого и двенадцатого мая? Тоже в лото играли?

— Нет. Мы были в Севастополе. Муж взял отпуск на две недели, чтобы съездить к друзьям. Он служил на Черноморском флоте, там остались его сослуживцы. Они хотели вместе отметить День Победы. Разве это зазорно?

— И когда же вы вернулись?

— Уехали седьмого мая, а вернулись шестнадцатого. В понедельник он вышел на работу.

— Ездили на поезде? — этот вопрос задал Акимов и, услышав короткое «да», продолжил: — Билеты, случайно, не сохранились?

Не говоря ни слова, женщина прошла к секретеру, откинула дверку-стол и, достав из шкатулки картонные бланки с перфорацией, протянула их Акимову. Тот пробежал по ним глазами, поблагодарил женщину и вернул билеты. Переглянувшись с Барышниковым, он проговорил:

— Спасибо вам за содействие. Вы, кажется, спешили на работу? Не смеем вас задерживать.

— И это все? — растерялась женщина. — Может, вы объясните мне, что все это значит?

— Для вас это уже не важно, — заметил Барышников. — Не думаю, что нам когда-то доведется еще встретиться. Счастливой вам жизни, гражданочка.

Барышников вышел не прощаясь; за ним, кивнув супруге Потехина, последовал Акимов, а женщина так и осталась стоять посреди комнаты, провожая незваных гостей удивленным взглядом. Оказавшись на улице, Барышников смачно выругался.

— Вот ведь невезуха, — с досадой проговорил он. — И этот отпадает. Ведь с билетами все в порядке?

— В полном ажуре, — подтвердил Акимов. — Конечно, по этим билетам мог ехать кто угодно, там ведь не прописано ни имен, ни документов, чтобы подтвердить личность пассажира, но я уверен: если мы обратимся к коллегам Потехина в Севастополь, его присутствие в городе подтвердится.

— Согласен, у нашего подозреваемого железобетонное алиби, — согласился Барышников. — Придется все же отправить запрос севастопольским коллегам, но это скорее для проформы. И когда только введут правило писать на билетах имена-фамилии пассажиров? Насколько это облегчило бы нам с тобой жизнь. Только представь: берешь ты билет, а в нем и инициалы, и фамилия, и даже паспортные данные, все указано. И сразу понимаешь, что этим билетом никто, кроме указанного в нем лица, воспользоваться не может. Здорово, правда?

— А ты, капитан, оказывается, мечтатель, — протянул Акимов. — Вон как загнул: чтобы и фамилия ему, и паспорт. Ты еще дату рождения запроси, чтобы уж все до кучи.

— А что? Когда-нибудь так и будет, вот увидишь, — заверил Барышников. — А пока придется довольствоваться тем, что имеем.

— Так что, едем к последнему? — вздохнув, предложил Акимов.

— Думаю, выбора у нас нет, — согласился Барышников. — Если и с ним промашка, тогда и не знаю, что будем делать.

— Что делать, что делать? Все с начала начинать, — со знанием дела объявил Акимов.

— Типун тебе на язык, — замахал на него руками Барышников.

Вид у него при этом стал такой испуганный, что Акимов не выдержал и расхохотался. Глядя на напарника, не сдержал смеха и Барышников. Насмеявшись вдоволь, они сели в машину и поехали проверять последнюю зацепку.

Глава 10

Оперативники были во многом недалеки от истины, когда рисовали в воображении портрет подозреваемого и выстраивали свою версию случившегося. Только вот первопричина была куда трагичнее, чем они предполагали. Они не могли этого знать. На всем белом свете остался лишь один человек, владеющий правдой. И этим человеком был Павел Скворцов. Он сидел в охотничьем домике в подмосковном лесу, куда еще в детстве частенько ходил с отцом. Сидел и размышлял, как случилось, что он так далеко зашел.

Куда делся тот мальчик Паша, вышагивающий по лесным дорожкам, старающийся приноровиться к широкому шагу мужчины, с которого во всем желал брать пример? Что бы сказал ему сейчас тот мужчина, если бы ему довелось дожить до этого скорбного дня? Обнял бы он своего сына? Посмотрел бы ему в лицо? Или с отвращением отвернулся? Теперь уже этого не узнать, потому что и отец, и мать маленького мальчика Паши давно в могиле. Быть может, если бы они были живы, ничего этого не произошло бы. Скорее всего, он не смог бы осуществить задуманное, не посмел бы нанести им такую рану…

Но сделанного не воротишь, как не вернешь к жизни ту, ради которой пошел на преступление. Лиза… Что бы сказала ему она? Впрочем, к чему гадать, ведь ее нет уже десять лет. Собственно, будь это иначе, ни к чему были бы и те зверства, которые он совершил. Зверства! А ведь он и правда похож на зверя. Сколько он уже здесь, в этих лесах? Два, три дня? Сколько часов он бродит по лесам, забираясь все дальше в чащу. Идет, гонимый нечистой совестью и страхом перед неизбежным. А конец неизбежен, и дни его, Павла Скворцова, уже сочтены. Скоро, совсем скоро они выйдут на него или же он сам, устав от холода, голода и душевных терзаний, выйдет из чащи и бросится прямо в руки тех, кто поставит крест на его могиле.

