Адская дискотека

Жан-Кристоф Гранже

Без солнца

Адская дискотека (том 1)

I - ГЕТЕРОС

1.

Вы сказали ЗППП?

В Париже у венерических заболеваний есть своя Мекка: Институт Артура Верна, улица Асса, 36, 6-й округ. Это адрес, который нужно знать, место, куда нужно обратиться, если у вас есть хорошая болезнь — гонорея, хламидиоз, сифилис… Если быть точнее, Верн — это пристанище для геев и проституток, как мужчин, так и женщин. Почему? Для конфиденциальности.

В 1982 году, если вас тянуло к мальчикам, несмотря на так называемую сексуальную революцию, вы не обращались ни к участковому терапевту, ни тем более к семейному врачу. Вы отправлялись в Институт Верна, открытый с 8:00 до 19:00 с понедельника по субботу и закрытый по воскресеньям, идеальное убежище для тех, кто держался особняком, говорил с опущенными глазами и от кого исходил неприятный запах пота. Там вас ждали специалисты, тёплые, добрые, отзывчивые – и соблюдающие конфиденциальность.

Даниэль Сегюр — один из них.

Ему за сорок, за плечами десятилетие учебы в университете и ещё одно в Африке. Это крепкий, одинокий человек, который без устали лечит тех, кто толпится в его приёмной. Он живёт холостяком в скромной квартире на улице Томб-Иссуар, с одной плитой на всю семью и чёрно-белым телевизором, который служит ему доверенным лицом. Доктор обычно ночует в клинике. В Верне есть «больничное» отделение с палатами и ванными комнатами.

С шести утра он следует своему распорядку, словно монах молитве. Душ, кофе, документы – хвала. В восемь утра – визиты к пациентам в больнице – терция. В десять – начало консультаций – секст. И так до вечера, а то и до ночи, потому что Сегюр работает допоздна.

Изначально специалист по тропическим болезням, теперь он занимается сифилисом, гонореей, хламидиозом, герпесом и даже лобковыми вшами. Не говоря уже о других заболеваниях, которые свойственны не только геям, но всё ещё встречаются часто: ректальных инфекциях, геморрое… Он также лечит инфекции, вызванные пирсингом, или назначает гормоны трансгендерам. Эти проблемы со здоровьем, эти психологические муки — его призвание, его страсть, его призвание. Сегюр — гуманист; он любит человечество не в сексуальном, а в трагическом смысле.

Этим июньским утром он выходит из душа, словно шприц из стерильной упаковки: готовый к использованию. Он намылился антисептическим гелем, вымыл голову дезинфицирующим шампунем, почистил под ногтями и снова всё потер, в самых маленьких щелях своего тела, которое он в итоге счёл простой ловушкой для бактерий.

Обмотав полотенце вокруг талии, он стоит перед раковиной в дежурной комнате и разглядывает себя перед бритьём. Ему нравится его лицо. Если быть точнее, его любят пациенты. Важный момент: внушать доверие. Для врача это половина успеха.

Хорошо, получился отличный портрет.

Темноволосый и коренастый, Даниэль похож на ломбардского крестьянина или, может быть, на лесного зверя, в зависимости от точки зрения. Широкие черты лица, брови густые, как крепкие запястья, и длинные, низко растущие тёмные волосы. Вытянутая челюсть, за которую он получил во время учёбы ласковые прозвища «Прогнат» или «Альпийский кретин». (Ничего страшного, сказал он себе тогда, каждый для кого-то дурак.) Вертикальный нос и совершенно мрачный взгляд. Когда Сегюр пристально смотрит на вас, это гарантированный шок.

Это земное лицо, красивое и измученное, при ближайшем рассмотрении также раскрывает намёк на страдание. Именно эта уязвимость успокаивает его пациентов. Сила привлекает, но именно слабость заставляет остаться.

Внешне та же двойственность очевидна. Невысокий, но крепкий, как бык, Сегюр обладает тонкими, почти конусообразными руками. Его походка говорит сама за себя: он идёт, опустив голову, готовый крушить всё, что угодно, но что-то не так. Он слегка прихрамывает или, по крайней мере, ступает неловко, с перекошенной походкой, выдающей тайну, рану или, возможно, лёгкий недостаток, делающий его таким милым.

Его историю? Он почти её не помнит. Пуатье – да, или окрестности. Его семья – фермеры, которые всю жизнь вскапывали участок земли, который в итоге должен был стать их. На ферме Сегюра времена года были отмечены взмахами лопаты. Он же, напротив, с детства был одержим только одной идеей: преуспеть. Его интуиция подсказывала: именно знания помогут ему отличиться, он покинет семейную ферму и отвернётся от этого бесперспективного будущего. Поэтому он усердно учился. Окончил с отличием. Получил стипендию. Поступил в медицинский в Париже.

Почему медицина? Из-за новостного репортажа, на который он наткнулся в 14 лет в библиотеке Сент-Элуа. Это был портрет сельского врача Эрнста Гая Чериани, который фотограф У. Юджин Смит сфотографировал для журнала Life в 1948 году. Одна фотография особенно тронула его до глубины души: врач идёт по свежему воздуху с кожаным портфелем в руке, в шляпе на фоне облаков и Скалистых гор (это было в Колорадо). Боже мой, он был тем самым человеком.

Он будет заботиться о бедных и угнетённых, и единственной его наградой будет человеческая благодарность. Но о практике в провинции не может быть и речи, ни в коем случае. Он будет путешествовать по миру с сумкой в ??руке (той самой, что на фотографии), руководствуясь лишь добротой.

1960 год. Париж, 5-й округ. Запираясь в комнате для прислуги на улице Валетт, Сегюр отказывается от любых развлечений. Его повседневная жизнь состоит из лекций, сэндвичей и библиотеки, и точка.

Через несколько лет он выбрал свою специализацию — инфекционные и тропические болезни — и затем прошел стажировку в парижских больницах Тенон и Ларибуазьер, где есть отделение MALINF, как говорят на местах.

Больше никаких книг и одиночества; теперь есть пациенты, паразиты, вирусы и тому подобное. Днём и ночью он в поле. Он берёт на себя каждую смену, каждое дежурство. В этом микроскопическом, размножающемся преступном мире он чувствует себя как дома. И, конечно же, среди всей этой мерзости уже есть гости — инфекции, передающиеся половым путём.

Диплом. Клятва Гиппократа: «Клянусь быть верным законам чести и честности». Сегюру 27 лет. Он мог бы устроиться в одной из больниц, где работал. Он решает уехать как можно дальше. Африка – самое то. Он будет тем самым врачом на фотографии, идущим под грозовым небом, – а если, в качестве бонуса, над головой вдруг просвистят бомбы, тем лучше.

Он выбрал Биафру. Страну, которая просуществует едва ли год, а уровень смертности побьёт все исторические рекорды: один-два миллиона трупов за несколько месяцев, в основном мирных жителей. Шел 1968 год. Весь мир увидел эти кадры по телевизору. Впервые показали

Когда всё закончилось, а погибших едва успели похоронить, Оджукву, сын богатой семьи из Лагоса, сбежал на своём частном самолёте, как говорят, с багажом весом более тысячи килограммов. Конец истории.

Испытывая отвращение, Сегюр поклялся никогда не заниматься политикой. Действиями – да, словами – нет. Более того, он отказался давать показания вместе с Бернаром Кушнером, Жилем Кароном и другими. Он хотел работать в одиночку, в мире и сдержанности. Единственное, что его интересовало – человеческая жизнь. Он готов был принять на себя раны войны, заражённые женские гениталии, плоть, почерневшую от гангрены. Обо всём остальном – в соседнем кабинете.

После резни в Биафре Сегюр рука об руку со смертью прошёл по другим странам, переживавшим деколонизацию: Гвинее-Бисау, Кабо-Верде, Анголе… Диктаторы были мерзкими, но освободители были не лучше. Восхваляемые международными СМИ, они отправляли женщин и детей на фронт, движимые собственной манией величия, и финансировали свои крестовые походы гнусной торговлей людьми.

Дэниел не вмешивается в эти дела. Никогда не высказывает своего мнения, никогда не берет на себя никаких обязательств. Он даже становится личным врачом некоторых из них, в частности, генерала Иди Амина Дада в Уганде и императора Жана-Беделя Бокассы в Центральноафриканской Республике — хохотающих массовых убийц, один из которых по вечерам смотрит фильмы Уолта Диснея, а другой катается в карете Каролины Шери, купленной у французской продюсерской компании…

В 1977 году он вернулся во Францию, измученный, пресыщенный ужасами. По правде говоря, он также любил темную душу. Если бы он умел писать, он бы написал книгу – не из мыслей и размышлений, а из анекдотов. Десять лет он жил в мире, где солдаты по ночам превращаются в леопардов, где парламентские дебаты заканчиваются копьями.

А еще есть любовь…

Сегюр родился в 27 лет в Порт-Харкорте. В разгар голода и зверств чернокожие схватили его за волосы, за штаны и утащили к краю бездны – восхитительной бездны. Есть что-то… он не может определить, что находится где-то между мягкостью гамака в душную ночь и дикой силой секса. Годами он дрейфовал вот так, бледной пробкой, между чувственностью и тьмой, жестокостью и колыбельной. С тех пор пути назад нет: для него чёрный – цвет желания.

Вернувшись в столицу, Сегюр находит применение своему опыту. Во Франции понятие «тропические болезни» — это общее название всех необычных патологий, малоизученных или даже не имеющих названия. В конечном итоге, от странных инфекций до скрытых заболеваний, он оказывается в филиале центра Артура-Верна.

Он чувствует себя как дома. Всё ещё в лесной медицине, но всего в двух шагах от Люксембургского сада. Он живёт в окружении гомосексуалистов, говорящих приглушёнными голосами, проституток, которые говорят громко, и трансгендеров, которые начинают петь, как только входят в приёмную. Его единственная помощь — миссионерка, которая делает инъекции антибиотиков этой разношёрстной компании, словно лечит пигмеев на берегу реки Убанги. Он счастлив.

В коридоре, через эркер, выходящий на улицу д’Ассас, день обещает быть великолепным. Солнце поднимается над цинковыми крышами, словно предвещая что-то на краю неба.

Сегодня утром Сегюр сделает исключение из своего расписания. В 8 утра он планирует принять особого гостя: одного из своих первых пациентов, заболевших «гомосексуальным раком», о котором всё чаще говорят.

В Африке Сегюр боролся с эпидемиями — малярией, холерой, дифтерией, гепатитом, — но та, что сегодня нависла над Парижем, а также над Лос-Анджелесом и Нью-Йорком, беспрецедентна. На этот раз это бедствие поражает не только развивающиеся страны, до которых никому нет дела. Нет, болезнь распространяется в богатых странах, в самом сердце комфорта и цивилизации, где человечество считает себя непобедимым.

Из гордости или наивности, Сегюр всегда верил, что его судьба гармонирует с ходом вещей. В 1970-х годах он действовал на африканском континенте, где освободительные войны сочетались с самыми ужасными патологиями, убивающими и опустошающими человечество. Теперь он стоит на передовой, противостоя новому Левиафану.

2.

– Как прошла твоя неделя?

Нет ответа.

Сегюр помнит первый визит Филиппа Форестье в октябре 1981 года. Он до сих пор видит его и его спутника, молодого мужчину смешанной расы по имени Раффи, в зале ожидания, встревоженных и потерянных.

«Ну как всё прошло?» — настаивал он.

- Не хорошо.

– У вас были еще приступы?

- Нет.

Филипп изначально обратился к врачу с гонореей, но во время консультации упомянул симптомы, напоминающие эпилептические припадки. Сегюр вылечил гонорею, а затем отправил его на компьютерную томографию. Снимки говорили сами за себя – они буквально кричали. Его мозг был полон очагов поражения. Кисты, вызывавшие повышенную возбудимость нейронов, которые, в свою очередь, генерировали хаотичные электрические сигналы – следовательно, эпилепсию.

Как ни странно, эти гнойники напоминали токсоплазмоз – заболевание, поражающее кошек. Каждый рано или поздно сталкивается с этим паразитом, но человеческий организм умеет защищаться. По какой-то неизвестной причине тело Филиппа осталось беззащитным.

Сегюр рекомендовал обратиться к специалисту, но Филипп отказался — он хотел только увидеться с ним. Даниэль лечил кисты пириметамином и сульфадиазином. При приступах он использовал Тегретол — эффективное средство, но с многочисленными побочными эффектами: кожная сыпь, двоение в глазах, головокружение, сонливость, проблемы с желудком…

– У вас была температура?

– Несколько раз, да.

– Как высоко вы поднялись?

– 39. Иногда 40.

– Вы принимаете Долипран?

- Да.

Дэниел делает пометку в своем блокноте.

– А как насчет пищеварения?

– Я ничего не могу глотать. У меня горит пищевод.

– Ты всё ещё в Тиорфане?

- Всегда.

– Головные боли?

– Да, время от времени.

Сегюр продолжал писать. К концу 1981 года эпилепсия была взята под контроль, но затем врач заметил коричневатые пятна на коже. Биопсия кожи выявила саркому Капоши — крайне редкую форму рака кожи, которая обычно поражает пожилых людей из стран Средиземноморья.

Как Филипп мог заразиться этой опасной болезнью?

На самом деле, и токсоплазмоз, и саркома Капоши имеют один и тот же скрытый феномен: быстрое снижение иммунитета. Истинная болезнь, первопричина всех этих недугов, — это иммуносупрессия. Что-то — возможно, вирус или паразит — разрушает лимфоциты. Организм больше не способен бороться с инфекциями, которые не имеют шансов развиться у здорового человека.

Несмотря на ряд анализов, Сегюр не может объяснить этот недостаток. У 26-летнего Филиппа, парикмахера по профессии, практически не осталось оружия

Он поднимает взгляд: у Филиппа блондин, усатый, очаровательное лицо, нечто среднее между барочным ангелом и древним пастухом, с кудрявыми волосами, образующими бледный шлем вокруг головы. По крайней мере, таким он выглядел в прошлом году. Теперь он исхудал, глаза опухли, а по правому виску расплывается коричневатое пятно. Пастух превратился в призрака.

– У вас было время сделать рентген?

Филипп передаёт большой коричневый конверт. В последние несколько недель у него появились новые симптомы. Он кашляет, ему тяжело дышать, и он ещё больше теряет в весе. Снимки подтверждают подозрения врача: интерстициальная пневмония. Его лёгкие покрыты грибком. Необходимо провести дополнительные исследования, но Сегюр подозревает, что плесень уже распространилась по всему его организму: в лимфатические узлы, кости, мозговые оболочки…

«Раздевайтесь», — приказал он, чтобы не комментировать фотографии.

Филипп подчиняется, и Даниэль не может сдержать содрогания. Несмотря на всё, что он видел в Биафре и других местах, быстрая гибель этого молодого тела разрывает ему сердце.

Весы. Легче на два килограмма. Смотровой стол. Пятна множатся. Давление 10,6. Неплохо. Он хватает стетоскоп. Легкая тахикардия. Дыхание ослаблено — инфекция уплотнила лёгкие; пульсация плевры при каждом вдохе больше не слышна. Но всё это ожидаемо. Филипп движется вперёд по туннелю, который всё сужается. В конце — ни единого огонька.

– Ты можешь снова одеться.

На каждом приёме врач чувствует одну и ту же беспомощность. Он словно вычерпывает воду из тонущей лодки, вооружившись чайной ложкой. Стоит вылечить одну болезнь, как появляется другая.

«По поводу госпитализации, — спрашивает он, — вы не передумали?»

«Нет», — ответил Филипп, снова садясь рядом со своим парнем.

Дэниел не настаивал. В любом случае, пациент не перенёс бы химиотерапию. Нельзя стрелять в машину скорой помощи, особенно если она горит.

Сегюр мельком смотрит на Раффи: метис свернулся калачиком рядом со своей возлюбленной, сдерживая рыдания. У доктора галлюцинация. Он видит их обоих, обнажённых, дрожащих, съежившихся в глубине пещеры, ожидающих конца света. Образ едва ли преувеличен. Филипп давно порвал с семьёй, больше не работает и не может рассчитывать ни на чью поддержку. У него есть только Раффи, а у Раффи есть только он.

«Хорошо», — сказал Сегюр, — «раз уж мы снова на первой передаче, мы займёмся вашими лёгкими. Я выпишу вам противогрибковое и…»

- Как много времени это займет?

Сегюр напрягается. Он снова видит себя в свете лампочки, кишащей комарами, в Африке, в одном из тех бетонных зданий, которые там называют аптеками. Даже тогда он не умел лгать.

«Мы ещё не достигли цели», — уклонился он от ответа. «Сейчас самое главное — лечить эти новые симптомы и…»

– Доктор, прекратите этот бред. Сколько ещё ждать?

Взгляд Дэниела встретился с взглядом Филиппа. Он словно отрывал кусок плоти, фрагмент органа. Он не хотел ни отступать, ни блефовать. Его видение своей профессии было подобно христианскому: он впитывал боль мира и, в каком-то смысле, брал на себя ответственность за неё.

«Несколько месяцев», — наконец выпалил он.

Он вдыхает и добавляет с какой-то усталой яростью:

– Максимум.

Раффи разрыдался.

– И снова в больнице…

«Всё в порядке», — заявил Филипп, вставая и поддерживая свою шатающуюся возлюбленную. «Я лучше умру дома».

Сегюр не успевает ничего добавить: молодая пара уже скрылась. Не раздумывая, он хватает телефон и набирает номер, который знает наизусть.

После двух гудков мы отвечаем.

– Вилли? Сегюр.

- Как вы ?

- Нет.

- Что происходит?

– Это Филипп. Знаете, Филипп Форестье, парикмахер…

- Хорошо ?

– Я думаю… Ну, я думаю, всё кончено.

На другом конце провода Вилли Розенбаум не отвечает.

«Пойдем», — приказал он через несколько секунд.

- Или ?

– Клоду-Бернару.

- Когда ?

– Сейчас. Мы начинаем встречу. Вам будет интересно.

– Ты же прекрасно знаешь, что это не мое.

– Иногда приятно быть в обществе других людей.

Сегюр не может сдержать горестного смеха.

– В одной лодке, ты имеешь в виду?

- Точно.

3.

История Вилли Розенбаума уже стала легендой.

В начале 1980-х Вилли было 35 лет. Он работал помощником заведующего отделением инфекционных и тропических болезней в парижской больнице Клода Бернара. Он был современным, преданным своему делу врачом. Он только что вернулся из Никарагуа, где лечил сандинистских революционеров, и каждое утро катался на роликовых коньках в клинику Клода Бернара.

Июнь 1981 года. В то утро Вилли просматривал последний выпуск «Еженедельного отчёта о заболеваемости и смертности» — журнала Центров по контролю и профилактике заболеваний (CDC) в Атланте, федерального агентства, которое пристально следит за развитием заболеваний на американском континенте. Он был, пожалуй, единственным французским врачом, читавшим эту библию эпидемиологов.

Его внимание привлекла статья: в ней описывались случаи пяти молодых мужчин, проходивших лечение от пневмоцистной пневмонии в трёх разных больницах Лос-Анджелеса с октября 1980 года по май 1981 года. Розенбаум был удивлён. Это заболевание встречается редко и поражает только людей с ослабленным иммунитетом. Такие инфекции называются «оппортунистическими», поскольку они развиваются, используя ослабленную иммунную систему организма. В данном случае ничто не объясняло снижение клеточного иммунитета у пациентов.

Ещё одна тревожная деталь: в статье указано, что все пятеро пациентов — гомосексуалы. С каких это пор мы связываем сексуальную ориентацию пациента с патологией, которой он страдает?

Но самое невероятное, что в тот же день Вилли увидел пациента с теми же симптомами. Молодой бортпроводник, истощенный, кашляющий и страдающий от сильной диареи. Мужчина, гомосексуалист, в прошлом году жил в США и имел там несколько партнеров.

Появляется ли новая болезнь? Вилли лечит своего пациента и сохраняет бдительность. В июле вторая статья в американском журнале расширяет его наблюдения до двадцати шести случаев гомосексуалов с теми же симптомами. В декабре три статьи в «New England Journal of Medicine» упоминают ещё больше случаев.

Уже рассматривается несколько объяснений: вирус, способный снизить иммунитет, или отравление, связанное с продуктами, используемыми геями, например, попперсами. Эти расследования ни к чему не приводят, и число случаев продолжает расти.

Со своей стороны, начиная с осени 1981 года, Даниэль Сегюр также столкнулся с этими новыми типами пациентов. В ноябре он связался с Розенбаумом и присоединился к созданной им междисциплинарной группе. Пока что это был лишь обмен информацией.

Наконец, в январе 1982 года во Франции в газете «Lib?ration» появилась первая статья:

Сегодня, если добавить пациентов из клиники Клода-Бернара, дерматовенерологического центра Тарнье и клиник Красного Креста, их число достигает около двадцати. Это немного, но врачи убеждены, что это только начало масштабной эпидемии, затрагивающей в первую очередь гомосексуальное сообщество.

Никто не знает природу этого вида рака, никто не знает, как он передаётся. Одно можно сказать наверняка: половой акт играет свою роль. Это объясняет рост заболеваемости среди геев, которые, будем откровенны, охвачены настоящим безумием плотского желания в эту эпоху освобождения. Увеличение числа партнёров способствует распространению инфекции.

В своём Fiat 127 Сегюр снова покрывается потом, думая о надвигающейся катастрофе. Что ж, отчасти в этом виновато солнце: несмотря на открытые окна, машина, в которой не работает вентиляция, — настоящая печь. День обещает быть знойным.

Чтобы добраться до Клод-Бернара, который находится на другом конце Парижа, строго на север, доктор предпочел спуститься к Порт-д’Орлеан, чтобы попасть на кольцевую дорогу и вернуться обратно к Порт-де-ла-Шапель с востока.

После Биафры Сегюр поклялся не давать волю эмоциям, когда выполняет свою работу. Но всё же, Филипп… Его возмущает эта ситуация. Молодые люди, дети, пораженные страшной, жестокой болезнью, оставляют их голыми, беззащитными перед лицом смертельных недугов…

В порыве ярости он резким движением поднимает солнцезащитный козырёк. Он хочет, чтобы его ослепило, чтобы солнце ударило ему прямо в лицо, словно сжигая его тёмные мысли в зное этого парижского утра.

ВОРОТА ОБЕРВИЛЬЕ

Сегюр с благодарностью смотрит на знак. Скоро он присоединится к Вилли и остальным. Он, сделавший одиночество своим кредо (он больше не посещает групповые встречи), сегодня рад обменяться идеями с коллегами, даже если сейчас это означает разделить с ними то же бессилие.

4.

Благоразумие — мать безопасности.

Музей Клода Бернара был построен в 1900 году, перед Всемирной выставкой в ??Париже, в преддверии болезней, которые могли привезти во Францию ??все эти посетители. Поэтому был построен ряд отдельных павильонов, каждый из которых был посвящён определённой болезни, чтобы предотвратить заражение. Здесь есть корпуса кори, проказы и ветряной оспы, а в самом конце — корпус Вилли, посвящённый тропической медицине. Чтобы добраться до него, нужно пройти целый километр — отсюда и роликовые коньки.

Святой Вилли…Как первый француз, обнаруживший рак у геев, он унаследовал, так сказать, положение первооткрывателя, даже лидера. Задача трудная и сложная. С одной стороны, необходимо изучать, тщательно исследовать и собирать малейшие сведения об этом новом заболевании; с другой — оповестить научное сообщество и целевую аудиторию.

Но все проигнорировали это. «Это пидарасы», — отвечают учёные, а геи кричат ??о заговорах.

В июне 1982 года ситуация не изменилась. Наоборот, она только ухудшалась. Вилли увольняли из больницы Клода Бернара – в его приёмной было слишком много геев, – а гей-паранойя не ослабевала. После столетий преследований, только что вырвавшись из гетто стыда (Миттеран только что отменил два закона, которые всё ещё подвергали их остракизму), они отвергли мысль о болезни, которая могла бы их стигматизировать, даже искоренить. Услышав эту новость, философ Мишель Фуко, открытый гей и гордившийся этим, с язвительной иронией воскликнул: «Это слишком хорошо, чтобы быть правдой!»

Итак, Вилли и его команда, включая Сегюра, проповедуют глухим. Они написали во все отделения инфекционных заболеваний и дерматологии Франции, описывая симптомы и особенности этой неизвестной болезни, спрашивая врачей, сталкивались ли они когда-либо с подобными патологиями. Ответа не последовало.

Они запустили информационную кампанию, ориентированную на владельцев гей-клубов, саун и гей-баров… Никто не пришёл на встречи. Они обращались в ассоциации, газеты и радиостанции. Всё безрезультатно. В лучшем случае они получали вялый ответ. В худшем – их оскорбляли и обвиняли в желании ещё больше подорвать сообщество.

Устав от этой бесплодной борьбы, Сегюр вернулся в свой институт. Он дистанцировался от группы, но продолжал отправлять свои наблюдения. Инфекция лёгких, сетчатки, пищеварительной системы, нервной системы, высокая температура, многочисленные лимфатические узлы: симптомы всегда были одинаковыми.

Ко всем этим предрассудкам добавляется французская склонность к дезорганизации. Нет возможности добиться согласованных действий или хотя бы малейшего одобрения со стороны Министерства здравоохранения. В США же, наоборот, организуются, объединяются, общаются. По сути, это ничего не меняет. Первые пациенты умирают. Эту болезнь невозможно распознать, нет ни одного лекарства для борьбы с ней.

В любом случае, Штаты уже отказались от расистского термина «рак геев» в пользу чуть менее дискриминационного «четырех H» для обозначения заболевания. Помимо гомосексуалов, замечено, что страдают героиновые наркоманы, гемофилики и, как ни странно, гаитяне. Они также начинают использовать более общий термин: СПИД (синдром приобретённого иммунодефицита). Неплохо. Потому что пока можно быть уверенным только в том, что эта чёртова штука действительно разрушает иммунную систему пациента.

Но небо белое.

Его сумка оказалась бесполезной.

И все его пациенты умрут…

5.

– Ради Бога, мы должны их предупредить!

– Мы уже много писали, организовывали встречи…

– Мы должны продолжать! Свяжитесь со СМИ!

Человек, который приходит в ярость, — Мишель Хоар, известный иммунолог. Он сразу понял всю серьёзность ситуации, но темперамент у него не в духе. Половину времени он просто выбегает, хлопнув дверью. Ходят слухи, что он тратит всю свою зарплату на Лакана, психоаналитика. Блестящий врач, хронически измученный, гнев — его естественное состояние.

Вилли Розенбаум – тот, кто дарит ощущение спокойствия. Он напоминает Жана-Луи Барро: тонкие губы, смеющиеся глаза, орлиный нос. У него даже шевелюра, как у актёра, туго завитая. Один взгляд на него заставляет почувствовать себя спокойнее и увереннее.

«Lib?ration уже публиковала кое-что в январе», — возражает он.

- ИЛе Монд? Франс-Суар? Ле Фигаро?

Газеты — палка о двух концах. Они пишут без разбора. Газета «Le Matin de Paris» опубликовала ужасающую статью под названием «Гомосексуалы наказаны… раком». Это просто ещё один способ стигматизировать геев.

– А как насчет телевидения?

– В марте Кристин Окрент упомянула саркому Капоши, заявив, что она затрагивает гей-сообщество и связана с химическими стимуляторами, такими как попперсы. Это полная чушь.

Хоар ударяет кулаком по столу.

– Точно! Нужно объяснить, что болезнь не ограничивается этим профилем! Нужно организовать пресс-конференцию. Бейте тревогу! Каждый день новые случаи!

Сегюр незаметно обосновался. Он знаком с большинством присутствующих врачей: пульмонологами, дерматологами, вирусологами, иммунологами.

Едва он сел, как почувствовал себя не в своей тарелке. Обстановка ошеломила его:

– А как насчёт гей-газет? The Gay Foot? – спрашивает голос.

Они не хотят ничего об этом слышать. Считают всю эту историю подставой. В прошлом году они что-то опубликовали, но только об американских случаях. С тех пор — ни слова.

– Да, в апреле прошлого года, Гайяр…

– Забудь. Он отказывается смотреть правде в глаза.

Мужчина по имени Гайяр состоит в Ассоциации врачей-геев. Он также ведёт медицинскую колонку в газете Le Gai Pied. Сегюр вспоминает его статью: «Опасны ли поцелуи? А как насчёт перехода улицы?»

Все взгляды обращаются к Паскалю Медини, единственному присутствующему члену AMG. Доктор поднимает обе руки, словно говоря: «Не вините меня».

«Гайяр — идиот!» — настаивает Хоар.

«Осторожно!» — ответил Медини.

– Сколько смертей потребуется, чтобы вы отреагировали?

«Успокойся», — приказал Вилли.

– А как насчёт других ассоциаций? – Сегюр вмешивается, просто чтобы обозначить своё присутствие.

– Нас всех отправили в баню.

– ФХАР?

– Они хуже всех. Они выгнали нас силой.

«В любом случае, — возразил Медини, — что мы можем сказать? Нам всё ещё нужно собрать информацию». И, повернувшись к Вилли:

– На какой стадии находятся ваши выводы?

В течение нескольких месяцев Розенбаум брал образцы лимфатических узлов у своих пациентов и отправлял их Клоду-Бернару на анализ.

– Нет окончательных результатов. Это не вирус.

– У этой штуки даже названия нет! – рявкнул Хоар.

– В Соединенных Штатах, похоже, принимают решение по поводу СПИДа.

«А как же мы?» — спросил Медини.

Каждый предлагал свой вариант, но большинство голосов набрал вариант Вилли — это был простой перевод СПИДа: СИДА — синдром приобретенного иммунодефицита.

– Я подал в Минздрав. Посмотрим, что будет.

Хоар снова говорит. Никто его не слушает. Тон повышается. Поднимается суматоха. Такие встречи всегда заканчиваются бесплодными слухами, где каждый остаётся при своём мнении, не имея подтверждённых фактов.

Сегюр начал мечтать. Он увидел страдания врачей. До этого, в конце того победоносного века, врачи чувствовали себя непобедимыми. Благодаря антибиотикам они знали, как вылечить практически всё. Но эта новая болезнь стала исключением. Лекарства не было видно. Теперь же царила атмосфера шока и унижения.

Сегюр замечает, что комната почти пуста. Встреча окончена; он так ничего и не услышал. Он встаёт и подходит к Вилли, который собирает рюкзак.

– Ты хотел со мной поговорить? Что происходит?

Сегюр открывает рот, но тут же останавливается. В спокойном лице коллеги он видит истину, которую искал: в их работе нет места трагедии и сетованиям. Вилли переживает за столько же умирающих, сколько и он сам, и нет причин колебаться.

В больнице Розенбаум сталкивается даже с гораздо более серьёзными ситуациями: семьи, которых срочно вызывают, за один приём узнают, что их ребёнок гомосексуал и умирает. Ему также приходится терпеть отвращение и ненависть медперсонала: «Сколько ещё продержится эта 208-я педаль?»

Не говоря уже о страхе, пронизывающем всё: сами медсестры и врачи боятся заразиться. Больных теперь помещают в изолированные палаты, вдали от всего, кроме конца…

«Я понимаю, что ты чувствуешь», — сказал Розенбаум, прежде чем Сегюр успел произнести хоть слово. «Мы все в одной лодке. И могу сказать тебе, это только начало. Нам просто нужно держаться, вот и всё».

Сегюр соглашается. Работать день и ночь, выполнять свою миссию, с опущенной головой, без слабости и сомнений.

«Спасибо», — наконец сказал он.

- Что ?

– Я себя понимаю.

6.

Одна мысль за другой, или, скорее, один умирающий напоминал о другом, Сегюр решил навестить Федерико Гарсона, жившего в Первом округе. Он не стал возвращаться по кольцевой дороге, а вместо этого въехал в Париж через улицу Обервилье.

Трагедии не зафиксированы, но чилийский случай, тем не менее, самый печальный, потому что он был самым молодым. Ему едва исполнилось 18, и он умирал в двухкомнатной квартире на верхнем этаже дома на улице Терез, изнывая от жары под цинковой крышей.

Когда он объяснил ситуацию, мальчик сделал вид, что не понял. Он бодро ушёл с рецептом в руке. Потом вернулся, и ещё раз… Сегюр наконец заговорил о госпитализации, но Федерико отказался. Сначала потому, что не чувствовал себя так уж плохо. Потом, наоборот, потому, что считал это бесполезным.

С мая у Сегюра дома установлена ??больничная койка. Его положение отчаянное. Он живёт один в Париже — его родители (которым он не хочет рассказывать) живут в Вальпараисо, а брат, парикмахер на улице Бюси, делает всё возможное, чтобы помочь ему. У ребёнка нет социального обеспечения. Когда Сегюр хотел им помочь, Федерико с загадочным видом достал из ящика несколько хрустящих пачки франков. Врач не стал настаивать и всё же смог обеспечить ему бесплатное лечение.

За несколько месяцев он привязался к мальчику. Безумный, истеричный любовник, Федерико коллекционировал партнёрш (их число исчислялось сотнями), но никогда не был проституткой, как поначалу полагал Даниэль.

Самое поразительное в этом молодом человеке – его красота. Он словно тореадор с карими глазами, орлиным профилем и чувственными губами. Сегюр всегда считал, что у неё тёмные глаза, но по сравнению с глазами Федерико они меркнут. У чилийца угольно-чёрные ресницы и зрачки, словно тушь. В его чертах проглядывает национальное наследие. Всё это обволакивает, а точнее, венчает гладко зачёсанная назад причёска в стиле Рудольфа Валентино.

В Верне Сегюр повидал всё, что касалось стиля, но с Федерико он открыл для себя новый образ: отчасти панк, отчасти шестидесятые, кожаная куртка и остроносые броги – чилиец вне времени. «Это образ Bains Duuusses, – пояснил он, – с его характерным дефектом речи. (Федерико шепелявит и испытывает большие трудности с произношением «у» и «эу». Конечно, он совершенно женоподобен, а его испанский акцент лишь дополняет картину.)

Сегюр слышал об этом ночном клубе, но никогда там не был. Многие его пациенты посещали его, и все описывали его одинаково: не клуб, нет, скорее, святилище сумеречной моды, элитарное место, где скука выдаётся за жизнерадостность, а строгая элегантность — непреложное правило. Туда ходят не тусоваться, а ворчать.

Федерико никогда не приезжал в Верн с парнем или даже с другом. Он всегда таскал с собой молодую девушку аргентинского происхождения, не старше его самого, по имени Хайди. Они учились в одном классе, в выпускном классе A4, в школе Жана де Ла Фонтена. Хотя Сегюр был очарован Федерико, он был совершенно очарован девушкой.

Она не произносит ни слова, и он чувствует, как она

Хайди невысокого роста, очень стройная, с причёской, типичной для её времени: короткий затылок и длинная чёлка над правым глазом, яркого цвета. Почти белая блондинка, что-то полярное, ледяное, как горностай или арктический заяц.

Под ним его изящное медно-коричневое лицо – просто прелесть. Он вызывает те же эмоции, что Дега или Ренуар: чарующее чувство, но одновременно слишком острое, почти мучительное.

Несколько раз он пытался задавать ей вопросы. Она отвечала ему лишь короткими фразами, но достаточно, чтобы он заметил её безупречный французский, без малейшего акцента. Почему? Откуда она была? Если кто-то спросит…

Достигнув авеню Опера, Сегюр свернул на улицу Даниэль-Казанова, где обычно парковался. Он ехал со скоростью улитки, пытаясь найти свободное место, а его разум терзали невыносимые вспышки. Федерико больше не был джентльменом. Болезнь изуродовала его. Лицо, одновременно осунувшееся и опухшее, было изможденным. Черты лица стали асимметричными: рот больше не находился на одной линии с носом, взгляд больше не встречался…

Даже Сегюр больше не может выносить этот ужасный взгляд. Правый глаз, опухший и полный гноя, представляет собой открытую рану в форме рыбы, сквозь которую пронзает лихорадочно блестящий зрачок. Левый же глаз, напротив, крошечный, морщинистый и монголоидный. Это глаз боксёра, которого жестоко избили.

Сейчас Федерико весит всего 43 килограмма при росте 1,76 метра. Его руки похожи на две мёртвые ветки, обвивающие пустой, иссохший торс. Всё его тело пятнистое, как у леопарда. Оно похоже на шкуру освежёванной кошки у изножья охотничьей койки.

Одно место. Дэниел маневрирует, потея и тяжело дыша, его правая рука лежит на пассажирском сиденье. Веки залиты потом. Нет, не потом: слезами. Он вылезает из своего «Фиата», ругаясь.

Внезапно, когда он идёт обратно по улице, воспоминание буквально разбивает его вдребезги, заставляя прислониться к стене. Несколькими неделями ранее был день рождения Федерико. Сегюр принёс торт. Хайди принесла подарки – но что подарить умирающему? Он снова видит над восемнадцатью свечами лицо с излишне приподнятыми бровями, словно из фильма ужасов. Его жалкая улыбка превратилась в застывшую гримасу.

Сегюр быстро пересекает проспект, сжимая в руке ручку сумки. Он останавливается на тротуаре. На углу улицы Терез толпа полицейских перекрывает проход.

Дэниел уже понимает: слишком поздно, Федерико больше нет в этом мире. Его тело, вероятно, обнаружат сегодня утром. Он ускоряет шаг, тяжело дыша. Ему следовало прийти вчера, чтобы присутствовать при его последних минутах. Была ли там Хайди? Осталась ли она с ним до самого конца?

Добравшись до фургонов, он почти ничего не видит. Слёзы всё ещё видны. Форма превращается в чёрные пятна, словно объектив расфокусировался.

Не обращая внимания на суматоху, молодой человек спокойно курит. Сегюр уверен: он и есть тот самый полицейский, который стоит за этой суматохой. В мыслях он вспоминает рассказ Жан-Поля Сартра, который прочитал в Анголе и который вызвал у него тревогу, – «Детство лидера». Почему?

Он идёт вдоль стены к дому номер 20 по улице Терез, где живёт Федерико. Его останавливает офицер, и Сегюр подносит к его лицу свой значок с кадуцеем. Он проходит мимо и исчезает в здании. Он знает это безликое, устланное коврами офисное здание наизусть, где Федерико — единственный жилец.

Стальной лифт, словно сейф. Можно ли умереть в более зловещем месте? Место, лишённое жизни и счастья, посвящённое современному рабству, пропахшее чернилами для факсов и прокисшим кофе.

В наклонном чердачном коридоре на самом верхнем этаже ему приходится проталкиваться сквозь толпу – повсюду копы. В его голову закрадывается сомнение: слишком много людей для такой простой смерти…

Дверь квартиры распахнута настежь.

Он резко останавливается. Не нужно пересекать крошечную гостиную, чтобы попасть в спальню, где стоит больничная койка. Федерико уже там, лежит на полу. Когда дело касается ужасов, Сегюр никого не боится. За десять лет в Африке он проштудировал весь каталог. Не пропустив ни одной страницы.

Однако он никогда не видел ничего подобного.

Дэниел всегда знал, что Федерико очень скоро умрёт, но, Господи, не так же…

7.

Старший инспектор полиции Патрик Свифт курит на тротуаре в своей любимой позе, втянув голову в плечи, широко раскрыв глаза – ягуар, готовый к прыжку. Сейчас он выжигает пот, который только что вскипел в камере на верхнем этаже. Тридцать два года, четыре из них он провел в тюрьме Британской Колумбии, что немало, и вот это: ребенок, изрубленный топором на куски.

Вокруг него — полицейские, в форме, в штатском, эксперты-криминалисты с камерами и дурацкими кисточками. Все они видели одно и то же, всех это бесит. Он выглядит хорошо, или, по крайней мере, пытается. Он — босс, чёрт возьми.

Ещё одна затяжка. Он мечтал, чтобы эти ужасающие образы растворились в воздухе под полуденным солнцем, но не тут-то было. Тело, которому было чуть больше двадцати, совершенно безволосое, лежало на спине, голова повёрнута вправо. Левая нога была оторвана почти до паха, при этом была повреждена бедренная артерия. Кровь хлынула к противоположной стене. Живот также был сильно распорот, обнажая внутренности, лежащие на боку, словно наполовину срубленное дерево, обнажающее заболонь. Ковёр был пропитан кровью. Свифт никогда не видел столько. Лужа чернил.

Другая нога, сильно изуродованная, всё ещё висит на середине бедра. Между мышцами видна белая кость. Рука отброшена на метр в сторону. Свифт представляет, как убийца отсекает конечность в суставе, а затем скручивает её, пока она не сломается, словно ветка, оторванная от дерева.

Лицо, видимое в профиль, распухло, словно у избитого до полусмерти. Однако, как говорится в отчётах, никаких следов оружия или тупого предмета не обнаружено. Рот убитого широко раскрыт, и этот рот – невероятно – залит чёрными чернилами. Почему чернилами? Или чем-то другим? Пеплом? Изощрённой пыткой перед убийством?

На самом деле жертва выглядела очень больной ещё до смерти. Кожа была покрыта пятнами, язвами и чёрными кратерами. Весом около сорока килограммов, кости торчали наружу, готовые пронзить кожу… Зачем нападать на умирающего? Да ещё и таким образом?

Это желание покончить со всем этим, отнюдь не являясь актом эвтаназии, скорее напоминает отвратительное, неустанное стремление. К жестокости болезни добавилась жестокость убийства. Свифт имеет в виду фразу, довольно тривиальную в данном контексте: «двойное наказание». Да, смерть нанесла двойной удар.

Свифт закрыл глаза. Он всё ещё видел, как в комнате суетится бригада криминалистов: один фотографирует, другой упаковывает руки трупа в коричневые бумажные пакеты. Следов борьбы не было, но по всему

Это убийство чудовищно, но Свифт к нему привык. В отделе убийств он работает сантехником. Он прочищает городскую канализацию — канализацию жизни. Он прочищает сифоны, прочищает трубы, чтобы жизнь могла течь свободно. Убийства — словно комки волос и крови, забивающие человеческие нечистоты в глаза и ноздри всем, по радио, в газетах, по телевизору. Но Свифт наблюдает… Это работа из глубин. Тёмный труд. И он сам её выбрал.

Еще одна сигарета, прикуренная от задницы другого парня.

– Ты в порядке, держишься?

Свифт снова открывает глаза: Паскаль Мезеро, радиокод Кристал 12, верный секундант, стоит под тротуаром.

«Ты поднялся и посмотрел?» — ответил он.

– Заплати за сигарету.

– Ты попал или нет?

– Да, шеф.

Мезеро — современный детектив, или, по крайней мере, так он сам считает. В свои пятьдесят с небольшим он так и не смог добиться успеха. Более того, он даже не пытался. Он считает себя поденщиком, работающим в криминальной сфере. Каждый день он приходит на работу, получает свою пинту крови, и всё. Не нужно пытаться карабкаться по какой-то воображаемой лестнице. Нужно просто сосредоточиться на работе. В этом смысле они со Свифтом на одной волне.

Помощник шерифа закуривает светлую сигарету. Выигрышная комбинация: пламя, золотая зажигалка, перстень с печаткой. Всё сверкает на солнце. Мезеро курит чужие сигареты. Он хронически скуп, и Свифт в конце концов стала считать эту черту характера болезнью, почти недостатком.

«Что ты хочешь, чтобы я сказал?» — наконец ответил он. «Что-нибудь педофильское, вот и всё».

– В честь чего? Соседства?

– Я хочу, племянник. Здесь лучше ходить спиной к стене.

Шутки Мезеро никогда не вызывали смех у Свифта, но, как и о его скупости, лучше не зацикливаться на этом. К тому же, инспектор давно смирился с тем, что вульгарность — неотъемлемая часть полицейской службы.

«Есть еще и декор», — добавляет другой, причмокивая губами от сигареты.

Свифт соглашается: квартира больше похожа на квартиру романтичной девочки-подростка, полную кукол и безделушек, с преобладанием розового и фиолетового, чем на квартиру крутого студента.

Краем глаза он наблюдает за коллегой. У Месеро только один образец для подражания: Бельмондо. Он носит лётную куртку поверх расстёгнутой рубашки, под которой видна золотая цепочка, в любую погоду. Ниже? Конечно же, полиэстер, широкий и прямой, и ботинки Mario с пятисантиметровыми кубинскими каблуками, которые чудесно подчеркивают его фигуру.

Хотите ещё? Усы в стиле Мерина, очки Ray-Ban Aviators, как у американских вертолётчиков, бакенбарды в стиле Элвиса. Коренастый, как жаба, тяжёлый, как чугунная печь, инспектор редко бегает, но утверждает, что может поразить цель на расстоянии более 100 метров из своего 38-го калибра. Чистое хвастовство: практическая дальность стрельбы пистолета не превышает 50 метров.

Свифт внутренне улыбнулся. Это была карикатура, которую он уже выбрал для проведения расследования. Он предпочёл оставить рутинные дела и уже имеющиеся файлы другим членам своей группы.

В лесу, чем меньше охотников, тем больше шансов подобраться к зверю. Свифт не верит в грандиозные планы, межведомственное сотрудничество и всю эту ерунду. Зло — это нечто интимное, органическое. Образ? Исповедь, залитая кровью.

Пойдем в тень?

– Ты права. Чёрт. У меня отходят воды.

8.

Переходя улицу и укрывшись под крыльцом, Свифт просто ради интереса просмотрел родословную своего заместителя: Паскаль Мезеро, 54 года.

Инспектор Британской Колумбии в течение двадцати двух лет.

Когда любишь, не считаешь цену.

Парень утверждает, что его фамилия пишется как Меззроу, как у джазмена Мезза Меззроу, и настаивает, чтобы его называли Меззом или даже Дабл Зи. Женат, двое детей, дом в Жуанвиль-ле-Пон, он обожает футбол, фильм «Новые приключения Видока» с Клодом Брассером, а также обожает скачки и лотерею. Он — полная противоположность Свифту, вдовцу, терпеть не могущему футбол, ставки и азартные игры.

Они полные противоположности, но, как и у пожилых пар, эти различия позволяют им прекрасно ладить.

«Вы хотя бы опознали этого парня?» — спросил заместитель, устраиваясь в тени.

Свифт протягивает ему чилийский паспорт, найденный в ящике стола. Он уже знает эти данные наизусть: Федерико Гарсон, родился в Вальпараисо, Чили, в мае 1964 года. Документ был выдан префектурой этого города 7 мая 1976 года.

Мецц возвращает ему синюю тетрадь. В ней золотыми буквами написано: REPUBLICA DE CHILE, PASSPORTE.

– У него есть вид на жительство или что-то еще?

– Я ничего не видел, но не думаю, что это что-то ненормальное.

– Где родители?

– Посмотрим.

– Кто нашел тело?

– Уборщица, иранка, которая следит за офисами этажом ниже. Она тоже убиралась у него дома, не знаю зачем.

Нахмурившись — то ли от раздражения, то ли от резкого света — Мезз спрашивает:

– Он был болен, не так ли?

Это было очевидно. Помимо плачевного состояния тела, Свифт обнаружил в комнате множество лекарств, капельницу и больничную койку. В раковине в ванной лежали пластиковые пакеты с красноватой жидкостью. Парень заперся в своей квартире, чтобы спокойно умереть. Не повезло.

Он возвращается к паспорту и смотрит на фотографию. До того, как превратиться в раздробленный призрак, Федерико был чистокровным жеребцом, похожим на Зорро. Зачёсанные назад волосы, густые брови и тёмные, шёлковые глаза. Он, должно быть, был разбивателем сердец для девушек, а для парней, вероятно, ещё больше.

– Проверьте, не числится ли этот парень в деле.

– К морали?

«К морали или куда-то еще», — раздраженно ответил Свифт.

- После ?

– Скорее, сначала. Вы начнёте с того, что вернётесь туда.

– Посчитать опарышей?

Свифт сделал вид, что не услышал.

– Везде полно бумаг. Забери всё с собой, чтобы мы могли изучить в доме номер 36. Мы, конечно же, всё перевернули вверх дном. Что-то искали.