Вода в походном котелке закипала, пристроенная в небольшой печке, сложенной заботливой рукой какого-то охотника. Здесь, в домике, напоминающем ему о счастливом, беззаботном детстве, было все, что нужно для того, чтобы переждать два-три дня непогоды. Котелок для приготовления каши или горячего питья. Полпачки ячневой крупы, пол-литровая банка, доверху наполненная солью, три коробка спичек и брикет прессованного чая. По старой охотничьей привычке те, кто попадал в этот дом, оставляли запасы для тех, кто придет после них. Охотничье братство живет по своим законам, и закон этот гласит: излишками поделись.

Конечно, подмосковные леса — это вам не таежные лесные массивы, где даже бывалому охотнику случается заблудиться. И все же охотники в Подмосковье так же чтут человеческую жизнь и заботятся о тех, кто может попасть в беду. Интересно, можно ли его считать человеком, попавшим в беду? Ведь он в беде, верно? Верно! Еще в какой беде! Он загнан в угол, и, как ни прискорбно это осознавать, в этот угол он загнал себя сам.

Он встал, нашарил на полке брикет чая и, отломив солидный кусок, бросил его в кипяток. По комнате сразу разнесся аромат чайных листьев. Помешав варево, он снял котелок с огня, налил чай в алюминиевую кружку и присел с

Только сегодня он не охотник. Он дичь, которой все прелести погоды идут во вред. Он дичь, а это значит, что скоро его тело пронзит пуля. Сегодня, завтра ли — это всего лишь вопрос времени. Главное, что он понимает, что это произойдет. Он ждет. Ждет, когда они придут, как ждали эти ублюдки, с которыми он расправился. А ведь совсем недавно они наслаждались жизнью. Ходили на работу, пожимали руки коллегам, здоровались с соседями, целовались с возлюбленными… В отличие от Лизы. И что с того, что они живые люди? Неужели они лучше Лизы? Неужели она не заслужила право ходить на работу, пожимать руки коллегам и целоваться с возлюбленным? Неужели мало горя выпало на ее долю, чтобы эти твари имели право лишить ее жизни? Неужели нет на свете справедливости?

Да, он поступил правильно, не стоит в этом сомневаться. А то, что теперь придется расплачиваться за свои поступки? Ну и пусть, все равно он не обрел бы покоя, если бы не попытался восстановить справедливость. Ведь он пытался, верно? Он десять лет убегал от того, что должен был сделать еще тогда, в шестьдесят пятом. Десять лет жизни коту под хвост. Десять лет терзаний, угрызений совести и недовольства собой. Именно из-за этого он профукал свою жизнь. Не смог удержаться на службе, не сумел создать семью, родить детей. Он просто не мог позволить себе жить тогда, когда девушка, доверившая ему свою судьбу, ушла в небытие. Лиза…

Он закрыл глаза, и перед его мысленным взором возникло лицо девушки. Молодое, свежее, каким и должно быть лицо семнадцатилетней красавицы. Лиза была очень красивой, это все признавали. Быть может, поэтому с ней и произошло несчастье. Быть может, будь она чуть менее привлекательной, она бы не попала в беду. Но случилось то, что случилось. Ее красивое одухотворенное лицо, ее стройная фигурка, ее не по возрасту округлые женственные формы притягивали взоры всех мужчин. Притянули они и взор того, кто надругался над девушкой, унизил ее, втоптал в грязь ее достоинство и вдобавок ко всему наградил потомством!

С Лизой они были знакомы с раннего детства. Их отцы вместе охотились, а матери обменивались рецептами пирогов еще в те времена, когда Лиза и Паша еще лежали в колыбельках. Позже, когда малыши чуть подросли, они стали лучшими друзьями. Они делились друг с другом игрушками, закапывали «секретики» во дворе, отыскивая самые затейливые фантики и выбирая самые гладкие стеклышки. Учиться они пошли в разные школы, но связи не потеряли. Они дружили так, как могли дружить только подростки.

Когда они доросли до периода жениховства, в любовь их дружба не переросла. Впрочем, это изречение верно только для Лизы. Это она не воспылала страстью к Паше, он же втайне боготворил подругу и был уверен, что рано или поздно девушка поймет, что ей не нужен никто, кроме лучшего друга Паши. Он мечтал о ней весь десятый класс. Мечтал и днем и ночью, а когда Лиза начала встречаться с другим, назло ей записался в Ленинградскую мореходку. Он хотел показать ей, что тоже свободен в своем выборе, но этот поступок был продиктован и другим желанием: он хотел, чтобы, оставшись без него, девушка осознала, как ей его не хватает.

Первые полгода в мореходке дались ему с большим трудом. Разлука с любимой разъедала душу, не помогали ни письма, которые они писали друг другу каждую неделю, ни телефонные звонки, оплаченные Павлом из курсантской стипендии. Он едва дождался зимних каникул, когда курсантов на полных двенадцать дней распустили по домам. В Москву он летел как на крыльях! Мысленно подгоняя поезд, который, как ему казалось, еле тащит ржавые колеса по рельсам. Приехав в столицу, он прямо с вокзала помчался к ней, представляя их встречу. Но то, что ждало его в доме Лизы, он не мог себе представить даже в самом страшном сне.

Прошло десять лет, а он помнил тот день до мельчайших подробностей, как будто это происходило вчера. Взлетев на третий этаж, он вдавил кнопку звонка и не отпускал до тех пор, пока не услышал за дверью торопливые шаги. Дверь открыла сама Лиза. Увидев Павла, она бросилась ему на шею и разрыдалась. Сердце радостно забилось в груди: вот оно! Разлука сделала свое дело, и Лиза поняла, что любит его. Любит сильно, до слез!

Он поднял девушку на руки и отнес в комнату. Ее родителей дома не оказалось, и Павел даже не задумался о том, почему так вышло, почему в разгар новогодних приготовлений девушка осталась в квартире одна. Для него было важно лишь то, что она его любит, она скучала по нему. Чего еще ему желать? Нет, он не собирался воспользоваться ситуацией. Ему всего восемнадцать, а ей и того меньше, у них впереди вся жизнь. Не стоит торопиться.

Его иллюзии разбились в то мгновение, когда Лиза произнесла первую после долгой разлуки фразу. То, что она сказала, тяжелым камнем легло на сердце, которое секунду назад готово было выпрыгнуть из груди от радости. «Я беременна». Слово упало, а вместе с ним упало и сердце Павла. Как? Почему? За что? Вопросы метались в мозгу, не находя выхода, и его молчание подстегнуло девушку начать сбивчивый рассказ. Павел не все услышал из того, что она говорила. Обрывочные фразы: не хотела, взял силой, боль и стыд, шестнадцать недель, и вновь это роковое слово «беременна».

В какой-то момент он отстранился от нее, подошел к окну и устремил невидящий взгляд в окно. Там, во дворе, носилась ребятня. Мальчишки лет десяти строили из снега крепость, девочки суетились неподалеку, поддразнивая пацанов. «Такая простая, незатейливая жизнь, — подумал он, глядя на детей. — Куда все это уходит?» Эта идиллическая картина счастливого детства помогла ему вернуться к реальности, позволила мыслить трезво. «Должен быть выход. Выход всегда есть», — это была первая здравая мысль после того, как он перешагнул порог квартиры Лизы. А ведь и правда есть! Он повернулся к девушке и заявил: мы должны пожениться. Так просто, как будто готовился произнести эту

Реакция Лизы его озадачила. Она вновь залилась слезами и заявила, что не собирается выходить замуж и однозначно не собирается рожать этого ребенка. А затем она обратилась к нему с просьбой, отказать в которой у него не хватило духа. Она попросила найти ей врача, который помог бы избавиться от ребенка. Как ни был молод Павел, он знал, что на поздних сроках беременности врачи не станут удалять плод. Шестнадцать недель — это много или мало? Он не знал, но подозревал, что разумные сроки пропущены. Первым порывом было отказать, заставить ее передумать. Но первый порыв на то и первый, что за ним приходит второй, третий, тридцатый…

В итоге он пообещал Лизе, что найдет врача, который сделает все как хочет девушка. И он нашел. Он как одержимый гонялся по московским филиалам акушерско-гинекологических консультаций, пытаясь найти того, кто поможет его возлюбленной. И в одном из «крестовых походов» ему повезло. Когда он в тысячный раз приставал к врачам и медсестрам с просьбой посоветовать врача, к нему подошла медсестра и, отведя в сторону, сказала, что может помочь. Она была немолода, по меркам Павла, лет сорока, может, больше, и это обстоятельство внушало надежду, что все получится. Ведь женщина в возрасте должна понимать в таких делах больше, чем сопливый юнец, неделю назад справивший совершеннолетие.

Медсестра велела прийти через три дня, что они с Лизой и сделали. Во дворе женской консультации их встретила та самая медсестра и еще одна женщина. Ненамного старше Лизы, она казалась деловитой и вполне профессиональной. Молодая озвучила таксу — двадцать пять рублей, и Павел без заминки выложил требуемую сумму. Затем молодая подхватила Лизу под ручку, а Павлу велела возвращаться домой и ждать, что он и сделал.

Лиза вернулась домой в тот же день. Она позвонила Павлу и сообщила, что все закончилось. Радости в ее голосе он не услышал, да и не ждал этого. Он решил дать девушке пару дней оправиться, поэтому следующие сорок восемь часов ее не беспокоил. На третий день он приехал к Лизе, и ее мать, захлебываясь слезами, рассказала, что девушку увезли в больницу с высокой температурой и в беспамятстве. Это оказалось осложнение после перенесенного аборта. Воспаление внутренней стенки брюшной полости в результате использования грязных инструментов, так сказал матери Лизы врач Первой градской больницы. Острый перитонит с перфорацией матки унес жизнь Лизы за семьдесят два часа. Его Лизы, его любви, его друга не стало…

А что же он? Похоронив девушку, он вернулся в Ленинград и с головой погрузился в учебу, вот что сделал он. Ни матери Лизы, ни ее отцу, ни своим родителям, ни одной живой душе он не признался в том, что сам, своими руками отправил любовь всей своей жизни под нож мясника. Он и сам долгое время не признавал этого факта. Лиза хотела сделать аборт, не он, так он себя утешал, когда тоска по девушке становилась совсем невыносимой. Он предлагал ей другой выход, он собирался на ней жениться и воспитывать ребенка как своего. Почему, ну почему она отказалась? Быть может, она не хотела замуж именно за него? Быть может, Лизину любовь он всего лишь придумал? Ведь это был ее выбор, верно? Она предпочла рискнуть собственной жизнью, только бы не выходить за него замуж, так получается?

Прозрение пришло гораздо позже. И этот момент он тоже помнил так четко, как будто это было вчера. Он стоял у обеденного стола в своей холостяцкой квартире, сжимал в руке бутылку «Столичной» по три шестьдесят две за штуку, и в голове вдруг что-то щелкнуло. «А ведь я ничего не сделал, чтобы отомстить за смерть Лизы», — фраза буквально врезалась в мозг, опаляя и выжигая все внутри, как клеймо выжигает верхний слой кожи животных. С того момента прошло три года, и все это время он мечтал о том, как вернется в Москву, отыщет виновных и накажет. И вот он здесь. Старуха медсестра мертва, молодая ассистентка мертва, и самый главный мясник, этот недоносок хирург-офтальмолог, тоже мертв. Что дальше?