– А что, если мы его нашли?

– Без проблем. На первый взгляд, этим документам не место в комнате 18-летнего юноши. Это официальные бумаги, фрагменты финансовых отчётов, административные письма.

– Ваша идея?

– Либо любовница доверила ему конфиденциальные документы, по неизвестной мне причине. Или, что более вероятно, их украли для перепродажи или шантажа владельца.

Мезерау насвистывает что-то сквозь зубы, выражая ироническое восхищение своим начальником.

– Мне тоже взять деньги?

На ковре лежат пачки франков, пропитанные кровью, что подтверждает шантаж.

- Конечно.

– Военная награда.

Свифт вздыхает. Его заместитель не коррумпирован — это не соответствует

– Вам также стоит допросить иранку. Насчёт поквартирного обхода спросите у полицейских в Сент-Оноре.

– Хорошо, босс.

– В офисе проверьте недавно освободившихся преступников и душевнобольных.

– Также свяжитесь с полицией нравов, возможно, это напомнит им о чем-нибудь.

– Хорошо. У меня там есть друзья.

– Не забудьте основные проверки с помощью PTT, последние звонки и т. д. Встретимся в 36.

- Чем ты планируешь заняться?

– Мне нужно кое-что прояснить.

Мезз дарит ему свою лучшую улыбку — зубы желтые или вовсе отсутствуют: инспектор курит с детства, но боится стоматологов — и снова переходит улицу к дому номер 20.

Свифт наблюдает за ним, затем делает знак одному из миротворцев у кордона безопасности. Мужчина отступает назад, поправляя ремень.

«Инспектор?» — спрашивает он, нерешительно здороваясь.

- Как тебя зовут ?

Другой напрягается — это пахнет обвинением или, по крайней мере, выговором.

– Мишель Винто, инспектор.

– Какое звание?

– Бригадир, инспектор.

– Вы из Сент-Оноре?

– Да, инспектор.

– Я видел, как несколько минут назад вы впустили в здание парня с портфелем. Кто он?

– Судебный патологоанатом, инспектор.

– Как долго вы работаете полицейским?

– Три года, инспектор.

– Неужели вас никто не учил, что в Париже судебным экспертам запрещено появляться на месте преступления?

– Э-э… нет.

– Принеси мне это.

Он закуривает ещё одну сигарету «Мальборо». Дым щиплет глаза, и он уже строит теории, не в силах устоять. Эвтаназия умирающего гея? Преступление в порыве страсти? Неудачный план? Или просто извращенец-убийца, которому доставляет удовольствие расправиться с больным…

– Ты хотел поговорить со мной?

Прищурившись, Свифт разглядывает вошедшего. Он подходит ему по плечо – все подходят ему по плечу – но своим присутствием он приковывает к себе внимание. Квадратная челюсть, тяжёлый взгляд, короткая стрижка – нет, не короткая, густые, растрёпанные волосы, цепляющиеся за голову, словно упрямая растительность.

Этот парень напоминает ему Лино Вентуру, его кумира (у каждого полицейского есть любимый актёр). Свифт играет инспектора, потому что Лино часто играет полицейских; он мог бы стать и гангстером, ведь Лино тоже играет их блестяще…

Свифт достает свою полицейскую карточку.

«Что вы там делали?» — спросил он, размахивая документом на солнце.

– Значит, мы используем неформальную форму «tu»?

– Я обращаюсь ко всем на «ты».

– Как в Club Med?

– Как в Club Med. Ответ.

– Я пришёл навестить пациента.

Свифт наклоняется вперед — мир не совсем ее размера.

– Федерико Гарсон?

- Точно.

Полицейский замечает на другой стороне авеню де л’Опера сверкающий ресторан — Королевскую оперу.

«Пойдем», — приказал он. «Я угощу тебя выпивкой».

9.

– Меня зовут Даниэль Сегюр. Я врач.

– Кто тебя предупредил?

- Человек.

– Вы случайно проходили мимо?

– Если хочешь, я буду приходить к Федерико каждые два-три дня. Я лечу его уже несколько месяцев.

– Чем он болел?

У него было несколько заболеваний: пневмоцистная пневмония, саркома Капоши, лимфома. Федерико страдал иммунодефицитом. У него больше не было достаточного количества антител, чтобы защитить себя от этих оппортунистических заболеваний.

– Я не знаю, что это такое.

– Заболевания, которые используют уязвимость организма для своего возникновения и развития.

– А в чем была причина отсутствия иммунитета?

Доктор отвечает не сразу. Он напоминает Свифту итальянские эпопеи, которые тот смотрел в детстве. Глядя на него, можно почти ощутить под его пальцами красный бархат сидений кинотеатра.

«Разве вы не читаете газет?» — наконец спросил он.

– Со мной такое случается.

– У Федерико был гей-рак.

Свифт слышала о нём, но как о чём-то американском. Что-то среднее между Майклом Джексоном и Coca-Cola.

– Что именно это такое?

– Мы пока не знаем.

– Это венерическое?

– Путь передачи неизвестен. Но половой акт, несомненно, играет роль.

– Среди геев.

– Мало того. Вопреки тому, что говорят, эта патология затрагивает и другие группы населения: наркоманов, больных гемофилией, гаитян.

– Гаитяне?

– Да. У нас нет объяснений. Пока что нам остаётся только наблюдать.

– Но ведь геи возглавляют список, не так ли?

– Да. Вероятно, потому что их сексуальная активность, скажем так, выше средней.

Свифт слушает рассеянно: он здесь не для того, чтобы слушать медицинскую лекцию.

– Был ли он осужден?

- Да.

– В краткосрочной перспективе?

– Несколько недель. Может быть, месяц или два.

Свифт считает, что нужно очень сильно ненавидеть человека, чтобы убить его на смертном одре. Если только это не часть развлечения, конечно. Извращенный поступок, заключающийся в том, чтобы перехитрить Смерть с косой.

– Когда, по-вашему, его убили?

– Сегодня вечером, около полуночи. Синюшность на теле стабилизируется.

Принесли кофе. Никто из них не подумал заказать холодный напиток. И террасу они тоже не выбрали. Они одни в комнате, полной позолоты и зеркал.

– Значит, Федерико был гомосексуалистом?

– 100%, да.

– У него был парень?

– Он не так понимал любовь. У него была довольно интенсивная сексуальная жизнь.

– У него было несколько любовниц?

И снова короткая тишина. Свифту удалось встряхнуть этого молчаливого парня, но тот проявил терпение. Он испытывал к нему какое-то таинственное уважение. Он был в этом уверен, что этот парень — герой.

– У Федерико было от ста до двухсот разных партнёров в год.

– Он был проституткой?

– Нет. Даже если бы кто-то из ее любовников помог ей материально.

– Сексуально одержимы?

– Нет, и это не так. В его сообществе такие цифры не являются чем-то невероятным.

– Для меня это так.

Сегюр выпаливает:

– В Институте Артура-Вернеса, где я работаю, я лечу в основном гомосексуалов. У некоторых из них до двух тысяч партнёров в год.

– Две тысячи! Вы, должно быть, ошибаетесь: это пять в день.

– Да, но надо учитывать еще сауны, подсобки, оргии, где за несколько часов можно умножить количество встреч.

Свифт чешет затылок. Во что он вляпался?

– Я заметила, что Федерико сделал эпиляцию воском. Есть ли медицинские показания?

– Нет. Несмотря ни на что, он оставался очень… тщеславным. Он ненавидел волосы на теле. Это может показаться мелочью, но он всегда стремился быть… безупречным.

Полицейскому действительно будет трудно сопереживать этому миру.

«Где его

– В Вальпараисо, Чили. Федерико приехал с братом четыре года назад учиться во Францию. Родители ежемесячно присылают им деньги. Эмилио живёт в однокомнатной квартире на улице Бучи. Он парикмахер. Федерико учится в старшей школе. Вернее, учился в школе Жан-де-ла-Фонтен, недалеко от Порт-Молитор.

– Имеют ли они статус политического беженца?

– Вовсе нет. Их родители близки к власти.

– Кто его заразил этой болезнью, этим иммунодефицитом?

– Этого узнать невозможно. Повторяю: у Федерико было много партнёров.

– То есть он сам мог заразить других мужчин?

– В этом нет никаких сомнений.

Возможный сценарий: месть. Заражённый любовник решает наказать его в ответ? Нет! Полицейский не верит. Слишком рано.

«Были ли у Федерико враги?» — спрашивает он, чтобы избавиться от банальных вопросов.

Сегюр улыбается.

– Нет. Он жил ради любви и благодаря любви.

– Любовь может стать жестокой.

Федерико был невосприимчив к подобным извращениям. Его любовниц предупредили: одна-две ночи, не больше – это его максимум. С ним невозможно было построить прочные отношения. К тому же, вы видели тело. Ни один здравомыслящий человек, даже в состоянии аффекта, не способен на такое насилие.

Полицейский соглашается: это что-то из ряда вон выходящее.

– У него дома нашли пачки денег, административные документы, письма, документы, вероятно, конфиденциальные. Как вы думаете, откуда они взялись?

– Думаю, из дома ее любовников.

– Он их украл?

– У Федерико было… своеобразное чувство честности.

– Объяснитесь.

– Он не был настоящим вором, нет, скорее мелким воришкой.

– Убийца что-то искал. Есть идеи, что это могло быть?

Федерико никогда не рассказывал мне о своих делах. Возможно, есть какой-то компрометирующий документ, не знаю. Но даже это не кажется достаточным основанием, чтобы его разоблачить.

– У него были сообщники?

– Думаю… Ну, у него была очень близкая подруга. Молодая женщина аргентинского происхождения. Возможно, они вместе участвовали в какой-то афере.

У Свифта теллурическое видение полицейского расследования. Он всегда действует подобно лозоходцу, вооружённому деревянными вилами. Он чувствует близость важных элементов – источника кристально чистой информации. Вот мы и…

«Как ее зовут?» — спросил он, доставая блокнот.

– Хайди Беккер.

– Это имя не очень-то похоже на аргентинское.

– В Аргентине проживает большое количество немецких иммигрантов.

– Она дочь нацистов?

Доктор смотрит на полицейского со снисходительностью, слегка оттененной презрением.

– Вы не боитесь предвзятых мнений, инспектор. Немецкая иммиграция существовала ещё до нацизма.

– Хорошо. Что вы можете рассказать мне об этой девушке?

– Они учатся в одном классе, на последнем курсе по литературе.

– Почему она во Франции?

– Думаю, она приехала сюда вместе со своей матерью несколько лет назад.

- Деньги?

– Не совсем. Они живут в жилом комплексе в Нантере.

– Политические беженцы?

– Да, я так думаю.

– Нет отца?

– Нет. Вероятно, пропал без вести. Режим в Аргентине ничего не разглашает.

Свифт кивает головой просто для виду.

– Вы ее хорошо знаете?

– Нет. Она рта не открывает при мне. Она меня ненавидит.

- За что?

– Она ненавидит то, что я олицетворяю: болезнь ее подруги, бессилие медицины…

– Расскажите мне об их дружбе.

«Они… они были как две капли воды». (Сегюр делает паузу, затем задумчиво продолжает. Он так и не притронулся к кофе.) Не представляю её реакцию, когда она услышала эту новость. Она приходила лечить его каждый день.

Свифт подчёркивает имя. Хайди Беккер. Эта девушка точно сможет ему помочь.

– Ты знаешь, где я могу ее найти?

– Проще всего было бы пойти в его школу, но я прошу тебя…

– Я буду осторожен, не волнуйся.

Сегюр смотрит на него свирепо – тон Свифта говорит об обратном. Патрик физически чувствует, как доктор мгновенно разозлился. Быстро соображает этот парень.

«Уверяю вас, — мягко настаивал он. — Когда я хочу, я умею быть тактичным. Так что насчёт этой дружбы?»

– До болезни Федерико они жили по ночам, в гей-барах или модных клубах, вроде Les Bains Douches. Знаете?

– По имени.

– Они спали друг у друга дома. Полностью предоставленные сами себе.

– Они не спали вместе?

– Нет. Их отношения носили другой характер.

Сегюр смотрит в свой кофе. Кажется, он обдумывает свои идеи.

– Вы знакомы с фильмом «Ужасные дети» Жана Кокто?

«Да», — ответил Свифт, несколько удивленный вопросом.

Патрика, кроме работы, ничто не интересует. Ничего, кроме кино. Сегюр ошибается: «Ужасные дети» — фильм не Кокто, а Жан-Пьера Мельвиля, экранизация романа поэта, вышедшая в 1950 году. Он помнит: музыку Иоганна Себастьяна Баха, Эдуара Дерми, прозванного самим Кокто «Дуду», совершенно неподходящего актёра, но поразительно красивого, Николь Стефан, актрису с суровым лицом, впоследствии ставшую известным продюсером…

«Федерико и Хайди напоминают мне детей-неудачников», — продолжала Сегюр, всё ещё не открывая глаз. — «Не будучи родственниками, они обладают какой-то странной сопричастностью, этой таинственной близостью, которая держит тебя на расстоянии…»

Доктор вдруг поднимает взгляд. В его толстых пальцах чашка похожа на напёрсток.

– Да, думаю, да, я даже уверен, что она с ним летала. Так они и обходились. Они были, они были «небесными бродягами».

Свифт затрудняется определить своего собеседника: врач с солидными знаниями, безусловно, но не интеллектуал. Скорее, человек действия, ежедневно борющийся с недугом, не дрогнув. Однако у этого человека, возможно, есть и литературные вкусы… Он вдруг представляет его сидящим на ступеньках импровизированной клиники где-нибудь в Азии или Африке и читающим сборник стихов.

– А как насчёт старшей школы? Федерико был хорошим учеником?

– Нет. Он пошёл туда спать.

– Он употреблял наркотики?

– Нет, кроме секса. Он принимал попперсы, что-то вроде этого.

– А маленький?

«Она другая. Она своего рода гений. Федерико часто говорил о ней; он ею восхищался. Она помогала ему на уроках, делала уроки. Хотя Хайди не ночует в школе, она лучшая. Её ясность ума, её интеллект ничуть не страдают. Она как… светлячок. Она светится и ночью, и днём».

Свифт свистит и тут же сожалеет об этой вульгарности, как это бывает у Мезза.

– Она тебя возбуждает, да?

Сегюр разражается смехом. Реакция настолько внезапна и искренна, что Свифт отступает на шаг. Эта вспышка веселья на его обычно мрачном лице совершенно неожиданна.

«Ей 17», — ответил врач. «И могу сказать, что моя привязанность безответна».

Изменение направления:

– Если Федерико был так болен, почему его не было в больнице?

– Он

– Он предупредил своих родителей?

– Он всегда отказывался. У него были сложные отношения с ними. Они не знали, что он гомосексуал.

– Не уверен. Скорее, когда они это обнаружили, им пришлось отправить его во Францию.

– Ты этого не сделал?

– Это не моя роль.

Свифт всё ещё смотрит на это гранитное лицо. Этот парень прошёл через ад, это точно. Морщины, избороздившие его лицо, подтверждают это, но они говорят и о другом: чтобы сломить его, потребуется гораздо больше, гораздо больше.

Он решает ее немного подразнить:

– Вы только что обнаружили расчлененный труп своего пациента, и, похоже, это вас не слишком трогает.

– Я много работал в Африке. Я знаком с подобными… вещами.

Свифт всё-таки был прав. Он испытывает тайное удовлетворение. Чистое полицейское тщеславие.

– Где, например?

– Биафра. Ангола. Потом я побродил по более-менее стабильным республикам: Уганда, Центральноафриканская Республика… По сути, это были настоящие диктатуры.

Свифт внезапно чувствует себя ниже доктора. Его медицинские познания не впечатляют, зато путешествия впечатляют. Этот опыт, это богатство знаний… Он никогда не был за границей и учил английский по обложкам своих рок-альбомов.

«Если я правильно понял», — заключил он, — «большинство ваших пациентов — геи».

- Точно.

– Значит, вы хорошо знаете эту среду.

– Можно сказать и так, да.

– Разве вы никогда не слышали об агрессивном, жестоком человеке, который ненавидел бы геев до такой степени, что нападал бы на них?

– Нет. Единственная угроза этому сообществу, повторяю, – это новая болезнь.

– Это будет серьезно?

– Резня.

Свифт смотрит на дно своей чашки. Оно пусто. Значит, он когда-то выпил кофе. Он не помнит, когда именно. Вид солнца на дне чёрного осадка вызывает у него отвращение. Есть что-то непристойное, что-то отвратительное в соприкосновении кофейной гущи с фарфором. В тысячный раз он говорит себе, что ненавидит кофе — почему он всё ещё заказывает его?

«Хорошо», — сказал он, вставая. «Приходите завтра по адресу: набережная Орфевр, 36, отдел криминальной полиции, третий этаж».

- За что ?

– Вас выслушает мой заместитель Паскаль Мезеро. Помните?

– Но вы только что задали мне вопрос!

– Вот в чём прелесть полицейских. Первый раз – это всегда репетиция. Генеральная репетиция проходит в участке.

– И я полагаю, что мне придется остаться в этом районе?

– Мы ничего не можем от вас скрыть.

– Я подозреваемый?

– Вовсе нет. Вы больше похожи на важного свидетеля.

– Значит ли это, что ты собираешься снова меня вызвать?

– Вот увидишь. Мне нравится нападать неожиданно.

Снаружи Сегюр поворачивается к Свифту.

«У вас есть какие-нибудь зацепки?» — неожиданно спросил он.

– Нет. А ты, знаешь?

- Может быть…

Полицейский наклоняется вперед, хмурясь:

– Я слушаю.

«Эта болезнь…», — пробормотал доктор, перекрикивая шум транспорта. «Люди всё время говорят о гомосексуалистах. Некоторые уже видят в ней божью кару, понимаете?»

– Не очень хорошо. К чему ты клонишь?

– Не знаю… Христианский фанатик, возомнивший себя орудием Бога. Безумец, возомнивший себя исполнителем миссии и желающий наказать этих грешников…

– Это все?

– Я просто констатирую возможность.

– Очень хорошо. Я запишу.

Он заговорил в слегка ироничном тоне, но гипотеза не так уж и неправдоподобна. Он и сам уже до этого додумался.

– До скорой встречи, доктор.

Сегюр здоровается с ним и быстро уходит. Кажется, он слегка прихрамывает. Солнце едва достигает его силуэта. В нём есть что-то упрямое, что-то жёсткое. У этого парня есть класс, думает про себя полицейский. У него есть свой класс.

Натянув на себя следственные антенны в белых носках, он догадывается, что доктор сыграет ключевую роль в его расследовании.

10.

Вернувшись к своему потрепанному R5, Свифт испытывает озарение.

Он снова видит рот мертвеца. Зияющую, черноватую пустоту. Его заставили выпить чернила. Или что-то выжгли ему горло. Эту деталь невозможно забыть. Кошмарный грим, наполовину дрэг-квин, наполовину уголь. Надо было спросить мнение врача.

Пять утра, у меня озноб.

У меня стучат зубы, и я увеличиваю громкость…

Свифт сдерживает проклятие. Почти год мы с утра до вечера терпим этот бессмысленный наезд… Яростным жестом он выключает радио.

От Пале-Рояля до дома номер 36 всего несколько минут езды, но Свифт не хочет торопиться. Ему нужно подумать. Пока что единственная хорошая новость — он не встретил ни одного журналиста. Он также дал указание ребятам из Сент-Оноре: ни слова прессе. Он хочет спокойно работать.

Это грязное дело, и он хочет уладить его без шума. Сам факт нападения на гея вызывает у него настоящее отвращение. Возможно, потому, что он всегда считал это сообщество уязвимым. А тут ещё эта болезнь… Он совершенно не хочет сенсационных заголовков по этому поводу.

Но позволят ли ему вести дело? Пока что заместитель прокурора, с которым он встретился внизу здания, связался с БК, но в офисе? Нет, проблем не будет.

Во-первых, потому что убийство «тёти», как её называют его дружелюбные коллеги, — не самое настоящее преступление века. Во-вторых, потому что главный инспектор Свифт — красавец 36-го участка. Он высокий, красивый (действительно красивый: без ложной скромности) и хорошо одевается, чего нельзя сказать о его коллегах. Итак, расследование в мире педиков? Для Свифта это, без сомнения, идеальный вариант.

И хочет ли он продолжать это расследование? В этом нет никаких сомнений. Он ждал подобного убийства с самого прибытия в Британскую Колумбию. Свифт очарован насилием — настоящим насилием, тем, которое не имеет другой причины, кроме как само по себе. Полицейский был одержим Джеком-потрошителем. Он прочитал «Процесс Жиля де Рэ» Жоржа Батая. Он изучил все дела серийных убийц прошлого, от Жозефа Вашера до Фрица Хаарманна, включая Альберта ДеСальво.

В США ФБР изучает психологические портреты серийных убийц. Свифт подал заявку на участие в семинаре в Квантико и всё ещё ждёт ответа. Недавно он прочитал – заметьте, на английском – роман Томаса Харриса «Красный дракон», который глубоко на него повлиял. Книга показалась ему квинтэссенцией исследования феномена, который мучил его с детства: чудовищного убийцу, чистейшего хищника, нечто среднее между зверем и дьяволом, балансирующего на грани готического фэнтези.

А теперь еще и этот вопрос.

Если ему это удастся, он может оказаться во главе 36-го округа, но ему всё равно. Он не стремится к повышению, он стремится к движению вперёд, а это не одно и то же. Он

Его 32 года – это преимущество. Он где-то прочитал, что научные революции всегда начинались молодыми умами, ещё не сформированными господствующими академическими стандартами. В каком-то смысле это и его случай. В полицейской академии ему постоянно напоминали, что нужно оставить воображение за порогом и придерживаться фактов. Он же думает ровно наоборот. Именно интуиция позволяет поймать убийцу такого калибра, как тот, что совершил на улице Терез, 20.

Традиционное расследование ничего не даст. Мецц будет рыться в архивах, полиция Сент-Оноре будет искать свидетелей — всё без толку. Убийца знает, что делает. В момент жертвоприношения он, конечно, срывается, но в остальном он точен, организован, незаметен. В этом и заключается завораживающая сторона безумия: оно может быть совершенно рациональным.

Итак, что у нас тут, сеньор?

Пока что из всех гипотез его больше всего волнует версия о заражённом любовнике. Но перечислить множество партнёров юного Федерико — настоящая проблема… У него дома даже дневника не нашли. Стоит ли искать среди заражённых? Вряд ли их сейчас так много.

Есть ещё идея Сегюра: мистический мститель. Тоже неплохо. «Ты нарушил Его законы, и Бог судит и карает тебя в ответ». Но зачем доделывать дело, если именно Господь уже этим занимается?

Свифт твёрдо убеждён, что, каковы бы ни были его конкретные мотивы, это убийца-гомофоб. Убийца, который вполне может нанести новый удар, и очень скоро.

Главное, что Федерико знал нападавшего. Не было никаких следов взлома или даже ранений, полученных при обороне. Молодой чилиец добросовестно открыл дверь и подвергся нападению, не успев осознать происходящего.

Свифт ещё больше сбавил скорость. У него будет достаточно времени, чтобы доложить боссу. Разворот на бульваре Сен-Мишель, а затем скоростная автомагистраль — лучший способ приблизиться к Сене.

Да, это расследование станет поворотным моментом в его и без того насыщенной жизни. Новым началом.

Но подождите минутку…

Кто такой Патрик Свифт?

11.

Прежде всего, какую честь имеет это звучащее по-британски имя?

Есть знаменитый Свифт, английский автор «Путешествий Гулливера», но он не имеет никакого отношения к своему отцу. Патрик родился среди душевнобольных. И это не фигура речи: его мать родила его в больнице Святой Анны, где она пролежала несколько лет. Никто в палате не подозревал о её беременности. Особенно она сама.

1948 год. Симона Дюбост, страдающая шизофренией, томится в запертой палате больницы. Филип Свифт, другой душевнобольной пациент, рисует неподалёку под бдительным оком профессора Шапиро, первого, кто организовал выставку работ своих пациентов. Искусство аутсайдеров. Искусство безумных.

Свифт-старший создаёт смелые, великолепные наброски на больших листах бумаги плотностью 120 г/м2 цветными карандашами. У Патрика до сих пор хранится несколько таких карандашей в шкафу — его единственное наследство.

Итак, Филипп, страдающий маниакально-депрессивным бредом, встречает Симону, страдающую острой шизофренией, на скамейках огороженного сада. Поистине пара года. Она — пироманка, а он, в порыве ярости, пускает в ход нож. Любят ли они друг друга? Способны ли они вообще любить?

В любом случае, они занимаются любовью.

Доказательство: Патрик Свифт родился в октябре 1949 года. Его родители прожили недолго. Год спустя Симона погибла в пожаре, который сама устроила в голландском павильоне, чтобы отомстить за лоботомию, перенесённую месяцем ранее – к тому же неудачную операцию, в результате которой ей срезало половину черепа, оставив после себя всю её галлюцинаторную энергию.

В следующем году Филипп покончил жизнь самоубийством, хотя остаётся неясным, был ли его поступок связан с исчезновением его партнёра. Патрик? Он стал «временным подопечным». Временное положение, которое впоследствии стало постоянным. В приёмных семьях и приёмных семьях у него не было времени привязаться к кому-либо, и никто не пытался его удержать. Он ещё не знал, что ему придётся приложить усилия, чтобы добиться сочувствия взрослых, особенно когда он был таким же, как и он: нежеланным.

Неудивительно, что он стал правонарушителем. Побеги, воровство, насилие, вандализм — мальчишку было невозможно контролировать. Согласно послевоенным законам, он прошёл стандартный путь для таких же нарушителей порядка, как он: из группы «испытание» (закрытое окружение) он перешёл в группу «заслуги» (открытое окружение), затем в «почёт» и «отлично». Патрику претила сама мысль о долге. Он не просил ничего подобного, и, честно говоря, самым большим несчастьем в его жизни было рождение…

В 15 лет он знакомится с IPES (государственным учреждением контролируемого образования). Патрик живёт без любви, а любовь живёт без Патрика. Но он не бесчувственный. Напротив. Каждое унижение, каждый отказ — удар в самое сердце. Со временем он обрастает панцирем. Он становится жёстким, безжалостным.

Его мучает один вопрос: наследственность. Неужели он сошёл с ума? Он прочитал немало романов Золя – возможно, вас это удивит, но он читает очень много – и эта история об алкогольной наследственности, о проклятии Ругон-Маккаров, постепенно превращающих свою кровь в вино, и наоборот, не даёт ему покоя.

Его яд – безумие. Каждый день, совершая насилие, он ищет следы патологии. Ночью он видит, как его зачинают родители: двое безумцев в пижамах, безучастно совокупляющихся, с сигаретами в зубах, в углу коридора, пропахшего мочой и таблетками. Они ничего не понимают, ничего не чувствуют и лишь изредка кричат, потому что даже в эти мгновения безумие не отпускает.

В конечном счёте, Патрик — панк, опередивший своё время: у ребёнка, рождённого от топота тапочек, нет будущего. Нет будущего и у отпрыска заблуждения.

О своих подростковых годах у него остались лишь смутные воспоминания. Одно можно сказать наверняка: он живёт против течения. Все говорят о мире и любви, Мао, психоделическом роке, а он вот, грязный, как грабли, измождённый, великолепный, в дырявых свитерах, в мешковатых штанах, подвязанных ремнём чемодана, провоцирует полицию и вламывается в дома. С тех пор на его красивом лице остались шрамы. Воспоминания, словно колючая проволока.

В 17 лет у него уже было несколько судимостей, но он был несовершеннолетним, и на это решили закрыть глаза. В 19 лет он работал на земле в реабилитационном центре, который, как утверждалось, спасал «плохое семя» с помощью сельского хозяйства.

Как ни странно, ему, никогда не ощущавшему себя на своём месте, это занятие нравится. Пока он копает, ему не приходит в голову мысль перелезть через стену или кого-нибудь ударить. Вечером он читает – в фермерском доме валяется куча мятых книг в мягких обложках, которые он любит

И это всё? Нет. В центре хранится ещё одно сокровище. Рядом с настольным футболом и столом для пинг-понга на чём-то вроде тележки на колёсах восседает патефон. Каждую неделю педагог приносит новые пластинки. Свифту повезло: ему чуть за двадцать, и это в самый разгар музыкального творчества со времён Вены XVIII века. Имена? Слишком много. В 70-е любой, у кого два уха, был ошеломлён невероятной громкостью музыки.

Однажды Свифт нашёл настоящую находку. Он до сих пор помнит, как виниловая пластинка сияет, словно чёрное солнце, на диске проигрывателя. В центре, на розовом фоне, красовалась фигурка в цилиндре, которая, как он позже узнал, была Безумным Шляпником из «Алисы в Стране чудес», нарисованным сэром Джоном Тенниелом… И вдруг — голос. Вернее, голоса: «Проходя через гостиную, я выключаю телевизор…»

На переднем плане — грубый, душераздирающий тембр солиста, а за ним — другая нить, высокая и хриплая, буквально разрывающая сердце. Этот союз выражает невыразимую трагедию, то, что проникает в кровь и превращает каждую клеточку тела в мучительный восторг: «Эй, детка, разве ты не знаешь, что наша любовь настоящая?»

Патрик бросается на обложку альбома. Группа называется Genesis, вокалист Питер Гэбриел, песня «Supper’s Ready». Дрожащими руками он изучает текст, написанный на фоне синих облаков, чёрно-белые лица музыкантов, особенно лицо певца с высоким пробором, словно у могиканина.

Патрик нашёл смысл жизни – или, по крайней мере, реку, по которой ему придётся плыть, чтобы не сойти с рельсов. Эта река называется прогрессивным роком, жанром, который, не спрашивайте почему, будет подвергаться самой жесткой критике со стороны рок-интеллигенции. Свифт улыбается. Господи, прости их, не ведают, что творят. Тем временем он слушает «Wish You Were Here» Pink Floyd, «Close to the Edge» Yes и «Starless and Bible Black» King Crimson.

Что дальше? Юридическое образование благодаря стипендии, параллельно с учёбой в полицейской академии. Почему коп? Чтобы оставаться в тени, но при этом быть под рукой. Он оттачивал навыки в центральном полицейском участке Луи-Блан, самом жёстком в Париже, куда сам и напросился. Вскоре он впервые использует табельное оружие. Он убивает. Всё это на самом деле не так уж и плохо.

Надвигается куда более серьёзная катастрофа: упадок его любимой музыки. Любопытно, что именно два противоположных, но одновременно существующих музыкальных течения в конечном итоге убьют прогрессивный рок. Одного, панка, не существует и никогда не существовало, если только вы не считаете кучку безмозглых крикунов артистами. Другое течение ничуть не ярче. Вам нравятся бессмысленные тексты, кричащие цвета, блёстки и широкие воротники? Танцпол, безусловно, ваш. Диско призывает вас ценить субботние вечера и танцевать до рассвета. И это всё? Вот и всё.

Именно такой саундтрек возвращает Патрика в 80-е. Что бы он ни делал, двигаясь под два ужасных аккорда или вращаясь на подсвеченной плитке, результат один: поэзия умерла. И, как ни странно, оба течения, нигилистическое и гедонистическое, разрушительное и гедонистическое, возвещают об одной и той же ужасной эпохе: эпохе денег и отсутствия стоящих мечтаний.

В мае 1981 года Франция сместилась влево. Все праздновали у Бастилии под проливным дождём. Однако времена никогда не были столь материалистичными и противоречивыми. Молодёжь, поголовно левая и антирасистская, мечтала только о создании прибыльных компаний и, как они выражались, о получении прибыли. Пример? В то время двумя самыми популярными фигурами во Франции были Рено и Бернар Тапи. Вот так.

Патрику Свифту всё равно. По вечерам в своей студии на бульваре Араго он склоняется над стереосистемой и аккуратно кладёт иглу на дорожки своего былого счастья. Он также внимательно прислушивается к настоящему. Не всё бесполезно. Совсем нет. Поэтическая тоска всё ещё жива. Иэн Кёртис из Joy Division покончил с собой в мае 1980 года. Шесть месяцев спустя The Clash выпустили Sandinista!, тройной альбом, продаваемый по цене одного винилового. Чтобы совершить это чудо, музыканты отказались от гонорара за первые 200 000 проданных копий. Кто может превзойти это?

Ещё один примечательный факт: Свифт подстраивался под стиль своего времени. Он ни за что не собирался выглядеть оторванным от реальности. Итак, вот он, этот изысканный мальчишеский шарм, раз уж он был в тренде: рубашка на пуговицах, куртка из секонд-хенда в стиле Сэвил-Роу и джинсы 501, прямые как кирпич. А на ногах? Конечно же: кожаные лоферы и элегантные белые носки.

Это стиль преппи, мой друг, где ни одна складка не лишняя. Но это всего лишь камуфляж. Свифт выглядит так, будто на него вот-вот нападут, но он первым берёт инициативу в свои руки, с оружием в руках. К тому же, в дождливые дни он носит оливково-зелёный румынский армейский плащ, купленный на блошином рынке в Сент-Уэне. Скорее эсэсовец, чем бруммель. Для тех, кто сомневается, он демонстративно демонстрирует на поясе 9-мм Luger Beretta 92. Правила предпочитают револьверы, сделанные в Мюлузе, но ему на них плевать.

Итак, вот мы и здесь. Летом 82-го, сидя в своём старом R5, оснащённом гироскопом и рацией (код Quartz 17), полицейский чувствует себя готовым к столкновению с настоящим злом.

Полностью готов к охоте.

12.

Словно в кошмарном сне, Хайди Беккер успевает только отступить, нащупать перила лестницы на станции «Пирамиды» и скатиться по ступенькам вниз, в зловонный воздух метро.

Это киломбо!Почему у дома Федерико так много копов? Она не смеет представить себе худшего — смерти. Но снова пот проступает: копы всё обнаружили и арестовывают его. В его-то состоянии, правда?

Ей нужно бежать. И куда идти, когда уже не знаешь, куда идти? Где прятаться, когда тебе едва исполнилось 18, и у тебя нет семьи, или почти нет? В школу, конечно же! Линия 7 до Шоссе д’Антен, затем линия 9 до Мишель-Анж-Молитор. Восемнадцать остановок, чтобы вытереть пот и собраться с мыслями.

Все началось с пары балеток.

Эти балетки особенные. 44-го размера, серебристые, словно из клипа Шейлы, времён «Spacer». Они стоят в шкафу огромной квартиры на авеню д’Эйло, в 16-м округе Парижа. Увидев эти необычные туфли, 15-летняя Хайди Беккер, студентка второго курса лицея Ла Фонтен, очнулась. Эти туфли – её спасительный выход, как в сказках, где детские спальни хранят тайный ход в другой мир.

Но давайте вернемся еще дальше.…1979 год. Хайди только что приехала во Францию ??из Аргентины. В классе она сблизилась с Федерико Гарсоном, лощёным мальчиком, привезённым из Чили. У этих двух стран нет

Но их социальное положение совершенно разное. Чилиец родом из богатой семьи, а его родители, близкие к Пиночету, остались в Вальпараисо, чтобы сколотить состояние. Хайди и её мать, политические беженцы, живут в Нантере без гроша в кармане. Её отца казнили по приказу режима в 1978 году. Он — desaparecido, один из тех политических заключённых, которых солдаты хунты сбрасывают спящими с самолёта прямо в океан — только в его случае это было озеро, но всё же.

Как ни странно, эта разница не отражает их душевного состояния. Федерико более неуверен в себе из них двоих; он стыдится того, что он чилиец, человек деревенщины, и ещё больше стыдится своей семьи: его отец — выскочка, который, несмотря на все усилия, остаётся деревенщиной с юга Чили. Вдобавок ко всему, есть ещё и эта его связь с Пиночетом, которая словно алая буква.

Хайди – полная противоположность. Она родилась в немецкой аристократической семье и выросла в Сан-Карлос-де-Барилоче, Патагония. Представьте себе Оберхоф или Гштаад, но в 10 000 километрах от Германии или Швейцарии. Там говорят по-немецки, едят яблочный штрудель, и даже можно помолиться в прекрасном соборе с видом на озеро Науэль-Уапи. Хайди выросла у подножия заснеженных гор, бегая по зелёным долинам, как героиня романов Йоханны Спири, в честь которой она и названа.

Вишенка на торте — её статус политической беженки. Поэтому она на стороне добра, угнетённых, бунтарей… Правда ли? Её мать — наркоманка, чьи политические познания ограничиваются фильмами Эвы Перон. Что касается её отца, мы к нему ещё вернёмся. Но Хайди горда, очень горда. Аристократка, разорившаяся, она — политическая мученица.

Но вернемся к балеткам.

С 1979 года молодая женщина начала встречаться с Федерико в парижских гей-клубах: «Le Sept», «Le Colony»… Поначалу это было просто развлечением. Федерико, беззаботный, коллекционировал любовников. И не просто любовников. Бизнесменов, высокопоставленных чиновников, артистов… Пьяные, блестящие и беззаботные, все без ума от красавца-чилийца с раскрашенным «Пенто» лицом. Тем временем Хайди танцевала, пила и иногда обчищала карманы бродячих курток…

Клиенты доверяют этому не слишком-то католическому парню – они не только открывают ему свои кровати, но и отдают ему ключи. Утром, как только любовник уходит на работу, Федерико звонит Хайди, и они уходят с полными холодильниками, изысканными винами, ароматными ваннами и вечерами, проведенными за просмотром видеокассет на большом экране.

Однажды Хайди находит балетки и решает копнуть глубже. Она увидела эти туфли на красивом молодом человеке, безволосом, в расшитом пайетками болеро и с серебристой краской на лице, во дворце на вечеринке, посвящённой «Звёздным войнам». Таким образом, Серебряный Сёрфер из её воспоминаний — владелец этих 200-метровых апартаментов, высокопоставленный чиновник и наследник богатой бургундской семьи.

Но молодая женщина поняла важный момент. Эти геи, возглавляющие государство или управляющие семейными состояниями, эти поющие геи, уверенные в себе и своей власти всего на одну ночь, имеют одну и ту же ахиллесову пяту: стыд. Большинство из них до сих пор скрывают свою гомосексуальность от семей и коллег. Стоит им покинуть улицу Сент-Анн, как их самоуверенность тает, как снег на солнце.

Итак, шантаж.

Поэтому война есть война.

План. На рассвете Хайди притворяется пьяной. Федерико жалуется своей возлюбленной, чтобы та взяла с собой его «девушку». Внутри Хайди достаёт фотоаппарат, проскальзывает в спальню и, спрятавшись за занавеской, делает снимки. Вот это смех! Нередко эти двое сообщников, покатываясь со смеху, чуть не портят всё.

Вот так все просто.

Шоссе-д’Антен

Хайди вскочила со своего места и помчалась по коридорам к девятой линии. Она всё ещё могла успеть на урок математики миссис Ричард. У неё было это немного детское чувство, что, как только она сядет за парту, ничто и никто не сможет её тронуть.

не судите меняХайди не нахлебница. Она просто хочет жить достойно, как сказал бы голодающий. У неё нет ни гроша, денег едва хватает на проездной. Одежду она покупает на блошином рынке в Монтрёе, а на ужин обычно пьёт маленький чёрный кофе, на двадцать центов дешевле, чем крем-кофе в «Жан-Барте».

Самое приятное, что любовницы Федерико почти никогда не подают жалоб и даже не протестуют. Они просто платят.

1981. Двое латиноамериканцев идут ещё дальше. Они копают, находят конфиденциальные документы, раскрывающие финансовые схемы и политические скандалы… Они крадут документы и перепродают их владельцам. И это всё ещё работает. Правда, иногда их окружают бандиты, которые тащат их домой, чтобы вернуть документы. Им удаётся отделаться лишь парой пощёчин.

Но ситуация меняется. Геи переговариваются между собой, и образ Федерико меняется: он превращается в маленького мерзавца, которого стоит опасаться. Двери закрываются одна за другой.

На самом деле, к тому моменту пара уже махнула на всё рукой. Потому что в начале 1982 года идальго тяжело заболел. Хайди, сопровождавшая его в Институт Верна, поняла, что её брат заразился раком, о котором начали говорить.

Он больше не может ходить в школу. Его не узнать. Хайди следит за его капельницами, контролирует приём лекарств и бреет его тело (он настаивает, чтобы волосы не лезли). В перчатках и маске она стала медсестрой — получив немецко-христианское воспитание, она видит себя скорее отважной монахиней.

Чилиец также отказывается рассказать родителям. И его брат не собирается этого делать. По иронии судьбы, оба брата находятся в том же положении, что и жертвы прошлого шантажа: им стыдно. Федерико умрёт в 11 000 километрах от дома, в позоре и одиночестве.

Хайди, в свою очередь, решает написать им. Не раскрывая подробностей; в любом случае, маловероятно, что кто-то в Вальпараисо слышал об этой новой болезни.

Они напрямую отвечают Федерико, который в ответ устраивает сцену. Но movido слаб, настолько слаб. Хайди в ужасе от прогрессирования болезни – или, скорее, болезней. Она видит, как чёрная болезнь разъедает его плоть, грызёт органы, поглощает его.

МИКЕЛАНДЖЕЛО МОЛИТОР

Хайди хватает сумку. Полиция стоит у въезда в дом номер 20 по улице Терез. Значит, Федерико мёртв? Нет, слишком много людей для простой смерти. Скорее арест. И кроме того… Федерико — не Мезрин. Так что же тогда?

Вот она бежит по улице Молитор, с холщовой сумкой цвета хаки и платиновыми светлыми волосами. Всё крутится в голове. Федерико за решёткой. Федерико в морге.

Она всегда знала, что это плохо кончится. Она поднимается по лестнице, ведущей к тяжёлым школьным дверям. Урок математики. Её единственное убежище. Её единственное спасение. Её мозг долбит кувалдой.

Страх.

Тюрьма.

Смерть.

13.

Построенная в 1930-х годах, средняя школа имени Жана де Лафонтена представляет собой бункер размером с универмаг BHV, где учатся почти исключительно молодые девушки из хороших семей. Мальчики ходят дальше, на бульвар Мюра, в школу Клода Бернара. Недавно несколько учеников средней школы Лафонтена были приняты, но лишь в очень редких случаях, на занятия по музыке и литературе.

В организационном плане всем заправляют две железные леди: мисс Крей и миссис Джованни. Внешне они полные противоположности, но в остальном – простите! Две пятидесятилетние гарпии, которые смеются, когда их сжигают, и чьи лица напоминают лица заключённых в фашистских тюрьмах. Между ними – столетие выговоров, арестов и предупреждений.

Матушка Крей оправдывает своё имя: сухая, как известняк, очаровательная, как пустой зуб, она не пользуется косметикой. Кожа, волосы, тон в тон: жёлтый, как галька. Её единственное украшение — защитные очки, напоминающие усики ядовитого муравья. «Мадемуазель» не замужем и не должна иметь никаких связей с живым миром, кроме скорпионов и пустынных змей.

С «Синьорой» — прозвищем миссис Джованни — мы переходим к совершенно иному стилю. Короткие волосы, лицо круглое, как луна, веки так густо накрашены, что она едва может их открыть, а губы так накрашены, что они прилипают к ней — простите, к уголкам рта. Синьора не разговаривает, не улыбается; она режет, она наказывает. Тогда её лицо приобретает как бы перевернутое выражение радости, тонкие губы изгибаются вниз, словно стальная проволока, разрезающая мягкое масло.

Хайди регулярно вызывают в кабинет за прогулы, но ей всё равно. Предупреждение? Записка в дневнике? В любом случае, она сама его подпишет, а политического беженца не высылают.

Хайди ходит в школу, когда ей вздумается, но всегда получает хорошие оценки. Её мозг способен делать несколько дел одновременно: мечтать и концентрироваться, блуждать и фокусироваться. На самом деле, для неё отвлечение — это интенсивная форма концентрации.

Вот так она сдаёт экзамены, обманывает учителей, планирует уйти с триумфом, потому что Хайди не настолько глупа, чтобы думать, что «переспать с кем-то» или «выпить со знаменитостями» достаточно для успеха. Парадоксально, но эта крашеная блондинка полагается исключительно на своё… интеллектуальное превосходство.

Хайди закрывает глаза и кладёт руки на стол. Она никогда бы не поверила, что эта крысиная нора произведёт на неё такое впечатление, и что миссис Ричард – белая блузка, мелированные хной волосы и двойной пучок на подбородке – покажется ей заботливой крёстной.

Кстати, вопрос: что она делает в средней школе в 16-м округе, когда она выживает по другую сторону кольцевого бульвара, в знаменитых башнях Айо — облачных башнях — Нантера?

Во Франции о беженцах заботятся. Именно французское правительство – сначала Жискар, затем Миттеран – взяло на себя ответственность и позаботилось о Хайди. Они хотят, чтобы юная аргентинка получила наилучший уход и смогла адаптироваться в принимающей стране. Каждое утро ей приходится преодолевать немало трудностей, но это ради благого дела.

В её глазах эта телепортация в 16-й округ была знаком судьбы. Ведь именно там, на этих креслах Mullca, в этих ажурных коридорах, она обрела жгучее желание добиться успеха. Лафонтен — это не просто храм хорошего воспитания, его аристократический шик; это ещё и рассадник дочерей звёзд, и даже самих звёзд.

Как только она приехала, Хайди сразу их заметила. Среди них была Флоранс Пернель, которая появилась на телевидении в 1980 году в сериале «Тарендоль». Её можно было увидеть вечером на канале Antenne 2, а на следующий день встретить в школьных коридорах! Там была Душка Эспозито, сияющая, великолепная дочь Паскаля Пети и Джанни Эспозито, которая, по слухам, уже работала моделью в Elite.

Хайди также несколько раз беседовала с танцовщицей с очень стройной фигурой и великолепным овальным лицом, освещённым двумя огромными зелёными глазами, которые постоянно менялись от голубого до синего. Фанни Бастьен уже снялась в фильме Дэвида Гамильтона и уверенно становится одной из ведущих молодых актрис французского кино.

Это уже не школа, а своего рода голливудский монастырь, фабрика грации и славы. И Хайди тоже мечтает стать звездой. Каждый день она уходит в школу взволнованная, со звёздами в глазах, с сердцем, выпрыгивающим из груди, словно ёлочная игрушка. В Лафонтене кровь циркулирует иначе.

Певица? Актриса? Модель? Она не знает, и, как ни странно, ей всё равно. Она просто хочет выделяться из толпы. В этой школе, полной цветущих юных девушек, с ней обязательно что-то случится…

В первый год она общалась только с Федерико Гарсоном, что было не так уж плохо. Благодаря ему она получила доступ к высшему свету, шоу-бизнесу и финансовой власти. Чилиец также спас её от проституции, что было немаловажно. Учитывая её внешность, какие ещё варианты быстро набить карманы оставались у неё? В конечном счёте, её партнёр взялся за дело, а Хайди сыграла роль мадам. Не очень-то благородно, но когда нет выбора…

На этом можно было бы и остановиться. Днём учились, а ночью гуляли. Замахнувшись на большее, они всё испортили. Зловещие схемы, торговля несчастьем… В этом она признаёт себя виновной: это всё её вина. Федерико, с его куриными мозгами, и подумать не мог о шантаже и краже документов.

Внезапно ком, терзавший сердце, подступил к горлу. Федерико арестован? Она знала своего любимого; при первом же вопросе он выболтает всё. Но посмеют ли копы приставать к парню в его состоянии? Нет, она была в этом уверена.

Она переходит к другой возможности: смерти. Неделями она жила с этой преследующей мыслью, ела с ней, спала с ней. Они даже часто обсуждали вместе её похороны — выбор места, музыку, гостей. Но всё это было нереально. Просто очередная вечеринка.

Хайди задыхается. Её лоб склонился над блокнотом, она видит себя на похоронах, в наручниках. Господи, это ещё не началось, а для неё уже всё кончено…

Дверь класса распахивается, и появляется Матушка Крей во всём своём ужасе. Хайди съеживается – она, как обычно, устроилась в конце класса.

– Беккер, следуй за мной.