* * *

Барышников и Акимов пробирались сквозь дикий кустарник, на котором едва начали раскрываться молодые листочки, но не замечали ни красоты весеннего леса, ни теплых послеобеденных солнечных лучей, лениво пригревающих природу. Шли они медленно, соразмеряя свои возможности с возможностями престарелого лесника. Выглядел он так, как будто был готов в любую минуту испустить дух, и оперативники только диву давались, откуда в тщедушном теле берутся силы идти по бездорожью так долго и с таким завидным упорством. Если бы оперативникам было дано выбирать себе провожатого, они бы ни за что не остановили свой выбор на дядьке Савелии, как тот велел себя называть. Но выбора у них не было, потому что дядька Савелий, которому месяц назад стукнуло девяносто, оказался единственным человеком, способным вывести их на преступника.

После неудачи в доме Потехина оперативники поехали на квартиру к Павлу Скворцову, не слишком надеясь на положительный исход. Приехав к нему домой, они остановились у подъезда пообщаться с вездесущими старушками, как воробьи облепившими скамейки возле нужного им подъезда. Пока они пытались выяснить, проживает ли еще в их доме Скворцов, дверь подъезда открылась и на крыльцо вышел молодой человек. Выглядел он совершенно нормально: короткая стрижка, аккуратная, отстиранная и выглаженная одежда, располагающее лицо, на котором добротой светились небесно-голубые глаза. Он прошел мимо старушек, вежливо поздоровавшись с ними, и оперативники даже не заподозрили, что он и есть разыскиваемый ими подозреваемый. Только когда парень завернул за угол, одна из болтливых старушек, прервав свой же монолог о дефицитном кофе, который она умудрилась «урвать по случаю» в кулинарии, глядя на оперативников невинными глазами, спросила:

— А вы разве не к Пашке Скворцову приехали? — И, получив утвердительный ответ, огорошила: — Тогда вы опоздали. Вон он, на остановке уже стоит.

Оперативники проследили за указующим перстом старушки и не сговариваясь рванули за подозреваемым. Увы, им не повезло. Как раз в тот момент, когда они выбежали на проезжую часть, от остановки отъехал автобус. Павел Скворцов стоял на задней площадке, прижавшись лицом к стеклу, и улыбался. Оперативники не растерялись. Энергично размахивая руками, они остановили легковую машину и приказали водителю следовать за автобусом. Водитель оказался не очень понятливым и только через пять долгих минут сообразил, что от него требуется. Когда машина догнала автобус, Павла Скворцова в салоне не оказалось. Водитель, недовольный тем, что его остановили, долго не желал признаваться, что высадил

Естественно, в том месте, где водитель высадил Скворцова, оперативники никого не нашли. Пришлось им возвращаться в отдел несолоно хлебавши. Доложив обстановку подполковнику Устинову, оперативники добились у него разрешения установить у дома Скворцова наружное наблюдение и сами двое суток по очереди караулили подозреваемого. В квартиру Скворцов не вернулся, как не появился и в электромеханическом цеху завода «Компрессор», где работал разнорабочим. Тогда оперативники поняли, что потеряли Скворцова основательно.

К концу вторых суток оперативники получили ордер на обыск квартиры Скворцова и там нашли неопровержимые доказательства его причастности ко всем трем убийствам. Это казалось странным и нелогичным, но Скворцов не избавился от кортика, которым истязал Егорова и Рогозину. Их кровь обнаружили и на плохо промытом лезвии, и на рукоятке кортика. Кроме того, оперативники нашли в записной книжке имена Зинаиды Инихиной, Натальи Рогозиной и Станислава Егорова. Возле каждой из фамилий Скворцов поставил жирный крест, и не чем-нибудь, а собственной кровью. В дальнем углу шкафа Барышников обнаружил ученическую тетрадь в коленкоровой обложке, какие в быту называли общими. Тетрадь оказалась дневником Павла Скворцова, в котором он излагал свои мысли и чувства, включая события тех дней, когда совершил убийства. Забрав улики в отдел, оперативники в очередной раз отправились на доклад к Устинову.

Посоветовавшись с подполковником, следователь Даниличев, не дожидаясь истечения положенных в таких случаях трех суток, объявил Скворцова в розыск. Телеграф во всех отделениях милиции города Москвы и Подмосковья буквально накалился от объема передаваемой информации. Дежурные части во всех уголках столицы принимали телеграфные сообщения, старательно записывали приметы разыскиваемого и тут же передавали дальше. Курьерская служба за сутки объехала все отделения, развозя спецпакеты со снимками Скворцова. После посещения квартиры у оперативников на руках был вполне приличный снимок Скворцова, им они и воспользовались. Фотолаборатория милицейского подразделения Хамовников работала по двенадцать часов, изготавливая необходимое количество копий.

Милицейские патрули, члены добровольной народной дружины, участковые уполномоченные и партийные активисты крупных организаций, расположенных в Октябрьском районе Москвы, за сутки оклеили весь город листовками с изображением подозреваемого и просьбой к жителям города обратиться в ближайший отдел милиции, если вдруг кто-то из них увидит беглеца или узнает, где тот прячется.