Не раздумывая, Хайди встала. Она ничего не чувствовала – ни ног, ни головы. То же ощущение, что и у стоматолога после анестезии. Нет, хуже, гораздо хуже: она была как все те люди, которых арестовали в Барилоче и отправили в один конец на

Она подчиняется, не отрывая взгляда от пола. В коридоре их шаги стучат, словно палочки по малому барабану – ещё одно воспоминание: военные оркестры, где-то далеко, на её родине, цирковые представления с барабанной дробью, коррида, которой предшествовали удары раскалённых добела шкур…

Поворот. Лестница. Новый коридор. Административная часть средней школы.

– Что ты натворила, моя малышка?

Это сюрприз.

– У этого полицейского есть к вам несколько вопросов.

14.

Они идут в конференц-зал. Он больше похож на гостиную: столы стоят посередине, а стулья — по бокам. Здесь учителя принимают родителей учеников, чтобы запугать и унизить их.

Краем глаза Хайди наблюдает за полицейским, который движется с нарочитой медлительностью кошки. Бесконечное тело. Божественные руки. Лицо, которое трогает до глубины души. Стрижка, словно отсылающая к панковским временам, но в виде удачной шутки. Этакий помпадур надо лбом, что-то среднее между Тинтином и Джонни Роттеном. Парень действительно горяч. Одежда без одежды. Он одет как один из тех смазливых мальчиков, которые ждут свою принцессу в «Порше» у школы.

И вот что самое удивительное: этот полицейский выглядит так, будто только что окончил колледж. Ему лет тридцать, не больше. Наконец он садится, скрещивает ноги и закуривает, даже не предлагая ей сигарету: что, кстати, хорошо, что она не курит.

– Меня зовут Патрик Свифт. Я старший инспектор полиции.

Он затягивается, медленно выдыхает дым, наблюдая за струйками, словно давая своему шокирующему заявлению подействовать. Хайди, поджав колени и зажав руки между бёдер, не реагирует.

– Я пришел к вам по поводу вашего друга Федерико Гарсона.

– Что ты с ним сделал?

Инспектор улыбнулся. Выбившаяся прядь волос трепетала перед его глазами, словно метёлка для смахивания пыли. И всегда эта беззаботность: он не сидел, а развалился; он не курил, он просто испарялся…

– Мы ничего, но его тело нашли сегодня утром и…

– Он мертв?

- Да.

– Где он сейчас?

– В Институте судебной экспертизы.

– Почему именно там?

– Потому что я запросил вскрытие.

Хайди почувствовала, как в ней медленно нарастает гнев.

«Вам нужно проверить зрение», — резко сказала она. «Неужели нужно вскрытие, чтобы узнать, был ли Федерико болен?»

– Он умер не от своей болезни.

- Что ?

– Его убили.

Хайди сдерживает крик. Говорят, китайцы загоняют бамбуковые палочки под ногти своих жертв. Именно это ощущение она испытывает в этот момент.

– Это… что это за чушь?

Полицейский смотрит на кончик своей сигареты так, как он смотрит на подъем ртути в барометре.

«Мне жаль, — пробормотал он сквозь дым, — но кто-то убил вашего друга. Причём жестоко».

– Это невозможно.

– Поверьте мне на слово.

– Но… что? Это… что ты имеешь в виду?

– Я предпочитаю не раскрывать вам подробности.

– Объясни мне!

На лице полицейского появляется усталое выражение.

«Послушай меня», — сказал он, словно обращаясь к ребёнку. «Я здесь не для того, чтобы что-то тебе объяснять. Я здесь для того, чтобы задавать тебе вопросы».

«У Федерико были враги?» — рассеянно спросил котенок.

Хайди разражается смехом – почти криком, который переходит в сдавленные рыдания.

– Что заставляет вас смеяться?

– Мысль о том, что у Федерико могут быть враги.

– У каждого есть что-то.

– Не он. Он был существом… чистой любви.

Полицейский устало смотрит в потолок. Ему, наверное, уже тысячу раз такую ??работу делали. Смерть белее омывает, как говорится.

– Мне сказали, что он коллекционирует любовников.

– Я не вижу связи с убийством.

– Это увеличивает число подозреваемых.

Она пожимает одним плечом, а затем поднимает глаза, словно взводит курок пистолета.

– Вы знаете, кто его убил?

– Нет. Расследование уже началось. Вы к нему каждый день ходили?

- Да.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Вчера, ближе к вечеру.

– Каким он был?

– Под капельницей.

– Я знаю, что он был болен. Его врач объяснил мне его состояние.

Она видит, как врач, которого она ненавидит, оживает под её веками. Его зовут Сегюр, как и улицу. Настоящий придурок, угрюмый, молчаливый, который ничего не объясняет и вечно требует дополнительных анализов. С каждым рецептом он словно выписывает свидетельство о смерти.

– Эта болезнь… Она такая… отвратительная…

– Вы знаете, кто его заразил?

Ее глаза расширяются.

- Как же так ?

– Если я правильно понимаю, это что-то, что мужчины передают по кругу…

– Ну и что, что это как-то связано с его убийством?

Полицейский не дрогнул. Его лицо теперь суровое, отстранённое – и, возможно, даже более красивое. Это расстраивает её, но в глубине души, под скорбью и гневом, она чувствует какое-то волнение.

«Не знаю», — наконец ответил он, выпуская ещё дыма. (Он сидел в непринуждённой позе, запястье слегка опиралось на колено, пятка опиралась на стул рядом.) «Мне сказали, что эта болезнь смертельная. Мы могли бы свалить вину на него».

Хайди сжимает свои маленькие ручки, гладкие и белые, как засахаренный миндаль на первом причастии.

– Ты имеешь в виду месть умирающих?

Подняв брови, полицейский выражает свое удивление: тактичность девушки его удивляет.

– Какова была природа вашей дружбы?

– Это самый глупый вопрос, который я когда-либо слышал.

- Ах, да?

– Дружбу невозможно объяснить.

– Потому что это был он, потому что это был ты, так что ли?

- Вот и все.

Допрос принимает странный оборот — полицейский, которому едва исполнилось 30 лет, бесстрастно сообщает ему, что Федерико убит, и цитирует Монтеня…

«Как вы проводили свои дни?» — снова спросил он.

– Этот вопрос, мы собирались пойти на занятия.

– А ночи?

Она не отвечает.

– Я знаю, что ты часто куда-то выходишь. К тому же, я наслышан о твоих мелких делишках.

– Кто такие «мы»? Сегюр?

– Неважно. Ты шантажировала любовниц Федерико, да?

- Что-либо.

– И вы украли у них документы, которые потом надеялись продать.

– Ты заблуждаешься.

– Мы нашли их у Федерико.

Хайди почувствовала, что бледнеет.

– Мне нечего вам сказать.

– Ты хочешь закончить так же, как твой друг?

Кровь стекает ей в балетки.

– Я… его убили из-за бумаг?

– Я не знаю, но ваш вопрос можно истолковать как признание.

- Пошел ты.

Он легко протягивает руку и позволяет своему пеплу упасть в открытое окно позади него — в этом движении есть грация хореографии.

– Я понял. (Скрещивает руки на

Теперь она стоит совершенно прямо, положив руки на сиденье стула, как гимнастка.

– Вы из Аргентины, да?

- Вот и все.

– Откуда именно?

– Сан-Карлос-де-Барилоче.

- Где это?

– В Патагонии.

Свифт (к ней только что вернулось имя) разглядывает свои седые волосы. Ночью, под солнечными лучами Les Bains Douches, они словно свет против света. Её волосы буквально светятся.

«Ты не очень похож на аргентинца», — заметил он.

– Стоит ли мне отрастить усы?

– Вы ведь немец по происхождению, да?

- Точно.

– Почему ваша семья поселилась именно там?

– Они покинули Европу после Первой мировой войны, спасаясь от голода, в который Франция ввергла нашу страну.

Он кивает. Причёска действительно напоминает рокерский помпадур, но в более непринуждённом варианте.

– Вы с матерью имеете статус политического беженца. Вы приехали в Париж в 1978 году.

Она ничего не добавляет, он уже изучил ее.

– Почему вы выбрали Францию?

– Она француженка по происхождению.

– Поэтому вы говорите без акцента?

Хайди просто выдувает воздух из своих накрашенных ногтей — невидимого лака, насыщенного витамином Е, с очень горьким вкусом, который, как предполагается, должен отучить ее грызть ногти.

– Чем ты хочешь заниматься в жизни?

- Преуспевать.

– В чем?

– Не знаю. Добиться успеха.

Он резко положил обе руки на гладкую поверхность пластика.

– Хорошо. Подведём итоги. У Федерико не было врагов.

- Нет.

– И не постоянный любовник.

- Нет.

– Ни одного неблагополучного партнера, который мог бы стать опасным.

- Ни один.

– И ты никогда не крала никаких документов у его сутенеров.

- Никогда.

«Я знал, что мы окажемся здесь», — вздохнул он, внезапно покусывая ноготь — неожиданная общность между ними.

Она поднимает брови, черные под белой прядью.

У вас есть при себе документы?

– Э-э… да.

Хайди роется в своей сумке и достает пластиковый конверт, в котором лежат два самых важных документа в ее жизни: удостоверение личности и оранжевая карточка.

«Вам только что исполнилось 18», — замечает Свифт, разглядывая их.

– Прямо как в песне.

– Отлично, это сэкономит нам кучу бумажной работы.

– Я ничего не понимаю из того, что вы говорите.

– Я заключаю тебя под стражу, моя дорогая. Ночь в тени заставит тебя задуматься.

– Ты настоящий гребаный ублюдок, коп.

Он принимает тон крайней усталости и складывает руки в молитве.

– Если бы хоть раз, только один раз, вы могли бы изменить пластинку.

- ТЫ ?

– Подозреваемые.

– Являюсь ли я подозреваемым в убийстве Федерико?

Он разражается смехом. У этого парня странная манера подшучивать над тобой: это одновременно раздражает и обаятельно. Тебе почти хочется смеяться вместе с ним.

– Назовём это неохотным свидетелем. Пойдём. Я возьму тебя с собой.

- СЕЙЧАС ?

– Тюремное время не ждет.

Он встает и добавляет:

– К тому же, это может быть лучше для тебя.

- Что ты имеешь в виду?

Он наклоняется к ней — его рост должен быть не менее 1,90 метра.

– Я думаю, вы с другом играли с огнем.

- Ну и что?

– Значит, ты в опасности.

– Я… Ты шутишь.

– В любом случае, лучше всё мне рассказать. Всегда наступает момент, когда полиция – наименее плохой вариант.

Достигнув порога комнаты, Свифт отходит в сторону, но останавливает ее, когда она проходит перед ним.

– И последняя деталь: мы не нашли дневника у Федерико.

– У него их не было.

– С сотней его любовниц?

– Ему это было не нужно. У него была эйдетическая память.

- Что это?

– Абсолютная память. Он мог запоминать бесконечное количество вещей, быстрее компьютера.

– В старших классах мне говорили, что он никуда не годится.

– Это не работает для всего.

– Так для чего же он его тогда использовал?

– В основном ягодицы.

Свифт дарит ему прекрасную улыбку — такую ??действительно стоит показать в рамке.

– Иди. В тюрягу.

15.

Оказавшись в камере, Хайди теряет сознание.

В его крошечной камере только кровать, точнее, цементная скамья, прикрученная к стене. Потрёпанное одеяло, и всё. Абсолютно ничего. Его первое желание — спать.

Она сбрасывает одеяло и сворачивается калачиком на соломенном матрасе. Мысли бессвязные, размышления, лишенные смысла. Федерико мертв. Ни сенсации, ни сюрприза. Но убита? Это невозможно. И этот коп, который не сообщил ей никаких подробностей… Боже!

Она не плачет, нет. Её слёзы застыли окончательно в Сан-Карлос-де-Барилоче – может быть, в ту ночь, когда дядя-нацист позаботился о ней, а может, и в другую ночь, какая разница. Свернувшись калачиком, она понимает, как сильно ошибалась.

И всё же она была почти у цели. Она коснулась славы, но это был хвост кометы, которая уже ускользала от неё. Она говорит не о настоящей славе, той, что вызывает аплодисменты толпы. Нет. Хайди Беккер мечтала о гораздо более скромной славе.

Она просто хотела стать послом бренда Les Bains Douches.

В 1978 году парижская ночная жизнь разделилась на два лагеря: с одной стороны, «Палас», слишком большой, слишком открытый, принимающий практически всех; с другой — «Ле Бэн-Душ», слишком эксклюзивный, куда почти никого не пускают. Точно не она. Федерико предложил ей альтернативу, поведя её в «Ле Септ» и «Ле Колони» — две жемчужины чистой элегантности и диско-музыки, лучшие из лучших. Тамошние «совы» были красивыми, элегантными, утончёнными — и весёлыми. Почему бы и нет?

Но им непременно нужно попасть в бани. Обычному человеку, живущему днём, это сложно понять. Этот клуб — гораздо больше, чем просто ночной клуб; это культ…

Перемотать кассетуОднажды ночью Федерико встретил развратного старика в лоденовом пальто возле сада Тюильри. Чилийцу нравились такие встречи: в тени, в сырости и без защиты. Он разыгрывал из себя диву, отвергал ухаживания мужчины и повышал ставки. Сутенёр выдвинул решающий аргумент: он был готов привести его в «Les Bains Douches». Вне себя от радости, Федерико рассказал об этом Хайди на следующий день на уроке французского. У них родился план: в субботу вечером они заставят содомита отвезти их обоих в клуб на улице Бург-л’Аббе. Остальное Федерико мог делать по своему усмотрению.

Съёжившись на койке с закрытыми глазами, Хайди закусывает губу. Она отчётливо слышит шёпот своего возлюбленного, поджав губы: «Мы идём в эти самые бани!!!»

Несколько дней спустя

Хайди дрожала с головы до ног. Конечно же, она нарядилась. После нескольких часов раздумий она наконец остановилась на леопардовом свитере (в конце концов, была зима), брюках из искусственной кожи и красных брогах с острым носком на шнуровке. Сама того не осознавая, она едва избежала катастрофы, потому что понятия не имела, как здесь одеваются.

Она воспринимает все это в лицо, вот так, все сразу: музыку, отражающуюся от абсолютно холодных кафельных стен; белизну поверхностей: все выложено плиткой, безупречной чистоты; черно-белая шахматная доска пола напоминает ледяную шахматную доску, на которой можно просто сыграть свою жизнь.

В первой комнате ослепительный свет не щадит никого. Здесь вы входите обнажённым, беззащитным, в ослепительный хаммам, обладающий брутальностью антропометрической фотографии.

Но самое прекрасное — это существа, населяющие это место. Сверхъестественные существа, контрастирующие с яркостью окружающей обстановки и собственной тьмой. Хайди никогда не видела ничего подобного. Эти призраки обладают уникальной элегантностью, полностью противопоставляющей себя всему внешнему миру. Большинство одеты по моде 60-х, но в сумасшедшем, поношенном варианте. Никакой радости или жизнерадостности. Это «Американские граффити» в переосмыслении Лотреамона. «Бриолин» в перерисовке Эгона Шиле.

Наряды? Платья с оборками, платья-футляры, брюки-сигареты, яркие и приглушённые – зрелище впечатляющее. Элегантность, словно из секонд-хенда, пахнущая плесенью и пылью, но при этом создающая потрясающую эстетику в этих старых вещах. Мужчинам стоит быть осторожнее перед этими жуткими куклами, и они действительно выглядят великолепно: безразличные, тощие, мрачные. Тьма породила орду помешанных на луне Пьеро, священных рокеров и проклятых поэтов, чьи лица скрыты за воротниками курток Perfecto или двухцветных плюшевых мишек.

Хайди готова была бы расплакаться – столько красоты в этой фарфоровой оправе. Но ей не хватает самого главного. Ей не хватает музыки. Она пересекает прихожую и проскальзывает в главный зал, обрамлённый бассейнами, некоторые из которых всё ещё наполнены водой. Только тогда она понимает тайную сплочённость этих щеголей из могилы. Свет погас. Мужчины и женщины танцуют, опустив глаза, держась за руки, не за руки, исполняя своего рода завораживающую кадриль, одновременно гибкую и жёсткую, сосредоточенную и надменную. Музыка струится по их лицам, течёт сквозь их тела, делая их трагичными, возвышенными, неприкасаемыми…

Хайди очарована; она наконец видит любовь такой, какой её себе представляет: безмолвную, сдержанную, равнодушную встречу, безымянную, позволившую музыке сделать всю работу. Она вспоминает строки Верлена: «В старом, одиноком, ледяном парке / Только что прошли два силуэта…»

Музыка? Она не узнаёт ничего, кроме искажённых звуков, гармоний, разрывающих ей сердце, ритмов, которые заставляют её притопывать каблуками, покачивать бёдрами, поднимать руки. И она теряет себя, ныряет в эти первозданные воды, словно Бардо в «Презрении» в синеве Средиземноморья Годара…

Она больше не знает, где Федерико, возможно, кончает в туалете. Неважно, она танцует, лаская телом жгучие басы колонок, звучание синтезаторов, грубый вой трубы. Краем глаза она замечает в своей освещённой кабинке бога, дарующего им жизнь: диджея. Позже она узнаёт, что это Филипп Крутчи, он же Чокколатто. Она также обнаруживает, что этот знаковый трек Les Bains – «Rotation» Герба Альперта, лёгкого трубача с мексиканскими мотивами. Да, на мгновение безумия поп-музыкант с Западного побережья может стать самым крутым мастером в Париже.

Хайди замечает несколько знакомых лиц: Корин Кобсон, модельер; Полин Лафон, дочь Бернадетт, начинающая актриса; Жакно и Элли Медейрос, денди пост-панка; Венсан Фернио в безупречном рокабилли-костюме, гордо стоящий в своих Creepers, который, как говорят, только что сформировал группу Civils; Виктор Лид, чистый «кошачий» рокер, словно пришедший из 50-х…

Хайди видела все эти лица в журналах. Она мечтала сблизиться с ними, стать одной из них, и несколько керамических плиток сделали это чудо возможным. Внезапно, словно собранный кубик Рубика, её жизнь стала упорядоченной и последовательной. Она просто обязана была любой ценой присоединиться к этой элите.

Благодаря новому любовнику Федерико, Марселю Кароко, они возвращаются в бани несколько раз. Но этого недостаточно. Без покровителя им туда не пускают. Тогда они начинают свои махинации, чтобы купить бутылку – все знают этот трюк: бутылка с вашим именем позволяет вернуться, купить другую и вернуться ещё раз.

Перемотать еще раз1981. После многих лет пьянства Хайди наконец-то удалось поговорить со своими кумирами. Она стала (почти) их подругой. Разговоры достигли новых высот тщетности и пустоты. Ничего особенного. Теперь она одна из них. Она добавляет немного синего к румянам и пудре, чтобы подчеркнуть свою бледность. Она ужинает в «У Наташи» на улице Кампань-Премьер. Почти всегда платит она (совы известны своей скупостью). Тоже ничего особенного. Тем временем Федерико, с его гладко зачесанными назад волосами и шепелявостью, воображает себя принцем тьмы и потакает своему ненасытному сексуальному аппетиту.

Но в глубине души Хайди разочарована. Большинство этих вечерних посетителей — всего лишь торговцы одеждой, ленивые студенты, декаденты-неудачники, начинающие актёры, неудавшиеся музыканты… Конечно, иногда она мельком видит Патрика Девэра или Ролана Барта, но они поистине недоступны: им не нужна ночь, чтобы стать знаменитыми.

По правде говоря, закулисная реальность вечеринки нелепа, даже отвратительна. Однажды она замечает культового журналиста, наполовину гения, наполовину бродягу, тайком собирающего чаевые официантам. В другой раз, в туалете, она собственными глазами видит крошечный плод, плавающий в унитазе. Большая часть этой толпы накурена, как воздушный змей; это и есть повод для этого вампирского веселья.

Она быстро понимает, что никто из них не является настоящим другом. Но ей всё равно: она не верит в дружбу и не сломает ноготь, ковыряя этот ужасный лак. Её проблема в другом. Хайди стыдно. Она стала воровкой, шантажисткой, ничтожеством… У неё, панка, бунтарки, на самом деле сердце, как чаша, наполненная устаревшими идеями – благодаря католическому воспитанию.

Но больше всего её мучает роль сутенера. Остановите запись. Иногда, когда у них более рок-н-ролльное настроение, дуэт отправляется в «Роуз Бонбон», клуб под «Олимпией». Охрану там обеспечивает банда головорезов из малоизвестной компании «Ки Ларго». Среди них красавец с ангельским лицом тусуется с Федерико. Его называют «Белая Грива», потому что у него волосы почти такие же светлые, как у Хайди. Чилиец его боится. «Белая Грива никогда не засунет свой член мне в задницу…» — повторяет он, словно пытаясь убедить себя.

Однажды вечером Федерико, совершенно пьяный, засыпает на скамейке в купальне. Разбудить его никак

С той ночи она каждый день заботилась о своём друге – своём единственном друге, и, кроме того, он был не другом, а братом – присматривала за ним, стирала ему подгузник, кормила, соскребала с его кожи ужасные струпья. Она помогала ему шить и вышивать подушки (это было его страстью в последние месяцы жизни). Она держала его за руку, пока он лежал голый на кровати, с некротизированной кожей (в конце концов, он не мог даже выносить прикосновения простыни), в отвратительном запахе гниющей плоти. Она всегда была рядом, прижимая ледяные мочалки к его лбу, когда приступы лихорадки заставляли его таять на подушке.

Но ничего не помогало: не было способа стереть его вину, его гнусное предательство. Федерико давно забыл эту историю с Белой Гривой – на самом деле, потеряв сознание во время изнасилования, он не сохранил никаких воспоминаний о ней – но не о ней.

Федерико…

Его моряк из Вальпараисо…

Это смесь Индио и Мовиды…

Свернувшись калачиком на своей койке, Хайди горько плачет. В каком-то смысле, это хорошая новость. Она наконец-то присоединилась к миру людей и избавилась от своего чуждого безразличия.

16.

За годы, проведённые в Африке, Сегюр сохранил несколько привычек. Например, готовить дома на небольшой плите, установленной на полу, как в бивуаке. В его квартире, по сути, нет никакой мебели – простая двухкомнатная квартира площадью 50 квадратных метров: белые стены и ламинат. Он готовит так, опустившись на одно колено, а ест, сидя, скрестив ноги, словно разбил лагерь в самом сердце экваториального леса. Сегодня вечером он готовит себе мафе.

Его сердце не лежит к этому. Он не может забыть то, что видел у Федерико. Что происходит в Париже? Разве мало того, что надвигается чума? Неужели им ещё и пациентов убивать нужно?

Черт, он горит.

Он берёт котел за ручки двумя полотенцами и ставит его на кирпич, который служит ему подставкой. Раздаётся звонок в дверь. Дэниел снова ругается. Кто мог его беспокоить после девяти вечера?

Врач открывает дверь, даже не взглянув в глазок. Это полицейский с холодным, словно волна, лицом. Всё та же непринуждённость, та же улыбка, способная растопить сердца юных девушек.

– Пригласить вас на ужин?

Сегюр оглядывается через плечо.

– Спасибо, но я уже кое-что приготовил.

Полицейский делает вид, что чувствует запах гари.

– Похоже, дела идут хорошо.

– Мои мысли были совсем в другом месте, я забыл…

Инспектор делает шаг вперед, заставляя его отступить назад.

– Нас это устроит.

- Но…

– Нам обоим нужно поговорить.

Сегюр обходит незваного гостя и закрывает дверь — он чувствует легкость фанеры под пальцами, поистине хлипкое строение…

Человек по имени Свифт (смешное имя, помнится ему) бродит по своей пустой гостиной, словно навестил кого-то.

– У вас хорошее место.

– Я… я только что переехал.

– Нет. Вы живете здесь уже три года.

Сегюр улыбнулся.

– Копы всё знают. Хочешь попробовать мою мафе?

– С удовольствием. И, пожалуйста, обращайтесь ко мне на «ты».

– У меня есть две тарелки, но нет стульев.

«Я понял», — сказал другой, снимая куртку.

Врач заметил, что Свифт носит на поясе оружие, засунутое в кобуру с петлёй для большого пальца. Он видел достаточно оружия в Африке, чтобы понять, что это не револьвер, а полуавтоматический пистолет, вероятно, «Беретта» или «Зиг-Зауэр».

Сегюр знает, что стандартное оружие французских полицейских (у него в участке есть несколько пациентов) — это револьвер Manurhin MR 73. Следовательно, человек по имени Свифт играет в оригинале на этом поле — и, без сомнения, на многих других.

Свифт открывает окно; мы едва можем дышать из-за запаха гари.

– Вы мне позволите?

Он оборачивается и делает еще несколько шагов.

– Ты же знаешь, что мы соседи? Я живу на бульваре Араго.

– О? – без уверенности спросил Дэниел.

«К тому же у меня такая же квартира», — добавляет он, плавно опускаясь на пол.

– Вы имеете в виду… двухкомнатную квартиру?

– Я говорю о мебели.

Он наполняет тарелки и расставляет вилки и ложки. На несколько секунд повисает тишина. Двое мужчин, сидя лицом друг к другу, едят.

«Надеюсь, вы станете лучшим врачом», — наконец пробормотал Свифт.

Они коротко смеются, но потом Сегюру это вдруг надоедает. Этот вечер — вечер траура и размышлений. Разговор с этим полицейским не входил в планы.

«Ближе к делу», — резко бросил он. «Вы здесь ради Федерико?»

– И не только это.

- Что ты хочешь?

– На что вас вдохновило то, что вы увидели в обеденное время?

– Чистое отвращение.

– А помимо этого?

– Великая печаль.

– А что еще?

Сегюр встаёт, чтобы отнести тарелку на кухню. Свифт следует за ним.

«Ты начинаешь меня раздражать своими вопросами», — сказал доктор, перебрасывая его через плечо. Федерико стал его другом. «Я бы хотел…» (Он оперся руками о край раковины.) «Я бы хотел побыть сегодня один».

– Я понимаю, но, к сожалению, это срочно.

Дэниел оборачивается: полицейский всего в метре от него (кухня крошечная). Он прислоняется спиной к холодильнику и достаёт пачку «Мальборо».

– Можно мне курить?

– Делай, что хочешь. О какой чрезвычайной ситуации ты говоришь?

– Парень, который убил Федерико. Мы должны найти его, пока он не сделал это снова.

– Он собирается сделать это снова?

– Да, есть хороший шанс.

– Чего именно вы от меня ожидаете?

Полицейский жестом пригласил его следовать за ним в гостиную. Он сел у открытого окна, облокотившись на раму. По ту сторону была ночь – жаркая, шелестящая, ароматная.

«Расскажите мне о геях», — приказал полицейский. «Их местах встреч. Их обычаях. Их кодексах поведения. Их группах. Всём».

Сегюр вздохнул. Единственный способ избавиться от этого нарушителя порядка — подчиниться.

– Хотите кофе?

– Конечно, после такой вкусной еды.

Арабика. Итальянская кофеварка. Плита. Сегюр, вопреки всему, надеется, что его ристретто окажется лучше мафе.

Через несколько минут все повторилось: двое парней сидели друг напротив друга, словно две фарфоровые собачки, и каждый держал в руках маленькую чашку.

– Я слушаю.

Спонтанно возникшая идея Сегюра заключалась в том, чтобы представить гей-мир 1980-х как

– Есть ведь богатые и бедные люди, не так ли?

– Нет, не в момент совершения деяния, и только само деяние имеет значение.

– Ничего нет до или после?

– До этого – танец. После – улыбка.

– И Институт Артура Вернса.

Смеясь, Сегюр вынужден это признать:

– Да, и Институт Артура-Вернеса. ЗППП там буйствуют.

Свифт закуривает еще одну сигарету.

– Не возникает ли у них соблазна остаться в составе… корпораций?

– Не для секса, хотя ещё существуют группировки, кланы…

- Например ?

Сегюр задумался на несколько секунд.

– Как высокопоставленные чиновники. На первый взгляд, они ведут нормальную, то есть гетеросексуальную, жизнь. На самом деле они все ведут двойную жизнь.

– Где они работают?

– Большинство из них – в Министерстве иностранных дел. В политических кругах его прозвали «Геем д’Орсе» или даже «Айсбергом».

– Почему именно льдина?

– Потому что там их знают как «пидоров, как тюленей».

- Очаровательный.

Дэниел не может сохранить свои знания:

Эта шутка на самом деле основана на ошибке. Выражение пишется как «педик, как джиб».

- За что ?

– Так называется парус на лодке, который ловит ветер сзади.

Свифт прикладывает руку к груди и кланяется, благодарив своего нового хозяина. Поза, полная чистой иронии.

«Вы знаете кого-нибудь из них?» — продолжил он. «Я имею в виду, с набережной Орсе?»

- Все.

– Федерико, он с ними братался?

– Возможно. Я никогда не знал подробностей его отношений.

– Где встречаются все эти мужчины?

Говоря это, Сегюр осознает, насколько знакомо ему это сообщество — оно составляет саму суть его существования.

– Во-первых, это урны, большинство из которых расположены на улице Сент-Анн.

– Поэтому Федерико жил по соседству?

– Нет, это совпадение. На самом деле, здание принадлежит одному из его бывших любовников, Марселю Кароко, рекламному менеджеру, у которого там офисы. Он сдавал Федерико эту двухкомнатную квартиру на чердаке по очень низкой цене. Возможно, даже бесплатно.

Быстрым жестом Свифт достал небольшой блокнот в обложке молескина и написал на нем имя серебряным механическим карандашом.

– Помимо клубов?

Есть также сауны, бары и специализированные кинотеатры… Большинство из них также расположены недалеко от улицы Сент-Анн. Другие находятся во 2-м округе, в районе Сентье или на Больших бульварах. Иногда это бывшие хаммамы, которые были куплены и отремонтированы. Как правило, геи обитают на Правом берегу.

– Я слышал о Тюильри…

– Это нечто иное. Это встречи на открытом воздухе. Есть ещё сады Трокадеро, некоторые набережные Сены. Эти места – реликвии иной эпохи, когда гомосексуальность была скрыта.

Свифт, кажется, размышляет. Интуитивно Сегюр чувствует, что полицейский уже тянется к этим джунглям. Охотник, представляющий себе место своей охоты.

– Это все?

– Нет. Старшие предпочитают чашки.

- Это что?

– Писсуары. Место для мужчин, предназначенное только для мужчин. И настоящий рассадник микробов и паразитов.

– Почему их так называют?

– В начале XX века некоторые из них имели форму чайника. Люди начали говорить о «производстве чашек».

– В Париже осталось не так много писсуаров.

– Есть ещё. Я дам вам адреса.

Свифт одаривает его очаровательной улыбкой. Этот парень был бы хитом на улице Сент-Анн.

– Наркотиков много?

– Не больше и не меньше, чем где-либо ещё. За исключением попперсов.

– Хитрость для секса?

– Да. Эти средства обладают сосудорасширяющими свойствами, что облегчает проникновение. В качестве бонуса они вызывают лёгкую эйфорию.

– Проституция?

– Очень распространённое явление. Профессиональное или эпизодическое. Половина моих пациентов занимается проституцией. Но это не так, как с гетеросексуалами.

- То есть?

– Много молодёжи, часто детей. Они живут в бедных пригородах и едут в Париж на заработки. Они тусуются на вокзалах.

– Садомазо?

Сегюр продолжает набирать обороты:

– Да, конечно, но не только это. гомосексуальность, по крайней мере, тот, который мне знаком, склонен к крайностям. Геи ищут острых ощущений. В этом смысле многие практики… в моде.

- Как ?

– Кулачный секс.

- Что еще?

– Водные игры, занятия, связанные с мочой, или что-нибудь скабрезное. В этих тёмных областях садомазохизм – лишь один из многих трендов.

– Они действительно едут?

- То есть?

– Среди гетеросексуалов кнуты делаются из бумаги, а ожоги от сигарет заменяются умерщвлением плоти свечным воском.

– Не среди геев. Мне приходилось лечить всевозможные раны, которые мужчинам было трудно оправдать.

– Вы когда-нибудь слышали о ком-то в этих кругах, кто более жесток, более опасен, чем остальные? О ком-то, кто способен на самые ужасные поступки?

– Ты имеешь в виду что-то вроде расчленения умирающего молодого человека?

- Да.

– Нет. Если бы это было так, я бы немедленно сообщил об этом.

– В полицию?

– Конечно нет. Я не имею права. Напоминаю, мы обязаны хранить врачебную тайну.

– А кому же тогда?

– Друзьям-психиатрам.

Повисает тишина. Свифт, кажется, понимает, насколько трудной будет его охота. Сегюр сочувствует: он знает эту ночную фауну, популяцию, которая может показаться экстравагантной, показной, безумной, но на самом деле хранит множество тайн.

Внезапно полицейский смотрит на часы.

– Ладно. Пора, да?

– Время для чего?

– Пойти на танцы.

17.

Двое мужчин паркуются, как и Сегюр тем утром, на улице Даниэль-Казанова, затем идут пешком по авеню Опера, которая напоминает прямую, очень спокойную реку, по которой плывут светящиеся фонари.

Внезапно, оказавшись недалеко от улицы Терез, Сегюр почувствовал, как его рана вновь открывается. Несколькими часами ранее он стоял у подножия того же здания, где случилось невозможное. Дом номер 20 теперь казался ему гигантским мавзолеем, воздвигнутым в память о Федерико, но никто, казалось, не замечал ленту «Посторонним вход воспрещён», преграждающую вход.

Вскоре они добираются до улицы Сент-Анн, и тут, как всегда, их ждёт шок. Сегюр, хоть и привыкший к этому, каждый раз испытывает одно и то же чувство – чисто эстетическое, потому что здешнее население (исключительно мужское) потрясающе красиво.

Двубортные блейзеры стоят под прямым углом, суженные книзу, словно на модных эскизах. Куртки тоже в моде. Они отказались от вставок и перешли на кожаный образ с нотками шика

– Это ваша демократия?

– Это современная демократия. Следуйте за мной.

Они возвращаются по улице Сент-Анн, где машины с трудом пробираются сквозь толпу. Они скользят по переполненным тротуарам – бёдра перетянуты блестящими ремнями, маленькие ягодицы втиснуты в 501-е, руки такие тонкие, такие лёгкие, что кажутся почти жидкими…

Как всегда, Сегюр больше всего обращает внимание на затылки. Он не может объяснить почему, но ему кажется, что здесь они отличаются особым совершенством, чистыми, прямыми линиями, словно сошедшими с картины Рафаэля.

Сверху волосы – каштановые, светлые, рыжие, белые, седые. Дворцовые стрижки – бритый затылок и пышная чёлка – жёсткие щётки, как у американского солдата, лакированные укладки, напоминающие о героях американских сериалов.

Это одна сторона медали. С другой — усы, их много. Это не 80-е, это гейство, простота и ясность. Бороды тоже, хотя и реже — Сегюр научился распознавать «медведей», волосатых мужчин, которые намеренно позиционируют себя на противоположном конце спектра женственности. Лесорубы, мускулистые или с пивными животами, в клетчатых охотничьих рубахах.

Есть и другие племена, о которых Сегюр заботится. Он описывает их тихо Свифт, которая, кажется, совершенно растерялась. Наряду с «медведями» есть и твинки – безбородые красавчики с фарфоровой кожей, а когда загорелые, то и с бакелитовой. Они ходят, задрав подбородки, с развевающимися на ветру волосами, с блестками на щеках и звёздами в глазах. Есть ещё и фитнес-дети, которые проводят всю жизнь в спортзале и поднимают тяжести так же естественно, как дышат. Эти ребята всегда одеты в откровенные наряды – купальники, шорты, майки – чтобы их напомаженные, богоподобные тела вызывали восхищение.

Другие профили выделяются, но Сегюр воздерживается от комментариев. Пусть изображения говорят сами за себя. Молодые чернокожие мужчины в футбольных шортах, спортсмены в длинных светлых париках, чёрные куртки с парой блестящих наручников на поясе, словно непристойное приглашение, или шарф в заднем кармане джинсов, который, в зависимости от цвета, расположения и способа ношения, выдаёт предпочтения своего владельца.

Здесь всё – череда украдкой брошенных взглядов, мимолётных взглядов, кокетливых поцелуев… Да, они на охоте, но ради удовольствия, и добыча уже предвкушает возможность быть пойманной. И заметьте: несмотря на все излишества, сдержанность всегда важна. Даже если ночь буквально источает желание и возбуждение, не будет никаких неуместных жестов или лихорадочного катания под крыльцом. Они знают, как себя вести. Внутри всё по-другому, но за закрытыми дверями царит близость.

«Куда мы идем?» — спросила Свифт изменившимся голосом.

– В «Мета-Баре». Он прямо там.

– Это общеизвестно?

– Он новый. Раньше здесь был Le Sept, достопримечательность. Клуб принадлежал Фабрису Эмэру, который позже открыл Le Palace и закрыл Le Sept в 1980 году. Le M?ta-Bar стал его преемником. Спрос всё ещё был высоким.

– Какой это вид?

– Очень шикарно. Вы можете столкнуться с Сен-Лораном, Тьерри Ле Люроном или Грейс Джонс, да и практически с кем угодно. Попасть туда может любой, если он красив.

– Как вы думаете, у нас есть шанс?

– Ты, без сомнения.

- А ты ?

– Я часть мебели.

– Аптечка?

Сегюр разражается смехом. Этот крутой рок-н-ролльный тип начинает ему нравиться. Разговаривая, он здоровается и улыбается довольно многим: через его приёмную прошло уже полулицы.

Доктор собирается позвонить в черный дверной звонок — весь фасад пуст, гладкий и траурный, как мраморная стела, — когда полицейский тянет его за рукав.

– И последнее: ты гей?

– Нет. А ты?

- Ни один.

Сегюр все еще смеется:

– Нам действительно интересно, что мы здесь делаем!

18.

Дверь открывается в царство светотени, сплошь состоящее из кристаллов. На первом этаже находится ресторан, стены которого полностью сделаны из травленого стекла с мотивами в духе Вазарели. Здесь может быть прохладно, но всё наоборот. Мы поднимаемся по лестнице. Сам клуб — небольшое прямоугольное помещение, полное зеркал. Оно сверкает и переливается, словно калейдоскоп отражений. Банкетки и сиденья вдоль стен обиты бархатом, а маленькие лампы на столиках отбрасывают медный отблеск, словно апельсины, превращающиеся в фонарики во время Адвента.

Настоящее шоу разворачивается на танцполе. Поначалу Сегюр не верил своим глазам. Он не мог поверить, что мужчины могут обладать такой грацией. Музыка – и не просто музыка, а чёрная, возникшая в конце 70-х, словно углеводородный источник, полный энергии и готовый взорваться при первой же возможности, – помогла им разжечь этот фейерверк.

Из динамиков играет старый хит Trammps:

Гори, детка, гори!

Дискотека адская!

Гори, детка, гори!

Сжечь мать дотла!

Под неоновым светом потолка мужчины принимают ритм, принимают его, окутывают его бёдрами, плечами, улыбками. Здесь Сегюр вновь открывает для себя радостный транс, знакомый ему только в Африке – и там они занимаются любовью под музыку. Доктор не может объяснить этот феномен, но геи говорят на языке ритма, они постигают его изнутри, словно это что-то им принадлежащее. Каждый танцует в одиночестве, но на самом деле это близкая встреча с ритмом. Для танго нужны двое. Всё это самоочевидно, как чёрные дорожки пластинки, скользящие под сиянием чистого бриллианта.

Сегюр бросает взгляд на Свифта, который выглядит заворожённым и в прекрасном расположении духа. Среди геев ликование заразительно.

Они направляются к бару и заказывают виски и колу – очевидно, ни у одного из них нет особого воображения в коктейлях. Облокотившись на хромированную стойку, Сегюр наслаждается моментом. Вопреки всему, с этим едва знакомым полицейским он разделяет момент беззаботной беззаботности. Больше никаких мыслей о ужасной смерти Федерико или болезни, которая скоро унесёт эту радость…

Сегодня вечером — перерыв, или, скорее, возрождение.

Сегюр оглядывает зал, выискивая знаменитостей. Он не очень хорош в этой игре и редко запоминает имена. Но всё же ему кажется, что он узнаёт Карла Лагерфельда, сидящего за столиком в глубине зала.

Он поворачивается к своему коллеге и продолжает свое объяснение:

«Во Франции, — кричит он, чтобы его услышали, — именно здесь зародилось диско, а вместе с ним и гордость за то, что они геи — гордость. Геи проявляли себя, принимали себя, сияя, танцуя, занимаясь любовью… Диско было царством блеска и китча; в нём

– Это Эмаер, могу ли я с ним познакомиться?

– Да, мы можем попробовать, но это ни к чему хорошему не приведет.

– Я единственный судья.

В одно мгновение Свифт снова стал авторитарным и неприятным полицейским, но в следующую секунду его суровое выражение исчезло.

«Он не знает Федерико, — продолжал Сегюр. — Эмаэр — король, Федерико — муравей. К тому же, у меня с ним не самые лучшие отношения».

- За что ?

Врач постоянно поглядывает в сторону туалетов, рядом со сценой диджея. У выходящих оттуда мужчин глаза блестят от кокаина. Это профессиональный риск; он всегда ожидает, что кто-нибудь из них упадёт в обморок.

– Я несколько раз пытался предупредить его о надвигающейся болезни. Он меня не слышит.

- За что ?

– Во-первых, из-за бизнеса. Смертельная эпидемия – не совсем рецепт успеха. Есть ещё и страх. Пока что сообщество прячет голову в песок. То, что надвигается, слишком… пугающе.

Свифт смотрит в свой виски – он не выпил ни капли. Это минута молчания, относительная, потому что грохочущая музыка оглушает. Тяжёлый, приглушённый поток поднимает тела и смывает эмоции.

«Этот отказ должен иметь социальную и философскую основу», — продолжал Сегюр, продолжая кричать. «Гомосексуалы только что вышли из своего убежища, которое веками было заперто. Они боролись, они боролись за существование. И как раз когда их наконец можно увидеть открыто, им говорят, что это ложная радость, что они должны вернуться в тень под страхом смерти? Невозможно».

Сегюр опасался, что испортил общее настроение. С мрачным выражением лица Свифт закурил сигарету. Пламя окутало его лицо, словно шёлковый шарф.

Этот великолепный полицейский идеально подходит этому месту – из него получился бы яркий гей. С короткой стрижкой, рокерской чёлкой, безупречными, но в то же время мучительными чертами лица он соответствует канонам своего времени: не греческой красоте и не кротости эпохи Возрождения, а тревожному совершенству Дэвида Боуи или Иэна Кёртиса.

Внезапно Свифт, с сигаретой во рту, хлопает обеими руками по стойке. Вся серьёзность исчезает. Он выглядит как парень, который вот-вот оторвётся на танцполе, но спрашивает:

– С кого начнем?

- То есть?

– Я не пришёл сюда, чтобы стоять на страже. Как думаешь, кто может нам что-нибудь рассказать?

– На чем?

– О секретах диско вообще и о Федерико в частности.

Ошеломлённый, Сегюр на несколько секунд замешкался, окидывая взглядом окружающих. Почти сразу же его взгляд остановился на лицах, которых он давно не видел.

Он отходит от бара и дружески обнимает полицейского за плечо.

– Иди сюда. У меня есть именно то, что тебе нужно.

19.

Через несколько секунд они уже сидят за столом, за которым сидят трое идеальных созданий, трое людей смешанной расы с медно-коричневой кожей и короткими стрижками, которые вполне могли бы сойти за женщин, если бы их звали Грейс Джонс.

Сегюр хорошо их знает: они завсегдатаи Верна. Они ходят группами по три человека и имеют прозвище «Капитанский кабинет». Почему? Никто не знает, даже они сами. Возможно, потому что они — моряки женского пола, кочевые, энергичные, крепко держащиеся за мачту.

Даниил всегда видел в них фаворитов Генриха III, этих безупречно ухоженных придворных с бриллиантовыми серьгами и пронзительным взглядом, чья женоподобная внешность вызывала насмешки у иностранцев, но которые на самом деле были телохранителями государя. Эти трое тоже храбрые воины, но в другом качестве.

Сегюр представляет их, все еще крича, чтобы перекричать музыку — проникновенный, почти меланхоличный трек 1974 года «Rock Your Baby» Джорджа МакКрея:

– Вот члены Капитанства.

Свифт поднимает брови.

– Вы ведь далековато от порта, да?

Трио разражается смехом. Тони, пожалуй, самый красивый, с золотистой бородой и голубыми (благодаря контактным линзам) радужками, решается на решительный шаг:

– Нет, дорогая, мы останемся на пристани!

– Улица Сент-Анн?

- Точно.

Сегюр пристально смотрит на молодого человека с золотистым загаром: ему 22 или 23 года, точно он не помнит. Метис из Гваделупы, который, приехав туда два-три года назад, занял свою нишу в гей-элите. Как он познакомился с остальными двумя? В постели, без сомнения. Товарищей зовут Вернер (странное имя для ещё одного жителя островов) и Мишель, сирота из 93-го округа. Три чемпиона по любви, сертифицированные TBM (Tr?s Bien Mont?s – Очень Благополучный).

У Сегюра не было времени объяснить Свифту, что все трое в той или иной степени являются проститутками, которые обязаны своим сообществом (и репутацией) непропорционально большим размерам своего пола — репутация, которую Сегюр может засвидетельствовать, вполне заслуженная.

Летом три «мушкетёра» (ещё одно прозвище) путешествуют из Ниццы в Кап-д’Агд, обустраивая свои заведения в гостиничных номерах, чтобы предлагать свои услуги болельщикам. Они играют при аншлагах. Каждый хочет попробовать их «лакричную палочку» – шутка не от Сегюра, он бы не осмелился, а от самого Тони.

Сегюр наклоняется к столу, чтобы уловить несколько фрагментов разговора: Свифт держится как профессионал, совершенно непринужденно, держа под рукой сигарету Marlboro.

Через несколько секунд приносят бутылку шампанского, специальный заказ от полицейского. Сможет ли он записать её в счёт расходов? В любом случае, он прав, играя по-дружески: насилием он ничего не добьётся, разве что испуганными «ой!» и «ах!», а может, даже и кулаком в лицо, ведь ребята-метисы в кабинете капитана славятся своими драками и мускулатурой, как Супермены.

Мы пьем. Мы смеемся. Мы танцуем, не вставая с места. Теперь играет «Are You Ready?» Билли Оушена, неотразимая мелодия, которая так и не стала хитом: «Детка, детка, / Мы сегодня вечером куда-нибудь пойдем…»

«Я не могу в это поверить!» — воскликнул Свифт, смеясь.

Дэниел догадывается, что эти трое объясняют свои патрули вдоль побережья. Он не всё понимает, но замечает, что Свифт постепенно переходит к тому, что его интересует: к привычкам улицы Сент-Анн, к бродягам, вуайеристам, эксгибиционистам…

Сегюр наблюдает за креолами – они не приходили к нему уже несколько месяцев. Возможно, они защищаются, а может, успокоились. Тони – его любимчик. Стройный, мускулистый, он работает на полставки в офисе судебного пристава на бульваре Осман. Доктору всегда было трудно представить этого полубога за копировальным аппаратом или таскающим пожелтевшие папки по пыльным комнатам, ну да ладно.

У второго, Вернера (его настоящее имя, Сегюр, соответствует его предписаниям), кошачья мордашка и прямоугольные плечи.

Последний, Мишель, самый хулиганистый из троицы. Он вырос в районе, где-то между разбитыми почтовыми ящиками и сгоревшей машиной. Двое других щеголяют в стиле денди 80-х – Тони в двубортной кожаной куртке, Вернер в бомбере со стразами – а он носит джинсовую куртку, расшитую индейскими бусинами, и красную бандану на голове, которая делает его похожим на карибского пирата.

Сегюр внимательно слушает и улавливает информацию, о которой он не подозревал:

«Клянусь, Федерико хочет присоединиться к нам!» — крикнул Вернер.

Никто пока не знает о её смерти. Ведь это случилось сегодня утром.

«Но сейчас мы его больше не видим!» — добавляет Мишель.

Свифт делает вид, что знает чилийский язык:

– Когда была ваша последняя встреча?

«Как минимум три месяца», — ответил Тони. «Я слышал, он отправился в путешествие с каким-то клиентом».

Вероятно, это небылица, которую распустила Хайди или сам Федерико, чтобы сбить людей со следа.

– Жаль! У него, сволочь, параметры как надо!

В этот момент полицейский наклонился к ним и спросил более доверительным тоном, что было относительно, учитывая поднявшийся шум:

– Может ли с ним что-то случиться?

Три поросенка по очереди наклонились вперед, скорее заинтригованные, чем встревоженные.

– Ты имеешь в виду… Федерико исчез?

Полицейский поднимает обе руки, как бы говоря: «Не стреляйте!»

– Но я ничего об этом не знаю!

– Ты его ищешь? Зачем?

– Ничего не могу сказать. Но кто-то волнуется.

«Кто это? Кароко?» — спрашивает Тони, явно заинтересованный.

«Вы детектив?» — добавил Вернер.

Свифт откинулся в кресле с загадочным видом. Он вопросительно взглянул на Сегюра: «Кароко, кто это?» Доктор моргнул в ответ: «Я объясню».

– У него никогда не было проблем?

Тони дуется.

– Когда-то люди рассказывали истории…

– Какие?

– Что он заставлял своих возлюбленных петь, в присутствии маленькой девочки…

– Хайди Беккер?

- Точно.

– Что ты о ней думаешь?

Мишель пользуется случаем: оранжевая лампа освещает его снизу, словно дрова, ярким, фруктовым светом. Черты его лица дрожат – гнев, пылающий под поверхностью.

«Эта женщина — сущий дьявол! Федерико и мухи не обидит. Если он шантажировал своих людей, то это точно из-за неё. Хайди — настоящая шлюха».

Свифт, похоже, не очень в это верит. Возможно, он ошибочно полагает, что у геев есть природная антипатия к женщинам.

– Если Федерико был замешан в темных делишках, возможно, ему просто разбили лицо?

Креолы разразились таким же издевательским смехом.

«У нас здесь так не принято», — объяснил Вернер. «Пидорчики мирные, друг мой, даже самые закоренелые. Ни одна из жертв Федерико и пальцем бы на него не подняла».

Свифт хватает стакан, не поднося его к губам.

– Я не могу поверить, что в вашей стране никогда не бывает ни малейшего насилия.

– Была, правда, такая история, с Белой Гривой…

– Какая история?

Тони достает из пачки, лежащей на столе, «Питер Стайвесант».

«Я точно не знаю», сказал он, покурив, «но Федерико боится этого парня».

– Кто этот Белый Грива?

– Вышибала из «Роуз Бонбон». Настоящий мерзавец, садист и всё такое.

– Он ненавидит Федерико?

– Наоборот. Он его возбуждает, но Федерико его вида не выносит. Другой парень ходит за ним по пятам. Ходят слухи, что он его изнасиловал. Возможно, это просто слухи…

Сегюр, не подозревая об этом слухе, был удивлён лишь отчасти. Мишель Сальфи, он же Крен-Блан, излучал неподдельную ауру опасности. Каждый раз, когда светловолосый Цербер приходил в Верн, доктор чувствовал себя неловко. У него складывалось впечатление, что он лечит нацистского преступника.

– Где я могу найти этого парня? В Rose Bonbon?

– Не сегодня. Я столкнулся с ним раньше на улице Сент-Анн. Он шёл к Ваалу.

– Это клуб?

– Что-то вроде клуба, да.

Свифт встает, Сегюр следует его примеру и, встав на цыпочки, кричит ему на ухо:

– Я не советую вам туда идти.

«Да ну?» — ответил полицейский дрогнувшим голосом. «И почему?»

– Я не советую этого делать, вот и все.

Полицейский издает странный смех.

– Не только я пойду, но и ты пойдешь со мной.

20.

За час улица Сент-Анн стала ещё более многолюдной. Теперь толпа запружила узкие тротуары, выплеснулась на проезжую часть и растеклась между застрявшими машинами, словно Барбес в час пик.

Сейчас эта зона перекрыта. Полиция патрулирует, конечно, но только в этом районе, на улице Пти-Шан, улице Ришелье и авеню Опера.

Сегюр рассекает волны плеч, шеи и лица. Плотная ткань, сотканная из чистого желания. Он узнаёт этот особенный пот, насыщенный феромонами, тестостероном. Но, опять же, никакого давления. Любите друг друга или идите дальше.

Он украдкой наблюдает за Свифтом. Красный, с налитыми кровью глазами и неуверенной походкой, он выглядит совершенно пьяным. Хотя, в общем и целом, он выпил лишь глоток виски с колой.

– Ты в порядке? Ты хорошо себя чувствуешь?

- Без проблем.

- Вы уверены?

«Я же говорю, всё хорошо, чёрт возьми!» — вдруг взревел он.

Сегюр не настаивает.

– Вот так.

«Ваал» расположен в переулке, примыкающем к улице Сент-Анн. Этот переулок идеально подходит для тайных пороков и шепотков.

Внезапно, когда толпа редеет, Свифт ворчит:

– Я как японцы…

- Что?

– Я не переношу алкоголь. От малейшего глотка моё тело впадает в панику. Кровь приливает к каждой поре кожи.

Сегюр знаком с этим синдромом, который встречается у части азиатского населения и связан с дефицитом фермента альдегиддегидрогеназы 2. Он чувствует облегчение: он и так предполагал, что у полицейского ломка или какая-то наследственная зависимость. Тот факт, что он краснеет, как юная девушка, при малейшем намёке на алкоголь, довольно умиляет.

– «“Baal” пишется как “bal”?» – спрашивает он.

– Нет. С двумя «а». Как имя древнего бога, которому поклонялись хананеи.

– Бог чего?

– Секс, конечно.

Свифт улыбнулся в ответ. Казалось, ему стало лучше.

Для парижских геев «пойти на бал» имеет особое значение. Этот клуб — единственный, способный соперничать с клубами «Адской кухни» в Нью-Йорке. «Хардкорный гей», как они сами говорят. Все гей-фантазии, спрессованные, как пирожное «мильфей», в оглушительном подвале.

Брать Свифта в эту выгребную яму — это отравленная чаша, но в конце концов, если коп хочет получить полную картину гей-мира 80-х, ему

«У тебя действительно не тот вид, — заметил Сегюр, останавливаясь. — Да и у меня, кстати, тоже».

– Что? Какой взгляд?

– Надеюсь, вы не пользуетесь духами?

– Но… да.

Сегюр наклоняется к нему: ни следа лосьона после бритья, ни какого-либо показного аромата. Это уже что-то.

– Снимите хотя бы куртку.

– Невозможно. У меня с собой оружие.

Доктор вздохнул:

– Мы все равно попробуем.

Фасад Ваала пуст. Ни вывески, ни прохода. Едва заметная дверь, и нужен наметанный глаз, чтобы её заметить. Звон колокольчика. Иуда. Дверь приоткрывается. Цепь, словно у каторжника, щёлкает железным кнутом. Безликий голос. По ту сторону всё черно.

– Вы не можете войти.

– Это я, Сегюр.

– Извините, не сегодня.

Ты шутишь, что ли?

– Это вечеринка в спортивном стиле. Невозможно.

Сегюр вздохнул. Он ожидал подобного капризного поступка.

– Открывай. Мы разберёмся.

– Это невозможно, извините.

– Открой, или клянусь, что в следующий раз, когда у тебя будет гонорея, я выпишу тебе меркурохром.

Дверь закрывается, цепь капает, дверь открывается в темноту.

Сразу же в нос ударяет запах бананов – точнее, амилнитрита в попперсе. Они оказываются в тёмной комнате – очень тусклый красный свет освещает простые тёмные стены. Ни одного плаката, ни единого украшения. Из мебели – табуретка швейцара, на котором только чёрные трусы.

– Подожди здесь.

Мужчина стучит в дверь – точнее, в заднюю стену, без ручки или чего-либо ещё. Он исчезает. Жара душит внутренности. Глухой стук заставляет стены дрожать. Музыка. Пока что это похоже на стук огромного сердца в металлической грудной клетке.

– Что такое бандаж?

– Трусики для игроков в американский футбол. Простой эластичный пояс с чашечкой для гениталий. Ягодицы, однако, открыты.

- Ну и что?

– Итак, вот какой дресс-код на сегодняшний вечер.

– Какая разница? Под одеждой не видно.

– Ты не понимаешь. Это всё, что они носят.

- Ты имеешь в виду…

– Хорошо. Ты идёшь в раздевалку и остаёшься только в нижнем белье.

- Все в порядке.

Свифт хочет вмешаться:

- Но…

Сегюр жестом приказал ей замолчать. Они сделали шаг вперёд. Бабуин преградил им путь.

– Не так быстро. Ваши документы.

Сегюр подчиняется. Быстрый, сообразительный, держит полицейский значок в кармане и показывает обычное удостоверение. Парень включает фонарик, который словно появился из ниоткуда, и пристально наблюдает за ними. Это как полицейская проверка в стиле Чиппендейла. Он отдаёт значки и снова стучит в чёрную стену. Она открывается.

Никто их не встречает. Только узкая, крутая лестница, тоже выкрашенная в чёрный цвет. Красная лампочка тоже присутствует. Они спускаются. Главное отличие от зала ожидания с табуреткой — это шум. Какой-то рёв, достойный реактивного двигателя «Боинга». Спиральное землетрясение, от которого скручивает животы и шевелятся волосы.

Внизу, ребята, стоящие за кассой, выглядят подобающе: настоящий медведь, парень из Village People с усами, светловолосый кудрявый красавец. Его копна волос слипается на голове, как плохо смытый шампунь.

Сегюр платит за себя и Свифта, не требуя квитанции. Несмотря на шум и вонь – пота, мочи, бананов – врач чувствует себя на месте: он преследовал некоторых своих пациентов всю дорогу сюда, чтобы выписать им рецепт или дать лекарства.

Кивком кассир указывает следующий шаг. Коридор. Раздевалка. Ряд шкафчиков, как в бассейне. Мастиф следует за ними и наблюдает, скрестив руки.

«Вы знаете правила», — заявляет он, пока музыка гремит в каждом сантиметре пространства (дверцы шкафчиков дребезжат). «У вас не должно быть ничего, кроме нижнего белья. Никаких часов или камеры. Ничего».

Когда она начала раздеваться, Сегюр предложил:

– Ты хочешь доверить ему свое оружие?

– У меня есть идея получше.

Свифт, без рубашки, достаёт свой Sig Sauer и направляет его на чудовище. Мужчина застывает в оцепенении.

– Это полиция, моя дорогая. Иди сюда.

«Вы не можете этого сделать», — вмешался Сегюр.

- Замолчи.

Когда другой оказывается в пределах досягаемости, Свифт хватает его за нижнее белье, разворачивает его и обхватывает рукой за шею, прижимая к себе — захватчик заложников, покидающий банк вместе со своей жертвой.

Сегюр в ужасе увидел, как ствол винтовки уперся прямо в ягодицу «Цербера».

«Ты будешь двигаться медленно, дорогая», — прошептал ей на ухо полицейский. «Если будешь притворяться дурочкой, клянусь, моя пуля пройдёт прямо через твой копчик и разнесёт оба яйца».

Покрывшись белым потом, Сегюр понимает, что ему приснился сегодняшний гость. Красивый молодой человек с мечтательным выражением лица исчез. Он имеет дело всего лишь с мерзавцем-полицейским. В глубине души он испытывает облегчение, потому что именно это нужно, чтобы поймать хищника, изрубившего Федерико на куски.

Теперь в своих трусах Сегюр следует по стопам двухголового сэндвича: один в бандаже, другой по-прежнему в 501-х.

Давайте примем гей-ванну.

21.

Давайте проясним: Свифт импровизировал, и он далеко не уверен, что сделал всё правильно. Особенно когда узнаёт, что ждёт их в чёрном ящике. Прежде всего, жара. Больше 40 градусов по Цельсию. Праздничный вечер в Судане. Потом музыка. Он ненавидит диско — глупое, искусственное, вульгарное. Но это другое: больше похоже на кричащий фанк, в котором есть своя резкость, дикость, родственная року, экспериментальные исследования любимой музыки. Там даже под ритмом искажённая, визжащая гитара. Свифт узнаёт это притяжение.

– Но… чего ты хочешь?

Свифт подпрыгнул. В суматохе он почти забыл о горе липкой плоти, которую сжимал левой рукой.

– Найди мне Белого Клыка.

– Ты имеешь в виду… Белую Гриву?

– Ага… да. Вот именно.

Мы продвигаемся в джунгли. Стая голых мужиков покачивает бёдрами, облизывает друг друга, целуясь, словно ведомые слепой силой, с желанием, превосходящим их самих, сочящимся из каждой поры. Свифт не служил в армии — его признали негодным к службе (P4) — и никогда не играл в регби. Так что он никогда не видел столько мужских задниц сразу. Поистине впечатляющее зрелище.

Он не знает этой сцены, но уже осознал, что движется к самым её основам, к её теллурическому источнику. Уже не изощрённое соблазнение Мета-Бара, а мощное проникновение, сексуальность, раскрепощённая во всех направлениях. Сегодня ночью шлюзы открылись, звери вырвались на волю…

Гомос, массивные усы парней, покачивающихся парами, обнявшись за руки. Гомос, влюблённые, целующиеся по углам. Гомос, спортсмены, играющие в бильярд и ласкающие друг друга. Гомос, татуированные задницы, покачивающиеся в ритме безудержного фанка. Гомос, эти мускулы, этот пот, эти зрачки, расширенные желанием или суженные парами попперса. Гомос, эти сияющие

Никаких сомнений насчёт товара: сегодня вечером все действительно носят бандажи. Но с несколькими дополнительными аксессуарами: байкерские кепки из чёрной искусственной кожи, растянутые серебряной цепочкой, нагрудные ремни в стиле гладиаторов, виниловые маски палачей с застёжками-молниями, ковбойские стетсоны, строительные каски, чёрные Ray-Ban, множество разноцветных бандан, висящих на трусах слева, справа, обёрнутых вокруг…

Они продолжают двигаться вперёд. Свифт, как говорится, приклеен к заднице своего проводника, а за ним следует доктор. Где Белая Грива? Воздух насыщен частицами: табаком, потом, жирными парами растворителя, напоминающими ему запах лака для ногтей или растворителя для краски – вероятно, того, что они принимают, чтобы кайфовать.

Мы всегда добиваемся прогресса.

Где-то ревут динамики:

Лумп, Лумп, ты можешь пошевелить своим задом?

Лумп, можешь перестать петь чушь?

Как назвать такой беспорядок? Он правда ничего не может придумать. Но одно несомненно: коп никогда не видел ничего столь прекрасного, столь жестоко и яростно прекрасного. Все эти блестящие от пота торсы, извивающиеся в первобытной текучести. Ваал, возможно, но Дионис, без сомнения. Древние оргии, забытая вакханалия, абсолютная связь с гейзером желания…

За дикостью скрывается дисциплина… Совершенство этих обнаженных тел подразумевает постоянное требование, строгую диету, бесконечные силовые тренировки, строгость палестры, места, где тренировались древние атлеты, готовые защищать город и наслаждаться своим телом.

И подумать только, он считает себя красавцем… Он просто высокий, долговязый парень, который курит, пьёт и позволяет своим богатствам увядать с каждым днём. Здесь всё иначе. Мы на Олимпе тел, в вечно обновляющемся совершенстве истоков.

– Где же он, черт возьми, Господи?

– Внизу есть комната.

– Двигайтесь вперёд. Пошли.

Они падают вниз, а не спускаются по лестнице в новый подвал — на этот раз нас встречают открытые трубы, гнилые стены и сопутствующие им крысы.

Мужское господство ещё больше усиливается. Под ультрафиолетовым неоновым светом голые мужчины в сапогах с железными носами занимаются сексом без разбора. На каркасах установлены конструкции, похожие на гамаки, на которых одних мужчин содомизируют кулаками, другие ждут своей очереди, чтобы облизать зад молодого человека в головном уборе из перьев, а третьих хлещут на Андреевских крестах. Повсюду обливающиеся потом мужчины целуются, облизывают соски и ласкают промежности. Сосредоточенные посетители просовывают свои пенисы в цинковую стену с отверстиями, несомненно, чтобы по другую сторону их отсосали незнакомцы.

В красном свете неонового света Свифт сосредотачивается на сцене, которая вызывает у него отвращение, даже парализует, словно его захватил взгляд Медузы. Мужчина, делающий минет, один из многих – ничто не может быть более обыденным, но мужчина, делающий минет, совсем не похож на окружающих его полубогов. Старый, уродливый и морщинистый. Его лицо отвратительно уродливо. Затуманенные глаза, приплюснутый нос и толстые собачьи губы – вот что отличает эту львиную пасть, а язык, розовый, как клубника, цепляется за головку, словно шепчет непристойности, тайный соучастник.

Свифту становится плохо. Отвести взгляд недостаточно. Эта картина пронзает извилины его мозга, словно раскалённый гвоздь. Полицейский отпускает заложника и чуть не падает без чувств.

Его поддерживает чья-то рука.

– Марсель Кароко, – пробормотал Сегюр, проследив за его взглядом. – Наставник Федерико.

Кароко. Он уже слышал это имя. ГДЕ?

Не теряя времени на раздумья, Сегюр указывает на дверь.

– Белая Грива, должно быть, в туалете. Это единственное место, которое мы не видели.

По настоянию доктора (бандит исчез) Свифт обнаруживает чистые, белые унитазы, которые резко контрастируют с остальными, но напротив кабинок находятся писсуары — ванны, в которых лежат мужчины, с блеском благодарности в глазах принимая непрерывные струи мочи.

В этот момент на заднем плане он видит высокого блондина с короткой стрижкой, похожего на Мистера Чистюлю из рекламы. Прислонившись к кафельной стене, он словно бы сосёт стоящего на коленях мужчину, который делает ему минет. Белая Грива, в этом полицейский уверен.

Увидев его, бандит, похоже, понимает, что за ним гонятся. Он отталкивает сообщника, поправляет бандаж и притворяется, что убегает. Свифт, стоя лицом к нему, направляет на него свой Sig Sauer и приказывает Сегюру очистить территорию. Доктор уже оцепляет периметр. Более того, при виде пистолета все разбегаются.

Сегюр запирает дверь. Музыка, словно нехотя, затихает, заглушаемая собственной неистовостью.

Наконец-то тишина и покой…

22.

С румяными щеками Белая Грива выглядит новеньким и красивым, но Свифт уже устал от всех этих Аполлонов. К тому же, полицейский замечает в этом детском личике нотку лукавства, намёк на хитрость, которая затмевает всё остальное.

– Ты Белая Грива?

– Меня зовут Мишель Сальфи.

Беглый взгляд на Сегюра подтверждает это.

– Вы знаете Федерико Гарсона?

– Он мертв?

Свифт раскрывает руку и хлестает бандита по лицу своим Sig Sauer.

- Откуда вы знаете?

По его щеке проходит кровавая рана.

– Он был болен, не так ли?

Эта мысль тут же успокоила Свифта. Несмотря на меры предосторожности чилийца, информация, должно быть, просочилась. Он даже удивился, что три сумасшедшие женщины в «Мета-Баре» ничего не знали. Но информация приходит и уходит. Это не точная наука.

– Что вы делали вчера вечером?

– Я стоял у входа в «Rose Bonbon». Это моя работа. Я вышибала.

Вот это да, отличное алиби — сотни головорезов могут подтвердить, что Кринкрин был здесь прошлой ночью. На одного подозреваемого меньше, вот и всё.

Но ему этого мало:

– Какие у вас отношения с Федерико?

Он мертв или нет?

- Отвечать.

– Ничего. Мы понравились друг другу.

– Все знают, что ты ее изнасиловал.

– Вовсе нет! Он… он был без сознания!

Свифт снова наносит удар. Его зубы ломаются под рукояткой пистолета. Нельзя быть настолько глупым. Больше, чем их жестокость, его всегда возмущала их полная тупость.

– Когда это было?

– Два года назад, я бы сказал!

- После ?

– Мы встретились снова.

Белая Грива выплевывает зуб. Его слова булькают кровью.

– Как рассмотрели?

– Здравствуйте, добрый вечер, вот и всё.

Заразил ли Крен-Блан Федерико? Или наоборот? Откуда нам знать?

– Вы сейчас хорошо себя чувствуете?

- Что ты имеешь в виду?

– Ты не заболел?

– Ты… ты думаешь, у меня рак?

Свифт не отвечает – словно далёкое море, музыка возвращается в его барабанные перепонки, белый кафель заполняет поле зрения, запах мочи и экскрементов доносится до мозга. Он – злодей, работающий в канализации, больше, чем когда-либо.

Он наклоняется и сжимает шею крутого парня.

– Расскажи мне что-нибудь важное о Федерико, чтобы я мог смыть с тебя твою грязную

– Но я ничего не знаю о Федерико! Спроси лучше Кароко!

На этот раз всё возвращается к нему. Марсель Кароко, владелец дома 20 по улице Терез. Бизнесмен, который должен был бесплатно приютить свою проститутку. Он всего в нескольких метрах от него, делает минет парню. Свифт не видит себя задающим ему вопросы. По крайней мере, сегодня вечером.

- Что еще?

– Но… я не знаю.

Свифт убирает пистолет в кобуру и наносит ему сильную пощечину.

– Подумай об этом.

Белая Грива вытирает нос, кровь размазывает его пухлое лицо бодибилдера.

– Федерико… Федерико был женат.

Свифт ошеломлённо смотрит на Сегюра: «Ты знал об этом?» Но доктор выглядит таким же удивлённым, как и он.

– Ты о чём? С женщиной?

– Нет, с парнем.

– С каких это пор геи женятся? Не связывайтесь со мной!

– Я имею в виду… символически.

Его гнев немного утихает, как в машине, когда переключаешься на пониженную передачу: спокойнее, да, но и сильнее.

- Продолжать.

– Федерико носил обручальное кольцо.

Новый взгляд на Сегюра, который отрицательно качает головой.

– Обручальное кольцо на пальце?

– Ни за что! На хер. Принц Альберт.

Полицейский заблудился — он отправился на чужую территорию без карты и компаса.

– «Принц Альберт» – это кольцо, которое носят на кончике пениса, – объясняет Сегюр.

«Это ты называешь союзом, придурок?» — закричал Свифт вне себя.

– Да, был! Клянусь! Внутри даже имя было выгравировано. Я видел его вблизи, чёрт возьми. Я сосал его часами!

– Какое имя?

- Я не знаю.

Он схватил мастифа за шею обеими руками.

– В НАЗВАНИЕ UEL?

– Не знаю! Клянусь! Но это был союз! В этом нет никаких сомнений!

Полицейский ослабляет хватку.

- Теряться.

Он проводит рукой по лицу. Пот, смешанный с кровью, липнет к пальцам, словно моторное масло. Мысль о том, чтобы снова пройти через этот дикий мир, чтобы уйти, вызывает у него спазмы в желудке.

Но эта информация стоит своего веса в чернилах. Союз. Поэтому у Федерико был официальный представитель. Любовница, которую он любил настолько, что увековечил её имя на кончике своего члена.

И чьё существование он скрыл от всех.

Даже своему врачу-могильщику, даже своей духовной сестре.

«Эта пронзительная деталь — правда?» — спрашивает он Сегюра.

– Принц Альберт? Да. Я часто осматривал Федерико.

– И ты мне об этом не рассказал?

– Это было важно?

– Вы видели выгравированное внутри имя?

– Нет. Это не значит, что его там нет.

Свифт пытается вспомнить: он не заметил этой детали, но в такой кровавой бане… В любом случае, все, что ему нужно сделать, это пойти в морг и проконсультироваться с коронером.

Тогда он узнает имя возлюбленной.

Убийца?

Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Почему его называют «Принц Альберт»?

– Легенда… Говорят, что принц Альберт Саксен-Кобург-Готский, муж королевы Виктории, носил то же самое.

– Он был геем?

– Нет, это было сделано для того, чтобы перевязать его пенис и избежать некрасивой выпуклости в узких брюках того времени.

Свифт разражается недоверчивым смехом.

– Думаю, на сегодня с меня хватит.

– Ну что ж, добрый вечер… Вернее, доброе утро.

И действительно, когда они оказываются на улице, солнце оказывается за их спиной, над двором Лувра.

Свифт сбрасывает давление в легких.

«Что, чёрт возьми, всё это было?» — воскликнул он, поправляя причёску. «Все эти оголтелые содомиты…»

- Свобода.

- Что ?

– Чистое желание, прорывающееся сквозь социальную оболочку и являющее себя средь бела дня.

– Мне это показалось довольно отвратительным.

– Чисты ли ваши фантазии?

«В любом случае, радуйтесь», — добавляет Сегюр. «Им осталось жить совсем недолго».

– Я этого никогда не говорил. Я…

«Вечеринка окончена, Свифт. Через несколько месяцев, максимум через несколько лет, большинство из них будут нести гроб. А остальные останутся внутри».

– Болезнь все еще не прошла?

– Да. И когда я увижу твою реакцию, думаю, многие подумают: «Так им и надо».

Жест Свифта выдает нотку усталости.

– Ладно, забудь, что я только что сказал. Подвезти тебя?

– Нет. Я пойду пешком.

– Вы живете более чем в семи километрах отсюда!

– Это пойдет мне на пользу.

В глазах Сегюра улыбка — «24 кадра в секунду», передающая все его сострадание, его доброжелательность как врача, повидавшего все, и многое другое.

– Я позвоню тебе завтра. То есть, через некоторое время.

- За что ?

– Мы вместе пойдем посмотрим «Кароко».

«Но почему вы так хотите втянуть меня в это расследование? Боже мой, я завален делами и…»

– Разве ты не хочешь узнать, кто убил Федерико?

– Конечно, но…

– Я позвоню тебе. И… спасибо за всё. Ты открыл двери, о существовании которых я и не подозревал.

– «У меня есть ключи от смерти и царства мертвых».

Свифт смотрит на него с недоумением.

– Апокалипсис Святого Иоанна, – добавляет Сегюр, кланяясь.

Несмотря на свою грубую, крестьянскую внешность, доктор может позволить себе высокопарные речи. Свифт смотрит, как он уходит в сторону Пале-Рояля. Он замечает, что тот несёт свою сумку, и через мгновение понимает, что этот идиот всю ночь таскал с собой его набор инструментов.

Ей определенно нравится этот парень.

23.

Пять утра, у меня озноб.

У меня стучат зубы, и я увеличиваю громкость…

Снова! На этот раз Свифт убавляет громкость, но позволяет ей плыть по течению, в минорной тональности. В конце концов, солнце встаёт, и его тоже знобит. В то же время он чувствует себя спокойно. Спокойно, как лужа сточных вод.

С тех пор, как он вышел из клуба, его не даёт покоя одна мысль. Он уверен, что в ту ночь убийца был там, среди толпы. Анонимный, такой же красивый и мускулистый, как и остальные: это его камуфляж. Он похож на остальных, он соблазнителен, привлекателен, обаятелен — но он убивает. Он следит за тобой, а ты не знаешь. Он хочет причинить тебе вред, а ты — нет. Он приговорил тебя к смерти, и ты живёшь в блаженном неведении.

Свифт должен быть честен: эта охота не пугает и не отвращает его, а, наоборот, возбуждает. Он доберётся до этого ублюдка, это написано огненными буквами на его ладони.

«Мальборо». Контакт. Серый дневной свет теперь отливает медным оттенком. Свифт почти чувствует привкус металла на дёснах. Радио переключилось на «Камбоджу» Ким

И вдруг — пронзительный, душераздирающий голос Питера Хэммилла: «The Undercover Man» группы Van der Graaf Generator. Он убеждён, что эта музыка выдержит испытание временем. Единственная стоящая музыка конца XX века.

Он не торопится, добираясь до доков. Можно было бы вернуться и поспать на бульваре Араго, но нет. Сначала дом номер 36. Меццу пришлось всю ночь работать над документами, найденными у Федерико. Пора свести счёты – скрупулезный расчёт, карандаш в руке, рукава по локоть.

Свифт решает выехать на скоростную трассу и скользить вдоль Сены. Всё вокруг теперь утопает в розовых оттенках. Тот, кто не испытывал этих мгновений нежного слияния, когда Париж просыпается и мягко потягивается, по-настоящему ничего не испытывал. Если бы его попросили назвать всего одну причину, по которой он стал полицейским, это была бы такая: возвращение домой после ночи, проведённой в мусорке.

По иронии судьбы — мозг играет в русскую рулетку — в его голове всплывает образ Хайди Беккер. Стройная фигура, белые волосы которой напоминают оперение экзотической птицы. Сегодня мы бы сказали: «У неё есть харизма», но он всё ещё думает: «У неё есть стиль». Иногда он использует выражения, напоминающие Лео Ферре, которые то тут, то там слышал по радио в приёмных семьях и приёмных семьях.

За модным цинизмом и бунтарской надутостью губ он чувствовал подлинный ум, отточенный опытом, возможно, из его родного аргентинско-немецкого города. И не забыть вытащить его из духовки. Он наверняка будет готов поделиться с ним инсайдерской информацией.

Например, на парня из альянса?

Он добирается до острова Сите. Тротуары источают медленный пар. Городские поливальные машины только что проехали. Запах газа выдаёт следы первых автобусов. Рэпу «Chagrin d’amour» Свифт предпочитает Жака Дютрона: «Пять часов, Париж просыпается…»

Он входит в крыльцо дома номер 36, словно мушкетёр, входящий в ворота Лувра. Свифт давно уже не обращает внимания на эту тёмную ограду, которая ждёт своего обновления, как Дон Кихот свою Дульсинею.

В коллективном бессознательном 36-й участок — легендарное место, где кипят невероятные расследования. Ничто не может быть дальше от истины. Отдел уголовного розыска — это всего лишь сотня парней, корпящих над мрачными делами, скуля до слёз.

Насколько помнили полицейские, последним крупным делом было дело японского каннибала, о котором стало известно годом ранее. И даже эта история, заполонившая общественность 36-го участка, не была особенно захватывающей. Во-первых, потому что японец был совершенно безумен – сейчас он томится в психиатрической больнице. Во-вторых, потому что никакого расследования не было. Парня поймали случайно, и он сразу же сознался. Свифт помнит, как столкнулся с ним в коридоре. Он никогда не видел такого коротышку – всего метр сорок – с лысиной на лбу, как у Жискара д’Эстена. Единственная загадка в этом деле – как такой карлик умудрился унести два больших чемодана с останками своей жертвы. Надо сказать, он уже съел почти десять килограммов мяса…

Совсем недавно последнее расследование, которое хоть немного, но привлекло внимание жителей дома 36 на набережной Орфевр, касалось полностью сфабрикованного похищения писателя Жана-Эдерна Алье в апреле прошлого года. Вряд ли это могло их взволновать…

Вопреки распространённому мнению, Департамент уголовного розыска (PJ) больше похож на муравейник, плетущий – или, скорее, распутывающий – паутину трагических новостей. Поэтому, конечно же, дело убийцы с улицы Терез – самое многообещающее дело, способное взволновать любого бесстрашного полицейского.

Сначала он боялся, что более опытная команда перехватит его, но заместитель прокурора договорился с начальником, и он оставил его себе. Дорогу молодым! Он даже накануне, ближе к вечеру, ходил к командиру дивизии, чтобы подтвердить это. Дверь 315.

Вытянувшись по стойке смирно в кабинете, Свифт изложил факты и получил лишь вялый ответ. Геи, как и проститутки, — это отдельная категория для полиции. Не низший или презренный класс, а просто другой. Мир, где, возможно, от вещей легче избавиться. Комиссар просто посоветовал ему позвонить в полицию нравов. Как будто у ребят из отдела нравов уже были имя и адрес преступника.

Итак, лестница А, к Уголовному розыску, третий этаж. Печально известные 148 ступенек, ведущие в пантеон преступности. В этот час на лестнице ни звука, ни шёпота. Несколько уборщиц заканчивают мыть полы, вдали слышно стучат пишущие машинки – несомненно, бюрократы задержались с отчётами.

Звуки здесь приглушены, потому что всё покрыто линолеумом. Лестницы, полы, даже потолки с пучками приклеенных кабелей выглядят словно резиновыми. Другой материал, конечно же, — металлолом: металлические шкафы громоздятся на каждом этаже, в офисах, коридорах, на лестничных клетках, битком набитые забытыми папками. Нельзя не сказать: полицейские — алхимики; они превращают смерть и насилие в бумагу и углерод.

Свифт возвращается в своё логово, которое делит с помощником. Привилегия: на чердаке их всего двое, хотя по правилам должно быть не менее четырёх. Мецц там же, склонившись над пачками бумаг, полусмятых, полуокровавленных — документы, найденные у Федерико. Остальные уже разложены на полу тонкими стопками.

На столе красивая папка из мешковины ждёт своего содержимого. На обложке: BC78482. Процедура официально открыта.

- ТАК ?

Накануне, ближе к вечеру, Свифт уже приезжал, чтобы сообщить последние новости. Неудивительно, что не было ни недавно освобождённых рецидивистов, ни сбежавших пациентов психиатрической клиники, как это бывает в кино. Местное расследование? Одного звонка в полицию Сент-Оноре было достаточно, чтобы убедиться: свидетелей по этому делу не больше, чем масла на вертеле.

Мы имеем дело с хитрым, методичным, невидимым негодяем. Мерзавцем, который собирается устроить им разнос, пока снаружи, под мостом Пон-Нёф, течёт Сена…

– Ну? – повторяет Свифт громче.

Мезз медленно поднимает глаза. Вот это взгляд. Как у Бебеля в «Страхе над городом» или Лино в «Последнем известном адресе». С Double Z Свифт всегда чувствует себя как в кино.

24.

Мезз глубоко вздыхает, встаёт и, не торопясь, наливает себе кофе — кофеварка постоянно перегревается, издавая отвратительный запах жжёной лакрицы. Как в кино. На Дабл-Зи наплечная кобура с ремнями, такая громоздкая, что похожа на протез для сломанной ключицы. В кобуре — Smith & Wesson Model 60, знаменитый Chiefs Special, 38-го калибра, снова отсылка к Жан-Полю. Не к Папе Римскому, а к актёру.

Сделав глоток, он наконец принял решение:

– Этот парень украл это у своих друзей?

– Несомненно. И, по-моему, он понял ещё меньше, чем я.

Мезз делает еще глоток.

– Насколько я понимаю, есть подделки разрешений на строительство. Нужно проверить, но, похоже, они подделали почерк и подпись префекта.

Он ставит чашку и наклоняется, чтобы поднять стопку бумаг. Свифт быстро просматривает документы. У него уже болит голова. Он страдает синдромом, распространённым среди обычных людей, но реже среди полицейских: радикальной аллергией на всё административное.

– Вы рассматривали эту компанию, KREMA?

– Немного поздновато для звонка. Или немного рановато. Посмотрим позже, но я не удивлюсь, если за этим обнаружится кто-то из любовников Федерико.

Свифт задумался. Если Мезз прав, подобная фантазия может дорого обойтись исполнителю. Подделка официального документа может привести к десяти годам тюрьмы. Вполне вероятно, что там было достаточно, чтобы вымогать деньги у виновного.

Но мог ли Федерико что-то расшифровать в этих документах? И хватило ли у него наглости шантажировать влиятельных и богатых людей? Он думает о девушке с платиновыми волосами. Она, без сомнения, знала, что делать с этими компрометирующими бумагами. Ребята из Портового управления правы, она – вдохновительница.

- Что еще?

Мезз снова наклоняется (к счастью, полиэстер гибкий) и выбирает другую пилку.

– В таких случаях, должно быть, конфликт интересов. Консалтинговые фирмы выкупают компании, в которых сами являются акционерами. Что-то в этом роде… Но, опять же, я читаю между строк и ничего не понимаю. Нам следует обратиться в Финансовый…

Свифт даже не удосуживается взглянуть на него. В голове крутятся слова вроде «предварительные условия» или «аудит», вызывая лёгкий приступ тошноты. Мезз прав: эти вопросы их не касаются. И всё же ни одна улика — если это улика — не покидает этот кабинет. Более того, он не верит, что такой мотив существует. Можно убить, чтобы избежать тюрьмы или банкротства, но не топором.

– Это все?

– У меня есть и другие примеры. Вам интересно?

– Нет. Я спрашиваю, находили ли вы другие виды монет.

Дабл Зи тянется к столу, чтобы взять лист бумаги.

– Да. Я недавно вернулся на улицу Терез.

– В честь чего?

– В честь того, что я хотел обыскать комнату без синяков и трупов, которые могли бы меня отвлечь.

– Был ли урожай хорошим?

– Да. Смотри.

Свифт просматривает оторванный лист бумаги. Очевидно, это фотокопия. Действительно, резкий контраст с остальным текстом. Рукописный список имён с арабскими звуками:

МОХАМЕД БУЛАН

АХМЕД ТАЗИ

ХАКИМ БЕНДЖЕЛЛУН

ДЖАМАЛ НАСИРИ

ИМАНЕ ДИУРИ

АХМЕД ДИЗАН

МЕД ЭЛЬ ХАРРАГА

МОХАМЕД ДЖАЛАЛ…

– Где ты это нашел?

– Спрятано под ковром. И хорошо спрятано.

– Оригинал?

– Его невозможно достать.

– Что это, по-вашему?

– Либо список коррумпированных выборных чиновников, либо люди, замешанные в какой-то афере. Всё в Марокко, Тунисе или Алжире. Федерико должен был работать на международном уровне…

- Что-нибудь еще?

Мезз берёт со стола коричневый конверт и достаёт несколько фотографий. Свифт уже знает, что это за фотографии. Федерико в объятиях страсти. На каждой фотографии — новый любовник. Достаточно, чтобы голуби закричали на рассвете.

Почему они выбрали чёрно-белый вариант? Наверное, решили, что так будет «детективнее».

«Хорошо», — заключил он, возвращая отпечатки. «И спрятаны?»

– Там же, под ковром.

Свифт рассудил, что если убийца что-то искал, то он это нашёл. Иначе он тоже разорвал бы ковёр. Что же он нашёл?

– Ты что, все это для меня заканчиваешь?

«Конечно, мадам», — ответил Мецц, передразнивая лавочника. «С вас 30 франков».

– Ты предупредил брата?

– Ребята из Сент-Оноре это сделали.

На одну рутинную задачу меньше.

– Вы пойдете с ним в ИМЛ на опознание?

– Ты не пойдешь?

– Да. Но совсем один.

Мезз вздыхает. Он привык к неприятностям.

– Судебная идентичность, что они обнаружили?

– Отпечатки пальцев.

- Действительно ?

– Не паникуй. Сравним их с первыми, что были у Федерико.

– У меня также будет для вас два клиента.

- ВОЗ?

– Врач и молодая девушка, лучшая подруга жертвы.

– Ты их зовешь?

– Девушка уже здесь, под стражей.

Теперь пришла очередь Мезза выразить свое удивление.

Она что-то подозревает?

– Нет. Я просто размягчаю мясо, вот и всё. У неё есть информация, а она упрямая мула.

– Доктор?

– Он придет в течение дня.

Предложив имя Хайди, Свифт продолжает:

– А вы архивы проверяли?

– Что проверил?

– Если бы в последние годы не было преступлений подобного рода.

– Ты шутишь? Если бы в Париже произошла резня с топорами, все в «36-м» об этом знали бы.

– А как насчет простых убийств гомосексуалистов?

– Жду новостей из отдела нравов.

Не найдя вдохновения, Свифт смотрит на часы. Пора выпустить птицу из клетки.

25.

Когда он открыл камеру, она просто спросила:

– Я уйду навсегда?

Он словно говорил: «Я не выйду наружу, если только для того, чтобы вернуться». Свифту следовало бы ответить: «Это будет зависеть от того, что вы мне скажете». Но он был слишком измотан, чтобы разыграть эту карту.

Он просто улыбнулся и предложил:

– Пойдём, позавтракаем.

Теперь они идут по острову опустевшего Города, где ночью едва ли восемьсот жителей, а днём десятки тысяч полицейских, священников, судей, адвокатов, убийц, воров, туристов и иммигрантов. Они идут по улице Арле, затем поворачивают налево, чтобы оказаться на площади Дофин. Там живут Ив Монтан и Симона Синьоре. Свифт не может пройти по ней, не вспомнив о них. Отделение убийц. Полицейский Питон 357. Часто любимые им фильмы кажутся ему более реальными, чем расследуемые им преступления.

– Вот так.

Любимое место Свифта — небольшой бар на площади, который открывается в 6 утра. Бар еще не отремонтирован и в нем сильно пахнет «деревом и углем».

Полицейский чувствует себя грязным, даже отвратительным. Он не успел принять душ. Кофе. Круассаны. Музыкальный автомат. Стены, обшитые деревянными панелями, напоминают ему каюту круизного лайнера – он никогда не был на круизном лайнере, но всё же… Всё пространство залито рыжеватым светом и напоминает православную часовню – в которую он никогда не заходил.

– Белая Грива, ты его знаешь?

– Кусок мусора.

Она ответила, не поднимая глаз, не отрывая взгляда от сливок и жадно откусывая круассан. Волосы у неё были

– Как вы думаете, он мог убить Федерико?

– Никогда в жизни. Он хотел скорее…

– Я знаю эту историю.

– Надеюсь, ты ударил его по лицу.

– Я немного встряхнул его, да.

На ее губах играет легкая улыбка, словно мелодия.

Она вдруг сказала, откусив круассан:

– Мне больно это признавать, но мне нужен в жизни такой парень, как ты.

– Избивать людей? У тебя что, так много врагов?

– Флобер писал: «Ценность человека можно определить по числу его врагов».

– Я думал, это югославская пословица.

– На самом деле, это обычное дело.

«В любом случае, — продолжила она, — мне нужен телохранитель. Ты же сам сказал мне, что я в опасности».

– Это было, чтобы напугать тебя.

Она вытягивает шею. Её кожа девственно чиста, как бумага Canson или рождественский снег.

«Может быть, ангел-хранитель?» — вдруг мурлычет она.

Он действительно не в настроении для этой ерунды.

«Ну», — раздраженно рявкнул он, — «ты об этом подумала?»

– Сначала ты должен рассказать мне, что произошло у Федерико.

Свифт колеблется. Он знает, что ничего от неё не добьётся, если не бросит ей кость. И, в конце концов, у неё, похоже, сильное сердце. Он делает вдох и высвобождает всё. Отрубленные конечности. Почерневший рот.

Сначала она не реагирует. А потом и она. Она не отрывает взгляда от стола. Свифт чувствует, что она не заплачет, не выдаст никаких эмоций. Эта маленькая девочка уже многое повидала. В глубине души она обладает невероятной твёрдостью, которая позволяет ей терпеть.

«Ты знала, что у него был тайный партнер?» — нападает он, закуривая сигарету.

– Неправда. Я бы знал. Я всё о нём знаю.

– Ты ведь уже видел его голым, да?

Его взгляд хуже оскорбления.

– Сотни раз.

– Значит, ты знаешь, что у него был пирсинг на члене.

На этот раз она вздрагивает. Трещина в фарфоровой кукле. Так она раскрывает себя, так просачивается свет, говорит он себе.

– Я знаю, да.

– Внутри кольца было имя.

Она вся напрягается.

– Вы знаете это имя?

– Я не присматривался.

– Что вы можете рассказать мне об этом человеке?

– Говорю тебе, у Федерико не было парня! Вернее, их было много. Очень много.

– Я тоже об этом знаю.

Свифт пересматривает своё первоначальное суждение. Его французский безупречен, но при ближайшем рассмотрении можно заметить лёгкий акцент. Маленький камешек перекатывается под нёбом и эхом отдаётся между его детских щёк.

Он достаёт крафтовый конверт и разворачивает отпечатки. Извивающиеся тела, соблазнительные рты, пышные простыни.

– Вы сделали эти фотографии?

- Да.

- За что ?

- Что вы думаете?

– Мне нужны их имена и профессии.

Указательным пальцем он указывает на первый из них.

– Тьерри де Жане, банкир Paribas.

Следующий.

– Филипп Жако, высокопоставленный чиновник Кэ д’Орсе.

Следующий.

– Люк Монтейгю, из Счетной палаты.

Свифт записывает каждое имя в свой блокнот, хотя знает, что ни один из них не является убийцей.

«И они все заплатили?» — спрашивает он, поднимая карандаш.

- Конечно.

– Ну конечно?

– Это ракообразные.

Свифт улыбнулся.

– Объяснитесь.

– Я называю их так, потому что у них есть экзоскелет.

- Что ты имеешь в виду?

– Медленно и терпеливо образование создало для них панцирь, непроницаемую броню.

– А из чего именно сделана эта оболочка?

Маленькая девочка нападает на новый круассан.

Сначала престижные лицеи: Людовика Великого, Генриха IV, затем подготовительные классы… Затем они поступают в Институт политических наук, мечтая о Национальной школе администрации (ENA). Это образование окутывает их, как броня. Они ничего не знают о жизни, о мире, но это неважно, они защищены. Они обращаются к родителям официально, ходят на мессу по воскресеньям, ищут жену по субботам, на митингах. Затем они служат своей стране, но стране, которую они не знают. Эти ребята формируют своего рода культ, полностью оторванные от реальности. И это пугает: они могущественны, но они… снаружи. В безопасности в своих раковинах. Как ракообразные.

– Это не объясняет, почему они заплатили.

У нее маленькая, карикатурная улыбка, всего лишь наклонная линия, и этого достаточно.

Обычно под экзоскелетом плоть белая, безупречная; у них она серая, грязная. Они гомосексуалисты. Гнойник грозит в любой момент разорвать оболочку.

Свифт скрещивает руки, держа сигарету в зубах. Он наблюдает за этой «светлячком», как называл её Сегюр, сквозь пелену дыма, щурясь, словно пытаясь разгадать её тайну. Поистине необыкновенная. Удивительно зрелая. Возможно, дело в её прошлом. Возможно, в её положении. Возможно, просто в её интеллекте…

– Каково их решение?

– Вечеринка. Чтобы не взорваться, им нужно время от времени сбрасывать напряжение. Поэтому они выходят куда-нибудь, занимаются сексом, пьют, напиваются. Сколько я их видела: разодетые, как сумасшедшие, танцующие до потери сознания на танцполе, с намазанными маслом торсами, с накрашенными веками, и всё это, чтобы на следующее утро оказаться за столом, связанными, как повешенные, перед префектами и сенаторами.

Довольно необычно… Но Свифт здесь не для того, чтобы философствовать.

– Никто из них не отказался платить? Или отомстил потом?

– Нет. Федерико даже снова переспал с некоторыми из наших… жертв.

– Вы заставили их снова заплатить?

– Нет. Может, мы и не выглядим так, но у нас есть принципы.

Свифт вынужден рассмеяться.

– Но вы хотели пойти дальше. Вы украли конфиденциальные файлы.

Хайди опускает голову.

– Заняв жилище этих ребят, мы нашли кое-какие документы, да… Мы решили, что можем попросить ещё…

– Вы ведь не нашли этих бумаг у ребят на фотографиях?

– Нет. Среди пожилых, более влиятельных мужчин. Бизнесменов, политических лидеров.

– Как Марсель Кароко?

- Да.

– Расскажите мне о нем.

– Мы знали его с самого начала.

– Какое начало!

– Именно он привел нас в общественные бани.

– Это важно?

Без предупреждения она начинает напевать хит Франс Галль:

– «Для вас это может быть незначительной деталью, но для меня это очень много значит!»

– Сегодня утром вы в хорошей форме.

– Это опьянение свободой.

– Хорошо, посмотрите на эти документы: какие из них принадлежат Кароко?

Она снова кокетливо прикладывает указательный палец к губам, словно размышляя. Идеальная маленькая девчонка.

- Вон тот.

– Компания «Крема»?