Два дня телефоны в дежурных частях захлебывались переливчатыми трелями, но ни одного стоящего звонка не поступило. А на третий день в отделение Хамовников вошел седовласый старичок, велел всем называть его дядькой Савелием и поинтересовался, кто из милиционеров разыскивает беглеца. Его сразу провели к капитану Барышникову. В кабинете оперативников Савелий вдруг оробел.

— Это, значит, тута вы преступников держите? — неловко присев на краешек стула, предложенного Барышниковым, полюбопытствовал он.

— Нет, дедуля, здесь мы преступников не держим, — пряча улыбку, заверил Барышников. — Для этих целей у нас есть специальные комнаты в подвальном помещении.

— В подвале, значит? Ну, ну, — дядька Савелий поежился. — И его, значит, в подвале запрете?

— Кого — его? — уточнил Барышников.

— Да парнишку этого, беглеца, — пояснил дядька Савелий.

— Чтобы его в подвал засадить, его для начала найти нужно, — резонно заметил старлей Акимов.

— Так чего его искать-то, когда он вон… в лесу сидит, — выдал дядька Савелий.

— В каком лесу, дедуля? — не особо доверяя зрению и памяти старика, улыбнулся Барышников.

— Я тебе не дедуля, — обиделся старик. — Я дядька Савелий и прошу обращаться ко мне почтительно. А тот лес, который вам нужен, в Орехово-Зуево. Всем известно, что там лучшие охотничьи угодья, если собираешься поохотиться на вальдшнепа.

— Далековато забрались, дядька Савелий, — сделав вычисления, заметил Барышников. — И что же, вы в Москву специально за этим приехали?

— А то как же, — согласился дядька Савелий. — Вчерась к дочери наведывался, с правнучками понянчиться, вечером домой на пригородном поехал. Там на вокзале вашу бумажонку и увидел. Посмотрел и забыл, мало ли в вашей малахольной Москве преступников водится. Уехал домой, значит, а утром пошел угодья обходить. Я в Орехово-Зуевских лесах егерствую, если вам еще неизвестно. Так вот, обходил я, значитца, угодья, и возле старой землянки его и приметил.

Барышников порылся в бумагах, устилающих рабочий стол, выудил из кипы бумаг снимок Скворцова и, поднеся поближе к лицу старика, спросил:

— Про этого парнишку разговор идет?

— Ты мне, мил человек, бумажонкой своей в морду не тычь, — старик отвел руку капитана от своего лица. — Зрение у меня что надо, с пятидесяти метров в двухкопеечную монету из двустволки попадаю. И память, заметь, отменная, особенно на лица. Раз увижу, уже не забуду.

— Ладно, с анатомическими особенностями вашего организма мы ознакомились, — проговорил Барышников, возвращая снимок на место. — Теперь поговорим о том, при каких обстоятельствах вы видели подозреваемого.

— При обстоятельствах? — дядька Савелий нахмурился, пытаясь перевести витиеватую речь капитана на простой язык деревенских жителей. — Это, значитца, что он делал, верно?

— Верно. Что делал он, и что в этот момент делали вы, — вежливо пояснил Акимов, вступая в разговор.

— Так я ж говорю: угодья осматривал, — дядька Савелий осуждающе покачал головой. — Вот ведь правду говорят: кто с первого раза не понял, тот и с тридцатого не поймет.

— А вы все же повторите, — попросил Акимов. — Сделайте снисхождение и не спеша все расскажите. Глядишь, и до нас дойдет.

— Ну, ладно, сделаю это ваше схождение, — коверкая сложное слово, смилостивился дядька Савелий и начал рассказ издалека: — В моей работе лениться нельзя, это вам не за столом писульки кропать. Хороший егерь ни на день свои угодья без присмотра не оставляет. Мы, егеря, за всем следим: кормушки по лесу понатыкать, чтобы зверям было чем поживиться, подсчитать, сколько в новом сезоне зверья ожидать, чтобы потом люди поумнее нас эти, как их там, квоты на отстрел определили. Если в лесу больные или чересчур борзые звери завелись — будь готов к отстрелу. Хижины егерские, по-умному кордоны, значитца, в порядке содержи, кормами их загрузи. Одним словом, работы невпроворот. Но больше всего забот у егеря в сезон охоты, особливо в весенний. У нас ведь как: всякому зверю, всякой птице свой сезон. Так закон гласит, и нарушать его никому не позволительно. А иные охотнички всё норовят в неурочное время свои пукалки расчехлить. Это я про ружья говорю.

— Мы поняли, — терпеливо заверил Акимов. — Продолжайте.

— Я и продолжаю. — Дядька Савелий поправил брючину, одернул полы пиджака, хоть в этом и не было необходимости, и продолжил: — Сейчас, значитца, у нас сезон вальдшнепа. Это птица такая хитрая. Днем по лесным чащам скрывается, а кормится в сумерках либо на рассвете, поближе к водице

Дядька Савелий замолчал, задумчиво глядя в пол. Капитан Барышников бросил утомленный взгляд на Акимова и обратился к егерю:

— И что, наш беглец охотится на вальдшнепа?

— Чего? — дядька Савелий встрепенулся. — Охотится? Нет, какое там! Охоте на эту птицу долго учиться надо, а парень ваш еще сопляк. Если тридцатник отшагал по белу свету, то и хорошо, а может, и этого еще не оттрубил.

— Так зачем тогда вы нам все это рассказываете? — спросил Барышников.

— Чтобы картину обрисовать. Сами же просили, — возмутился дядька Савелий.

— Ладно, черт с вами, рассказывайте как считаете нужным, — сдался Барышников.