– Это одна из компаний Кароко. Сначала он разбогател на рекламе. Потом перешёл на бесплатное радио, а

Свифт положил руку на документ.

– Что вы можете мне об этом рассказать?

– Это подделка. Кароко подделал подпись префекта.

- Откуда вы знаете?

– Если бы у него была чистая совесть, он бы не спрятал его так, как сделал. Он был найден в основании бронзового подсвечника.

Определенно очень умно…

– Когда вы его шантажировали, как он отреагировал?

Он расхохотался, а затем заплатил нам, сказав: «В вашем возрасте можно вести себя как маленькие засранцы, но это не должно продолжаться долго».

– Это все?

- Вот и все.

– Если он заплатил, почему у Федерико остался этот документ?

– Это фотокопия. Мы вернули ему оригинал.

Эти детали подтверждают то, что он себе представлял.

– Был ли Кароко защитником Федерико?

– Если хочешь. Он дал ей квартиру на улице Терезы; здание принадлежит ему. И время от времени он подсовывал ей немного денег…

– Вообще-то, не из тех, кто держит обиду. А это что?

Swift обозначает документ, помеченный восьмиугольным логотипом, окружающим переплетенные буквы A и S.

– Инвестиционно-консалтинговая фирма Amari Social. Она принадлежит Николя Морелю, финансовому гению и отъявленному мошеннику.

– Почему эта статья важна?

– Это отрывок из годового отчёта компании, описывающий её активы. Из него ясно видно, что она владеет акциями нескольких других компаний. Amari Social рекомендовала своим клиентам приобрести эти компании по высокой цене, тем самым обогатившись.

– Откуда у вас такая уверенность?

– Разговоры подушек. Морель рассказал Федерико.

– А Федерико что-нибудь понимал в этих темных делишках?

– Нет. А я люблю!

– Потому что вы знаете о финансовых махинациях?

– Нет, но я усердно учился. Как сказал Теренс: «Ничто человеческое мне не чуждо».

Свифт насвистывает себе под нос:

– Культивируется с этим.

– Если хотите, могу сказать это по-латыни: Homo sum…

– Хорошо, мы поняли. Как вам удалось проникнуть к ним домой?

– Клиенты оставили ключи у Федерико.

Свифт не удивлён. Любовники чилийца были вынуждены довериться ему. Во имя общественной солидарности. Держаться вместе. Поддерживать друг друга. Иначе фаланстер развалится. Ничего не останется.

– И не стыдно было вам предавать этих людей?

Хайди делает очень легкое движение, как будто сгоняет плюшевую игрушку с плеча.

– Лучше красть, чем просить милостыню.

– По моим данным, семья Федерико богата.

– Он получал деньги каждый месяц, но их было недостаточно для той жизни, которую мы вели.

Давайте двигаться дальшеВ конечном счёте, все эти неудачные схемы шантажа ни к чему его не приведут. Убийца — из другой лиги. Он далёк от этих мелких махинаций. Но он всё равно хочет довести дело до конца. Долг полицейского.

– Из всех тех, у кого вы вымогали деньги, назовите мне четыре имени мужчин, которые, скорее всего, виновны в убийстве.

– Ни одного. Никто не мог этого сделать.

– Позвольте мне судить. И если это вас убедит, я скажу, что убийца хорошо знал Федерико. У него были строительные нормы и правила, и Федерико пришёл открыть ему дверь, ничего не подозревая.

Хайди угрюмым тоном выдает важную информацию:

– Федерико больше не выходил. Он не собирался никому открывать дверь.

– Еще лучше: следовательно, у убийцы был ключ.

– Тоже невозможно. Он у меня единственный. Вместе с Сегюром.

– Сколько всего ключей?

– Я бы сказал… три. Найдите Федерико. Мезз. Мне нужно привлечь его к делу.

– Четыре имени.

– Я этого не вижу.

– Ты хочешь вернуться в яму?

Девочка заламывает руки. Или рот. Или и то, и другое. Свифт очарован её светлыми волосами. Она похожа на Дебби Харри, певицу из Blondie, и на ту другую девушку, которая командует у входа во дворец, или в «Bains Douches», он не помнит, на какую именно: на девушку по имени Эдвиж…

Хайди вздыхает:

– Четыре имени?

– Парни, которые могут отомстить.

– Я бы сказал… Кароко.

– Вы только что заявили, что он простил Федерико.

– С ним никогда не знаешь. Он… сложный парень.

В своей записной книжке Свифт подчеркивает фамилию.

– Жюльен Ферран тоже. Он в Государственном совете. Он очень резко отреагировал, увидев фотографии. Он женат, обеспечен, с каменным фасадом. Он грозился подать в суд, но в итоге заплатил.

– Хорошо, – продолжает Свифт, делая заметки. – Следующий.

– Патрис Котлё. Ещё один, пойманный с поличным. Он владеет магазинами гобеленов в Париже. Семейный бизнес, штаб-квартира в Нанси.

– Почему ты думаешь о нем?

– Потому что он отказался платить.

– Ты мне сказал, что…

– Я совсем забыл об этом. Он не только не заплатил, но и подослал людей, чтобы те приставали к Федерико. Бедный Федерико… Он был в ужасе.

– Когда это было?

– Я бы сказал… два года назад. Да, летом 80-го.

- А ты ?

– Что, я?

– Они на вас не нападали?

– Я девушка. Девушкам не угрожают.

– Ну же, Ферран, ты его ещё видел?

- Нет.

– И последнее.

Она принимает заученную позу, подпирая подбородок правой рукой, а указательный палец проводит по ее пухлой щеке.

– Жорж Гальвани.

- Кто это?

– Вест-индийский бизнесмен. Огромное состояние. Владеет астрономическими участками земли.

- Или ?

– На заморских территориях Франции. Не знаю точно, где именно. Он метис.

– Это проблема?

– Напротив. Федерико любил «Олл Блэкс».

Свифт думает о ребятах из Капитанства, к которым Федерико якобы хотел присоединиться.

– Вы это сфотографировали?

– Нет, у него украли документы, правоустанавливающие документы на имущество.

– Он заплатил?

– Просто чтобы порадовать нас. Эти документы не представляли никакой ценности. По крайней мере, они были законными. Но Гальвани, похоже, заботился о них.

– Почему ты думаешь о нем?

– От этого парня у меня мурашки по коже. Уверен, он рабовладелец.

- Сколько ему лет?

– Лет пятидесяти, я бы сказал. Он необыкновенно красив.

– Он живет в Париже или в Вест-Индии?

– И то, и другое. Он делит своё время между этим и тем.

– Гальвани, как это пишется?

Хайди пишет, Свифт записывает. Он пытается представить себе этого миллиардера, пьющего кофе с молоком. Вместо него появляется образ трёх сумасшедших женщин, которых он встретил в «Мета-баре».

– Вы знаете ребят из управления капитана порта?

– Конечно. Три члена за один мозг.

Полицейский улыбнулся. Он закрыл блокнот, но не закончил.

– Мне нужно показать вам еще

Хайди стоит перед ним, словно послушный ребёнок. Она провела ночь в камере; она грязная и сморщенная. Но с течением времени и восходом солнца она сияет всё ярче. Молодость, без сомнения. И ещё привычка к ночной жизни.

– Откуда ты это взял?

Свифт положил на стол список арабских имен.

«Что это?» — спрашивает он, уклоняясь от ответа.

– Не знаю. Никогда раньше не видел такой штуки.

Тишина. Невозможно понять, лжёт ли девушка.

– Мы нашли эту бумагу у Федерико вместе с другими документами.

– Говорю тебе, я не знаю, что это такое. Федерико иногда крал что-то, не говоря мне.

Свифт в это не верит — он уже понял, что Федерико не проявляет никакой инициативы, — но настаивать нет смысла.

Были ли у Федерико любовники-арабки?

– Никогда в жизни.

- За что?

– У него было… сильное предубеждение против североафриканцев.

– Был ли он расистом?

– С арабами – да.

– Знаете ли вы кого-нибудь из клиентов Федерико, кто владеет виллой в Марокко или где-либо еще в Северной Африке?

Она рассмеялась.

«Но у всех есть виллы в Марокко! В Марракеше. В Танжере. Мы называем их риадами. А для молодых людей это вообще раздолье. Каждое лето мы ездим в риад Кароко в Танжере. Мы даже возвращались туда прошлой зимой».

– Кароко, ему нравятся маленькие мальчики?

– Не знаю, но это было бы не очень оригинально.

Тут ему в голову приходит намёк на педофилию. У Свифта нет сил сдержаться. За одну ночь он столько всего повидал… Добавить ещё один порок – это уже слишком для сегодняшнего утра.

Девушка смотрит на часы.

– Ты меня освобождаешь или как?

Свифт на мгновение задерживает взгляд на запястье Хайди. На ней часы Tag Heuer Monaco. Мужские. Те самые, которые носил Стив Маккуин в фильме «Ле-Ман». Должно быть, она украла их у одной из любовниц Федерико. Или у самого чилийца. Полицейский не может до конца понять моральные принципы этой мелкой воровки, но уверен, что они у неё есть, очень личные.

«Да», — устало вздохнул он.

– Вы не против меня подвезти?

– Где? В Лафонтене?

– Нет. В средней школе Карно.

– Почему Карно?

– Сегодня утром я сдаю там экзамен на степень бакалавра.

Свифт восприняла эту новость спокойно. Эта девушка — настоящая американская горка.

– Во сколько вам нужно там быть?

– 8:15 утра.

– Мы собираемся установить двухтональный гудок.

26.

Однажды Патрик Свифт женился.

Просто посмотреть.

Решение было принято быстро. Через несколько недель он нашёл, полюбил и женился на женщине всей своей жизни. По крайней мере, так он сам себе рассказывал эту историю. В то время, пять лет назад, он занимался расследованием наркоторговли, которое привело его к следу тогда ещё французской пост-панк группы Les Martyrs (которая не имела никакого отношения к преследуемым христианам античности, но была тесно связана с одноимённой улицей в 9-м округе Парижа).

Короче говоря, слежка, наблюдение, никаких следов дилера не обнаружено, но вспышка, белая, крупная, молниеносная, для солистки группы по имени Шина (как королева джунглей, да, которую позже, согласно записи актов гражданского состояния, звали Натали Пети).

Широкие бедра, обесцвеченные волосы, курносое лицо, маленькая грудь (позже еще одно открытие: Шина сделала операцию по уменьшению груди; когда они занимаются любовью, длинные шрамы улыбаются ей под изгибом груди, как у Виктора Гюго «Человек, который смеется…»): любовь с первого взгляда.

Он не мог сказать, что ему в ней нравилось – может, всё, а может, и ничего. Полицейский только-только выходил из второго или третьего приступа депрессии, накачанный таблетками, с утра до вечера под кайфом, с благословения социального обеспечения. Таблетки заставляли его смотреть на жизнь сквозь розовые очки – не бледно-розовые, как у ребёнка, а флуоресцентного фуксиевого цвета, который заливал его мозг, обволакивал нейроны и лишал его способности здраво мыслить.

Итак, свадьба, медовый месяц, переезд в Эпине-сюр-Сен… Всё это в состоянии блаженного опьянения. Ему требуется всего несколько месяцев, чтобы вернуться на землю. Любовь отступает от него, как море от берега. Первыми подозрения вызывает окружение певца – кучка наркоманов-паразитов без каких-либо достоинств. Шина спит с большинством из них. В небольших дозах или с крупными победами, в зависимости от дня. Свифт терпеливо отметает все причины для побега.

Вскоре он понимает, что главная проблема на снимке — сама Шина. Он никак не может решить, сумасшедшая она или просто дура. На отдыхе она запирает двери, чтобы защититься от пауков. Дома она словно приклеена к своей метле Bissell (и к тому же с кассетой в руках). Где же королева рока?

Он думал, что женится на художнице, а в итоге получил дуру, чье мышление действует как гильотина, отсекая голову любой малейшей идее, превращая ее в обыденность и совершенно банальность.

Но Шина, прежде всего, наркоманка. Речь идёт не о случайных косячках, а о нескольких дозах героина в день. Свифт быстро обнаруживает её зависимость. Что ещё хуже (или, вернее, не так хорошо), он убеждается, что дилер, которого он ищет в группировке, — любовник его собственной жены, той самой, на которой он женился на пышной церемонии в мэрии 10-го округа. Свифт избивает его и отпускает. Дело закрыто.

Каждое утро он принимает антидепрессанты, но никогда не сравнивает себя с окружающими его наркоманами. Героин стирает тебя с лица земли, психотропы возвращают тебе тело. Нет, он страдает от этой спирали, по которой его тянет жена, от этой пропасти, которая разделяет их и которая с каждым днём всё больше его завораживает – от притяжения пустоты.

Когда он возвращается с работы, Шина в ярости. Нагрянула куча человеческого мусора. Ссора обостряется, льются оскорбления, начинается драка. Патрик хорошо знаком с этой нездоровой, гнетущей атмосферой; это атмосфера зависимости. За свою бурную юность он успел натолкнуться на бледное лицо пудры. Кебабы в любое время суток, ожидание под дождём, быстрые выстрелы под дверями…

Эти люди не живут, сэр, они ждут.Они пытаются убить время, но время убивает их. Они варят кофе, едят, смотрят телевизор, но всё тщетно, ничего не получается, потому что истина где-то в другом месте. Она всегда стучится в дверь: дилер со своими дозами, своей ложью, своими аферами. Свифт смотрит на них с отвращением. Чёрные бабочки, ужасные, слепые, одержимые единственным важным светом: белым.

Зачастую сам Патрик, коп, рогоносец, ни разу не прикоснувшийся к косяку, убирает эти развалины. Он платит за наркотики, делает из

Вскоре ситуация накаляется. Героин дорогой, но Патрик — коп; он может его достать, причём бесплатно. Он начинает снабжать Шину, организуя операции, чтобы просто конфисковать тайники дилеров. Коп становится дилером, но бесплатно. Неплохо, правда?

Его не волнует нарушение закона – когда он думает о Гражданском кодексе, он видит лишь ряд сонных парламентариев на своих скамьях, набитых улитками или лягушачьими лапками, голосующих в соответствии со своими мелочными убеждениями и медленным пищеварением. Его мучает то, что он нарушает собственный закон – линию строгости и эффективности, которую он установил для себя с момента принятия присяги.

Накормив семью, он запирается в своем кабинете — долгое время он жил в «гостевой комнате» квартиры F3 в Эпине, где в беспорядке расставил свой письменный стол, кровать, книги и, конечно же, свою Hi-Fi-систему и пластинки.

Поэтому, пока остальные храпят, он хватает свои наушники Sennheiser и слушает музыку из другой эпохи: «Можете ли вы сказать мне, где находится моя страна?» Голос Питера Гэбриэла спасает его по ночам.

Иногда этого недостаточно. Поэтому он надевает плащ и идёт гулять. Перешагивает через сгорбленные тела, садится в машину и мчится к близлежащему озеру Ангиен. Всего несколько сотен метров — и вы из убогого пригорода попадаете в романтическое лесное место, где можно затеряться на берегу тёмного зеркала озера, а на другом берегу сверкает казино. Словно в романе Маргерит Дюрас.

Он не думает о своей жизни, не говоря уже о будущем. Он думает о своей квартире. Она почти комична: эта трёхкомнатная квартира, приютившаяся в обшарпанном доме на авеню Жоффр, полном неудачников, у которых нет ничего общего со своими скромными, трудолюбивыми, обычными соседями. Иногда ему приходит в голову мысль просто сжечь её дотла.

Затем он идёт домой, сгорбившись, закутавшись в тренчкот, Лоренцаччо в плаще, попыхивая сигаретой. Время от времени он впадает в ярость и выгоняет всю команду, размахивая своим «Зиг-Зауэром». Иногда же, наоборот, предпочитает вернуться к работе и врывается в Луи-Блан среди ночи, вцепившись в рацию, словно акробат в трапецию. Со слезами на глазах он выслеживает злодеев, насильников, наркоторговцев, мерзавцев всех мастей. И он не может перестать думать о «Мучениках», этой фальшивой группе, которая утащила его на дно, как полного новичка.

Однажды он возвращается домой на рассвете, уже не зная, заканчивает ли он свою ночь или начинает свой день. Трёхкомнатная квартира выглядит как обычно: повсюду разбросаны банки и пустые бутылки, остатки каннабиса и оставшиеся чипсы на журнальном столике, телевизор безучастно крутится, но вместо обычного разгрома в креслах или на кровати там никого нет. Странно. На кухне он находит свою жену, королеву джунглей, в обтягивающих джинсах и бюстье на тонких бретельках. Поток рвоты брызжет ей на лицо, словно рана. Её губы искривлены в отвратительной гримасе. Выражение возмущения, отвращения, презрения — всё, что она могла выплеснуть против самой смерти.

Передозировка? Возможно. Во всяком случае, таково заключение врача. Пока он пишет свидетельство о смерти, а ребята из похоронного бюро уже подъезжают, Патрик просто стоит, слишком высокий, слишком глупый, в пальто, руки в карманах. Говорят, передозировка – это как тело, которое забывает дышать. Да, в ту ночь его возлюбленная забыла жить, но это было не недавно… Покойся с миром, Натали, прости, Шина…

Он живо помнит то утро: он вернулся в 10-й округ и выпил кофе в тускло освещённом кафе, стоя у барной стойки. Принцип вакцинации заключается во введении в организм образца вируса болезни, чтобы он выработал антитела. Шина стала его вакциной. Теперь он защищён от любви.

27.

Сосредоточьтесь на пенисе Федерико — вымытом, вялом, замороженном. XXL, в самом деле.

– У него не было пирсинга на кончике головки?

- Нет.

- Вы уверены?

– Свифт, мой маленький…

Тон напоминает насмешливый упрек, как будто вы притворяетесь, что сердитесь на ребенка.

– Я все еще умею обыскивать человеческое тело.

- Прошу прощения.

– Но действительно, я обнаружил два крошечных отверстия, одно на верхней части головки, на уровне уретрального отверстия, другое ниже, около уздечки полового члена.

– Могут ли это быть следы от пирсинга?

- Да.

– Его у него украли?

– Возможно. Но не в ночь преступления.

- Когда ?

– Невозможно сказать. Раны зажили.

Большая, холодная, белая комната словно залита формальдегидом. Смерть висит там, словно смутное и зловещее знамя. Но полицейский дрожит по другой причине. Он начинает обдумывать новый сценарий: соучастник Федерико — человек преднамеренный; он выхватил кольцо за несколько недель до преступления, чтобы не оставить следов.

Нет, такой расчёт не вяжется с яростью убийства. Не будем увлекаться.

– Расскажите мне о других увечьях.

Доктор, Жан-Клод Сенлисс, которого Свифт хорошо знает, раскрывает объятия в знак извинения, а может быть, и усталости. Это крупный мужчина с приветливой улыбкой и очень мягкими манерами. Он излучает доброту и кротость, совершенно исключительные для мира правосудия.

– Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал?

Большие тёмные глаза, косой пробор, казавшийся совершенно естественным, и, как Свифт каждый раз замечал, большие, длинные, овальные ноздри. Эта деталь его смущала. Они были похожи на жабры.

– Парень, который это сделал, настоящий мясник.

– Это фигура речи, или травмы носят профессиональный характер?

– Это просто фигура речи.

– Пожалуйста, избегайте подобных изображений. Давайте будем профессионалами. Вы хоть представляете, что это за оружие?

– Мачете или топор. Предпочтительно мачете.

- За что ?

– Раны продолговатые и не связаны с концентрированным воздействием силы. Длина лезвия, по моим подсчётам, не менее сорока сантиметров.

Свифт осматривает тело на смотровом столе. Одна рука лежит вдоль туловища. Нога, висевшая на волоске на улице Терез, наконец отделилась и теперь лежит на одной линии с бедром.

А что же в противном случае? Ужасающе худое тело, пятнистое и даже изрешеченное чёрными укусами, своего рода серый скелет, наделённый огромным пенисом.

– От чего он умер?

– Пока рано говорить.

- Как же так ?

Конечно, можно предположить, что он умер от полученных травм. Тело практически обескровлено, а это значит, что его сердце ещё билось, когда ему ампутировали ногу и руку. Кровь хлынула потоком. Но я не исключаю и отравления. Нужно дождаться результатов токсикологии.

– Почему яд?

– Во-первых, потому что я заметил крошечный след от прокола на задней части шеи.

– Федерико Гарсон был очень болен…

– Я заметил, спасибо.

–

– Согласен, но след, о котором идёт речь, очень свежий. К тому же, он вообще не защищался. Возможно, он находился под воздействием наркотиков.

– Или просто слишком слаб.

– Всё ещё. Нет ни малейшего намёка на защитную рану.

– У Федерико Гарсона был рак гомосексуальной этиологии.

– Знаю. Саркома Капоши – одна из оппортунистических инфекций, поражающих таких пациентов. Более того, его лёгкие в ужасном состоянии, они поражены плесенью.

– Что вы можете рассказать мне об этой новой болезни?

- Немного.

Блестящая идея: убийца знал, что Федерико болен — это же очевидно. А теперь в гей-сообществе начинают ходить слухи, что эта болезнь заразна. Однако убийца, похоже, не испытывал подобного страха. Потому что он сам болен?

Сеть вокруг таинственного партнёра сжимается, особенно после того, как они обосновались у Федерико. Однако Свифт инстинктивно чувствует, что вся эта история сложнее. Возможно, это месть, но использованные методы рассказывают куда более мучительную историю.

Заставив себя посмотреть в лицо мертвеца, полицейский спрашивает:

– А чёрный рот? Это чернила?

– Нет. На нем сгорел кусок резины.

– Когда он был еще жив?

– Трудно сказать.

– Какая резина?

– Понятия не имею. Я взял образцы волокон и отправил их учёному. Нужно подождать.

Внезапно его охватило новое беспокойство. Мезз оставил ему сообщение в IML: родители Федерико вчера вечером приехали в Париж и позвонили в BC. «Уже?» — спросил Свифт, перезванивая своему заместителю. Это было просто совпадение: они запланировали поездку, чтобы увидеть сына перед его смертью. Жаль…

«Сейчас придут родители», — предупреждает он.

– Они уже звонили.

– Вы обращались к бальзамировщикам?

- Незачем.

– Вы не можете показывать им их сына в таком состоянии.

– Я знаю, но у меня нет выбора.

- За что ?

– Пока ничего не записано, но считается, что эта болезнь заразна. К телу нельзя прикасаться. Бальзамирование невозможно.

– Ты его действительно изуродовал.

– Я врач, это не считается. Мы должны быть ко всему защищены!

Свифт хватает «Мальборо». Пальцы его дрожат всё сильнее.

– Ты имеешь в виду… что это тело все еще заразно?

– Не знаю. Но в принципе болезнь умирает вместе с больным.

Полицейский предпочитает отмахнуться от этого подозрения — если они заражаются болезнью, общаясь возле тела, то так тому и быть…

– Его изнасиловали?

– Не думаю, нет. Но с этим… анусом сложно сказать.

Свифт затягивается сигаретой ещё глубже. Он не хочет больше об этом слышать.

Сенлисс воспринимает это молчание как стимул продолжить:

«Я никогда не видел такого отверстия. Особенно в его возрасте. Туда можно было бы засунуть снаряд…»

– Я понимаю, это хорошо.

Судмедэксперт резко остановился и вытащил трубку из кармана халата. Но кто ещё курит подобное в 1982 году?

– Вы заметили еще какие-нибудь увечья?

- Да.

Быстрые прыжки.

- Что?

Сенлисс разжигает огонь короткими затяжками. Хлоп-хлоп-хлоп… Свифт вспоминает индейцев из вестернов своего детства. Дымовые сигналы, трубка мира…

– Это немного сложно объяснить…

– Все равно попробуй.

– Его трахея и пищевод полностью разорваны.

– Кто-то что-то засунул ему в горло?

– Да. Учитывая контекст, мне бы хотелось поговорить о железном пруте, но… это уже совсем другое дело.

– О чем ты думаешь?

Коронер всё ещё курит трубку. Свифт не может оторвать глаз от его широких ноздрей, из которых медленно вырываются клубы дыма. Настоящий вулканический кратер.

– Знаете ли вы, что такое шипованный барьер?

– Сенлисс, я коп.

– Ладно. На блокпосту есть такая длинная лента, утыканная шипами. Если едешь в правильном направлении, они сами изгибаются. Если едешь в неправильном направлении, они застревают и рвут шины.

– Я действительно не понимаю, к чему вы клоните.

– Убийца вонзил в горло своей жертвы оружие, действовавшее по тому же принципу: при входе острия сгибались, но когда он тянул в другую сторону, они выпрямлялись и прорывали органические стенки.

Свифт лишился дара речи. Он никогда не слышал о такой системе.

«Я думал об этом, — продолжил Сенлисс. — Возможно, этому есть очень простое объяснение».

- Который ?

– Ветка с мягкими шипами.

– Какие?

«Я ничего об этом не знаю. Возможно, это акация. Молодые шипы могут гнуться, когда толкаешь ветку, и топорщиться, когда её тянешь…»

– Это не выдерживает критики.

– Я отправил образцы тканей в патологоанатомическое отделение. Если это растительное вещество, они сразу это увидят.

Зачем эта странная пытка? И, главное, почему так упорно преследуют этого молодого человека, независимо от того, жив он или мёртв?

– Что вы можете рассказать мне об убийце?

– Парень был в ярости. И влюблён.

- За что ?

– Тело было покрыто спермой.

- Ты имеешь в виду…

– Да, он, должно быть, много мастурбировал по этому поводу.

У Свифта с такими людьми двойственные отношения. Он боится приближающегося безумия, опасаясь поддаться ему. Поэтому отождествление себя с убийцей исключено. Он должен отталкивать его с безопасного расстояния, сопротивляясь собственному влечению.

Он отряхивается от своих мыслей. С него хватит на сегодняшнее утро, и ему становится очень холодно в этой ледяной комнате.

– Когда вы получите результаты теста на наркотики?

– Думаю, через два дня.

– Что-нибудь еще хочешь мне рассказать?

Сенлисс снова принимает фаталистическое выражение лица, с трубкой в ??зубах и ореолом дыма вокруг головы. Свифт пересматривает своё сравнение: не вулканический кратер, а опиумный притон.

У Федерико не было ничего в желудке. Он больше не ел. По правде говоря, он умирал. Ему оставалось жить всего несколько дней.

Полицейские начинают выяснять.

Он уже собирался переступить порог, когда патологоанатом резко окликнул его:

– Найди мне этого ублюдка, Свифт. Найди его, запри его и брось ключ в Сену.

28.

Свифт перешёл на блондинок, когда присоединился к Британской Колумбии. Сигареты «Мальборо», которые слегка обжигают горло и нежно благоухают носовыми пазухами, были именно тем, что ему было нужно, когда он стал гробовщиком, бродягой на задворках человеческой души. Ради бога, немного элегантности.

Но будьте осторожны: «Мальборо» — крепкая любовь. Каждая затяжка обжигает нёбо, и именно это делает их такими вкусными. Он закрывает глаза от удовольствия, сидя в своём «Рено 5», припаркованном на асфальтированной парковке IML. Он позволяет этому обжигающему вкусу впитаться, этому знакомому жжению, которое заставляет его чувствовать себя живее, сильнее — а это немаловажно после того, как он покинул дом мёртвых.

Сенлисс

Самая надёжная зацепка – это связь. Необходимо расследовать ближайшее окружение Федерико. Для этого у Свифта есть Манон, источник. Хайди знает убийцу, он в этом уверен, но она пока не знает. Ему предстоит расшифровать язык насилия. На девушку нужно оказать давление – и, подобно охотнику, ведущему свою ищейку, повести её по следу хищника.

Прокуренное помещение всё больше напоминает парную. Он открывает окно и всматривается в Сену, текущую перед ним, словно спокойное кровоизлияние. Посмотрим, посмотрим…

Нет смысла тратить всю свою энергию на бессмысленные размышления. 9:30. Никаких встреч в 36-м. Никаких обязательств. Он решает вздремнуть, прямо здесь и сейчас, в своей машине. Всё, что ему нужно сделать, — это перевернуть сиденье.

А затем он вставил кассету обратно в автомагнитолу: «Смятение будет моей эпитафией…»

Закрыв глаза, он слышит в своей душе голос Грега Лейка и думает о Хайди — маленькой воровке, озорной старшекласснице.

Надеюсь, она хорошо сдаст экзамен по философии…

29.

«Мыслима ли смерть?»

Каждый раз Хайди выбирает тему для эссе. Её призвание — приукрашивать, и ей это всегда удаётся. Она прекрасно понимает, что от неё ждут дословного воспроизведения мыслей великих мастеров, но, помимо того, что она не очень хорошо их знает, она предпочитает высказывать своё собственное мнение. В конце концов, в этом и заключается философия, не так ли?

Прежде всего, ей нужно избавиться от стресса перед экзаменами. Ни об исчезновении Федерико, ни о нависшей над ней угрозе не упоминается. Пока что она просто Хайди Беккер, 18-летняя старшеклассница аргентинского происхождения, которая должна заполнить стопку розовых документов, чтобы продемонстрировать, насколько хорошо она интегрировалась в новую страну.

Досадная деталь: она не в своей старой школе. Ей ничего не знакомо – ни столы, ни стулья, и уж тем более лица вокруг. Лафонтен – не летний дворец, но Карно, с его зданиями в стиле Эйфеля и дорожками вдоль фасадов, – практически тюрьма. И подумать только, она только что вышла из камер парижского полицейского управления… Фокус.

Итак, «Мыслима ли смерть?» Она уже исписала немало страниц. В одной руке пишущая машинка, в другой – ластик, чернила свободно текут по бумаге. Классический план. Да. Нет. Возможно. Здесь Хайди сразу почувствовала ловушку: её тезис будет не «да», а «нет». Очевидный момент: мы не можем думать о неизвестном, то есть о смерти. Тезис. Но у Хайди уже готов контраргумент: мы не можем прожить жизнь, игнорируя её конец. Вот почему человечество никогда не переставало верить, воображать и размышлять на эту тему. Мы ищем причину нашей кончины. Антитезис.

Например, она, видевшая столько исчезновений людей в Сан-Карлос-де-Барилоче, и изнасилованная своим дядей-эсэсовцем, не может представить себе жизнь без её тёмного отражения. Даже общественные бани напоминают ей морг. Комиссионные магазины, где она покупает одежду, пахнут саваном. А когда она просыпается утром, когда в Нантере ещё темно, ей кажется, будто она пересекает Стикс, который на самом деле является деловым районом Ла-Дефанс. Смерть повсюду. Загробная жизнь повсюду. А теперь ещё и Федерико… Она в конце концов поверит, что проклята, что жаждет смерти…

Она постоянно скребёт по цветной бумаге. По ходу дела она вставляет в текст личный опыт – казнённого диктатурой отца, за который всегда приходится платить. С одним лишь статусом политического беженца она гарантированно получит проходной балл.

Однако она пытается включить в повествование свои (ограниченные) познания в философии. Немного Эпикура. Немного Сартра. Немного Янкелевича. Все эти господа призваны поддержать размышления великого философа Хайди Беккер. И, наконец, её любимец Монтень, написавший знаменитый текст о необходимости смириться со смертью. Она согласна на все сто. Главное — это смазка, как сказал Федерико, но он говорил о содомской любви.

При этой мысли, какой бы тривиальной она ни была, на глаза навернулись слёзы. Боже мой, не сейчас! Сжимая в руках авторучку, она захлопнула дверь воспоминаниям и вернулась к своим розовым листкам. Она уже собиралась аккуратно переписать эссе…

Два часа спустя на бульваре Мальзерб ее окликает парень — она узнает его, он в школе Ла Фонтен, в классе А6, в музыкальном классе.

– У тебя все хорошо получилось?

– Неплохо, да.

«Правда?» — недоверчиво спросил другой.

«Да, я так думаю», — утверждает она, вспоминая восемь тщательно исписанных страниц, которые она сдала.

Разочарованный музыкант уходит, перекинув сумку через плечо.

– Я рад это слышать.

Она оборачивается и не верит своим глазам: коп всё ещё там. Всё такой же милый, как и прежде, но всё более грязный и морщинистый. Не так уж и плохо, это отвлекает её от симпатичных парней из Клод-Бернара.

- Что ты здесь делаешь?

– Я пришёл посмотреть, как у тебя дела.

- Что-либо.

– В любом случае, вы кажетесь довольными.

– Не предложите ли вы мне сигарету?

Ещё одна глупость: она не курит. Или курит редко. Он кладёт ей в рот «Мальборо», словно розу в бокал для шампанского, — так она говорит себе и ругает себя за такие банальные идеи. Зажигалка. Пламя. Солнце. В качестве бонуса Свифт дарит ей свою самую очаровательную улыбку — есть семейное сходство с его пушистой прядью волос, чем-то рассеянным, лёгким, развевающимся на ветру и ловящим свет.

– Я приглашаю вас на обед.

30.

Ресторанчик «Brasserie La Lorraine» с его ярко-красными шторами и медной посудой, начищенной до блеска, словно бабушкины кастрюли и сковородки, её не впечатляет. Она, несомненно, бывала в более элегантных ресторанах, чем «Swift», в компании Федерико и его любовниц.

Но все же, глядя на безупречную скатерть, напоминающую ей о торжественном причастии, она признает усилия полицейского: он пытается позаботиться о ней.

– Что именно мы здесь делаем?

Свифт хватает карту.

– Давайте пообедаем.

– Ты уверен, что тебе больше нечем заняться?

Полицейский опускает меню и смотрит на нее бархатными глазами.

– Я хочу, чтобы мы поговорили еще немного, наедине.

– Я уже рассказал вам все, что знаю.

– Конечно, нет.

- Ах, да?

– Я убежден, что Федерико хорошо знал своего убийцу, и вы тоже его знаете.

- Мне?

Эта мысль пробрала его до костей. Смерть, снова и снова.

– Он там, среди

– Но о ком именно вы думаете?

– Парню с кольцом.

– Я же сказал, его не существует.

– Кольцо существовало, но по той или иной причине оно исчезло.

Прими это в лицо.Она мыла Федерико каждый день, но раньше не замечала этой детали. Сила привычки…

– Кто тебе это сказал?

– Судебный патологоанатом.

Хайди пытается собраться с мыслями. Могла ли у Федерико быть тайная любовница? На самом деле, всё возможно.

– Вам придется признать, что Федерико не все вам рассказал.

– И что потом?

– Вспомните каждую деталь в своих воспоминаниях. Этот парень точно есть в ваших воспоминаниях.

– Вам просто нужно пойти и поискать у Федерико.

– Мой заместитель уже это сделал, и ничего не нашел.

- Понимаете.

«Я вообще ничего не вижу. Этот мужчина, по какой-то непонятной мне причине, был табу. Я не ожидала, что он оставит свою фотографию у изножья кровати, но всё равно нас с ним ничто не связывает. Проблема в том, что у нас нет и дневника. Я не собираюсь тратить время на допросы всех потенциальных любовников Федерико».

- ТАК?

Мальчик подходит, чтобы принять заказ.

«Стейк из ребрышек», — заявляет она, даже не взглянув в меню.

– Это на двоих, мисс.

Она поднимает подбородок.

Поделимся?

– Мы делимся.

Напиток? Свифт утверждает, что не пьёт. Она настроена скептически. Газированная вода вполне подойдёт. Официант исчезает.

«Не торопитесь, — настаивал полицейский. — Подумай об этом…»

Какой в этом смысл? С Федерико они, должно быть, встречали тысячи людей, большинство из которых были геями. Как они вообще могли кого-то запомнить?

Приносят говяжьи рёбрышки, окровавленные. Вид этого красного мяса в лучах солнца, проникающих сквозь эркеры, напоминает ей о родине. Не само мясо (хотя она ела его каждый день в детстве), а скорее исходящая от него первозданная, дикая, первобытная энергия.

Эта энергия принадлежит его стране.

Минут пять она поглощала мясо, не произнося ни слова и не обращая ни малейшего внимания на своего полицейского, который ковырялся в её тарелке. По правде говоря, она давно не ела ничего подобного. В последнее время еда была довольно постной и такой скудной.

«Расскажи мне о себе», — неожиданно приказал он.

«Ого», — ответила она, поднимая столовые приборы, — «вы что, психиатр?»

– Как вам живется в Париже?

– Вы уже провели свое маленькое расследование, не так ли?

– Мой основной источник – Сегюр.

– Сегюр меня не знает.

– Итак, я вас слушаю.

Она отрезает ещё кусочек. Он капает, брызгает, хлещет ей на тарелку. Эта бойня наполняет её радостью.

«Вы когда-нибудь были в Аргентине?» — спрашивает она с набитым ртом.

- Нет.

– Уже больше века там селятся немцы. Они обнаружили те же пейзажи, что и в Баварии или Шварцвальде. Как будто я жил в Германии, но верхом.

– Вы хороший наездник?

– Спросите ребенка из Альп, хороший ли он лыжник.

– Но потом была диктатура.

– Да, только наш регион был далёк от всего этого.

– Но вы с мамой уехали…

– Ребята из Proceso de Reorganizaci?n Nacional, так мы называем нашу военную хунту, приехали шпионить за Барилоче, расследуя доносы.

– Были ли аресты?

– Вернее, исчезновения. Среди них был и мой отец.

Тишина. Она любит производить впечатление такими заявлениями.

Давайте добавим еще один слой:

– Я рад, что французы беспокоятся о децентрализации и налогах на имущество, но в Аргентине мы страдаем от диктатуры, которая убивает каждое утро.

– Вы забываете улицу Марбеф.

– На улице Марбёф один погибший и около шестидесяти раненых. В Аргентине после прихода генералов число политических смертей исчисляется десятками тысяч. Там другая атмосфера, поверьте.

– Вы сейчас находитесь на войне, не так ли?

«Нам плевать на войну. Англичане устроят нам хорошую взбучку, и поделом. Проблема внутренняя: генералы должны отказаться от власти!»

Свифт грызёт мясо кончиком вилки, притворяясь, что ест. Неудивительно, что он такой худой.

Очевидно, геополитика — не её специальность. Хайди предпочитает вернуться к тому, что её действительно интересует: столице и геям.

«В Париже, — говорит она, — я нашла свое счастье».

- Действительно ?

– Скажем так, последние несколько лет были праздничными.

– Но об этих историях с шантажом вы ни о чем не жалеете?

– Шантаж педиков так же стар, как и содомия, но это правда, мы сделали плохой выбор.

- Вместо.

– Вы не поняли, я имею в виду, что мы выбрали краткосрочную перспективу.

- То есть?

– Гей-клубы позволили нам познакомиться с людьми, с которыми мы бы иначе никогда не встретились. Нам следовало сохранить эти знакомства на потом, после окончания учёбы. Вместо этого мы попытались сразу же воспользоваться ими. Большая ошибка.

– Так что это вопрос стратегии, а не морали.

Она не отвечает. Говорить о морали с полицейским — всё равно что обсуждать Святого Духа со священником. Тупик.

Она предпочитает перекусить картошкой фри — вегетарианский перерыв.

– Как вы думаете, Федерико смог бы найти работу благодаря своим любовникам?

– Покойся с миром, мой Федерико был не совсем гением. Ребята никогда не воспринимали его всерьёз. Считали его педиком, и точка.

- А ты?

– У меня есть мозг.

– Я в этом не сомневаюсь.

«Теперь, — заговорщически продолжала она, — всё это позади. Федерико мёртв, и эта болезнь…»

Свифт ставит локти на стол и имитирует его интонацию:

– Что вы думаете об этом раке?

– Для остальных я не знаю, но для Федерико это было божьим наказанием.

- Вы шутите?

– Вовсе нет. Я католик. Меня воспитывали в строгой дисциплине: месса каждое воскресенье и молитвы каждое утро. Бог нас поразил. Мы согрешили и должны заплатить.

– Но… вы ведь не о гомосексуализме говорите?

– Конечно, нет. Я говорю о наших тёмных делишках.

– А ты? Что тебя ждёт?

– Может быть, это одно и то же, я не знаю.

- Рак?

– Скорее убийца.

– Ты ошибаешься. Его не интересуют молодые девушки.

«Согласна», — подтвердила она, взмахнув волосами. «Убийце плевать на такую ??маленькую шлюху, как я. Он охотник на педиков».

Свифт опускает взгляд на тарелку Хайди. Она прослеживает её взгляд: стыдно ей, фарфор безупречен, словно его вылизала собака.

– Хочешь десерт?

– Почему бы и нет? Я

– Философия заставляет думать.

– Я знаю, о чем ты думаешь.

– Что я думаю?

– У меня странный способ скорбеть.

– Это ваше дело. За десять лет работы в полиции я видел всякое.

Она наклоняется к нему, он делает то же самое. Их лица всего в нескольких дюймах друг от друга. Не хватает только деревянной решётки для настоящей исповеди…

– Мне 18 лет, и я сам прошел через немало испытаний… У каждого свой способ делать что-то.

– Именно это я и сказал. Расскажи мне о Федерико.

– Это ваш метод? Зигзагообразные допросы?

– Это принесло плоды.

«Очень хорошо», — сказала она, отступая. «Он был моим братом, моей второй половинкой, моим близнецом. Не знаю, переживу ли я его исчезновение. Не доверяйте моему аппетиту».

Свифт улыбнулся. Это не было равнодушием или даже отстранённостью. Напротив, между ними было какое-то соучастие. Она была в этом уверена: он тоже познал бедствия, унижения, мысли о самоубийстве. Мы на одной волне, mi querido…

– Его родители только что приехали в Париж.

Хайди почувствовала, что бледнеет. Как им удалось так быстро прибежать?

«Это совпадение», — ответил Свифт, словно прочитав её мысли. «Их поездка была запланирована».

Наконец Хайди отказывается от профитролей. После этого приступа обжорства реальность даёт о себе знать. Тошнота, или, может быть, наоборот, её просто тошнит. И всё это лишь для того, чтобы не расплакаться.

– Ты все еще хочешь кофе?

- Да.

Она боится встречи с родителями Федерико. Что она может им сказать? Она была соучастницей падения их сына: извращенная сексуальность, преступная деятельность, смертельная болезнь и сомнительные сообщники (включая убийцу)…

– Не уходи. Теперь ты под моей защитой.

Она поднимает взгляд. Ей кажется, что она наблюдает за ним через окно, залитое дождём – его слёзами.

- Что ?

– Ты довольно неприятная девушка, но я решил о тебе позаботиться.

– Мне в жизни не нужен коп.

– Сегодня утром вы сказали мне обратное.

Приносят кофе. Она бросается к своей чашке и осушает её залпом. Жжение оглушает её, даже заглушая крик. Она всё ещё думает о Федерико: похороны или кремация? Мы пришли из ничего и уйдём из ничего…

– Когда начинается защита?

– Сейчас. Он встаёт и добавляет: «Я провожу тебя домой».

Снаружи площадь Терн напоминает гигантские солнечные часы, а авеню Ваграм – гномоном. Белый жар успокаивает её. Всё растворяется в крошечных пузырьках, словно Эффералган: её гнев, её горести, её неуверенность.

Садясь в красный R5, она спросила:

– Вы всегда проводите свои расследования таким образом?

– Каким образом?

– Общаясь с девчонками.

31.

Это у нее дома.

Несколько круглых башен пастельных тонов возвышаются вдоль кольцевого бульвара, словно ракетная батарея в заливе Свиней. Они, на самом деле, довольно красивы, с их нарисованными облаками и окнами в форме глаз — или капель дождя, в зависимости от ракурса. Эти произведения искусства, спроектированные Эмилем Айо, словно выросли из земли и плавно сливаются с небом. И всё это за копейки. Их особенность в том, что они построены из дешёвых материалов и предлагают жильё ещё более дешёвым жильцам.

Однажды Хайди увидела Шарлотту Айо, жену архитектора, на светском вечере под руку с Ивом Сен-Лораном. Она подумала, что это галлюцинация – ей казалось невозможным, чтобы между её роскошной жизнью и бедной муниципальной квартиркой могла быть какая-либо связь.

Подойди ближе. У подножия его башни вы увидите дюны из брусчатки и гигантского удава с чешуёй, сделанной из мозаики из стеклянной пасты. Клянусь.

«Прошу прощения», — пробормотала она, когда они прибыли на авеню Пабло Пикассо.

- Что ?

– От всех этих страданий.

– Я думаю, это довольно хорошо.

– Я говорю о людях…

– Что с ними не так?

– Они бедны.

– В этом нет ничего постыдного.

– Конечно. Бедность – это провал.

Свифт разражается оскорбленным смехом.

– Что за чушь? Эти люди ничем не заслужили оказаться в такой ситуации.

– Они тоже ничего не сделали.

– В ваших глазах важен только успех?

– В любом случае, это не безобразие, как думают все эти левые придурки.

Его смех обостряется, превращаясь в нотку иронии.

– Значит, вы не социалист?

– Ни социалист, ни капиталист. Я просто бунтую против этого чисто французского взгляда на мир. Бедные не обязательно добрые, а богатые не всегда мерзавцы.

– Вы считаете, что все наоборот?

Нет. Социальный класс никогда не был мерилом нравственности, вот и всё. Я живу среди бедняков и хорошо их знаю. Они мочатся в мой почтовый ящик и натравливают на меня собак за то, что я играю на пианино. Нечего их похлопывать по спине.

Теперь Свифт едет медленно, вытянув шею над рулевым колесом, чтобы полюбоваться работами Эмиля Айо.

«Ты начинаешь мне нравиться, моя дорогая», — пробормотал он, не глядя на нее.

– Я не твоя возлюбленная и не хочу тебе угождать. Ты мне и так достаточно нравишься.

Он смотрит на нее с недоумением.

– Это комплимент?

- Отпустить.

Он останавливается перед пустым местом и паркуется.

- Что ты делаешь?

Он выключает зажигание настолько естественно, насколько это возможно.

– А ты меня к себе не приглашаешь?

– Честно говоря, я начинаю думать, что ты хочешь на меня напасть.

– Извините, что разочаровываю вас, но вместо этого я планирую обыскать вашу комнату.

– В честь чего?

– Я уверен, что вы также хранили украденные документы и деньги от ваших маленьких… занятий.

Он не ошибается, но она даже не знает, где всё это спрятано. А деньги… их давно нет.

– Предупреждаю, здесь моя мать.

– Я засвидетельствую ему свое почтение.

– Не нужно. Она тебя даже не заметит: весь день дремлет перед телевизором. Она больна?

– Зависимый. Все наши субсидии идут на это.

– Ты ничего для нее не делаешь?

– Я справляюсь сама, это уже довольно хорошо.

Они проходят через овальные ворота здания. В глубине души Хайди гордится этим уникальным местом с ярко-красными или зелёными входными дверями, яркими, как в книге Нодди, и стенами, покрытыми пятнами краски, словно потёками Поллока.

В лифте Свифт спрашивает:

– Но… квартиры тоже круглые?

- Да.

– Его должно быть непросто снабдить.

– Декорирование – это не совсем то, чем занимается моя мама…

Восьмой этаж – сколько раз она боялась, что её мать выпрыгнет из окна?

– Привет, мама.

Большая круглая комната служит гостиной. Обстановка эклектична: стол в деревенском стиле стоит в углу, то есть в изогнутой нише, а два поролоновых матраса, разложенных в форме буквы Г, служат диваном напротив главного сокровища дома: небольшого цветного телевизора, установленного на табурете в форме барабана. Его мать спит перед экраном, расчерченным горизонтальными полосами.

«Я вас не знакомлю», — сказала она, поворачиваясь к Свифту.

Полицейский выглядит растерянным: эта полукруглая комната, эти окна, похожие на иллюминаторы или запятые, этот зелёный ковёр, похожий на траву (очень коротко подстриженный). И эта женщина, которая действительно выглядит неважно.

– Ты идёшь ко мне в комнату?

Не отвечая, полицейский подошёл к матери. Это была маленькая, очень бледная женщина с чёрными, словно вакса, волосами. Сегодня, в ярком солнечном свете, её измождённое лицо, скрытое под спутанными, как у ведьмы, локонами, отливало синевой.

Он опускается на колени и осматривает её, словно врач. Хайди внезапно чувствует прилив стыда: она только что заметила у изножья матраса набор для инъекций: шприц, зажигалку, жгут, маленькую ложечку…

В следующую секунду она понимает, что мы уже не в той точке.

Нисколько.

Свифт, который просунул руку матери под волосы, чтобы пощупать пульс, и два пальца положил на сонную артерию у основания шеи, повернулся к Хайди с извиняющейся улыбкой. Нет, не извиняющейся, почти заговорщической. Поистине странное выражение, словно далёкий дружеский знак, скользящий по поверхности моря чёрных чернил.

– Мне очень жаль, малышка, но… твоя мама умерла.

32.

Даниэль Сегюр относится к любви с опаской. В последний раз, когда женщина действительно его любила, всё закончилось тем, что в дверь воткнули нож, всего в нескольких сантиметрах от его левого уха. Ладно, это было в Кампале, Уганда, но всё же: тёмная страсть слишком опасна.

Вот он и платит.

В Африке женщина и не мечтает о бесплатном сексе. Секс — это дар самой себя, а каждый дар требует оплаты. Куда бы он ни шёл, он платил, и это всегда его устраивало. Можно подумать, он покупает любовь. Наоборот: он платит за её отсутствие. Он платит женщинам, чтобы они не привязывались, чтобы не требовали любовной дани, чтобы оставили его в покое. Сегюр хочет уйти таким же, каким пришёл. Понятно?

Его страсть — другие люди.

Те, о ком он заботится, кого поддерживает. Его чувства не знают границ. Они никогда не сосредоточены на конкретном человеке, образуя то, что мы называем объектом любви. Сегюр любит всех, а значит, никого в отдельности. Каждый раз, когда он слушает сердцебиение, каждый раз, когда он проводит операцию, он любит. Никакой пылкой страсти, никакой навязчивой исключительности, но распространённая, глубокая, устойчивая связь с пациентами – не спринт, а гонка на выносливость.

В «Снегах Килиманджаро» Хемингуэй пишет: «Как только он перестал быть искренним, его ложь имела больший успех у женщин, чем когда он говорил им правду». Сегюр не хочет лгать. Он не хочет играть чувствами, как в классики, между раем и адом. Итак, Шато-Руж, Шато-д’О. Это его твердыни — богатые дичью края, как говорили во времена Франциска I. Он — «белый человек», «хозяин», «кузен», как угодно, но никогда не муж и даже не официальный партнёр.

Вся его зарплата уходит на это. Ну и что? Что он будет с ней делать? Он никогда не вернётся в Пуатье. Он не мечтает о доме в пригороде, не говоря уже о втором доме. В глубине души, когда любишь свою работу, деньги бесполезны. Инстинкт собственника исчезает, и будущее не представляет интереса.

Но сегодня все по-другому.

Сегодня утром он спешно прошёл все консультации, а в час дня сел в свой «Фиат» и отправился в район Гутт-д’Ор. Ситуация была экстренной. Ему нужно было во что бы то ни стало доказать себе, что он не гей.

Накануне, в «Ваале», он ясно видел, как смущался Свифт перед всеми этими обнажёнными мужскими телами. Ему самому было не по себе. Оба, вероятно, убедили себя, что испытывают отвращение, возмущение, что они другие, но в глубине души их также терзало магнетическое притяжение, что-то вроде покалывания в паху…

Для Сегюра это было не в первый раз. Когда он посещает гей-бары, клубы и сауны, с сумкой, набитой результатами анализов, прививками и лекарствами, он всегда уходит потрясённым. Его фундамент, как говорится, шаткий… Все эти великолепные жеребцы, одновременно великолепно мужественные и глубоко женственные, действуют на него. Не виноватой скованностью, нет, вовсе нет, а мечтой об эрекции, как будто его собственное тело ласкает это искушение, не поддаваясь ему.

Почему бы не попробовать? Ведь Сегюр, военный врач, лесной врач, тот, кто всё видел и всё знал, в глубине души остаётся простым крестьянином, охваченным предрассудками. Он мог бы восстать против них и преодолеть свои иудео-христианские страхи, но он уже слишком стар, чтобы бороться с собой, и, кроме того, есть ещё и Чёрная женщина. Его осанка. Его убежище. Его могила.

– Босс, вы выпишете мне чек?

- Конечно.

Она хочет вернуться домой. Предположительно, в тяжёлую утрату. Но в Африке утраты приходят и уходят, и часто по одним и тем же родственникам. Он не против. Наоборот. Как ни парадоксально, чем больше он платит, тем менее развращённым становится его желание. Он пришёл искать золото, а не окружающую грязь. Стоя обеими ногами в серой реке, он ищет крупицы удовольствия, сверкающие между его пальцев, пока торф течёт мимо – надежды, чувства, недопонимания, разочарования, обиды, всю человеческую душу со всеми её слабостями…

Тщательно заполняя чек, сидя на краю кровати, он вдруг понял, почему его так завораживают подсобки. Мужчины, занимающиеся любовью без слов, даже не зная имён друг друга. Ни единого слова, способного нарушить диалог тел. Он сделал (почти) то же самое с чернокожей женщиной.

Она ловит чек длинными розовыми пальцами и заставляет его куда-то исчезнуть. Она уже голая, томно раскинувшись на развевающихся простынях.

– Ты вернёшься ко мне или как?

– Я думал, ты возвращаешься в свою страну.

– Если не сделано, дорогая, если не сделано.

Внезапно она выключает свет и сливается с тьмой. Её чёрная кожа сохраняет таинственную близость с тенями. Блестят только глаза, и Сегюр вспоминает «Заклинательницу змей» Анри Руссо, картину, которая преследовала её всё детство – репродукцию, висящую над лестницей столовой. Боже, эти глаза… Две трещины в космосе.

В следующее мгновение она широко развела бёдра, обнажив ещё одну расщелину, ярко-розовую,

33.

За рулём своего «Фиата» Сегюр пытается собрать воедино всё, что услышал. Он не понял ничего из того, что ему сказал Свифт. Вернувшись в Верн около шести вечера, он получил сообщение: срочно вызвать главного инспектора.

После этого ему пришлось проглотить массу удивительной, даже шокирующей информации: номер телефона принадлежал Хайди Беккер, Свифт была у неё дома, и только что обнаружили тело её матери. И больше ничего, правда?

Полицейский звал её на помощь, хотя для экстренных служб было уже слишком поздно. На самом деле, её единственной задачей было написать свидетельство о смерти. Судя по всему, это была простая передозировка. «Простая» — не очень подходящее слово, особенно для девочки с платиновыми светлыми волосами.

Что касается маршрута, то проблем не возникло. Он часто лечил африканских рабочих, страдающих от малярии, в Нантере, ютясь в общежитии «Сонакотра» недалеко от площади Буль. Он также занимался двумя соседними жилыми комплексами, Les Fontenelles и Les Champs-aux-Melles, разбираясь со случаями неудавшейся женской калечащей операции, в результате которой инфекция попала в организм. Так что, башни Айо, не беспокойтесь.

Авеню Пабло Пикассо. Переулок. Несмотря на труп, Сегюр ускоряет шаг. Он не обращает внимания на булыжные рельефы, на мозаичные стены — всё это странно, но об этом визите мы поговорим в другой раз…

Войдя в квартиру (дверь ему открыла Свифт), он сразу же увидел всё своими глазами. Большая круглая комната, окна странной формы, ковровое покрытие цвета яблока, разномастная плетёная мебель, напоминающая оранжерею.

Так вот где живёт родственная душа бедняги Федерико. Не слишком-то обнадёживающая картина.

Она там, у постели матери. Стоя на коленях, она похожа на Пьету. Рядом с ней – женщина без возраста, без веса, худощавая наркоманка с крашеными волосами и скрюченными руками.

Не говоря ни слова, Сегюр подходит. Свифт помогает Хайди подняться и отводит её от тела. Сначала врач замечает содержимое у изножья матраса: героин.

Он приступает к осмотру тела. Без вскрытия трудно сказать наверняка о причине смерти, но некоторые признаки несомненны: синюшные ногти и кожа, синюшное лицо, багровые губы… Засохшая слюна в уголках губ указывает на смерть от гипоксии.

– Не могли бы вы оставить меня на минутку?

Сегюр раздевает тело, полностью окоченевшее, и переворачивает его. Посмертное пятно – кровь, которая больше не циркулирует, опускаясь к нижним частям тела – достигло практически максимального размера на затылке, спине и ягодицах, что означает, что женщина мертва уже около суток.

Внезапно раздались крики. Почти сразу же появился Свифт, выглядевший растерянным. Руки у него дрожали.

- Что происходит?

Сегюр спешно переодевает тело.

– Когда, по-вашему, она умерла?

– Я бы сказал… вчера ближе к вечеру.

Свифт проводит рукой по волосам – ее лоб покрыт капельками пота.

– Хайди утверждает, что это моя вина.

– В честь чего?

– Вчера в полдень я её задержал. Домой её не отпустили.

«Ну и что? Насколько мне известно, она здесь никогда не спит, и, кроме того, я даже не уверена, когда именно она умерла. Не говоря уже о том, что её мать, вероятно, умерла, не издав ни звука. Хайди вполне могла быть у себя в комнате и даже не заметить».

Сегюр снова встает на ноги.

– Я собираюсь поговорить с ним.

– Нет. Давайте не будем усугублять ситуацию.

- НАШ ?

На его лице — настоящей гипсовой маске — находит силы пробиться улыбка.

– Она найдет способ вовлечь тебя.

– Тебе нравится, не так ли?

Полицейский кивает головой и глубоко затягивается сигаретой.

– Она снобистская, претенциозная, нечестная и эгоистичная, но да, она мне нравится.

– Я тоже. От этой девушки исходит что-то…

Раздаётся звонок в дверь. В одночасье квартира заполняется синей униформой, чёрными костюмами и белыми халатами.

– Вы вызвали кавалерию?

– Только после того, как вы мне ответите. Я хотел убедиться, что вы сначала увидели тело.

Свифт обращается к нему так, словно они старые друзья. Почему бы и нет?

– Я напишу свидетельство о смерти.

– Передозировка?

– Без сомнения, но мы все равно проведем вскрытие.

– Если девочка согласится.

– Конечно, если девочка согласится.

Сегюр оглядывается в поисках стула и стола — он выбирает плотно плетеный журнальный столик.

– Позвони Хайди. Она нужна мне для справки о гражданском состоянии.

– Давайте сначала выйдем покурим.

– Можно мы оставим ее в покое?

Она у себя в комнате. Она никого не хочет видеть.

Сегюр пытается представить себе горе молодой девушки. В 18 лет она осталась сиротой и без гроша в кармане. Французское государство примет её, но, несомненно, к тому времени, как администрация займётся её делом, она уже исчезнет и найдёт более быстрый и выгодный способ прокормить себя.

Как будто читая его мысли, Свифт комментирует:

– Вы знали, что она сдавала экзамены на степень бакалавра?

– Какой раздел?

– Литературный, я полагаю.

– Она без труда победит.

34.

– Расследование продвигается?

– Нет. За двадцать четыре часа я посетил только гей-клубы и пообщался с парнем, который ничего не знает.

– Вскрытие?

– Целый ряд ужасов, который многое говорит о безумии убийцы, но ничего о его личности.

– А как насчет этих историй о бумагах, о секретных документах?

– Забудь. Да, эти двое ребят шантажировали клиентов, но это уже другой вопрос.

– А как насчет возлюбленного, о котором упоминала Белая Грива?

Свифт снова проводит рукой по волосам, словно хочет стереть след, отметину на лбу.

– Мы сняли отпечатки пальцев у Федерико. Возможно, это его отпечатки, но если он никогда не был в системе, это нам не поможет. Кстати, не забудьте зайти в 36-й участок, чтобы сдать свои и подписать заявление.

Сегюр соглашается. Он физически ощущает страдания Свифта — смесь напряжения и глубокой усталости, из-за которой тот уже застрял в углу ринга.

«Я и сам об этом думал», — ответил он. «Вся эта история с тайным парнем — настоящая неожиданность. Федерико мне всё рассказал».

– Хайди тоже так говорит, но Федерико был не таким уж идиотом, как ты думаешь.

– Я никогда этого не говорил…

– Нет, но ты всегда говоришь о нём как о простаке. У этого парня был тайный сад.

Тишина. Жар окутывает их, словно папиросная бумага. Сегюр вдруг представляет себя и Свифта как тщательно упакованные предметы. Если это подарки, то кому

«Не понимаю, почему вы никогда не читаете имя внутри прокола», — проворчал полицейский.

– Я врач, а не сплетник.

– Но ты же сам-то точно попал в точку, ради Бога!

– Думаю, ты вообще не понимаешь, как всё устроено. Да, я часто осматривал Федерико, но только чтобы наблюдать за развитием неизлечимой болезни, а не для того, чтобы баловаться с драгоценностями.

- Простите.

Новый затяжка, новый перерыв.

«Я тут подумала…» — уже спокойнее продолжила Свифт. — «Ты знаешь ребят, которые делают такой пирсинг?»

– Да. Они присылают ко мне своих заражённых клиентов.

Инспектор кивнул. В мгновение ока к нему вернулась уверенность полицейского:

– Надеюсь, ты не построил никаких планов на сегодняшний вечер.

– Но… ты рассказал мне о Кароко и…

– Кароко, посмотрим завтра. И есть ещё. Хайди дала мне несколько имён.

– Чьи имена?

– Жестокие типы или подозрительные, я не знаю. Я доверяю своей интуиции.

Сегюр почувствовал, как гнев поднимается в его висках.

– Ты считаешь, что я к твоим услугам?

– Я же сказал, что ты мой советник.

– Правда? Я врач. У меня полно пациентов. У меня есть дела поважнее, чем помогать копу, который выглядит так, будто только что окончил академию!

Свифт, улыбаясь, кладет руку на сердце.

– Ты меня расстроишь.

– Но у вас нет команды?

«У меня есть помощник, да, он работает на десять человек. Но всё, что он может сделать, — это выйти на эту среду через полицейские каналы. Так мы не поймаем убийцу».

Сегюр успокаивается. Он представляет себе свой приёмный покой, полный встревоженных, уязвимых пациентов, некоторые из которых неизлечимо больны. Его долг – здесь. То, чего от него требует Свифт, просто невозможно.

– Если хочешь, я тебя реквизирую… официально.

– Не нужно. Всё, что я могу сделать, это дать вам список мастеров тату и пирсинга. После этого я вернусь к Верну.

– Хорошо. Но завтра утром ты пойдёшь со мной в Кароко.

– Ты меня бесишь.

– Мне всё равно, но ты же придёшь, правда? Хайди сказала мне, что этот парень… сложный.

– Это ещё мягко сказано. Я помогу тебе в последний раз. Не могу же я целыми днями играть в детектива-любителя.

– Сообщение получено, доктор. (Он тушит сигарету каблуком.) Поднимемся наверх?

Вынос тела уже начался. В соответствии с законом, Свифт уведомил прокурора, который, в свою очередь, поручил ему провести официальное расследование. Сегюр знает, что получит за это небольшое вознаграждение.

На самом деле Свифт позвонил в полицию Нантера и переложил ответственность, точнее, чёртову картошку, на них. Доклад. Описание места происшествия и тела. Что касается сбора улик и взятия образцов, то группа криминалистов уже на месте и сделает всё необходимое. Причина смерти не вызывает сомнений. Сегюр, со своей стороны, подписал свидетельство о смерти.

Более того, сотрудники похоронного бюро уже разворачивают застегивающиеся на молнию мешки для тел.

Увидев мешок с телами, Сегюр задаёт себе странный, импровизированный вопрос. Он думает об исчезнувшей аргентинской диктатуре. Когда солдаты выбрасывают тела из самолёта, заворачивают ли их в тюки или просто выбрасывают за борт, голых и с грузом? Знает ли об этом Хайди?

– Пойдём со мной. Посмотрим, не нужно ли ей чего.

В квартире они пробираются сквозь суматоху — пожарные и медики скорой помощи все еще собирают вещи под бдительным оком сотрудников правоохранительных органов, которые, как обычно, не знают, что делать.

Они вышли в коридор: зелёный ковёр, стены оклеены обоями. Слева открытая дверь: комната матери. В конце ещё одна, закрытая: комната Хайди.

Они стучат. Никакого ответа.

– Это мы, Свифт и Сегюр.

Проходит несколько секунд, на цыпочках.

И вот, наконец, голос, приглушенный, но твердый:

– Пошёл вон. Мне нужно учиться.

35.

Теперь пора разобраться с истинной сутью расследования: бумажной волокитой. Прошло тридцать часов с момента обнаружения тела, а Свифт не написал ни строчки. Святотатство!

В фильмах полицейские проводят всё своё время в поле, но в реальной жизни они приклеены к своим пишущим машинкам, изматывая часы. Ежедневная рутина, пропитанная запахом смолы и углерода. Самые злостные нарушители — детективы из отдела уголовных расследований. В доме номер 36 на набережной Орфевр они говорят, что воруют туалетную бумагу, потому что ей не хватает для отчётов…

В каждой следственной группе процессуальный эксперт пишет, но в этом случае, поскольку Свифт хочет действовать в одиночку, или, скорее, в паре, писать приходится ему. Мезз? Здесь ошибка в каждом слове, а синтаксис — просто пытка.

Полиция Сент-Оноре подготовила официальные документы на вывоз тела Федерико, но теперь ему предстоит записать показания опрошенных свидетелей – он решил не допрашивать их снова. Даниэль Сегюр. Хайди Беккер. Мишель Сальфи, он же Крен-Блан… Он предпочёл бы забыть о трёх клоунах из портового управления. Он обещает всё сделать за несколько часов. Все, кто имеет к этому отношение, могут прийти завтра, чтобы подписать свои показания.

Войдя в офис, Свифт обнаруживает картонные коробки, сложенные в центре комнаты.

- Это что?

– То, что вы просили: все полицейские отчёты, протоколы происшествий и другие данные, касающиеся геев за последнее десятилетие. Ребята из BSP были очень любезны: помогли мне перетащить всё это барахло с улицы Лютес. Но я не мог избежать их шуток о новых «тенденциях» в отделе по расследованию преступлений.

Свифт думает о ночных клубах, которые, вероятно, ответственны за 90% арестов за домогательства или непристойное поведение. Они им неинтересны. И всё же им придётся провести там ночь. Кто знает: вдруг из этой кучи глупых арестов всплывёт драка, какая-нибудь мелочь или, почему бы и нет, история о горящей резине.

– Вы рассказали им об убийстве?

– Не нужно. Новости в городе распространяются быстро.

– Они задавали вам вопросы?

Им плевать. Но они упомянули кое-что, что может нас заинтересовать. Кажется, в последнее время в гей-сообществе произошло несколько убийств.

Свифт снимает куртку и садится за стол. В воздухе витает прогорклый запах, усиленный затхлой вонью картонных коробок, но этот аромат вызывает в памяти что-то знакомое, что-то успокаивающее. Это аромат работы, а проще говоря, его жизни.

– Объяснитесь.

Мезз закуривает косяк, выпускает голубоватое кучевое облако, затем медленно проводит большим пальцем по губам, подражая Бельмондо, который сам подражал Хамфри Богарту в фильме «На последнем дыхании».

– Убийства, да, в течение года или двух, которые, априори, направлены на лопов.

– В принципе?

– Скорее, оглядываясь назад. Расследование показало, что

– Но это крайне важно!

Без паники. Методы совершенно иные. Это просто грязные преступления. Бандиты с ножом нападают на педиков в общественных туалетах, опустошают их карманы и оставляют их в собственной моче.

– Сколько жертв?

– Пока что шесть.

– Он пользуется только писсуарами?

– Это его охотничьи угодья. Ребята из BSP прозвали его «Убийцей кубков».

– Почему этим делом не занимается уголовный розыск?

– Потому что каждый раз это происходит в «мужском» отделении. И вызывают полицию нравов. Прокурор оставляет их разбираться с беспорядком.

Свифт потёр лоб. Он никогда не слышал об этой истории. Однако улица Лютес, где располагался отдел по борьбе с наркотиками и проституцией, находилась всего в нескольких сотнях метров.

– У вас есть материалы расследования?

– Я жду его.

– Они объединили свои дела?

- Да.

– Кто этим руководит?

– Похоже, это особенный парень. Серж Виалей, новый парень.

– Почему особенный?

– Он держит все свои файлы под замком.

– Вы с ним связались?

Мезз разводит руками в беспомощном жесте – перед этим он не забыл поставить ботинки на стол и сделать глоток «Джонни Уокера», который хранит в серебряной фляжке, спрятанной в правом ящике стола. И всё одно и то же.

– Парень в отпуске.

– Что за чушь? Неужели нам придётся ждать его возвращения, чтобы увидеть материалы?

– Точно. Сейчас июнь, прекрасная погода, Виалей уехал в Марокко погреться на солнышке. Он вернётся в конце недели.

– Я заставлю его открыть шкафы!

Не волнуйся, говорю тебе. Эта история не имеет к нашей никакого отношения!

Свифт ищет в себе хоть крупицы спокойствия.

«Ладно», — соглашается он. «Итак, где мы сейчас?»

– Точно в том же месте, что и сегодня утром, то есть нигде.

– Вы видели родителей?

– В морге, да.

– Как это было?

- Контраст.

- То есть?

– Мать была в отчаянии, отец выглядел разъяренным.

Свифт размышляет о своём убеждении, которое подтверждает Хайди: его отец отправил двух сыновей-гомосексуалистов в Европу, чтобы не видеться с ними и забыть их позор. Даже в отчаянии он, должно быть, считает, что его отпрыск сам во всём виноват.

– Отпечатки пальцев?

– Новостей по-прежнему нет.

– Мы не получили никаких результатов анализа IJ?

- Ни один.

Свифт закуривает. Курение создаёт впечатление, будто он что-то сжигает, что само по себе является своего рода действием. Сегодня вечером у него есть выбор: как только с его штрафами за парковку будет покончено, он может посетить салоны тату и пирсинга, адрес которых дал ему Сегюр, или запереться с Меззом, чтобы перебрать старые вещи.

Он уже знает, что сделает и то, и другое. Нет покоя воинам без войны…

Но сначала — босс.

36.

Мишель Фрессон, комиссар участка на набережной Орфевр, 36, ни на кого не похож. И это не уничижительное высказывание: внешне он ничем не выделяется, например, из-за своего статуса главы отдела уголовных расследований. Невысокий, лысый, очень худой, с узким прямоугольным лицом. Залысины придают ему интеллигентный вид, но не обманывайтесь: он действительно интеллигент. За профессорскими очками он молча наблюдает за вами, и в такие моменты вам кажется, что вы слышите, как работает его мозг. Щелк-щелк-щелк… Свифт не помнит, чтобы когда-либо видел его улыбку, но чудо может случиться.

Прозванный «Крессоном» или «Новичком», этот полицейский знает, как держать удар: он расправлялся с похищением барона Эмпена, убийством Пьера Гольдмана и взрывом на улице Коперник – одно за другим – настолько деликатными делами, что ему приходилось бороться не с бандитами или террористами, а со своим начальством, СМИ и общественностью. У него были бы все основания быть измотанным, но Фрессон всё ещё стоит за своим столом, гордо и уверенно.

– Так что насчет этой истории про разделку скота?

Очень важно: Фрессон не говорит с региональным акцентом, вроде корсиканского или окситанского, как все комиссары 36-го. Это облегчение.

Свифт прочищает горло — это очень плохое вступление.

– Мы только начинаем расследование и…

– В каком направлении?

– Гомосексуальное сообщество. Жертва – гей, и я убеждён, что убийца тоже.

– Возможно, наоборот, он человек, который ненавидит это сообщество.

– Возможно, но тогда он был бы подавленным гомосексуалистом.

Не играйте со мной в игры. Каковы ваши конкретные предложения?

С таким животным не может быть и речи о блефе, а тем более о лжи.

– У меня нет ни одного. Ни свидетелей, ни мотива, ни малейшего свидетельства того, что…

– Судебная идентичность?

– В квартире обнаружены отпечатки пальцев. Сейчас мы их проверяем.

– Родственники? Семья? Коллеги? Чем занималась жертва?

– Он был учеником средней школы. Никаких эмоций за очками. Что касается эмпатии, забудьте о ней.

– Сколько лет?

– 18 лет.

Фрессон медленно положил руки на большой лист промокательной бумаги, разложенный на столе. Свифта мелькнула мысль: эта промокательная бумага впитывает его стресс, его эмоции. В то же время он заметил, что руки комиссара были более избиты, чем его лицо. Морщины, пигментные пятна, выступающие вены. Корни, питающиеся землей мертвых.

– Вы задействовали всю свою команду?

- Нет.

Фрессон поднимает бровь.

– Я предпочитаю работать только со своим заместителем.

– В честь чего?

Не отвечайте прямо.

– Как вы знаете, у нас есть и другие дела. Остальная часть моей группы ими занимается, пока мы с Месеро работаем над этим конкретным делом.

– Назовите мне настоящую причину.

Нет нужды ходить вокруг да около.

«Сэр, мы живём в эпоху праздника, когда гомосексуалы находятся в центре внимания. Они демонстрируют свою сексуальность без стыда и сомнений. Наш президент Миттеран даже…»

– Кстати, Свифт, кстати.

– На мой взгляд, это кажущееся освобождение – всего лишь дымовая завеса. В глубине души большинство из них всё ещё прячется. Это закрытый, скрытный мир, и я не думаю, что его можно исследовать масштабными операциями и усиленными группами.

– Ты хочешь… внедриться?

– Нет, но я за более… интимный, более сдержанный подход.

Его руки и глаза неподвижны, как у крокодила. У Фрессона очень спокойное выражение лица.

«Есть ещё кое-что… — продолжил Свифт. — Возможно, вы читали в прессе о нескольких случаях рака в гей-сообществе. Рак неизвестной природы».

– Я возглавляю отдел уголовного розыска, Свифт. Мне нужно знать каждое движение, каждую мельчайшую тенденцию в столице.

- Конечно.

– Я читал отчёт от ребят из Сент-Оноре. У жертвы был этот

– Убийца лишь прикончил умирающего. Поэтому я склоняюсь к версии о безумном, маниакальном убийце, единственным мотивом которого было извращенное удовольствие. Или, возможно, месть.

- Месть?

– Любовник, которого жертва предположительно заразила.

– Ты читаешь слишком много детективных романов, Свифт.

– На данном этапе для продвижения вперед у меня есть только мое воображение.

– Вместо этого найдите доказательства, конкретные факты.

– Я работаю над этим, сэр.

Фрессон молчит. Крокодил всё ещё там. У Свифта возникает странное впечатление, будто он разговаривает, положив обе руки на промокательную бумагу. Своего рода натюрморт на бутылочно-зелёном фоне.

«Сэр», продолжил он, «я подозреваю, что убийство молодого гомосексуалиста не является серьёзной проблемой, но…»

– Ты ошибаешься, Свифт. И меня удивляет, что это говорит такой умный мальчик, как ты.

Фрессон работает по принципу двойного действия, как Beretta 92D: он может сделать два выстрела одним нажатием на спусковой крючок. Клац-клац: комплимент, критика.

У Свифта есть мозг, но он не знает, как им пользоваться.

«Добрую треть парижской элиты составляют гомосексуалы, — продолжил владелец. — Это очень мощное и очень сплочённое сообщество. Хуже масонов! Так что даже не думайте, что мы легкомысленно отнесёмся к убийству одного из них».

– Однако я слышал о серии убийств, которые…

– Я тоже внимательно слежу за этим вопросом.

- Действительно ?

Свифт тут же пожалел о своей иронии. На этот раз выражение лица за очками изменилось. Инспектор снова оскорбил интеллект своего начальника.

– Я нахожусь в постоянном контакте с офицером БСП.

Патрику становится все труднее скрывать свое удивление:

– Серж Виалей?

– Сам, да. Блестящий офицер.

Этот Виалли начинает её интриговать. Как только она вернётся из отпуска, он сразу же набросится на неё.

– Знаете, что он нашел?

– Боюсь, не так уж много. Но, по крайней мере, слухи об этих убийствах распространились, и в общественных писсуарах стало тише.

– Что?

– Писсуары, если вам так больше нравится.

Чашки. Общественные писсуары. Его словарный запас продолжает расширяться. Он всегда избегал этих ужасных, зловещих и вонючих лачуг, сдаваемых в металлолом, которые всё ещё существуют в Париже.

Вопреки всему, Свифт рискует спровоцировать:

– Вы хотите использовать это новое убийство как повод отправить геев обратно домой?

– Нет. В этот раз меня больше беспокоит настоящая паника. СМИ не в курсе?

– Нет. Но прокурор…

– Я ему позвоню. Нам не следует это обсуждать. Люди уже борются с этой болезнью. Мы не можем её усугубить.

Такая заботливость не свойственна этому персонажу.

«Понимаю, сэр», — покорно согласился он. «Я тоже хочу работать незаметно».

Его руки не двигались, но полицейский понял, что его уволили. Конец допроса.

Он уже направлялся к двери, когда командир дивизии окликнул его:

– Я знаю, что тебя не волнует прогресс, Свифт.

- Я…

– Я знаю, что вы нас презираете и вас интересуют только преступники.

Свифт не отвечает, но гордость подступает к горлу и обжигает нёбо, словно сушилка для рук. У него на языке уже вертится несколько ответов.

«Так проснитесь же, — рявкнул Фрессон. — У вас тут настоящий мерзавец, способный удовлетворить ваши самые гнусные желания».

37.

Полночь.

Меньше чем за час Свифт закончил свои репортажи. Если его когда-нибудь выгонят из полицейского участка, он всегда сможет вернуться к журналистике. Около восьми вечера он отправился на патрулирование в поисках гей-мастеров татуировок и пирсинга. Три салона, открытых вечером, три напрасных поездки. Когда он спросил: «Вы помните клиента, который приходил, чтобы сделать кольцо с именем, выгравированным на члене?», все посмотрели на него с одинаковым недоумением. Наверное, они проделывали эту процедуру сотни раз. То же самое было и с фотографией Федерико: чилиец, конечно, был красавчиком, но таких красавиц они видели каждый день…

В одиннадцать вечера Свифт решил сделать крюк в Нантер. Четыре раза за вечер он звонил Хайди, но безуспешно. Поэтому он снова вернулся к башням Айо. Он постучал, но ответа не последовало. Он уже собирался взломать замок, когда раздался голос:

- Кто это ?

- Быстрый.

- Теряться.

Патрик ёрзает в куртке. Дверь цвета помидора намекает на отказ. Кажется, она покрыта лаком — китайским, конечно же…

- Как вы?

– Отлично. Моя мама умерла, а завтра утром у меня экзамен по истории.

– Хочешь, я тебя подвезу?

- Теряться.

– Тебе ничего не нужно?

– Ты французский понимаешь, что ли? Торгуешь здесь, сволочь!

Свифт делает шаг назад. Завтра он пойдёт за ней в среднюю школу Карнота.

Итак, полночь.

Полный вперёд по пустынной кольцевой дороге. Одно из его любимых ощущений. В синей июньской жаре, обжигая асфальт, словно комета, обнимая широкие бетонные изгибы туннелей, словно электрон в ускорителе частиц. Мелькают фонари. Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк… И снова серая, гудящая волна открытой артерии.

Свифт смотрит на свои руки на руле. Он чувствует себя невероятно свободным — и в то же время скованным давлением скорости. Органы словно сжимаются глубоко внутри, словно у ныряльщика в бездне. Сердце особенно колотится где-то вдали: бум-бум-бум. Лето. Город. Ночь. Испытанная троица, превосходящая его самого, ребёнка безумца, ребёнка из ниоткуда.

R5 развивает максимальную скорость 110 километров в час. Нельзя сказать, что он не разогнался до предела. Он почти ожидает услышать звуковой удар. Но зачем так сильно разгоняться?

Потому что у Свифт свидание.

С кем? Ответ кроется в одном имени и требует пояснений. Распространенное заблуждение заключается в том, что мужчин сексуально возбуждают прежде всего визуальные сигналы. Всё происходит через глаза, или почти через них. Это врата порока. Противоположность разврату.

Свифт глубоко привержен этому кредо и, по сути, никогда не переступал эту грань. Он верен образу и не интересуется плотью, реальной, той, что вздыхает и стонет во тьме.

Это отречение не связано с распадом его брака. Он был таким и раньше. Он оставался таким и сейчас. И сегодня он ещё более таков, чем когда-либо.

Итак, изображение.

С юности Свифт внимательно следил за развитием эротического кино. Каждую неделю он корпел над страницами Pariscope и L’Officiel des Spectacles, пачкая пальцы жирными чернилами, заполняя глаза заголовками, аннотациями и названиями площадок. А спектакли! Его завораживала идея, что мужчины и женщины могли бы заниматься любовью в сетке над зрителями в Театре де Дё-Буль, но он так и не решился пойти туда. Его также интригует этот спектакль, название которого, с его нелепым каламбуром – «? Calcutta!» – вызывает в его воображении блеск эротического парада и краски

Свифт прошёл через несколько этапов. Фаза фантазий, когда, будучи подростком, ему приходилось довольствоваться фотографиями, вывешенными на входе в кинотеатры. Фаза взрослой жизни, когда он наконец смог перейти Рубикон и войти в эти тёмные залы с креслами, заляпанными спермой, и царившей в них тишиной, напоминающей церковную.

Затем Свифт стала свидетельницей скатывания от эротики к порнографии. Утверждается, что французские власти заклеймили этот жанр, навесив на него позорный ярлык. На самом деле, сами фильмы скатились до непристойности. «Глубокая глотка» с Линдой Лавлейс. «Выставка» с Клодин Беккари. С тех пор ничто не было симуляцией, ничто не было намёком. Прощай, поэзия, прощай, подглядывающий Том… Привет всему, что выставлено напоказ.

Свифт смиряется. К тому же, главное событие происходит совсем в другом месте. Его мир – мир желаний и одиночества – кардинально меняется с появлением удивительной машины: видеомагнитофона. Внезапно в его дом, в его маленькую квартиру с ламинатом, врывается кино на экране, слишком пикселизированном, с растекающимися по ночам цветами.

Именно тогда начался его односторонний роман с Брижит Лаэ. Не актриса и не модель. Легенда. Всего за несколько лет и сотню фильмов она уничтожила мир страстей во Франции. Её голос, чуть слишком низкий, эта отстранённая манера игры – очень в духе «новой волны» – и это тело, мой Господь, сочетающее в себе совершенство комиксов Жоржа Пишара и естественность залитого солнцем пастбища…

Брижит не привлекает, не влечет, но нежно обнимает за талию, неотразимо. Помимо её идеальной груди, её шёлкового лобка (как пишут в книгах), именно её взгляд – её глухие, терпеливые глаза, глубоко посаженные в глазницы, словно гвозди в ладони Христа, – отрывает тебя от самого себя.

Часто говорят, что оригинальность его фильмов кроется в юморе или в более сложных, чем обычно, сценариях. Свифт с этим не согласен. Он вырос, против своей воли, в тени греха, при ярко выраженном католическом режиме, который стремился просто искоренить удовольствие. Брижитт для него – это запретное тепло, нечто одновременно опасное и утешительное. Сила, которая навсегда разбивает вдребезги ложь витражей и исповедален. Независимо от сценария или тона диалогов, Брижитт излучает тёмный свет.

Добравшись до бульвара Араго, он кое-как паркуется в нескольких метрах от тюрьмы Ла-Санте и опускает солнцезащитный козырёк: ПОЛИЦИЯ. Он бежит к своему зданию, практически прижимая руку к паху. Реальность искажена, зрение ослаблено, кровь приливает к глазам, вискам, черепу…

Вернувшись домой, он бросается к радиоприёмнику и разжигает огонь. «Les Petites Bitches» («Маленькие сучки»). Он едва успевает увидеть, как радио взрывается в его сжатых в кулак руках, словно в молитвенной позе. Он отступает и слышит голос Фрессона где-то, повсюду:

– Так что просыпайтесь. Перед вами настоящий мерзавец, способный удовлетворить ваши самые гнусные аппетиты.

38.

Каждый подросток знает это чувство. На следующее утро после одинокой вечеринки засохшая сперма сворачивается, как творог, делая простыни жёсткими, словно гипс. Это хрупкая ткань утреннего раскаяния.

Сегодня утром его мозг в таком состоянии. Нейроны окаменели под тонким слоем горечи. Мысли одновременно молочные и бродящие, застывшие от разочарования и горя. Внезапно, готовя себе кофе, Свифт вспоминает, что тело Федерико, пятнистое, как у далматинца, тоже было покрыто семенной жидкостью. Он роняет кофеварку и тут же блюёт, опираясь обеими руками на край раковины.

Внезапно всё нахлынуло на него. Федерико разорван на куски. Пытки Баала, которые одновременно завораживали и отталкивали его. Белая Грива в туалете. Родители мальчика, которым у него даже не хватило смелости противостоять. Мать Хайди, измученная своей химической смертью. Хайди за своей красной дверью.

Это уже не расследование, это поезд-призрак…

Ещё немного воды. Прошло почти сорок восемь часов, и ни единой зацепки. Он даже совершенно забыл вернуться в 36-й, чтобы помочь Меззу разобраться с полицейскими отчётами и журналами BSP. Боже мой, что он делает? Он просто одержимый сексом, порочный, одинокий маньяк, который вчера вернулся домой, ползая на животе, во имя порнозвезды.

Обжигающий душ. За свою короткую карьеру он сталкивался со сложными расследованиями: некоторые с трудом продвигались, другие не имели конца, но это было поистине не то дело, во что можно было вцепиться. В этой пустоте он слепо плелся вперёд. Гей-клубы. Модная девушка. Эти дела о шантаже, которые ни к чему не привели. Список арабских имён, с которым он не знал, что делать…

И эта таинственная возлюбленная, единственное, за что он цепляется, столь же призрачна, как пирсинг Федерико.

Он выходит из каюты, обдавая всех клубами пара. Он проводит рукой по запотевшему зеркалу и видит своё красивое лицо, которое он ненавидит. Ему снилось быть Лино Вентурой, а проснулся Аленом Делоном. Ну что ж, он не собирается жаловаться…

Не нужно бриться: в 30 лет он всё ещё чисто выбрит. Спальня. Шкаф. Вид одежды возвращает его к реальности. В этом он никогда не пойдёт на компромисс. Сегодня утром он выбирает светло-жёлтую рубашку с короткими рукавами, бежевые парусиновые брюки Sta-Prest, коричневые кожаные туфли Weston, с рантом Goodyear, если позволите… Он наденет светло-коричневую льняную куртку через плечо – жара уже предвещает раскалённое пекло.

Последний проход через зеркало. Он наконец готов встретиться с возлюбленными Федерико, которые больше любят шёлк, чем кожу, хотя, очевидно, в этом сложном мире одно не исключает другого.

Он запрыгивает в свой «Рено 5», который этим утром выглядит как кровавый сгусток. Зажигание. Включается радио: «Пять утра, меня знобит…»

Святый Боже!Он хватает новую кассету и сердито засовывает её в проигрыватель. Тут же раздаются плавные, округлые ноты Moog Кита Эмерсона, и Грег Лейк, как всегда: «С возвращением, друзья, на шоу, которое никогда не кончается…»

Он выключает звук. Всё-таки сегодня утром музыки не было. Переходя площадь Денфер-Рошро, Свифт вспоминает четыре имени, которые дала ему Хайди Беккер. Он больше не верит в репрессии, связанные с махинациями этой парочки, но других зацепок у него пока нет.

МАРСЕЛЬ КАРОКО

Жюльен Ферран

ПАТРИС КОТЕЛЕ

ДЖОРДЖ ГАЛВАНИ

Он помнит, что второй, выпускник Национальной школы управления (ENA), работает в Государственном совете. Старший чиновник будет самым свежим из четверых в 9 утра. Он, вероятно, уже вовсю работает.

Когда-то он знал, что такое Государственный совет, но теперь забыл. Свифт снова стал чиновником, ненавидящим бюрократию. Высшие эшелоны он ненавидит даже больше, чем низшие.

Итак, Государственный совет? Очередная тепленькая местечко, или, скорее, сборище сверхквалифицированных людей, которые ничего не знают о реалиях на местах и ??никогда не способны принимать решения. Печально известные ракообразные Хайди…

Пале-Рояль. Тихое место рядом с «Комеди Франсез». Внезапно он останавливается

Государственный совет – это лабиринт этажей, коридоров и комнат, обшитых деревянными панелями. Отдел судебных разбирательств. Консультативные отделы. Отдел отчётов и исследований. Генеральный секретариат. Управление прогнозирования и финансов. Управление библиотеки и архива. Здесь кипит жизнь, ропщет народ, поднимается много воздуха и пыли.

Свифту, однако, удаётся раздобыть кое-какую информацию. Жюльена Феррана ещё нет на рабочем месте. Утро он начинает с посещения спортзала. Судя по всему, он где-то в здании. Мы уходим.

Через несколько минут он обнаруживает комнату, в которой смешиваются два радикально разных стиля: с одной стороны — Государственный совет с его деревянными панелями, паркетными полами и устаревшей претенциозностью, с другой — атмосфера аэробики, громкая музыка и флис всех оттенков.

Ладно. Это одни мужчины, и они точно не в этих неоновых костюмах, импортированных из США. Наоборот, они в основном в оттенках серого или чёрного. Гробовщики в шортах, футболках и кроссовках Stan Smith. К тому же, у этих ребят особый способ отжиматься и поднимать тяжести – серьёзный и серьёзный, словно они обсуждают закон о смертной казни.

Свифт расспрашивает Жюльена Феррана.

Странный ответ:

– Они там.

Итак, у геев есть свой VIP-сектор, или, скорее, своя долина прокажённых. Уже два дня он ощущает это противоречие, но, возможно, ответ кроется в самом вопросе: геи столь же экстравертны, сколь и подвергаются остракизму. За радостью и празднованием, и ещё больше за тягой к секретности, Свифт чувствует тихую борьбу, которую каждый ведёт по-своему, в своей индивидуальной жизни.

Сквозь испарения пота он замечает жилистого парня, выполняющего «армейский жим гантелей», как они его называют (Свифт знает, у него тоже были такие моменты), — это движение в положении сидя, заключающееся в поднятии тяжестей в своего рода победном жесте без всякого смысла или причины и без конца.

Полицейскому очень хочется закурить, но настроение неподходящее. Ему предстоит встретиться с первым клиентом за день, у которого нет ни сигареты, ни кабинета. Этакая минималистичная ситуация, которую он воспринимает как вызов.

39.

Анри Жансон сказал: «Первое впечатление всегда верное, особенно если оно плохое». Свифт обожает Жансона, ровню Мишеля Одиара, но не разделяет его мнения. В целом, он отказывается доверять внешности, торопиться и ставить всё на первое впечатление. Напротив: всегда давайте второй шанс, какими бы ни были обстоятельства.

Он подходит. Мужчина высокий, очень высокий, и его худоба не сочетается с его тренировочными движениями. Взгляд устремлён прямо перед собой, он неустанно поднимает гантели, руки идеально прямые, а затем опускает их, локти на уровне плеч. Поднимает. Опускает. Поднимает. Опускает…

Его лицо? Не будем обманывать себя: Жюльен Ферран похож на филе камбалы, пот вместо лимонного сока. Глаза дикие, брови презрительные, залысины, а длинный нос с прямыми губами напоминает молоток американского телесудьи.

– Господин Ферран? Мне бы хотелось поговорить с вами несколько минут.

– Разве ты не видишь, что я занят?

Быстрым жестом Свифт достает свою полицейскую карточку (он сунул ее в нагрудный карман рубашки, как карточку «Оранж»).

– И я позабочусь о тебе.

Свифт обожает эти остроумные замечания и обещает себе каждый раз их записывать. Каждый полицейский мечтает написать автобиографию.

- Что ты хочешь?

Самое забавное, что Ферран не останавливается на достигнутом: поднимает. Опускает. Поднимает. Опускает…

– Поговорим о Федерико Гарсоне.

– Что он на этот раз сделал?

– Он мертв.

Между усилиями Ферран позволяет себе ухмыльнуться:

– Убили, наверное. Так всегда заканчивают такие мелкие негодяи.

Свифт сжимает кулаки. Если чиновник быстро не исправит свой поступок, он заставит его съесть одну из своих гантелей.

– Вы были любовниками?

- Нет.

– Вы спали вместе?

- Нет.

Быстрые вздохи:

– Мы знаем, что Федерико шантажировал вас, и вы заплатили.

Ещё одна ухмылка. Но Ферран не сдаётся. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз.

– Наверное, это тебе та другая шлюшка сказала. Хайди Беккер…

- Точно.

Не верь этой мелкой шлюхе. Я…

– Я здесь не ради этой старой истории. Я просто хочу, чтобы ты рассказал мне о своих отношениях с Федерико.

Мужчина хватает полотенце и вытирает лицо. Бутылка воды. Большой глоток. После усилий – награда.

Но он совсем не расслаблен. Наоборот, он выглядит напряженным, как задница, сдерживающая пук.

– Это все из-за левых.

- Извините ?

– Эти придурки открывают наши границы для любого подонка, а в итоге мы получаем мелких шантажистов, которые…

– Ты мне только что сказал…

– Это заняло всего одну ночь.

– Объясните мне это.

Вздохнув, Ферран встал. Он был очень высоким, но не таким высоким, как Свифт. От него исходил странный запах, смесь пота и духов, больше напоминавший алкоголь, солоноватый коктейль…

Блестящий глаз снова пристально смотрит на Свифта. Ферран, кажется, раздумывает, стоит ли позвать высокопоставленных друзей, чтобы избавиться от этого жалкого таракана. В итоге — нет. Лучше ответить на его вопросы.

– Мы сделали это всего один раз. И даже тогда не прошли весь путь.

- За что?

– Федерико был… ранен.

- То есть?

– Его анус был в… плачевном состоянии.

Свифт думает о сотне своих любовниц. У любой физиологии есть свои пределы.

– Его слизистые оболочки были разорваны, словно вспаханы… Никакой пенис не смог бы сделать этого.

- Ты имеешь в виду…

– Да, его пытали. Предметами, острыми. Выглядело это так… не знаю… как будто ему в отверстие дубинкой, утыканной бритвенными лезвиями.

Свифт не испытывает отвращения. Он прочитал все учебники по криминалистике и анналы преступлений. Он давно воспринимает эти термины как то, чем они являются – просто словами.

– Кто его пытал? Он тебе рассказал?

– В ту ночь он пошёл на исповедь, да. Это был её парень.

На этот раз Свифт не смог сдержать дрожь. Ещё один балл в пользу жестокого, опасного, даже склонного к убийствам жениха.

– Он назвал вам свое имя?

- Нет.

– Сообщил ли он вам какие-либо подробности, которые позволили бы нам идентифицировать этого человека?

– Он мне ничего не сказал. Он просто рассказал мне об этих пытках.

– Что произошло дальше?

– Мы ничего не делали. Он даже не занимался со мной оральным сексом. Он плакал, как ребёнок, и уснул у меня на руках.

Голос Феррана затихает. На мгновение невыносимый человек становится трогательным – или просто тронутым.

Но он быстро приходит в себя, на его

– Все, что я получил за свою доброту, – это то, что эти два ублюдка на следующий день начали меня шантажировать.

– Но если бы у вас не было отношений…

– Были некоторые предварительные приготовления, и эта маленькая шлюха, я не знаю как, умудрилась сделать фотографии с улицы.

– Хайди Беккер сказала мне, что вы им угрожали.

Ферран начинает серию упражнений на растяжку квадрицепсов – классика: оставаясь стоять и наклоняясь вперёд, он сначала обхватывает левую ногу левой рукой, затем правой, каждый раз отводя пятку назад и прижимая её к ягодицам. В Булонском лесу, между двумя трансвеститами, нередко можно увидеть клоунов, предающихся подобным трюкам.

– Да, я был зол. Не люблю невоспитанных людей. Что ни говори, но эти правые идиоты хотя бы знают, как себя вести.

Свифт вынужден отреагировать:

– Я тебя не понимаю. Слева – мудаки, справа – идиоты. Ты из какой конкретно партии?