— Ну, так вот! Иду я, значитца, по южной стороне просеки, подмечаю, что где творится, — невозмутимо продолжил дядька Савелий. — Гляжу, что за черт? В демидовской землянухе труба дымит! Кому, думаю, вздумалось к Демидычу наведаться? Не иначе как браконьеры проклятущие.

— Почему обязательно браконьеры? — не удержался от вопроса Барышников. — Может, охотники за вальдшнепом пожаловали.

— Э, мил человек, сразу видать, что в охоте ты что моя баба покойная в стряпне. Вроде и возилась у плиты, а пожрать мужику нечего, — дядька Савелий засмеялся скрипучим старческим смехом, довольный своей шуткой.

— Что не так с моим предположением? — смеясь в унисон со стариком, переспросил Барышников.

— Да то и не так, что ума тебе не хватило понять, — наставительным тоном сообщил дядька Савелий, — что вальдшнепа в той стороне ты днем с огнем не сыщешь. Твержу же тебе в сотый раз: вальдшнеп воду любит, влажные места, а от демидовской землянки ближняя вода в двадцати километрах. На кой ляд хорошему охотнику так далеко от воды забираться, если есть охотничьи дома и поближе?

— Двадцать километров? Ого! Видно, Орехово-Зуевский лес велик, — присвистнув, проговорил Акимов.

— Почти сто тыщ гектаров, — невозмутимо отчитался старик. — Семьдесят два километра с севера на юг и пятьдесят с лихом с востока на запад.

После заявления старика присвистнул и Барышников.

— Солидно, — прокомментировал он.

— В самую точку, — довольный произведенным эффектом, старик снова засмеялся, но, спохватившись, продолжил: — Так вот, о демидовской землянке. Остановился я, значитца, поодаль. За кустами спрятался и жду. Вдруг, думаю, выйдет охальник из берлоги, я хоть мельком гляну, с кем дело иметь придется. Долго простоял, аж колени затекли, но дождался. Вышел он, чтобы опивки из кружки на землю выплеснуть. Тут я его и разглядел.

— И сразу узнали? — удивился Барышников.

— А чего ж не узнать? — в свою очередь удивился дядька Савелий. — Накануне ж вечером его рожу на писульках ваших разглядывал.

— Место, где он прячется, показать сможете? — переходя на серьезный тон, спросил Барышников.

— А чего ради я, по-твоему, сюда притащился? Лясы с тобой поточить? — съязвил дядька Савелий. — Собирайте манатки, поведу вас к вашему беглецу.

Так Барышников и Акимов оказались в Орехово-Зуевских лесах. Первым порывом капитана было доложить подполковнику и организовать группу захвата в качестве подкрепления, но старик заартачился. Не поведу, говорит, по своим лесам орду с пистолетами. Они, мол, всех зверей распугают, охотников подстрелят, а беглеца упустят. Такой толпой в лес на охотника идти — все равно что воду в решете таскать. Подумав, Барышников вынужден был с ним согласиться. Чем больше народу, тем больше шансов, что преступник, укрывшийся в охотничьем домике, услышит их и сбежит, а судя по тому, что он вообще там оказался, места ему знакомы куда лучше, чем любому из оперативников. Пришлось на свой страх и риск идти без поддержки, и теперь, спустя два часа хода по глухим местам, капитан сожалел о принятом решении.

— Долго еще? — бросив взгляд на часы, обратился к старику Барышников.

— Экий ты нетерпеливый, мил человек, — пожурил капитана дядька Савелий. — Никак устал?

— Есть немного, — не стал юлить Барышников.

— Ладно, привал, — скомандовал провожатый и первым опустил старые кости на поваленное дерево.

Барышников и Акимов опустились прямо на землю. Оба с трудом переводили дыхание, несмотря на то что темп ходьбы был не слишком резвый. Старик снял заплечный мешок, вынул из него флягу с водой, открутил крышку и с наслаждением отпил большой глоток. После того как утолил жажду сам, он протянул флягу Барышникову. Тот сделал пару глотков и поделился с Акимовым.

— Далеко от нас демидовская землянка? — возвращая флягу старику, поинтересовался Акимов.

— А вон за той просекой, — махнул рукой старик. — Метров пятьсот осталось.

Барышников посмотрел в направлении, указанном стариком. Впереди тянулась густая полоса смешанного леса: березы, осины и дубы здесь перемежались с соснами, кое-где разбавленными островками ельника. Никакой просеки он не увидел, но решил поверить старику на слово. «Значит, все, конец пути, — как-то отстраненно подумал он. — Удастся ли нам застать Скворцова врасплох?»

— Ну все, хватит прохлаждаться, — вновь скомандовал дядька Савелий, поднимаясь с бревна. — Теперь пойдем напрямки, старайтесь шагать след в след со мной, чтобы ветками не хрустеть. — Он с сомнением посмотрел на оперативников и покачал головой: — Ох, чует мое сердце, не сладить вам с охотничьими секретами.

— Выбора у нас нет, дядька Савелий. — Барышников достал из наплечной кобуры пистолет и переложил его в карман брюк. — Мы столько уже прошли, что теперь обратной дороги нет.

— Выбор всегда есть, — выдал заезженную фразу дядька Савелий. Он смотрел мимо Барышникова, и тот никак не мог понять, что таится в его взгляде.

— Выкладывай, дядька Савелий, что задумал? — бросил Барышников, до конца не уверенный в том, что старик и правда что-то задумал.

— Есть одна мыслишка, — старик прищурился. — Да вот не знаю, стоит ли делиться?

— А ты попытайся, — предложил Барышников.

Старик смерил его взглядом, затем перевел оценивающий взгляд на Акимова, чуть помедлил и произнес:

— Хочу сам с вашим беглецом поболтать.

— Чего-чего? — опешил Барышников. — Решил вместо нас преступника задержать? Во дает старик!

— Я тебе не старик, — одернул капитана дядька Савелий. — А мысль моя светлая. Подумай сам, может, и до тебя дойдет.

— А ведь он прав, капитан, — вступился за старика Акимов. — Мы с тобой под лесные тропинки не заточены, это факт. До землянки идти пятьсот метров, а мы уже убедились, что шума от нас как от стада кабанов. А дядька Савелий подберется к домику бесшумно. К тому же у него все основания здесь находиться. Увидев егеря, Скворцов не станет паниковать, потому что знает работу егерей, верно? А уж когда он бдительность

— Не могу я его жизнью рисковать, — резко оборвал напарника Барышников. — А если преступник вооружен? Пойми ты, старик, Скворцов в отчаянии и терять ему нечего. Он уже пришил троих, за это ему вышка светит. Ему тебя грохнуть от нечего делать.

— Я тебе не старик, — упрямо повторил дядька Савелий. — И ты меня воровским жаргоном не стращай. Я четыре войны прошел, начиная с русско-японской и заканчивая Отечественной. Четырежды был ранен, и это только в Гражданскую. Неужели ты думаешь, что меня испугает какая-то пукалка в руках молокососа?

— Воевал не воевал, а я, как старший группы, не могу позволить тебе под пули идти, — упорствовал Барышников.

— А рисковать упустить преступника, значитца, можешь? — прищурившись, осведомился старик.

— Это наш шанс, Илья, — негромко, но убежденно проговорил Акимов. — Решайся, капитан.

Барышников долго молчал, взвешивая все за и против. Наконец тяжело вздохнул и произнес:

— Ладно, старик, действуй.

На этот раз против «старика» дядька Савелий возражать не стал. Он закинул мешок на плечо и махнул рукой, отдавая команду следовать за ним. Добравшись до просеки, они снова остановились. Перед ними открылся вид на небольшую поляну, в глубине которой расположился крохотный охотничий дом, именуемый в среде охотников демидовской землянкой. Старик зарядил двустволку, повесил ее на плечо и открыто зашагал к домику. Оперативники достали табельное оружие и приготовились стрелять при малейшей угрозе. Не доходя до землянки метров тридцать, старик остановился и громко прокричал:

— Эй, в землянке! Выходи!

Ему никто не ответил, но старик заметил движение в окне и снова закричал:

— Это егерское землевладение! Выходи, тебе говорят! Именем закона, который я представляю, приказываю тебе выйти! — Он перевел дыхание и выдал еще одну фразу: — Если ты охотник, покажи охотничий билет и разрешение на оружие.

На опушке Барышников и Акимов затаили дыхание: выйдет — не выйдет? Но у старика получилось. После второго окрика дверь землянки открылась и в дверном проеме показался парень. Старик не ошибся, это был Павел Скворцов. Он скрестил руки на груди и негромко произнес:

— Чего шумишь? Я никакого закона не нарушал, у меня и оружия нет. Можешь зайти, проверить.

— А чего же ты тогда в моем лесу ошиваешься? — задал резонный вопрос дядька Савелий.

— Да так, былые деньки вспомнить захотелось, — ответил Скворцов. — Раньше я сюда с батей ходил. Давно это было, в далеком детстве.

— Вспомнил? — спросил старик.

— Чего?

— Деньки, говорю, вспомнил?

— А, да. Деньки… — по лицу Скворцова пробежала тень. — Думаю, вспомнил.

— Тогда собирай вещички и возвращайся туда, откуда пришел, — приказал дядька Савелий.

— Разве есть закон, запрещающий отдыхать в охотничьем домике, если ты не охотишься? — удивленно спросил Скворцов, поведение егеря ему было непонятно.

— Может, и нет, да только мне такое не по душе, — заявил старик. — Проваливай, тебе говорят.

— А то что? Пристрелишь меня? — Скворцов усмехнулся, настроение его резко изменилось. От былой ностальгии не осталось и следа, ее место заняла горечь и опустошенность. — Ну давай, дед, стреляй. Все равно моя жизнь кончена.

— Это откуда такие выводы, малец? Мне вот девяносто, а я все еще мечтаю годиков пять небо покоптить. А тебе сколько? Двадцать пять? Тридцать?

— Двадцать восемь, — послушно ответил Скворцов.

— Двадцать восемь… Хороший возраст. Вся жизнь впереди, а ты, значитца, на тот свет собрался? — старик покачал головой. — Не рановато ли?

— По мне, так в самый раз, — Скворцов передернул плечами. — Давай, дед, стреляй уже, и покончим с этим делом.

В этот момент Барышников подал сигнал и вместе с Акимовым бросился вперед через поляну. От неожиданности Скворцов отпрянул, но в дом не забежал. Он видел, как приближаются оперативники, видел и оружие в их руках. Он понимал, что пришли они по его душу, но на него навалилась такая усталость, что какое-то время он не мог ни думать, ни говорить, ни действовать. Секунды утекали как песок сквозь пальцы, оперативники приближались, а он стоял и смотрел на происходящее как бы со стороны.

— Куда летите, малахольные? — закричал дядька Савелий, и этот крик «разбудил» Скворцова.