– Ни одного. Я их всех ненавижу. Вот что такое нейтралитет.

Обязан ли высокопоставленный государственный служащий соблюдать нейтралитет?

– Вы не спрашиваете врача, какую болезнь он предпочитает.

Полицейский в восхищении запрокидывает голову: быть таким отвратительным — это настоящее искусство. Наконец он закуривает «Мальборо».

– То есть вы никогда не собирались мстить?

«Эти два куска дерьма?» — смеётся Ферран. «Никогда в жизни. Я забыл о них через несколько дней».

– Но вы их снова видели?

– Случайно, на вечеринках, да.

– Больше ничего?

– Ничего больше. Знаете, как говорится: «Укушенный – дважды робеет».

ДержатьСвифт всегда считал, что пословица гласит: «Укушенный — дважды робеет». Нет нужды вдаваться в подробности.

– Ты рассказал своим друзьям?

– Конечно. В последнее время Федерико и Хайди стали персонами нон-грата практически везде.

– Вы знали, что он болен?

– Нет. Что с ним было не так?

– Рак у геев.

На этот раз Ферран прекращает растягиваться. Над гей-сообществом висит дамоклов меч. Меч, который медленно выхватывают из ножен…

Чиновник машинально оглядывается на своих спутников. Свифт замечает, что мужчины застыли на месте. Они слышали их? Они спали с Ферраном? С Федерико? Они тоже боятся заболеть?

Прежде чем уйти, хотелось бы прояснить несколько моментов:

– Что вы делали в ночь с 8 на 9 июня?

– Это не твое дело.

– Не заставляй меня отвезти тебя на станцию.

– Я подозреваемый?

– Это будет зависеть от ваших ответов.

– Я был со своим… партнёром.

- Кто это?

– Извините. Совершенно секретно.

– Господин Ферран, давайте избежим осложнений.

– Я вам говорю, это конфиденциально.

Что-то не сходится. Ни тон Феррана, ни его голос, ни его слова не выдают ни малейшего страха. Этот человек — открытый гей. Даже будучи женатым, он не скрывает своей истинной натуры. Если только он не просто бисексуал…

«Ты боишься, что люди узнают, что ты гей?» — спросил он.

– Вовсе нет. Все знают.

– Даже твоя жена?

– Особенно моя жена.

– Вы защищаете своего партнера?

– Нет, ему тоже все равно.

– Так кто же?

Ферран снова вытирает лицо полотенцем. Пот уже не от усилий. Это гнев, ярость, холодно выплеснутые наружу.

– Его жена.

Свифт делает небольшой рывок. Он пытается приспособиться к каждой новой ситуации, но теперь это, по сути, игра в жмурки.

«У неё нет моей непредвзятости, — продолжил высокопоставленный чиновник. — И она ничего не подозревает. Трудно поверить, но это так. Так что нет, я не назову вам её имени».

Свифт пожимает плечами и наносит удар стоящей рядом боксерской груше. В глубине души ему всё равно на имя, и он уже знает, что Ферран не имеет никакого отношения к убийству Федерико.

Он уходит, размахивая указательным пальцем, все еще как Счастливчик Люк — ему определенно пора прекратить делать подобные нелепые жесты.

Идя к машине, он открывает лёгкие и жадно впитывает солнечный свет. В голову приходит цитата Джинсона: «Первое впечатление всегда верное, особенно если оно плохое».

Улыбка.

Джинсон: один – Свифт: ноль.

40.

– Я ценю твою помощь вчера вечером.

Прежде чем ехать за ребенком к Карно, Свифт успел заехать в дом номер 36. Мезз, в рубашке с короткими рукавами, теперь живет на какой-то бумажной стройке — коробки, файлы, связки разбросаны по всему офису.

- Мне жаль.

– Я тебе не доверяю. Ты здесь и… тебя здесь нет.

– Потому что я не знаю, куда иду.

– Ты меня удивляешь. Кофе?

– Нет, спасибо. Ты… (Мезз, должно быть, работал всю ночь.) У тебя есть какие-нибудь новости?

– Абсолютно ничего.

– Отпечатки пальцев?

– Пока что мы опознали только Федерико, того парня (того, которого вы там бросили) и вашего врача, который приходил сегодня утром подписать заявление. Есть также ваши, мои и, вероятно, многих полицейских и других, которые были на месте преступления. Но, в любом случае, никто из них нашему отделу не известен.

– Мы должны продолжать.

– Спасибо за совет.

Свифт уверена, что ключи таинственного любовника тоже там. Даже если он не убийца, ключи от квартиры у этого человека, и он, должно быть, приходил туда в нерабочее время.

– Файлы?

Мезз откидывается на спинку стула и упирается каблуком в угол стола. Такой мачо, как он, удивился бы, узнав, что его ботинки популяризировали британские глэм-рокеры, такие как Боуи, Ти-Рекс и все остальные — все они, безусловно, женоподобны. Неважно.

– Я отобрала для вас самые горячие.

– С применением насилия?

– Конечно. Драки, нападения, погромы, сведение счётов… Всякое бывает.

– Вы его посмотрели?

– Бишон, я провел там ночь.

– Что-нибудь выделяется?

– Абсолютно ничего, кроме мук угнетённой сексуальности и банальной ненависти, которую она вызывает у бандитов и мелких фашистов. Ничто не ново под луной.

У Мезза могут быть настоящие приступы эмпатии.

– Но на шапке все еще есть помпон.

- То есть?

– Среди жертв расистских нападений я нашел своего человека.

– Федерико?

– Убедитесь сами.

Свифту не составило труда найти нужный полицейский отчёт (Федерико подал заявление после трёх дней пребывания в больнице). Всё произошло в январе 1981 года. Предположительно, на молодого чилийца напали в час ночи в саду Тюильри. Его нашли без сознания в нескольких метрах от места происшествия, на улице Пирамид. Госпитализация. Жалоба. Дело закрыто.

К делу прилагаются фотографии опухшего лица этого красавца-чилийца. Эти опухшие глаза, налитые синей кровью, всегда вызывают шок.

Свифт уделяет время проверке показаний Федерико. После госпитализации старшеклассник был вынужден подать жалобу, но его история о Тюильри не выдерживает критики. Могла ли его избить возлюбленная?

Свифт смотрит на часы: 11:30. Утро пылает, как вспышка на бумаге, та самая, что исчезает между пальцами фокусника. Нет времени читать дальше, если он хочет забрать девочку. И по какой-то неизвестной причине он ни за что на свете не хотел бы её потерять.

– Есть новости от родителей?

– Они не звонят мне каждое утро.

– Знаете ли вы, репатриируют ли тело или организуют похороны в Париже?

– Я узнаю.

Вместо расхожего клише «убийца всегда возвращается на место преступления» ребята из Британской Колумбии предпочитают другое: «убийца никогда не пропускает похороны своей жертвы». Настолько же нелепо.

Внезапно Свифт замечает еще один файл, лежащий на видном месте на ее столе.

– А это что?

– Подарок от дома.

Он подходит. На обложке ничего нет, но внутри — стопка фотокопий.

Он сразу понимает:

– Вы взломали гардероб Виалея?

– Скажем так, вчера вечером я был занят. Мексиканский рейд.

– Ты что, заболел?

– В любви и на войне всё средства хороши. Когда ты коп, в отпуск не ездишь. Этот парень ни о чём не догадывается. Доказательство в том, что ему стоит только уйти, как тут же совершается очередное убийство.

– Вы сами мне сказали, что это дело не имеет к нам никакого отношения.

– Лучше проверить, чтобы убедиться.

Свифт изучает стенограммы слушаний, заключения судебно-медицинской экспертизы, аналитические отчёты судьи и ходатайства свидетелей. Среди всего этого массива информации он находит важный документ: фотографии отпечатков пальцев, выявленных с помощью дактилоскопического порошка.

– У них есть отпечатки пальцев этого парня?

– Найден в кошельке одной из жертв, да, Луи Лефевра, убитого 13 января. Обычно этот человек наносит удар ножом, а затем крадёт деньги. На этот раз он допустил ошибку. Он оставил кошельки там, вместе со своими отпечатками пальцев…

Их нет в деле, иначе Виалей уже арестовал бы своего убийцу. Но Свифт позволяет себе представить – пофантазировать всегда можно – другую связь: если бы эти отпечатки были на улице Терез, 20, то, без сомнения, Убийца с Кубком и палач Федерико были бы одним и тем же человеком.

– Вы сравнивали их с теми, что были в квартире Федерико?

– Это в процессе, моя дорогая.

– В БСП вы все вернули на место?

– А ты и не заметишь, я тебя запутаю!

Мезз преподносит ему свою мгновенную улыбку на блюдечке. Свифт вынужден улыбнуться в ответ. В глубине души, как и все полицейские, он убеждён, что закон хорош только тогда, когда его извращают.

– Это все?

– Нет. У меня также есть имя дилера Федерико. Его зовут Дидье Брюно.

– Он употреблял наркотики?

– Не совсем. Парень снабдил его алкилнитритами или подобными веществами.

– Ты имеешь в виду попперсы?

– Точно. На самом деле, это его прозвище: Мистер Попперс.

Еще одно клише среди полицейских: дилеры преступников — своего рода исповедники, они всегда знают много о маленьких странностях своих клиентов.

«Тебе интересно или как?» — снова спрашивает Мезз.

– Меня это интересует. Где я могу это найти?

– В кинотеатре Far West Vid?oboy, 47, бульвар Сен-Мартен, специализирующемся на гей-порно. Наш парень там работает билетёром. Он вообще ничего не делает, если вы понимаете, о чём я.

Юмор Мезза… Свифт записывает имя и адрес в блокнот. Иногда он чувствует себя домохозяйкой со списком покупок. Идеально подходит для курицы, спешащей за покупками на улице Сент-Анн.

41.

Ощущение дежавю.

Карно, его кирпичный фасад, его каркас в стиле Эйфеля.

Тени платанов танцуют сальсу на асфальте.

Старшеклассники вылезли с экзамена, все красные, как раки из кипятка.

Свифт помнит школьные годы лишь отрывками, словно удары молота по памяти, перемежающиеся драками, полицейскими учётами и одиночными камерами. Целая эпоха…

Вот.

Он не может не восхищаться изысканной утончённостью её наряда, скрывающейся под его небрежно-винтажной внешностью. Каждая деталь, каждая складка продуманы. Серые фланелевые брюки-сигареты с лёгким разрезом на щиколотках, словно сноска. Томное розовое бюстье на тонких бретельках, приоткрытое джинсовой курткой, искусно спущенной на одно плечо. И, наконец, светло-коричневые кожаные лоферы с квадратными носами и серебряными пряжками. Не просто стиль или образ, а стратегия, весьма своеобразный способ отказаться от подплечников, джинсов с высокой талией и прочих ужасов 80-х.

– Нет, ты все еще здесь?

– Верный своему посту.

Он замечает, что у неё нет ни сумки, ни ранца. Из кармана куртки торчит лишь тонкий пенал. Работа без страховки.

– Эй, ты когда-нибудь перестанешь меня беспокоить?

Легким движением руки он указывает на сундук позади нее.

– У вас все получилось сегодня утром?

– Мне всегда это удаётся.

– Поздравляю вас.

– Я не могу с тобой пообедать.

- За что ?

– У меня назначена встреча.

- С кем ?

– Марсель Кароко.

– Это прекрасно, это тот, кого я хочу увидеть.

В R5 Свифт не решается спросить её, удалось ли ей поспать или подумать о похоронах. Даже речи не идёт о том, чтобы заговорить о вскрытии. Позже. Эта смерть сюрреалистична. Драматический поворот событий, который, кажется, привёл не в ту комнату.

Давайте вернемся к делу:

– В январе 1981 года Федерико разбили лицо. Я только что прочитал полицейский отчет.

– На него напали, да.

– Ребята Патриса Котеле?

– Нет. Они ему просто угрожали. И это было полгода назад.

– А кто же тогда?

– Мужчины из Кароко.

– Ты же сам мне сказал, что он заплатил не пикнув!

– Да, он заплатил, но потом он захотел преподать Федерико урок.

– И вас снова пощадили?

– Меня всегда щадят. Я сирота. Политический беженец.

– Кто именно напал на Федерико?

Кароко владеет охранной компанией Key Largo. Они обеспечивают безопасность встреч его клиентов, среди которых часто встречаются политические деятели. Он также сдаёт свои услуги в аренду клубам и концертным площадкам. Достаточно было одного телефонного звонка, чтобы найти двух-трёх крутых парней…

– Вы там были?

- Нет.

Федерико рассказал полиции, что на него напали бандиты. Хайди он сказал, что на него напали приспешники Кароко. Теория Свифта остаётся верной: Федерико избила его тайная любовница.

Внезапно ему в голову приходит другая идея:

– Белая Грива, разве

- Если.

– Поставляет ли Caroco своих вышибал для Rose Bonbon?

- Да.

Всегда полезно знать.

– Федерико рассказал вам, был ли Крин-Бланк одним из тех, кто его избил?

– Нет. Но это было бы неудивительно.

«Жёсткая любовь…» — размышляет Свифт и тут же жалеет об этой ироничной мысли. Мозг часто дистанцируется, несомненно, чтобы избежать слишком сильных страданий.

Продолжать.

– Федерико, он был мазохистом?

– У него бывали периоды. Иногда ему нравилось, чтобы его били, иногда – чтобы на него мочились, и всё в таком духе.

- Я понимаю.

– Не будьте снисходительны. Федерико был свободным молодым человеком.

Свифту начинает надоедать этот конформизм и провокация. Все свободны, все беззаботны. То, что он увидел в Ваале, шокировало бы кого угодно. На ум приходит множество слов, чтобы описать эти практики, но «свобода» — не первое в его списке.

– Ты всегда так водишь?

- Как ?

– Как будто проглотил вспышку света. А у вас даже кондиционера нет… Меня тошнит.

- Прошу прощения.

Полицейский замедляет шаг. К тому же, он не спешит в агентство Кароко, которое находится всего в двух шагах от него, на авеню Руль, младшей сестре авеню Нейи.

Свифту нравится общаться с этой девушкой. Каждый раз он словно погружается в эпоху, которая совершенно ускользает от него, охватывая как поколение «современной молодёжи», так и это противоречивое и находящееся под угрозой сообщество — гомосексуалистов, как их раньше называли. Эта девушка — его фонарь в буре.

Свернув с бульвара Перейра, он выходит на большую площадь Порт-Майо. Движение спокойное, жара невыносимая. Солнце словно раскаляет гигантский блин на асфальтовой сковороде.

Сквозь пыльное лобовое стекло полицейский замечает телефонную будку возле железнодорожной станции Petite Ceinture.

– Подожди меня. Мне нужно позвонить.

В каюте Свифт меняет методы приготовления пищи. От жареной курицы он переходит сразу к керамической, в стиле севрской фабрики.

Новые телефоны с прозрачными монетоприемниками похожи на игровые автоматы. К счастью, этот не принимает карты – проклятие патрульных. Свифт обыскивает карманы, находит франк, а затем борется с непокорным шнуром телефонной трубки, настоящим душевым шлангом.

Наконец, голос Сенлисса, судебного патологоанатома из IML.

– Свифт. Есть новости?

– У меня есть анализы частиц, найденных на дне ран.

– Что это нам дает?

– Есть углеродистая сталь, характерная для некоторых клинков, в частности мачете.

– Что еще вы можете мне рассказать?

– Похоже, это клинок французского происхождения, тот, что находят в Вест-Индии. Возможно, это один из мачете, использовавшихся солдатами Французского Иностранного легиона.

Перед глазами Свифта – плодородными глазами его ума – промелькнуло новое подозрение: военный, наемник или отставной солдат, который, возможно, сохранил воспоминания о своей подготовке в тропиках…

Нет, не пенсионер. Убийца молод. Судя по тому, что он читал в книгах ФБР, взрыв преступных порывов всегда происходит около двадцати лет.

Сенлисс продолжал спокойным голосом:

– Гибкая сталь, практически не ломается. Единственный её недостаток – она ржавеет.

– А частицы ржавчины у вас тоже есть?

- Полный.

– Это все?

– Нет. Также присутствуют незначительные следы сахара.

– Сахар… в виде порошка?

– Нет, сахароза, содержащаяся в стеблях зрелого сахарного тростника.

- Что это значит?

– Орудие убийства могло быть использовано для сбора сахарного тростника. Я рассматривал эту возможность. В таком случае это мог быть мачете панга или тапанга. Длина его лезвия соответствует длине ран Федерико. Остриё отсутствует, а кончик заострён под прямым углом.

– Где можно найти такой инструмент?

– Везде на Карибах, где есть сахарный тростник.

Свифт настроен скептически. Карибские острова, серьёзно?

«Твой парень родом с заморских территорий Франции», — настаивает Сенлисс.

– В честь чего?

– Ваш убийца, вероятно, француз, да? Французские департаменты, где можно найти мачете-тапанга, называются Мартиника и Гваделупа.

Свифт вспоминает трёх очаровательных малышей из «Капитанства». Нет смысла тратить время на клоунов с интеллектом скворца. С другой стороны, другое воспоминание пульсирует в минорной тональности: одно из четырёх имён, данных Хайди, — имя богатого землевладельца из Вест-Индии, Жоржа Гальвани.

На повестке дня сегодня днем…

Он также помнит фразу Хайди о Федерико: «Он любил All Blacks».

– А как насчет жженой резины во рту?

– Ничего не могу сказать. Анализы не очень точные.

– А разве это не может быть продуктом Вест-Индии?

– Вовсе нет. Мы скорее на стороне Мишленовского.

- То есть?

– Согласно анализу, это, по-видимому, кусок покрышки.

Пот приклеивает к его лицу липкую маску. Какое паршивое расследование. И всё же, каждая деталь — вызов его интеллекту. Подожди.

– Спасибо, Сенлисс. Позвони мне, когда получишь результаты анализа крови.

– Конечно. Терпение – мать всех добродетелей.

Свифт добрался до машины, стягивая с себя промокшую рубашку.

«Что случилось?» — удивлённо спросила Хайди. «Ты весь красный».

– Жара. (Свифт поворачивает ключ зажигания.) Расскажи мне еще раз о Кароко.

– Он рекламный менеджер. Как правило, 70% его слов ничего не значат.

– Осталось еще 30%.

– Больше всего запоминается то, чего он не говорит, а это самое главное. Кароко – парень, который очаровывает и визуально, и на слух, но свои планы держит при себе.

Свифт выбрал авеню Нейи, переименованную в авеню Шарля де Голля примерно десятью годами ранее. Он ехал с открытыми окнами, но не был уверен, какой будет эффект. Шум и жара мучили его бедную голову.

«Кароко — человек своего времени, — продолжает Хайди, — который не боится устраивать шоу».

– А как бы вы охарактеризовали… нашу эпоху?

– Всё напоказ. Он основал одно из самых мощных рекламных агентств десятилетия, наравне с RSCG и Publicis. Он сам – своего рода ходячий рекламный щит.

Свифт не любит рекламу, и ещё меньше ему нравится вся эта шумиха вокруг неё. Теперь о ней говорят как об отдельном виде искусства, но по сути она всё ещё сводится к продаже йогурта. Он где-то прочитал цитату одного из величайших американских специалистов по рекламе, Рэймонда Рубикама: «Единственная цель рекламы — продавать. Больше и говорить не о чём».

– Зачем вы с ним встречаетесь?

Он связался со мной вчера вечером. Он настаивает на том, чтобы оплатить похороны моей матери. Не знаю, как он об этом узнал. Но я не удивлен: он всегда всё знает.

Свифт с нетерпением ждёт встречи с этим человеком. Пока что он выступает в роли потенциального убийцы Федерико, но также и его благодетеля и арендодателя. Безжалостный бизнесмен, страстный извращенец

– Я забыл одну деталь.

- Да ?

– У Кароко невероятная коллекция порнографических фотографий.

– Мужской, я полагаю.

– Возможно. Я никогда её не видел.

– Почему ты говоришь мне об этом?

– Говорят, что если он предлагает вам увидеть ее, это означает, что вы вступаете в очень эксклюзивный клуб.

- Который ?

– Мужские Чудеса.

– Что именно это такое?

– Понятия не имею. Я не подхожу под описание.

В конце авеню Нейи, слева, Булонский лес начинает подниматься; справа улица Шато спускается в Пти-Нейи, своего рода живописную деревушку. Именно здесь Свифт возвращается на авеню Руль. Он думает о коллекции Кароко. Он не знает, действительно ли хочет её рассматривать, но инстинктивно чувствует, что в этих снимках есть что-то, какая-то деталь, зацепка, которая может приблизить его к убийце.

42.

– Моя маленькая дорогая, мой ангелочек, моя жемчужинка! – кричит мужчина через огромный стеклянный зал агентства.

Он подходит к Хайди, широко раскинув руки, с глазами, полными слёз. Марсель Кароко явно обожает театр. Неудивительно, что он демонстрирует броскую элегантность: двубортный костюм Giorgio Armani, полосатая рубашка Charvet и лоферы Brooks с кисточками. С одной стороны, наряд безупречен. С другой, и по той же причине, он отвратителен.

По мнению Свифт, элегантность должна основываться не на совершенстве, а на диссонансе, на неуместных деталях. Излишние старания в итоге приводят лишь к смеху. К тому же, накапливая дизайнерские бренды, вы рискуете стать ходячим рекламным щитом. Великолепная ирония для рекламного руководителя…

Когда старый денди — на самом деле не такой уж и старый, возможно, ему лет пятьдесят — обнимает Хайди и жестикулирует, чтобы выразить свою дешевую грусть, Свифт легко может заметить ключевую черту персонажа: лицо.

В «Ваале», во время фелляции, полицейский, похоже, узнал в этой пасти черты льва. Усталая кошка: опухшие глаза, приплюснутый нос, отвислая пасть — нижняя губа почти сморщена. Но сегодня, если мы хотим оставаться в рамках зверинца, он скорее напоминал бы орангутанга с похотливым взглядом и тяжёлым подбородком. Свифт никогда не видела такого уродливого мужчину, и всё же в доме номер 36 на набережной Орфевр можно увидеть и по-настоящему суровых.

«Бедная моя девочка…», — повторяет он, сжимая белокурую головку в своих руках, обтянутых майкой.

Свифт заворожён этим чудовищем. Такое лицо, увенчанное густой короной седых волос, образующих два рога над черепом, не поддаётся описанию. Просто теряешь дар речи.

«Кому я имею честь?» — вдруг спрашивает Кароко, поднимая взгляд.

– Патрик Свифт, главный инспектор отдела уголовных расследований.

«Надеюсь, ты не беспокоишь этого ребенка», — проворчал он, еще ближе наклоняясь к Хайди, которая едва доставала ему до груди.

– Я расследую смерть Федерико Гарсона.

Другой вдруг выбирает новое выражение. Он словно перевернул страницу каталога: после «скорби по семьям» идёт «торжественная траурная речь».

«Фредо принадлежал к золотой легенде геев, — с жаром заявил он. — Он был героем, похожим на Жана Жене, святым ночи! Фредо, мой бедный Фредо…»

– Ты имеешь в виду Федерико.

Он разражается смехом. Новое выражение: он превращается в жизнерадостного тусовщика, глаза блестят, он допоздна не вылезает из дворца. Его репертуар и скорость исполнения просто поразительны.

– Раньше я называл его Фредо, это больше походило на «гингетт»!

Свифт соглашается угодить ему — в конце концов, такой хвастун должен себя утомить.

«Но я пренебрегаю всеми своими обязанностями», — продолжил хозяин. «Заходите ко мне в кабинет. Моя секретарша сварит нам кофе. Или вы предпочитаете что-нибудь поесть?»

Хайди неодобрительно пробормотала:

– Марсель, мы сюда не есть пришли…

– Конечно, конечно. Следуйте за мной.

Мы следуем за ним. У Кароко странная походка: голова вперёд, слегка согнувшись, плечи в просторной куртке расправлены. Обстановка? Офисы со стеклянными стенами, ковры, рекламные плакаты на белоснежных стенах. Здесь царит сочетание жизнерадостной пышности и тёплого уюта. Вдохновение льётся рекой, как и деньги. Это царство великодушного капитализма, того, кто не скрывает своих чувств.

Офис в отличном состоянии: огромный, светлый, он в равной степени демонстрирует признаки власти — массивный овальный стол, стул с высокой спинкой, сверкающие трофеи, фотографии Кароко с президентами и капитанами промышленности — и признаки релаксации — настольный футбол посередине комнаты, фотографии босса, дурачащегося со своими сотрудниками… На стене даже закреплено баскетбольное кольцо.

- Садиться.

Кароко подходит к столу и садится в кресло. Над ним — большой портрет Жозефины Бейкер, великолепный, трогательный, в сепии, напоминающей одновременно корицу и карамель.

– Мы согласны, дорогая? Я возьму на себя все расходы по похоронам твоей матери.

«Спасибо», — пробормотала молодая девушка, которая умела при необходимости вести себя скромно.

«Это нормально. Я хотел сделать то же самое для Фредо, но его родителям это не понравилось. (Он делает презрительное лицо.) Его собираются спешно похоронить где-нибудь на кладбище».

«Разве они не репатриируют тело?» — спросил Свифт.

– Наверное, нет. Похоже, они хотят оставить его там и немедленно уехать. Кто-то должен им сказать, что гомосексуальность не заразен. По крайней мере, пока.

Приходит секретарь. Кофе кажется крошечным на столе с автографом Кнолля. Три маленькие фарфоровые кувшинки на мраморном озере с тигровыми полосками.

– А чего ты хочешь?

Свифт, пытаясь успокоить животное, прибегает к прямой атаке, в стиле полицейского, применяющего грубую силу:

– Где вы были в ночь с 8 на 9 июня?

Кароко поднимает брови и направляет два указательных пальца к своей груди.

– Должен ли я понимать, что я являюсь подозреваемым?

– Простая рутина.

Бизнесмен смотрит в глаза Хайди, как будто умоляя о солидарности перед лицом беспредела.

– Я провёл ночь с друзьями в «Bains Douches». Это могут подтвердить несколько сотен человек.

– Очень хорошо. Мы проверим.

Каждый раз, когда он произносит эту фразу, она обжигает ему рот. Слабо завуалированная угроза, упрямый скептицизм мелкого фашиствующего полицейского, считающего всех мерзавцами, начиная с него самого…

– Знаете ли вы врагов Федерико?

– Ничуть не меньше.

– И все же он и Хайди занялись шантажом…

– Мелкие правонарушения.

– Это не то, что ты сказал, когда была твоя очередь.

«Конечно, я так и сказал! Молодёжь совершает ошибки. Это часть жизни. Давайте больше не будем об этом говорить. Особенно сейчас. Это оскорбление для Фредо, который был ангелом…»

Он всё ещё говорит театральным тоном, но слова всё чаще вызывают

– Вы приказали провести карательную экспедицию против Федерико.

– Кто это сказал?

— Я, — говорит Хайди.

Шокированное выражение сменяется широкой улыбкой. Кароко прищуривается, глядя на Хайди, словно спрашивая: «Ты, маленькая шалунья, ты уже заговорила?» Но за улыбкой таится и опасная ярость.

«Я признаю себя виновным», — признал он, приложив руку к груди. Федерико нужно было преподать небольшой урок.

– То есть вы знаете крутых парней, которые могут избить ребенка совершенно противозаконно?

– У меня своя охранная фирма.

– Ки-Ларго.

Кароко благосклонно смотрит на Хайди.

– Вы хорошо информированы.

– Вы помните дату этой карательной экспедиции?

- Нет.

- Примерно.

– Я бы сказал… зима 81-82 годов.

– Вы помните имена… людей на задании?

– Нет. На самом деле, я их не знаю. Меня не интересуют подробности…

Ассоциация идей приводит его к вопросу:

– Некий Мишель Сальфи, вам это о чем-нибудь говорит?

- Нет.

– Но он же работает в вашей компании. Его ещё зовут Белая Грива.

Кароко разражается смехом.

– Белая Грива! Невозможно! Нет, не имею чести. Передай ему привет. Белая Грива! Ха-ха-ха!

Перейдем к недвижимости.

– Федерико и Хайди украли у вас компрометирующие документы.

- Это правда.

– Вы этого не отрицаете?

– Но сначала нам нужны эти документы. Я говорю об оригиналах, конечно.

Свифт улыбается ей в ответ и тут же отступает.

– Здание, где жил Федерико, принадлежит вам.

– Не мне. Доверию, которое держит мои компании.

– Вы приютили его бесплатно?

- Да.

- За что ?

– Оказать ему услугу. Ничего не могу с собой поделать, я очень щедрый.

– И с кулаком в кармане. Ты к нему давно ходил?

– Иногда да. Зрелище его падения было… ужасающим.

Свифт не отвечает. В конце концов, этот человек может быть искренен.

– Как вы думаете, к нему приходили другие посетители?

«Откуда мне знать? Но я так не думаю. Фредо был очень… замкнутым. Он никому не рассказывал о своей болезни».

«Я же тебе уже сказала», — резко вмешалась Хайди.

– У меня есть все основания полагать, что у Федерико был… тайный компаньон.

«Я же тебе уже говорила…», — настаивала Хайди.

«Заткнись!» — приказал он, даже не взглянув на неё. «Ты знала об этом?»

– Я этого не знал, но был бы удивлён. Федерико был человеком непостоянным. Даже изменчивым.

– Вы никогда не замечали ни малейшей детали, которая могла бы подтвердить существование этого любовника?

– Нет. Какие именно подробности?

– Принц Альберт, например.

Кароко даёт ему очень характерную гримасу, представляющую собой хорошо охлажденный коктейль из изумления и недоверия.

– Ты не знал, что он его носит?

– У меня столько воспоминаний о пирсинге на члене, что если бы я покачал головой, она бы зазвенела, как свинья-копилка.

Он разражается смехом, явно довольный своей шуткой.

– На этом внутри было выгравировано имя.

– Извините, я не помню. Как вы думаете, этот парень мог быть убийцей Фредо?

– Я так не думаю. Я изучаю этот вопрос.

– И как будет выглядеть этот парень?

– Он черный.

Свифт первым удивился этому заявлению. Но вдруг всё стало очевидно – возможно, из-за деталей мачете и сахара. Или из-за влечения Федерико к «Олл Блэкс». Или просто из-за его воображения.

– Какой именно черный?

– Карибский жанр.

Полицейский мельком взглянул на Хайди, которая ответила ему с растерянным выражением лица. Она, кажется, ошеломлена этим абсурдом.

– Извините, это ни о чём не говорит. У Фредо было столько любовниц…

– Какие компании располагаются по адресу улица Терез, 20?

– Студия графического дизайна. Корпоративное агентство.

– А что?

– Институциональная коммуникация.

– Я не знаю, что это такое.

– Внутренняя реклама, предназначенная для профессионалов.

– Это ваши компании?

– Допустим, я ими командую.

– Компания Key Largo тоже находится здесь?

– Вовсе нет. Штаб-квартира находится в Обервилье.

– Вы лично иногда пользуетесь услугами телохранителей?

- Никогда.

– За исключением тех случаев, когда речь идет о выговоре одному из ваших любовников.

Кароко не отвечает. Он лишь улыбается и указывает указательным пальцем на полицейского.

«Туше…», — пробормотал он, изображая сильный американский акцент.

Свифт не уверен, что ценит все его выходки.

– Когда вы в последний раз видели Федерико?

– Я бы сказал… недели две назад. Он был очень, очень болен. Я хотел познакомить его с врачами, но он доверял только Сегюру.

– Он был неправ?

– Нет. Лучшего я не знаю. Особенно, когда речь идёт об этой… болезни, которую он одним из первых вылечил.

Перейдем к лобовой атаке.

– Ты помнишь, когда ты спала с ним в последний раз?

– К чему ты клонишь?

– Ответьте на мой вопрос.

– Не могу сказать точно… С Фредо у нас были периоды взаимопонимания. Но уже как минимум полтора года у нас не было таких отношений.

Еще более прямолинейно.

– Вы боитесь, что могли заразиться от него?

Кароко смиренно кивает головой, словно священник, выслушивающий мучительные грехи в глубинах исповеди.

«Думаю, вы не понимаете ситуации, инспектор. Мы все заболеем. Если уже не заболели. И невозможно узнать, кто кого заразил».

– Вы решили принять меры предосторожности?

– Какие меры предосторожности следует принять?

– Например, прекратите любую сексуальную активность.

Его лицо застывает, настоящий стоп-кадр, а затем он разражается смехом, покручивая плечами под тканью.

«Хорошая мысль! Слушай. Сейчас есть три типа педиков. Те, кто всё ещё не верит. Те, кто, наоборот, считает, что уже слишком поздно. Если этот рак существует и является какой-то венерической болезнью, то все уже ею заразились. Вот такие они, тётки: недалекие или отчаянные, а часто и то, и другое…»

Его манера самовыражения шокирует Свифта, но он знает одно важнейшее правило, которое также является правилом среды: только члены сообщества могут его порочить. Это не считается.

– А третья категория?

– Это те, кто живет настоящим и полон решимости наслаждаться им.

- Как ты?

– Абсолютно. После меня хоть потоп! Вернее, новый мир! Никто и не подозревает, насколько мы, пидоры, на самом деле революционеры!

- Я не понимаю.

– Нас воспринимают как сумасшедших женщин, которые смеются и танцуют, легкомысленных, безобидных душ. Ничто не может быть дальше от истины. Мы несем в себе решающий грех, окончательный разлом. Мы

Кароко останавливается, словно набирая обороты. Вероятно, чтобы озвучить новый слоган.

– Десять лет назад все были Мао, теперь все – геи!

– Хорошая фраза.

– Формулы – моя работа. Сегодня важны слова. Реальность вторична.

Свифт приехал сюда не для того, чтобы выслушивать унылые лекции по социологии.

«Как вы думаете», — вмешивается он, — «кто убил Федерико?»

– Тот, кто не любил геев.

– То есть вы считаете, что это было убийство на почве гомофобии?

– Это по-прежнему самый очевидный мотив…

Хайди вдруг спрашивает:

– У тебя нет колы?

– Конечно, моя дорогая.

Развернувшись на сиденье, Кароко наклоняется вправо и открывает небольшой холодильник, похожий на те, что стоят в гостиничных номерах. Через секунду он достаёт бутылку, усыпанную льдом. Цвет напитка идеально сочетается с тканью его костюма.

Кароко прижимает горлышко бутылки к углу стола, а затем, ударив ладонью, снимает крышку.

Не поблагодарив, Хайди хватает бутылку. Вид у неё такой скучный, будто она умирает от скуки.

– Не могли бы вы точнее очертить портрет убийцы, которого вы себе представляете?

– Я думаю, он просто обычный парень.

– Ты хочешь сказать, что все гомофобы?

– Конечно. Люди ненавидят различия; они подрывают их уверенность…

Свифт вдруг почувствовал, что тратит время впустую.

«Ты тоже хочешь колу?» — предлагает Кароко.

– Нет, спасибо. У тебя есть ключ от квартиры Федерико?

– Нет. Зачем он мне?

– Вы владелец. Вы можете владеть игрой.

– У меня довольно большой портфель недвижимости. Я им не управляю сам. Если хотите, могу дать вам контакты…

– Хорошо, спасибо.

Не теряя ритма, Кароко продолжает, и заодно наливает себе виски:

– 2 июля у меня будет большая вечеринка в честь моего дня рождения. Приходите, я с удовольствием приду.

Свифт стал смелее продвигать свою пешку:

– Не могли бы вы показать мне вашу коллекцию фотографий?

«Я как раз собирался это предложить», — ответил мужчина, подмигнув ему. «Думаю, мы с тобой на одной волне».

Полицейский встает и взглядом приказывает Хайди последовать его примеру.

– Я не знаю, как к этому относиться.

Кароко хватается за предплечья своего кресла и встает на ноги, словно Голем.

– Примите это как комплимент. Никаких скрытых мотивов!

Менеджер по рекламе выходит в коридор впереди них.

Найдете ли вы дорогу обратно?

- Конечно.

Он снова обнял Хайди, осыпая ее ласковыми именами, фальшивыми жалобами и преувеличенными проявлениями привязанности.

Закончив, он тепло пожал руку Свифту.

– Знаете, что сказал Жан Кокто? «Мы должны делать сегодня то, что все будут делать завтра».

- Ну и что?

– Федерико всего на шаг впереди. (Дружелюбно хватает полицейского за руку.) Мы все умрём, инспектор.

43.

– Что это за история с чернокожим любовником?

– Просто идея.

– Ваши методы расследования, на самом деле…

Сейчас Swift направляется по авеню дю Руль в сторону площади Терн.

– Куда мы идём? Дефанс уже позади!

– У вас есть выбор: Осторожный или Гальванический.

– Подожди. Ты же не собираешься таскать меня по всем допросам?

– Почему бы и нет? Пока что ты молодец.

– Иди нафиг. У меня есть дела поважнее, чем держать за руку копа-любителя.

Последняя фраза напомнила ему о Сегюре: тот даже не предупредил его, что нашёл замену. В конце концов, он предпочёл взять Хайди с собой. Конечно, из-за её обаяния. Но и кое-чего по сравнению с доктором: он чувствовал, что молодая женщина, несмотря на свои ошибки, остаётся своего рода талисманом гей-сообщества. Лучшего посла ему не найти.

«Вы же сами назвали мне их имена, — продолжил он. — Значит, у вас есть подозрения. Разве вам не интересно узнать, к чему это приведёт?»

– Мне интересно, почему ты так ко мне цепляешься!

– Может быть, ты мне просто нравишься.

Она яростно скрещивает руки на груди. Патрик бросает на неё короткий взгляд: по мере того, как день разгорается, её волосы приобретают все оттенки солнечного света, постепенно меняясь от белого к розовому.

«Слушай, — вдруг призналась она, — ты мне тоже нравишься. Но моя мама умерла вчера, а моего лучшего друга убили позавчера. Что ещё хуже, у меня через несколько дней экзамен по английскому. Так что, признаюсь, мне совершенно плевать на твоё расследование и твои гадкие вопросы».

Порт Майо. Авеню Гранд-Арме. Каждый раз, ступая на парижскую мостовую, Свифт, помимо своей воли, ощущает волну тепла, знакомое ощущение. Париж. Он ругает себя за подобные слабости.

– Патрис Котеле или Жорж Гальвани? — повторяет он.

Хайди со вздохом выплевывает:

– Гальвани. Его офис находится недалеко отсюда, в конце Фридланд-авеню.

– Как ее зовут?

– Женщина из Вест-Индии.

– Похоже на марку печенья.

– Среди всех ее занятий непременно должна быть еда.

– Ему принадлежат поля сахарного тростника?

– Не знаю. Почему?

В конечном счете, у Свифта нет причин что-либо скрывать от Хайди — особенно, если он хочет таскать ее за собой, как крашеную блондинку-ассистента.

– Орудием убийства, несомненно, была тапанга, мачете, используемая для сбора сахарного тростника в Вест-Индии. Более того, в ранах Федерико были обнаружены следы сахарозы.

– Это отвратительно.

– Вы спрашиваете меня о подробностях.

Хайди делает глубокий вдох.

«Береги себя, Свифт. Кароко — клоун, и против копа он мало что может сделать. Гальвани — это совсем другая лига. Он на «ты» с политиками и сотрудничает с крупнейшими французскими компаниями. Ты ему не ровня».

– Отлично. Почему он в Париже?

– Вы сами зададите ему этот вопрос.

Достигнув верхней части проспекта Гранд-Арме, Свифт пересек площадь Этуаль почти вслепую, так как солнце светило ему в глаза.

Когда он выбирает Фридланда, Хайди приказывает:

– Припаркуй машину. Она вон там.

16:00. Ни души на широком проспекте, сверкающем листьями и светом. Штаб-квартира L’Antillaise располагается в колоссальном здании 1930-х годов. Здание с чистыми линиями, без малейших излишеств, свидетельствующее о том, что жизнь существовала и после барона Османа.

В вестибюле здания царит атмосфера колониального музея. Фрески на стенах иллюстрируют вклад белых людей в искусство, науку и медицину, изображая колонистов в окружении коренных жителей, преклонивших колени в экстатических позах.

Свифт посчитал, что пора прекратить этот бред, потому что в начале этого десятилетия наблюдается совершенно противоположная тенденция: мы не только пытаемся забыть зверства белых, совершённые на чёрной или жёлтой земле, но и стараемся приветствовать иммигрантов из тех же стран с

Свифт также отмечает, что монументальные двери из тёмного дерева в комнате справа имеют ручки из слоновой кости. Гальвани совершенно неправ.

Решительным шагом он направляется к стойке.

«Полиция, — объявил он, размахивая удостоверением. — Я хочу видеть Жоржа Гальвани. Немедленно».

За ее спиной Хайди разражается смехом белки, сладко пахнущей смолой и корой.

Секретарь отвечает ему смехом.

– Привет, Хайди.

– Привет, Моник. Жорж здесь?

– Для тебя, всегда.

44.

Чтобы получить представление о стиле Жоржа Гальвани, представьте себе некий эталон элегантности, который развернулся бы в вашу честь и тут же разделился бы надвое в почтительном поклоне.

После Кароко-шоумена этот гибкий и изысканный образ вызывает настоящий эстетический шок. Что-то вроде плавного перехода от тяжёлого китча к самой воздушной грации.

Друзья ли Кароко и Гальвани? Свифт тут же задаётся вопросом. Конечно, друзья, и, возможно, даже любовники. Противоположности притягиваются, как говорится. А если нет, гей-сообщество позаботится о том, чтобы стереть эти различия.

– Хайди, моя дорогая…

Они обнимаются и целуются. Свифт снова использует эти проявления нежности, чтобы описать наряд босса, рост которого почти 190 см: идеально сшитый, облегающий костюм, рубашка без галстука, но и не расстёгнутая до пупка, туфли Weston, самые сдержанные лоферы, какие только можно себе представить, из светло-коричневой телячьей кожи. Конечно же, здесь нет помпонов и лишних украшений.

Лицо? Оно колеблется между грацией эфиопских императоров и грациозностью исполнителей регги, что, по сути, одно и то же. Чёрная кровь растворилась в этом белом лице, оставив лишь мимолётные следы Африки: высокие скулы, слегка расставленные ноздри, но также и чрезвычайную тонкость костей, свойственную равнинам, пастухам буйволов фулани…

Переходим в кабинет. Тема колоний остаётся неизменной. Маркетинговая мозаика из слоновой кости, бивни бородавочника, украшающие двери из красного дерева, паркет из разных пород дерева, образующий узоры в африканском стиле…

Как и Кароко в своё время, Гальвани незаметно усаживается за стол. На этом сравнение заканчивается. Жилистый мужчина не садится. Он стоит, прямой, как статуя Джакометти, ожидая, когда посетители займут свои места в больших клубных креслах, манящих их к себе.

Позади него — две монументальные вазы из перевёрнутой латуни с геометрическим узором. На стенах — никаких фотографий или плакатов, зато ещё одна фреска, снова изображающая сцены господства белых на фоне чернокожих…

– Я приготовлю для тебя пряный чай.

Хайди не издаёт ни звука — сейчас не время просить колу — и садится. Свифт же погружается в кресло, затаив дыхание. Он думает о мачете, сахарозе, сахарном тростнике. Он знает, он чувствует, что сейчас он в нужном месте.

«Ты здесь ради Федерико?» — спросил Гальвани, наконец садясь. Бедный ребёнок…

Значит, он тоже в курсе. Судя по всему, «Радио-Гей» — самая эффективная частота. Мужчина молчит, погруженный в мысли. Он скрестил руки на кожаном подносе. Его длинные ладони, кажется, тянутся бесконечно, словно исчезающие линии его утончённой натуры.

Свифт и Хайди лишь кивают головами, словно две миниатюрные собачки на заднем сиденье автомобиля. Приносят чай. Слуга в белом жакете с воротником-стойкой. Как будто находишься у Жозефины Богарне – той, что была до Бонапарта, бегала по плантациям своего разорившегося отца на Мартинике.

Свифт хватает свою глиняную чашку. Резкий, перечный аромат. Мы всё дальше отдаляемся от Кароко и его дешёвых афоризмов. Мы в смуглой и резкой традиции кровной элиты, правящей презираемым населением – чёрными.

Он уже собирается начать военные действия, когда Хайди прерывает его:

– Жорж, где вы были в ночь с 8 на 9 июня?

Полицейский лишился дара речи. Бизнесмен улыбнулся.

– У вас замечательный помощник, инспектор.

Свифт окунул нос в чашку.

«Отвечай», — приказала Хайди.

- Вам это нравится?

Свифт поднимает взгляд и видит своего хозяина сквозь завесу дыма с тонким ароматом гибискуса.

- Вкусный.

– Это не совсем чай, а лекарственное растение, которое в Гваделупе называют те-пейи. Оно очень хорошо помогает при синусите, мышечных болях и других недугах…

– Ты собираешься ответить или как?

Наконец, радужные оболочки глаз Гальвани (они серые) останавливаются на Хайди.

– Я был в Гваделупе, точнее, в Бас-Тере. Вернулся вчера вечером.

И, обращаясь к Свифту:

– Это легко проверить.

Полицейский хочет воспользоваться случаем, но Хайди снова оказывается быстрее:

– Откуда вы знаете, что Федерико был убит?

Он машет своей большой рукой. У Свифта создаётся впечатление, что его ногти покрыты лаком – крошечные жемчужины сверкают на солнце.

– В нашем маленьком мире новости распространяются быстро.

– Кто, по-вашему, его убил?

– Больной человек. Хищник.

– Что вам известно об убийстве?

– Немного, но убить человека в состоянии Федерико… это за гранью понимания.

– Полностью согласен. Ну что, никаких идей?

– Нет. Наше сообщество мирное, вы это знаете так же хорошо, как и я.

Ангел проходит мимо. Аромат гибискуса словно связывает души.

Свифт использует возможность, чтобы пойти в неожиданном направлении:

– Вы слышали о «Убийце чашек»?

- Конечно.

Он первым удивился, услышав об этом. Но не так, как Хайди: она явно понятия не имеет, о чём идёт речь. Она, кажется, в ярости. Её ноздри подёргиваются.

- Что вы думаете?

Гальвани складывает ладони чашечкой. Он напоминает священника, совершающего богослужение в глубине деревянной часовни, затерянной в цветущей долине.

– Негодяй. Кто в наши дни убивает за несколько сотен франков?

– Боюсь, довольно много людей. В вашем… кругу ни у кого нет подозрений? Есть ли у вас на примете какой-то конкретный профиль?

– Мы все думаем об одном и том же. Проститутка, маргинализированный героиновый наркоман. Нужно быть наркоманом, чтобы совершать такие отвратительные поступки.

«Что всё это значит?» — вмешивается Хайди, обращаясь напрямую к Свифту.

«Я объясню», — сказал он.

Смена темы.

– Хайди и Федерико пытались вас шантажировать?

– Нет. Или я забыл.

Остаются Антильские острова. Полицейский откидывается на спинку стула и делает вид, что восхищается декором: инкрустацией, инкрустацией… Сценография, достойная грабителя, колонизатора… Комфорт момента ценой уничтожения незапамятного прошлого. Но, в конце концов, в жилах Гальвани, вероятно, течёт чёрная кровь: он лезет в собственный карман.

– Вы живете в Париже, но ваш бизнес находится в Вест-Индии?

- Да.

– Где именно?

– В основном в Гваделупе.

– Это не сложно?

– Вовсе нет. Я управляю своими компаниями удалённо. Когда возникает проблема, я иду туда лично.

– Когда вы обосновались во Франции?

– Если бы вы не были копом, я бы сказал, что вы чертовски любопытны.

– Это было совсем недавно. Года три, я бы сказал.

– Почему этот отъезд?

– Климат.

– Не смейтесь надо мной.

– Уверяю тебя. Я больше не мог таять, как масло.

– Господин Гэлвани, если у вас там возникли какие-то проблемы с законом, я об этом узнаю.

– Если вы там меня расследуете, я тоже узнаю.

– Это угроза?