Он вильнул в сторону, в два прыжка достиг старика, правой рукой вырвал у него ружье, а левой с силой прижал старика к себе, обхватив шею удушающим захватом.

— Стоять! — ледяным тоном приказал Скворцов. — Стоять, или я его прикончу!

Барышников и Акимов резко остановились. Старик растерянно моргал и пытался что-то сказать, но воздух с трудом проникал сквозь сдавленное горло, и слов разобрать не удавалось. Барышников вглядывался в лицо Скворцова и видел, что тот находится на грани срыва.

— Не дури, парень, — мягко произнес он. — Ты же знаешь, этот старик ничего плохого тебе не сделал. Отпусти его, и мы поговорим.

— Стой где стоишь, — повторил Скворцов, но голос его дрогнул. Слова о невиновности старика его задели, и Барышников это почувствовал.

— Давай, парень, опусти ружье и отпусти старика, — увещевал он. — Я знаю, те люди тебя обидели. С тобой обошлись несправедливо, но все это в прошлом. Наталья не стоит того, чтобы за нее погибать.

— Наталья? При чем тут Наталья? — теперь во взгляде Скворцова читалось искреннее недоумение.

— Ну как же? Ведь она тебя бросила, предпочла тебе Егорова, — начал Барышников и почти сразу по выражению лица Скворцова понял, что попал впросак.

— Бросила? Наталья меня бросила? Так вот что вы подумали! — от возмущения Скворцов непроизвольно сильнее сдавил горло старика. — Вы думаете, я убил их всех из-за неразделенной любви?

— Да, мы так решили, — голос Барышникова пошел по восходящей. — Разве мы ошиблись? Если это так, просвети нас: чем твои жертвы заслужили смерть?

— Они убили мою подругу! — выкрикнул Скворцов. — Убили! Где вы были тогда? Почему не гонялись за ними по городу, как гоняетесь теперь за мной? Почему не восстановили справедливость?

— Подругу? Ты в этом уверен, парень? — Барышников был озадачен, но сейчас его больше беспокоила судьба старика. Лицо дядьки Савелия стало пунцовым, губы едва шевелились, и Барышников опасался, что еще чуть-чуть, и тот либо задохнется от нехватки кислорода, либо заработает инфаркт от страха. — Что ж, отпусти старика и расскажи нам о своей подруге.

— Ее звали Лиза, — громче прежнего выкрикнул Скворцов. — Ей было всего семнадцать, а эти твари убили ее меньше чем за три червонца! А я… я сам отдал эти деньги. Оплатил убийство моей девочки, моей Лизоньки…

Хватка Скворцова ослабла, он весь сотрясался от рыданий, но продолжал сжимать горло егеря. Барышников и Акимов растерянно наблюдали за истерикой молодого человека, не в силах произнести ни слова. Получив возможность дышать, дядька Савелий мягко дотронулся

— Поплачь, мальчик, поплачь. Вот увидишь, тебе полегчает.

Сбросив оцепенение, Барышников подбежал к старику, тронул его за плечо и негромко проговорил:

— Отойди, старик, пришла наша очередь.

Дядька Савелий разжал объятия, Барышников быстро защелкнул наручники на запястьях Скворцова и, подхватив его под локоть, повел прочь от землянки.

— Я тебе не старик, — еле слышно бросил вслед егерь.

Эпилог

Спустя месяц капитан Барышников сидел за кухонным столом в своей квартире. На плите стояла кастрюля с кипятком, а на столе лежала свежая газета «Известия». На раскрытой странице жирным шрифтом выделялся заголовок «Суд над убийцей «детоубийц» завершен». Барышников перечитал статью трижды. Такой заголовок был из ряда вон выходящим событием для советских газет, но ведь и дело получилось далеко не рядовым. Вода в кастрюле закипела, Барышников встал и запустил в воду два десятка пельменей, после чего вернулся за стол и вновь перечитал статью.

«Сегодня завершился суд над двацативосьмилетним Павлом Скворцовым, уроженцем города Москвы. Судья и народные заседатели проявили к подсудимому похвальное для партийных людей снисхождение, ограничившись минимальным сроком заключения, равным восьми годам. Такое снисхождение Павел Скворцов заслужил тем, что обнародовал чудовищную правду о некоторых сотрудниках системы здравоохранения.

Как стало известно суду, погибший Станислав Егоров до 1965 года производил на загородной даче нелегальные аборты. Ему помогали медсестра Зинаида Инихина и Наталья Рогозина, не имеющая медицинского образования. В результате их преступной деятельности погибла семнадцатилетняя Елизавета Якушева, что и послужило толчком к совершению преступлений со стороны подсудимого.

Каждый член советского общества должен спросить себя: могли ли судьи дать более строгий приговор тому, кто, сломленный жизненными обстоятельствами, по молодости и неразумию, решил сам совершить правосудие? Можно ли простить того, кто, болея душой за облик советского человека, оступился? Имеют ли право на сочувствие и снисхождение люди, призванные оберегать и сохранять здоровье нации, давшие клятву Гиппократа «Не навреди!», которые, движимые жаждой наживы, также чуждой идеологии советского общества, многие годы незаконно обогащались, убивая нерожденных детей?»

Пельмени в кастрюле давно всплыли, и вода, закипев, начала убегать на плиту, а Барышников все стоял над газетой, уже не видя строчек, написанных умелой рукой штатного журналиста. Перед его мысленным взором стояло лицо той, кто, не ведая того, уничтожила душу единственного человека, который ее любил…