Улыбка возвращается на своих серебряных крыльях.

– Так что пей свой чай и перестань строить из себя крутого, тебе это совсем не идет.

– В какой роли вы бы меня видели?

– Например, мои жиголо.

– У меня воровали деньги и за меньшую сумму.

Гальвани разражается смехом.

– Поищите меня, я имею в виду, в Гваделупе вы ничего не найдёте. И, думаю, это далековато от улицы Терезы, 20.

Мужчина прав. Свифт не настаивает. Он просто снова делает вид, что любуется столом:

– У вас здесь есть несколько красивых предметов…

– Разве это не так?

– Вы не коллекционируете оружие?

– Какие?

– Те, кто из вашей страны.

– К сожалению, а может, и к счастью, мы не очень продвинулись в этой области. Кроме мачете…

– Мачете, именно.

- Хорошо ?

– Все указывает на то, что это орудие убийства.

Делает ли это меня подозреваемым?

– Я этого не говорил.

– Что именно вы говорите?

Свифт улыбнулся. Он чувствовал себя увереннее в мире сложных вопросов. Пряный чай, лесть и кресла в форме слонов были ему не по душе.

– Выращиваете ли вы сахарный тростник на своей земле?

– В Северном Гранд-Тере, да. Я не один такой, это вторая по значимости сельскохозяйственная деятельность в Гваделупе после бананов.

– Вы производите резину?

– Нет, не резина. Я что-то не понимаю…

– Вы были любовницей Федерико?

– Время от времени, да.

– Кто что делал?

Столкнувшись с непристойностью вопроса, Хайди вскочила со своего места, злобно глядя на Свифта. Шантажировать Гальвани — ладно, но проявлять к нему неуважение — никогда.

«Это зависело от обстоятельств», — ответил он очень спокойно (император был поистине непоколебим). «Федерико был, как говорится, автореверсом».

– И ты тоже.

- Я тоже.

Мужчина улыбнулся с лёгкой жалостью. Вероятно, он почувствовал в Свифте комплекс рабочего, который надеется во время допроса отомстить аристократу. Но в тот момент именно он, и только он, унижал себя своим поведением.

– Вас это интересует, инспектор? Лично, я имею в виду? Потому что, честно говоря, я не вижу, как это может иметь хоть малейшую связь с…

– Ты боишься, что заразился от Федерико?

Вечная эта чертова улыбка, напоминающая сверкающее лезвие катаны.

– Кто сказал, что это не я его заразил?

– Вы бы уже заявили о болезни.

– Вы тоже врач?

- Я…

«Никто ничего не знает об этой болезни, инспектор. Заразна ли она на самом деле, передаётся ли половым путём, вирус ли это, паразит ли, яд… Мы также ничего не знаем о её инкубационном периоде. Так что нет, я не боюсь, что заразился. К тому же, учитывая частоту наших половых контактов — я говорю о геях в целом — было бы абсурдно искать виноватого в эпидемии».

Какой смысл отрицать: Свифт совершенно растерян. Ему нечего сказать в ответ. Его вульгарная выходка не дала ему особых результатов, и он слишком подавлен, чтобы даже поднимать тему пирсинга снова.

Вернемся к объективным элементам.

– У тебя были ключи от дома Федерико?

– Зачем мне его ключи?

– Вы были одним из ее любовников.

– У него, наверное, их было несколько сотен. Этот молодой человек перед смертью был очень болен. Он не спал ни с кем больше полугода.

– Вы были у него в гостях?

– Да, я был там несколько раз. Но единственный человек, который действительно о нём позаботился, сидит рядом с тобой.

Свифт не смотрит на Хайди. Но он чувствует, что она слегка поклонилась, словно благодарив своего господина. Очевидно, в этом клане любят поздравлять друг друга.

Ему вспоминается мысль молодой девушки: «Между Жоржем и Федерико возникла проблема, не знаю какая. Они были в ссоре». Нет смысла упоминать об этой проблеме: Гальвани ничего не скажет, он это знает.

Бизнесмен встаёт. Отведённое им время истекло. Свифт машинально встаёт со своего места, Хайди тут же следует за ним.

Смешанные чувства: у их хозяина прочное алиби, но он сохраняет слабую связь с убийством, его образом действий, его… атмосферой. Карибские острова? Черная культура? Сахар? Всего понемногу…

Гальвани уже обошёл стол и протянул им твёрдую руку. Удар, способный разбить стопку плиток.

– Я знаю, что это не принято, но я был бы признателен, если бы вы сообщили мне последние новости о ходе расследования.

– Этого, конечно, не делается.

Метис улыбнулся. Невозмутимая агрессия Свифта соскользнула с него, как слюна с персикового плаща.

«Знаете, — спокойно заключил он, — Федерико просто взял инициативу в свои руки. Вернее, мы взяли её за него. Никто не питает особых иллюзий относительно будущего нашего сообщества».

Кароко сказал то же самое, только другими, более выразительными словами. Неужели все геи в Париже чувствуют себя осуждёнными? В таком случае, с его маленьким расследованием, он всего лишь ребёнок, строящий песочный замок, в то время как за его спиной возвышается гигантский чёрный клинок.

45.

После «Антильезы» Свифт высаживает Хайди у входа на станцию метро «Этуаль» на авеню Ваграм. Он не хочет везти её обратно в Нантер; девочка продолжает оскорблять его, обвиняя в грубости по отношению к Гальвани.

Далее Свифт направляется прямиком в 36-й участок. Патрису Котелё придётся подождать до следующего раза. Срочная задача — зафиксировать всю эту информацию в письменном виде. Никаких сенсаций не предвидится, но вокруг Федерико складывается особая атмосфера, своего рода аура. Хайди был прав: он не верит в виновность Кароко или Гальвани, но необъяснимым образом чувствует их причастность к убийству молодого чилийца. Ещё более смутно он подозревает, что за убийцей кроется запутанная паутина, сеть событий и мотивов, образующих своего рода… лес обстоятельств.

Возле набережной Орфевр он вдруг вспомнил совет Мезза: мистер Попперс, дилер Федерико. Бульвар Сен-Мартен был совсем рядом. Он резко вильнул и быстро поехал по бульвару Севастополь. Через несколько оборотов руля он оказался у подножия «Фар-Уэст Видеобой».

У подножия? Да, бульвар Сен-Мартен, построенный в XVII веке, имеет уникальную особенность: хотя его уклон

Не вспотев, Свифт паркуется на бульваре, включает аварийку и откидывает солнцезащитный козырёк с надписью «ПОЛИЦИЯ», а затем находит лестницу, ведущую на верхний тротуар. Фасад магазина «Фар Уэст» квадратный и чистый. Он похож на экран телевизора, но выключенного. Ни вывески, ни неоновой вывески. Геи любят осмотрительность.

Доказательство: когда Свифт подошёл к кассе, он стал свидетелем ужаснувшейся его сцены. Мужчина в костюме, похожий на коммивояжёра, тихо торговался. У него попросили документы на выдачу членского билета за 25 франков. Он отказался их показать. Он объяснил, что он семейный человек и ему не нужен билет. Этот украдкой обмен репликами перед стеклянной будкой был просто жалким.

Мужчина с опущенной головой и отведенным взглядом воплощает всё, чего не удалось достичь 1981 году: геи по-прежнему замкнуты. Никто ничего не может с этим поделать. Перед лицом морали и социальных норм это подчинение остаётся аномалией, тайной, раной…

Посетитель убегает, не сказав ни слова. Свифт просит позвать Дидье Брюно. Возникает сопротивление. Полицейский бьёт значком по стеклу. Они подчиняются.

Прибывает торговец, бледный как привидение. Мистер Попперс — коротышка, лысый и тощий. Когда взвешивают души, у него не будет ни единого шанса. С бегающим взглядом и прядью волос на лбу он готов поклясться, что не имеет к этому никакого отношения, какой бы вопрос ни задавался.

«Заткнись», — напал Свифт, пытаясь его успокоить.

Двое мужчин стоят в густой тени платанов. Двумя метрами ниже оглушительно ревёт машина. Похоже на поток, но из листового металла и бамперов.

Сначала Свифт спрашивает его об особых потребностях Федерико.

– У вас сложилось впечатление, что он покупал на двоих?

– Скорее, пятнадцать. Федерико стреляет во всё, что движется.

– Видели ли вы его раньше с каким-то определенным мужчиной?

– Нет. Почему вы говорите о нем в прошедшем времени?

– Он купил вам другие продукты?

- Нет.

– Он никогда не упоминал о любовнице?

– Нет. Но почему вы говорите об этом в прошедшем времени?

– Федерико мёртв. Убит.

Мистер Попперс разваливается на части. Он поправляет волосы на палящем ветру – настоящий сирокко.

– Но… когда? Как?

Свифт сделал вид, что не услышал.

– Ты уверена, что никогда не встречала кого-то из парней Федерико? Возможно, это его постоянный любовник?

- Если.

Полицейский вздрагивает. Что, с того разоблачения? Дидье Бруно, похоже, рад, что ему есть что сказать. У него вид одного из тех любимчиков учителя, которые в школе лебезят перед ним.

- Рассказывать.

Он снова указывает на прядь волос. Кажется, он переворачивает страницы.

– Это было в «Baal», клубе, который…

– Я знаю. Когда именно?

– Легко вспомнить: вечер выборов Франсуа Миттерана, 10 мая 1981 года. Мы праздновали, так сказать, приход социализма в кругу своих…

- Что случилось?

– Я встретил Федерико в группе садомазохистов, которые «заботились» о маленьком мальчике. Они…

– Избавь меня от подробностей. Он купил тебе попперс?

– Да. Он мне сказал: «Дай мне побольше! Сегодня вечером я с любимой!» Что-то в этом роде.

– Он сказал «моя любовь»?

– Ага. Помню, он даже добавил: «Видишь этого парня? Он мужчина всей моей жизни». Он был совершенно пьян. Глаза у него были рубиново-красные. Слюньки текли при каждом слове. Этот маленький чилиец был определённо не в себе…

– Опишите человека, который был с ним.

– Я не могу.

- За что ?

На нём была виниловая балаклава, а сам он был втиснут в мотоциклетный костюм. Знаете, как в итальянских детективах…

Свифт прекрасно понимает, о чём говорит Бруно: giallos, согласно французскому написанию. Итальянские криминальные фильмы, сочетающие эротику и ужасы, где убийца всегда в маске и носит кожаные перчатки.

– Вы не видели его лица?

– Ничего. Капюшон палача, говорю тебе. Что-то садомазохистское, с молниями.

– Он говорил?

– Нет. Это было странно. Федерико держал его на поводке, как собаку, но, похоже, его защищал другой парень. Как телохранитель, понимаете?

Свифт закуривает сигарету. Это первый случай, когда таинственный возлюбленный появляется на картине вживую.

– Помните ли вы какие-либо детали, которые позволили бы нам его опознать?

– Нет. Ну… может быть что-то…

– Родить.

– Под балаклавой лицо парня было забинтовано. Сквозь прорези виднелись бинты. Он был похож на мумию.

Мысли Свифта лихорадочно работали. Вечно эти предположения, мгновенные и многочисленные. Пытался ли этот человек изменить своё лицо? Его обожгли? Избили?

– Он был в перчатках?

- Ага.

– Ты разве не видел его кожу?

- Нет.

– Не могли бы вы сказать мне, был ли он черным?

- Нет.

Свифту придётся довольствоваться этим первоначальным результатом, почерпнутым на клочке тротуара посреди суеты бульвара. Совсем неплохо. Главное установлено: любовник существует. Человек с отпечатками пальцев? Тот, у кого есть ключ от квартиры Федерико? Убийца?

На этот раз все правильно.

46.

В тёмном дворе Свифт затянул ручной тормоз. Эта теория никак не выходила у него из головы, теория, основанная на ничто: тайная любовница Федерико была одновременно его убийцей и Убийцей с Кубком. У Свифта не было ни малейших доказательств этой гипотезы, но она была подобна религиозной вере: ничто и никто не мог изменить его мнение.

Поднимаясь по лестнице, он уже мысленно планировал предстоящую ночь. Гора бумаг. С одной стороны, ему придётся изучить досье, украденное Меззом, — улики, собранные Виалли о «Кубковом убийце». С другой стороны, ему придётся изучить жалобы, протоколы слушаний и другие полицейские отчёты, чтобы найти хоть какой-то след нападения весной 81-го, который мог бы объяснить повязки на человеке в капюшоне. И снова — чистые догадки…

Если Свифт ничего не найдёт в этих файлах, он прочёсывает архивы парижских больниц. А если и там ничего не найдёт, то вернётся к своим обязанностям, в гей-квартал Парижа, на поиски мумии. Тутанхамон среди геев — что может быть лучше?

В офисе Мезз сидит за своим столом, ещё глубже погрузившись в свои документы и коробки. Сняв пиджак, Свифт собирается сообщить ему расписание, но его помощник уже встал.

«Сядь и посмотри на это», — сказал он, протягивая лист бумаги. «У меня есть сенсационная новость, и это очень важная новость».

«Мы его поймали!» — воскликнул Мезз.

Свифт смотрит вниз и видит дактилоскопическую карту с отпечатками пальцев. Он уже всё понимает.

«После сравнения, — продолжил Мезз, — мы идентифицировали отпечатки

Аллилуйя!Свифт не может поверить в это. Он не может убедить себя в своей правоте: убийца из писсуара — действительно таинственный любовник Федерико.

И, соответственно, его убийца.

«Но тут есть еще одна загвоздка», — добавляет Мезз.

Полицейский наклоняется к нему, от него исходит лёгкий аромат одеколона. Свифт узнаёт Balafre от Lanc?me. Верный пример, рекламу которого можно увидеть на обложках журналов «S?rie Noire».

– Какая кость?

– Мы не имеем абсолютно никакого представления о том, кому принадлежат эти отпечатки пальцев.

II - ЗВЕРЬ ЧЕРНЫЙ

47.

Повезло или не повезло, Хайди не совсем уверена.

В понедельник, 14 июня 1982 года, с разницей в тридцать минут, на кладбище Пер-Лашез Хайди Беккер кремировала свою мать и лучшую подругу. Маленькая латиноамериканка была просто потрясена… Если бы она согласилась на вскрытие матери, время, несомненно, было бы иным. Но, конечно же, она отказалась. Из чистого суеверия. Опасаясь, что из этого тела может появиться что-то ужасное, неожиданное… Полицейский не стал настаивать.

Сегодня утром она ни разу не плакала. Хайди не склонна к этим слезам, к которым, кажется, склонны девочки. Для неё это скорее внутренняя борьба: она впитывает, глотает, переваривает (или, по крайней мере, надеется), а потом забывает или делает вид, что забыла. На самом деле, глубоко внутри неё боль прокладывает себе путь. Она не растворяется; нет, она кристаллизуется, как жемчужина в перламутре, становясь невероятно твёрдой.

Она знает, что однажды эти чётки разлетятся ей вдребезги. Депрессия? Рак? Самоубийство? Посмотрим. Пока что она держится, запасаясь боеприпасами в своём сердечном арсенале. Остаётся лишь защитить его от влажности и других внешних агрессий, вот и всё. И так ей удаётся выжить…

Сидя на спинке скамейки, молодая девушка внимательно следит за выходом из зала. Большой успех Федерико Гарсона. Не слишком впечатляющее выступление Марии Беккер. Хайди приходится прикрывать глаза рукой, чтобы разглядеть крематорий. Красиво? Некрасиво? Золотой купол, чёрно-белые камни, причудливое сочетание купола в стиле Святой Софии и королевской солеварни в стиле Арк-э-Сенан. В любом случае, никто никогда не смотрит на эту декорацию. Входишь туда опустошённым, уходишь раздавленным, видя, как твой любимый человек исчезает в каком-то атомном бункере.

Хайди, в свою очередь, незаметно ускользнула. Теперь она наблюдает, как толпа растекается по площади, словно чёрные муравьи, выползающие из расщелины в камне. Для Федерико существует два лагеря. С одной стороны, его семья: родители и брат. Они красивы, темноволосы, невысокого роста и немногословны – в их жилах всё ещё течёт индейская кровь, это точно. В Буэнос-Айресе есть поговорка: «Чилийцы произошли от индейцев, аргентинцы – от корабля».

С другой стороны, и это делает церемонию уникальной, толпа геев создаёт атмосферу гей-парада. Настоящий гей-парад, да, но без перьев и блёсток. Хайди узнаёт немало завсегдатаев из Meta-Bar, Palace, Les Bains – и даже из Baal, но об этом лучше не упоминать… Есть даже несколько дрэг-квин, просто для атмосферы.

Увидев внезапно появившуюся толпу, она испугалась худшего, как в той сценке из итальянского фильма «Новые монстры», где похороны комика заканчиваются уморительным зрелищем. Но Федерико, сгоревший заживо в куртке «Спенсер» и брогах, не вызвал никаких волнений.

Неудивительно, что Марсель Кароко выступил с речью, полной высокопарных цитат и собственных крылатых фраз, которые он, несомненно, использует в качестве слоганов для автомобилей или стирального порошка. Гальвани также выступил. Очень трезво он вспомнил, как сильно Федерико любили его братья, то есть другие геи. На самом деле, в последнее время сообщество уже не хотело слышать о чилийце и его второй половинке Хайди, но сегодня смерть перечеркнула всё.

Даже Жюльен Ферран со своей шайкой чиновников был там, что доказывало, что красавчик чилиец – и, несомненно, маленькая аргентинка – был прощен. Во время речей Хайди развлекалась, высматривая звёзд: телеведущего Гая Дель Луку, импрессиониста Тьерри Ле Люрона, Мишеля Ги, министра культуры при Жискаре, актрису Бернадетт Лафон и блестящего диджея из «Дворца» Ги Куэваса в мятно-зелёных контактных линзах… Все эти лица трогали её душу, потому что показывали, что Федерико тоже прославился по-своему…

В более скромном ключе она также мельком увидела трёх придурков из конторы начальника порта и даже этого ублюдка Белую Гриву, который пришёл со своей бандой вышибал из «Роза Бонбон». Поверите ли? Он, пожалуй, плакал больше всех, и, чёрт возьми, Хайди была уверена, насильник был искренен. Сегодня добро и зло, агрессоры и жертвы – всё смешалось в огромной стиральной машине горя.

В конце концов, не явился только Патрис Котеле. Маленький обойщик затаил обиду. На самом деле, Хайди всегда подозревала, что он действительно влюблён в Федерико. Поэтому, когда красавец-идальго показал ей эти отвратительные фотографии…

Но за речами Хайди слышала прежде всего жуткую тишину. Тишину страха. Смерть Федерико парадоксальна: его убили, но он также, в каком-то смысле, первый, кто умер от рака у гомосексуалистов. В ледяной комнате крематория все были в ужасе. Все спали с ним, и все гадали, не станут ли они следующими.

Давайте подумаем о другом. Например, о кремации её матери. Совершенно другой настрой. Во-первых, там никого не было, кроме нескольких скорбящих социальных работников, единственных друзей Марии. Торговцы не осмелились показать свои уродливые лица. Кто знает, может быть, они чувствуют себя виноватыми в этой передозировке, но, зная их, Хайди была бы очень удивлена.

Однако её удивило присутствие Свифта и Сегюра. Они тоже были искренними, Хайди была в этом уверена. Внезапно эта печаль сработала как увеличительное стекло, и она увидела их в новом свете. Они показались ей трогательными и привлекательными. Даже Сегюр. Высокий, с причёской «помпадур» и чопорным видом, и невысокий темноволосый, с ворчливым выражением лица и неизменным школьным портфелем. Когда начался второй акт – Федерико – ей даже показалось, что она догадывается об их мыслях: доктор, должно быть, винит себя в том, что не смог спасти пациента. Полицейский же, в свою очередь, вероятно, надеялся, что убийца будет в комнате.

Теперь они общаются на солнышке, шепчутся и, возможно, даже планируют пойти куда-нибудь выпить, чтобы убедиться, что жизнь вернулась в нормальное русло.

У Хайди плохое настроение. На самом деле, она злится. Поэтому, когда социальные работники приходят предложить ей «решения» на будущее, она резко отшивает их: «Сейчас не время», и плаксы отступают.

Затем родители Федерико пытаются загладить свою вину. На своём южночилийском испанском (когда они говорят,

Отец, волосатый, мужественный продавец грузовых судов, разрыдался. Мать, элегантная, набожная женщина, закусила губу, застыв в мученической позе. В нескольких метрах позади них брат, тоже очень красивый, но с более сдержанным стилем, дрожит от гнева. Он готов ударить его. Пойдём, старик, я жду тебя…

– Ты в порядке, держишься?

48.

Патрик Свифт стоит перед ней с сигаретой во рту. Она пожимает плечами – с ним она часто теряет дар речи, что удивляет её, обладательницу первого приза за красноречие.

Она вытягивает шею, чтобы увидеть, как за полицейским разговаривает чилийская семья с Сегюром. Что он им говорит? Со своего места она слышит лишь обрывки испанского. Где он его выучил? В глубине души она ничего не знает об этом парне. Знает лишь, что он много путешествовал, словно миссионер, несущий свой крест.

«Что ты теперь собираешься делать?» — продолжил Свифт.

Наконец она соизволила взглянуть на него.

– Дождитесь результатов бакалавриата.

– Хорошо. Но… что дальше?

– Собираюсь в отпуск.

- Или ?

– Наверное, в Танжере. Кароко пригласила меня в свой риад.

Свифт закуривает ещё одну сигарету. Этот парень действительно слишком много курит. Его профиль с приподнятым подбородком вырисовывается на фоне голубого неба. Он выдыхает облако, которое смешивается с гораздо более тёмным, поднимающимся из трубы крематория. Возможно, это душа Федерико отходит…

– А если ты мне понадобишься для расследования?

«Клянусь», пробормотала она, «сейчас не время искать со мной неприятности».

– Я знаю, но есть приоритеты.

– Чего ты теперь хочешь?

– Все указывает на то, что убийца Федерико совершил убийство не впервые.

– Он убивал других парней?

- Да.

– Геи?

– Да. Но не с мачете. Кажется, это Убийца Кубков. Помнишь?

- Ну и что?

– Итак, у нас есть его отпечатки пальцев, но мы не знаем его личности.

Хайди не отвечает. У этого копа настоящий талант влипать в неприятности.

– Я также думаю, что этот убийца – тайный любовник Федерико.

– Пфффф…

«Слушай, — сказал он, наклоняясь к ней, — всё сходится. Его отпечатки пальцев были в квартире. Это он пришёл в ночь убийства. Ключи были у него».

– А зачем ему было убивать Федерико?

«Не знаю. Может быть, он думал, что заразил его, или собирался донести на него перед смертью. Этот поступок выдаёт неконтролируемую ярость. И ещё… безумное желание».

- То есть?

Она чувствует его дыхание на своём лице. Она отступает. От него разит никотином.

– Тело Федерико было покрыто спермой.

– Ваши истории действительно отвратительны.

Она фокусируется на колумбарии: длинной U-образной галерее со сводчатым потолком, украшенной колоннами. В рядах ниш установлены урны с прахом. Они похожи на почтовые ящики.

– Что я здесь делаю?

– Я уверен, что убийца посещает те же бары и клубы, что и вы.

– Может быть, вы могли бы сменить пластинку.

– Он гей, но также парень, который любит моду, трендовую сцену.

- Ну и что?

– Мне нужен проводник.

– Ты меня бесишь. Спроси Сегюра.

– Сегюр – врач, он всех знает, но ему отвечают так, будто он на консультации.

«Знаете ли вы что-нибудь еще об убийце?» — вдруг спросила она.

– Я думаю… Ну, я думаю, он черный.

– Опять эта одержимость… В гей-сообществе тысячи чернокожих.

Полицейский поднимает указательный палец, как школьный учитель.

– Не просто черный, а анти-тил-айс!

– Кроме трех поросят в «Капитанстве», я никого не знаю.

– Думаю, он тоже проститутка. Не знаете, есть ли программа для таких парней?

– Да. Есть такой район… «Обезьянья страна».

- Хороший.

– Они сами себя так назвали. Какая ирония.

- Где это?

– В 9-м округе. Почти улица, где чернокожие занимаются проституцией.

- Именно так ?

– Я не помню, но могу узнать.

– Спасибо. Вы там уже были?

– Да. С Федерико. Ему нравилось… Ну, он иногда ездил туда, чтобы подцепить девушек…

Её голос затих. Грусть или усталость перед лицом такого желания…

– Хочешь, я отвезу тебя обратно?

Она смотрит на него с опаской. На нём чёрный пиджак, блестящий на солнце, словно смокинг. Под ним белая рубашка и выцветшие джинсы.

– Хорошо. Я пойду прогуляюсь перед тем, как пойду домой.

– Ты справишься без матери?

– Я достиг совершеннолетия.

- Я имею в виду…

– Забудь. Я знала, что так и будет. У неё было мало времени.

- Но…

– Кажется, я недостаточно расстроен для тебя, не так ли?

Свифт нервно поправляет прическу.

– Все, что я могу вам сказать, это то, что перед наркотиками всегда возникает чувство беспокойства, которое…

– Ты виделПравда о Бэби Донге?

- Простите?

– Старый фильм с Жаном Габеном и Даниэль Дарье.

– Я видел много фильмов Габена, но не этот.

– Это история о молодой идеалистке, которая выходит замуж за ловеласа. Она уверена, что их любовь преобразит его и он будет ей верен. Поначалу парень ведёт себя хорошо, но старые привычки не дают покоя… Опустошённая Даниэль Дарьё, играющая Бебе Донж, в итоге отравляет его. Она убивает его, потому что он не оправдал её ожиданий.

Свифт выглядит дезориентированным.

– Можете ли вы объяснить мне, какое отношение это имеет к сегодняшнему дню?

– Вы помните обстоятельства смерти моего отца?

- Да.

– Я же говорил, что в Барилоче был донос, и он оказался в озере Науэль-Уапи, что напротив города.

– Я помню, да.

«Это моя мать осудила его. Мой отец был бабником и поплатился за это жизнью. Это история Бэби Донге, но с аргентинским оттенком. В гневе моя мать стала причиной десятков других смертей».

Свифт затягивается сигаретой, словно это баллончик с кислородом. Как будто от этого зависит его жизнь.

Хайди вскакивает со скамейки, легкая, как стрекоза.

– Моя мать уже давно умерла.

Свифт засовывает руки в карманы и делает несколько шагов. Хайди видит, как Гарсоны разлетаются, словно вороны, а Сегюр возвращается к ним.

«Ну, смотрите, кто вернулся», — иронично говорит она.

Полицейский, в свою очередь, смотрит в сторону Сегюра.

– Он тебе не очень нравится,

– Он лицемер.

- Нет.

– Да. Он играет роль. Он хочет, чтобы мы поверили, что человек хороший, или, скажем, что некоторые люди хорошие.

– Если вы продолжите красить всех в черный цвет, однажды вы вообще ничего не сможете видеть…

Она дарит ему свою маленькую воскресную улыбку — ту, которая никогда не появляется ночью, но днем ??сверкает, как чешуя карпа.

–Да благословит вас Бог!

49.

– Может, выпьем?

«У тебя есть время, ты уверен?» — злобно спросила она. «Некого лечить? Некого спасать?»

Сегюр улыбнулся. Как обычно, агрессия Хайди испарилась у него на лице. Боже, как же этот парень её бесил! Безупречный, безупречный, фальшивый до последней детали.

«Мы идем или нет?» — настаивал врач.

«Вам придется предоставить мне список», — предупредил Свифт, как будто это было условием.

– Какой список?

– Среди геев, больных раком, в Париже.

- Я не понимаю.

Федерико стал жертвой, помимо прочего, из-за своей болезни. Кто знает? Возможно, убийца снова нанесёт им удар…

Сегюр не успевает ответить, как Свифт добавляет:

– Не говоря уже о том, что я не исключаю возможности, что убийца сам болен. И он может быть в этом списке!

Сегюр ставит свою школьную сумку на землю, как будто готовясь к драке.

– Извините. Я не могу предоставить вам такую ??информацию.

– Сегюр, сейчас не время бездельничать.

– Врачебная тайна, вы слышали о таком?

– Не заставляй меня звонить прокурору и обыскивать твой институт. Тебя дезинформируют: врачебная тайна не распространяется на судебное расследование.

– Вы дезинформированы. Перечитайте статью R.4127-4 Кодекса общественного здравоохранения, которая, в свою очередь, повторяет статью 4 Кодекса медицинской этики: конфиденциальность, установленная в интересах пациентов и обязательная для всех врачей, всегда имеет преимущественную силу. Ни один закон не освобождает практикующего врача от обязанности проявлять осмотрительность. Другими словами, я принимаю решение.

– И вы не назовете мне имена?

- Нет.

– Вас не смущает еще одна смерть на совести?

– Пока что у вас есть только ваши собственные гипотезы, если не сказать бредни.

Хайди наслаждается зрелищем. Этот петушиный бой трогает её за живое. Она чувствует себя словно в пампасах, где гаучо сражаются на ножах.

«Это неважно, — продолжил Свифт. — Я веду это расследование. Я решаю, какие элементы необходимы для раскрытия истины!»

– Извините. Я ничем не могу вам помочь.

– Клянусь, я превращу твою жизнь в ад! Я…

Напряжение нарастает в изнуряющей жаре. Хайди больше не слушает. Её интересует только их пантомима. И, прежде всего, контраст в их позах: Свифт, размахивающий руками, словно балийская марионетка, и Сегюр, который даже не вздрагивает. Они стоят друг напротив друга, словно собаки.

Внезапно она испугалась, что они вот-вот подерутся. Вместо этого они расстаются, словно под солнечным светом, и предстают в ярком, ослепительном зрелище. Один идёт по тропинке справа, другой — по тропинке слева.

Это для того, чтобы заставить ее сделать выбор?

Это очевидно: она не двигается ни на дюйм. Вернее, возвращается на скамейку, чтобы ещё немного погреться на солнышке. Она закрывает глаза. Ожог лёгкий. Перерыв в бикини на пляже – вот что ей нужно.

В конечном счёте, эти два исчезновения — скрытое благословение. Возможность, по крайней мере, прорваться сквозь зыбучие пески своей судьбы. Шанс положить конец всему этому. Вылазкам. Планам. Нездоровым мечтам об искусственном успехе…

Ей нужно вернуться к своим основным ценностям – не к Барилоче, конечно, а к иллюзиям, которые она питала по прибытии в Париж, к вере в знания и умения. Посвятить себя учёбе, побеспокоиться о будущем, оставить позади весь этот хаос, включая трупы.

Она выпрямляется и обхватывает колени, словно чтобы лучше удержаться на ногах. Смиряясь с настоящим. Возвращается в Ла-Дефанс и выполняет свою миссию на сегодня.

Собрал вещи матери и выбросил все, даже не взглянув в зеркало заднего вида.

50.

Сегюр в ярости. Нападая на его врачебное кредо, Свифт довёл его до ярости. Он никогда не отступит ни от одного из пунктов своей клятвы. По правде говоря, его злит не просьба полицейского, а твёрдая убеждённость в своей правоте. Убийца по какой-то невообразимой причине решил выбрать в качестве жертв пациентов нового типа. Заражён ли он сам? Хочет ли он отомстить своим бывшим любовникам? Или, наоборот, хочет уничтожить этих людей с ослабленным иммунитетом, которые, по его мнению, несут на себе печать своих грехов?

В любом случае, этот список может оказаться критически важным. И всё, что ему нужно сделать, чтобы его получить, – это позвонить Вилли, который отслеживает всю информацию по этим случаям. В конце концов, сейчас их всего около двадцати. Но это невозможно: то, что принадлежит больнице, должно оставаться там.

Пройдя через ворота кладбища, он понимает, что в спешке свернул не туда. Теперь ему нужно вернуться с улицы Баньоле по бульвару Шаронн к станции метро «Филипп-Огюст», где он припарковал машину.

Прогуливаясь под лучами солнца, Сегюр продолжал размышлять. Он мог бы и разыграть свою карту. Он мог бы обойти палаты и лично проверить каждого из госпитализированных пациентов. Чувствовали ли они угрозу? Замечали ли они что-нибудь? Знали ли они Федерико? Он мог бы также посоветовать им быть предельно осторожными и запирать двери палат на ночь. Если бы его спросили о причине такого чрезмерного рвения, он бы просто ответил, что опасается нападений на геев, или что-то в этом роде.

Филипп-Огюст. Он припарковался на улице Пьер-Бейль, чуть правее. Он свернул на узкую мощёную улочку и поднялся на улицу с метким названием «Рю дю Репо».

Увидев свою машину, он решил немедленно отправиться в больницу Сен-Луи, которая находилась всего в двух километрах. Там в инфекционном отделении лежало несколько пациентов, и…

Поискав ключи в кармане брюк, он наткнулся на кое-что ещё. Если бы Свифт узнал об этом, он бы взбесился.

Он берет крошечный предмет и рассматривает его, блестящий на солнце, в углублении своей ладони.

Принц Альберт Федерико.

Кольцо, о котором говорил Белая Грива.

Союз, который Свифт ищет как Святой Грааль.

С самого начала Сегюр был прав. Однажды весенним днём Федерико, голый на кровати, с проколотыми капельницами и обмотанный марлей, сам сорвал кольцо, пропитанное кровью, и отдал его врачу. «Суууувенир…» — прошептал он, полуудивлённо, полусмирившись.

Память…Это было месяц назад. Почему Сегюр ничего не сказал Свифту? Опять же, из-за своей священной клятвы Гиппократа. То, что говорится — или дается — в рамках врачебной консультации, не может

Есть и другая, более простая и прозаическая причина. На внутренней стороне кольца, как рассказывала Уайтмейн и как полагает Свифт, нет имени, которое позволило бы опознать любовника-убийцу Федерико.

Нет… Сегюр крутит кольцо между пальцами, позволяя выгравированным внутри буквам мерцать на свету.

Там просто написано:

БЕЗ СОЛНЦА

51.

Больница Сен-Луи – это город в городе. Построенный в XVII веке за прочной стеной (в то время предназначавшейся для сдерживания чумы), комплекс теперь представляет собой настоящий лабиринт из тесаного камня, кирпича и пластика, старых зданий и сборных модулей, черепичных крыш и просмоленных квартир. Следовать за стрелками, цветами, названиями – бесполезно. Всегда заблудишься.

Даже Сегюр постоянно путает разные службы, дворы, двери… Задыхаясь в машине, покрытый потом, он снова и снова поворачивает в этих переулках, проходя мимо спешащих медсестер и сотрудников служб, держащих в руках окровавленные простыни или простыни, испачканные бетадином.

Сегодня их стало ещё больше. Слышно, как мимо проносятся фургоны с воплями сирен. Их количество просто невообразимо. На каждом шагу раздаётся визг и скрежет. Первая мысль — авария или катастрофа, за которой следует поток машин скорой помощи и пострадавших. Потом он понимает, что это на самом деле полицейские фургоны, и ощущается явная паника, ощущение теракта.

У него нет времени предвидеть худшее, прежде чем он замечает павильон, который ищет: полицейские охраняют периметр, хаотично припаркованы машины с опознавательными знаками, нагромождение кузовов, мигающих огней и униформы мрачно напоминает ему улицу Терез 9 июня.

Сегюр припарковался на клочке желтоватой травы и прыгнул в купель света. Он уже всё понял. Проталкиваясь локтями сквозь толпу полицейских, сдерживающих зевак, он размахивал карточкой, словно экзорцист крестом, и сумел приблизиться к зданию.

Строящийся павильон укрыт длинными пыльными брезентом. Именно туда поместили двух пациентов с раком у гомосексуалистов. Подлая и абсурдная мера изоляции. Мы не так уж далеки от чумы и Генриха IV, который приказал построить госпиталь Святого Людовика, названный в честь его предка, который, как говорят, умер от этой болезни во время крестового похода.

На лестнице Сегюр встречает ещё больше полицейских. Как и прежде, его спокойствие, а на самом деле, его смятение, служит символом власти. Один этаж, два… Шаги, эхо. Вся эта суматоха — не что иное, как похоронная процессия по больному, которого, вероятно, убили.

– Вот так, доктор.

Полицейский подаёт ему знак, снова приняв его за судмедэксперта. Коридор. Дверные проёмы без рам и дверей. Брезент. Обломки. Сегюр не может поверить, что они поместили пациента с ослабленным иммунитетом в такую ??пыльную кашу.

Он словно вернулся в прошлые века, когда единственным оружием против эпидемий было изгнание. Внезапно он вспоминает Монтеня, бежавшего из Бордо, охваченного чумой…

Боже мой, Сегюр, сосредоточься!

У него нет времени собраться с мыслями, прежде чем он сталкивается лицом к лицу — это скорее столкновение, удар, — с ужасом.

В пустой комнате, слишком большой и слишком грязной, стоит одинокая кровать, лишенная какой-либо мебели. Расшатавшаяся тумбочка. Металлическая тележка с инструментами, продуктами, лекарствами — на самом деле всё перевернуто и разбросано по полу. Это довольно гнетущая обстановка, но именно тело приковывает взгляд — или отталкивает его, в зависимости от точки зрения.

Его бросили на землю, и он всё ещё в бумажном халате. Одна рука лежит в метре от туловища. Другая откатилась ещё дальше. Оторванная нога всё ещё прикреплена к туловищу под прямым углом, покрытая лужей запекшейся крови. Лицо? Заляпанное чёрным.

Сегюр переносится на десятилетие раньше, во времена африканской дикости, когда необходимо было собрать осколки воедино, прежде чем думать о захоронении.

Он приближается – остальные не осмеливаются. Он вспоминает полотна Фрэнсиса Бэкона. Изуродованный, изрезанный, расчленённый, едва узнаваемый человек, застывший в каком-то безумном искалеченном состоянии. Это тело, скорее, обрубок тела, чётко обозначен на поверхности земли, как и на монохромных фонах английского художника.

В этот момент он понял, что именно изоляция пациента стала причиной последнего убийства. Убийца смог легко проникнуть в это забытое отделение и совершить казнь. Пациент, отвергнутый и подвергнутый остракизму больницей, был идеальной жертвой. Эта последняя несправедливость наполнила его ужасом: депортированный, брошенный умирать в углу, его конец был ускорен…

Внезапно какая-то деталь сжала её внутренности. На пропитанной кровью бумажной блузке, на уровне груди, отчётливо выделялся босой след. Чёрноватый – кровь запеклась – он был так же чётко различим, как контур озера на карте. Что она там делала?

Первый ответ, неверный: на жертву наступили. Второй ответ, правильный: убийца уперся ногой в грудь жертвы, чтобы вытащить мачете, глубоко вонзившийся в шею убитого.

Сегюр вынужден встряхнуться, словно боксёр, получивший хорошую взбучку, чтобы снова привести мозг в порядок. Но откуда взялась такая жестокость, такая ненависть? С каких это пор в Париже умирающих рубят на куски мачете?

Доктор отступает назад, присоединяясь к кругу других – врачей, полицейских, медсестёр – все в ужасе, все оцепенели. Он натыкается на мужчину в пальто и с лицом белым как полотно, и шепчет:

– Мне нужно позвонить.

52.

«Теперь ты счастлив?» — усмехается Свифт. «Теперь ты счастлив, а? Идиот чёртов!»

Он нападает на Сегюра, словно тот виновен в новом убийстве. Доктор, похоже, не возражает. Нервный по натуре, полицейский теперь ёрзает, как перегретый электрический провод. Не хватает только искр. Он, наверное, всё ещё думает о том списке… Но даже если бы он получил его сегодня, он не смог бы предотвратить это последнее убийство.

На самом деле у Сегюра в голове только одна мысль, вернее, один образ: кровавый след на халате больного. Он снова представляет себе галлюцинаторный жест дровосека, который использует срубленное дерево как ступеньку, чтобы вытащить топор из раны на коре.

Не говоря ни слова, двое мужчин вернулись к телу. Полицейским удалось вывести всех, но они, новобранцы, остались там, переминаясь с ноги на ногу, бледные, как варёные яйца.

И снова картина Бэкона: большая пустая комната, кровать, тумбочка, торс и разбросанные конечности… Настоящий натюрморт. Внезапно он вспоминает это; по-английски мы говорим still life. Совсем не подходит для этой картины, которая всё ещё вибрирует с ошеломляющей силой.

– Вы его знаете?

– Он один из моих пациентов.

- Действительно ?

– Да. Патрис Котелё.

- ЧТО?

– Это имя вам о чем-нибудь говорит?

Свифт проводит рукой по лицу. Под кожей пульсируют вены.

«Есть что-то, что мне следует знать?» — спросил Сегюр.

Свифт ровным голосом перечислила ему четыре имени, названные Хайди. Из подозреваемого бедняга Каутиус внезапно превратился в жертву.

– Я не думаю, что…

– Заткнись. До сих пор я был с тобой любезен, но теперь всё кончено. Считай, что тебя официально реквизировали. Я напишу заявление и заставлю тебя его съесть, понял? Это дело и юридическое, и медицинское.

- Но…

Свифт уже развернулась и направилась к мужчине, только что вошедшему в комнату. Хрупкая фигурка, настоящая палочка от мороженого, с начищенной до блеска лысиной. Телосложение мелкого чиновника, со всеми соответствующими атрибутами: очками, рубашкой с короткими рукавами и брюками, собранными под мышками. Сегюр невольно подошёл и заметил на запястье позолоченные часы, сверкавшие, словно часы в стиле рококо.

Вероятно, прокурор или его заместитель.

Сегюр удивлён детальностью часов. Он тоже жертва предрассудков, но, как врачи не могут быть больными, судьи не могут быть вульгарными – такова роль преступников.

Список.

Свифт прав: больше нет места для придирок. Гиппократ простит ему это отступление. К тому же, разве спасение жизней — не главная обязанность врача?

Похоже, напряжение между копом с челкой и клерком в часах Rolex нарастает. Сегюр замечает потайную дверь, охраняемую двумя старыми, запылившимися копами. Можно было бы просто тихонько улизнуть.

53.

– Я сейчас позвоню твоему начальнику. Ты ведёшь расследование без всякого здравого смысла. Я тебя не виню, ты ещё молод.

«Вы не отвечаете на мой вопрос», — резко ответил Свифт. «Вы берёте меня на это новое расследование, да или нет?»

– А что это за дело с укороченным составом? Разве вы не бросили всех своих людей на дело?

– Ты меня понимаешь или нет?

Прокурор колеблется, затем искоса смотрит на жертву.

– Вы действительно думаете, что это один и тот же убийца?

– У меня нет в этом никаких сомнений.

«Хорошо, — согласился судья. — Я сообщу Фрессону. Вы унаследуете это второе дело. При условии, что вы используете все доступные ресурсы!»

Свифт отступает на шаг и коротко кивает. Легкий кивок, правда… Он терпеть этого парня не может. Не из-за его трудовой этики и даже не из-за политических амбиций – у него есть в этом направлении устремления, – а из-за репутации бабника. Лысый мужик с иллюминаторами, который подсовывает милые глупости в шкафчики секретарш и шепчет пошлые шутки клеркам…

– И ещё одно. Я намерен немедленно назначить судью.

– За первое убийство срок давности по тяжким преступлениям еще не истёк!

– Дело слишком… (мужчина колеблется, проводит языком по верхней губе, словно пробуя на вкус собственный пот)… чувствительное. Тебе нужно руководство.

– Судьёй? Приклеенным задом к стулу?

– Никакого неподчинения, Свифт.

– Первое убийство датируется всего лишь 9 июня. Дайте мне ещё три дня!

Ещё одно колебание. Ещё одно оскорбление. Нужны нервы – и крепкое сердце – чтобы выдержать этого парня.

«Ну и что?» — закричал коп.

– Хорошо. Но не больше одного дня. Потом мировой судья…

«Спасибо», — сказал Свифт и уже уходил.

– И последнее.

- Да ?

– Завтра утром я провожу пресс-конференцию.

Полицейский возвращается по своим следам.

– Так делать нельзя. Это вызовет панику!

– У меня есть обязанность общаться.

– Ни в одном законе это не указано.

«Если я этого не сделаю, будут утечки, вы это знаете так же хорошо, как и я. Люди начнут говорить. Я должен контролировать распространяемую информацию, чтобы избежать распространения неполной или ошибочной информации».

Ладно. Прокурор — не помню его имени — на самом деле не такой уж идиот, каким кажется. Расследование уже давно стало секретом полишинеля, и лучший способ удержать стервятников от рытья — это дать им что-нибудь пожевать.

– В таком случае я хочу принять участие в конференции.

– Конечно. Но говорить буду я.

Кратковременный всплеск сочувствия угас. Этот чопорный придурок хочет играть в звезду, и это ему на руку.

Свифт приветствует его и быстро уходит. В коридоре он проходит мимо запыхавшегося Мезза.

– Это правда? У нас есть ещё один?

– Берегите улики. У нас есть след босой ноги. Попросите судью наложить на него заклинание.

– У нас пока нет пилки для пальцев ног.

– Очень смешно. Никогда не знаешь, может, из этого что-нибудь и выйдет.

Был ли убийца босиком?

Свифт не отвечает, сам потрясенный, а затем продолжает:

– Вам стоит поинтересоваться у ребят из Louis-Blanc о ходе расследования. Может быть, кто-то что-то видел.

Краем глаза он замечает их в конце коридора, между двумя тентов. Самые крутые копы Парижа. Но эти ребята – он знает, сам когда-то был одним из них – больше привыкли гоняться за наркоторговцами по лабиринтам улиц Барбеса или за сутенерами в сквотах Гутт-д’Ора, чем за голым психом с мачете. Мясник, который жжёт резину во рту своих жертв и режет им горло шипами. Проходите, ребята. Слишком сложно для вас…

Мезз поднимает нос, чтобы осмотреть окрестности.

– Что мы здесь делаем?

– Мы занялись этим вопросом.

– Нет, я имею в виду… в том здании-призраке. Здесь действительно лечили человека?

– Жертва была похожа на Федерико. Рак гея.

Мезз начинает нервно чесаться.

– Эта дрянь заразна?

- Очень.

– Даже… с мертвецом?

- Я не знаю.

Последнее, что им нужно, — это подхватить инфекцию. На мгновение охватывает паника, и в памяти всплывает образ Сегюра. Одного этого упоминания достаточно, чтобы успокоить его.

«Увидимся в доме номер 36», — заключила Свифт, спускаясь по лестнице.

Серия. Он предчувствовал это. Возможно, даже надеялся на это. Но теперь он думал о побочных эффектах расследования. Сотрудничество с другими отделами. Регулярное общение со СМИ… Какой бардак…

Он обжигает руку, схватившись за дверную ручку. Даже в этот час – шесть вечера – мир продолжает гореть.

Контакт. Первый. УСКОРИТЬСЯ.

«Закрой рот», — кричит он своей тени на пассажирском сиденье.

54.

Возвращаем себе контроль.

Мы успокаиваемся. Берём себя в руки. На авеню Парментье Свифт возносит хвалу солнцу. С помощью нескольких платанов солнцу удаётся спасти этот грязный район. Всё, что мы видим, — это мерцающие тени, серебристые отражения верхушек деревьев; мы забываем обо всём остальном: о переполненных мусорных баках, грязных и уродливых фасадах, о плохо одетых прохожих, несущих на своих спинах своё несчастье.

Дальше, за площадью Республики, на улице Тюрбиго, ещё лучше. Возможно, Свифт слишком чувствителен или слишком вульгарен, но летом, когда женщины

Как обстоят дела? Полицейский посвятил выходные делу «Кубкового убийцы». За полтора года этот мерзавец совершил шесть нападений, каждый раз выбирая в качестве жертв пожилых мужчин, которые приходили к этим писсуарам в поисках острых ощущений. Свифт не знает, что за коп Серж Виалли, но он ничего не нашёл. Ни малейших улик, ни единой зацепки. Ни свидетелей, ни единой зацепки.

Свифт его не винит. Он знаком с подобными делами. Если только преступник не совершит ошибку или случай не вмешается и не поможет полиции, эта история может длиться бесконечно. Судебные архивы полны подобных дел.

Все выходные он задавал себе один и тот же вопрос: неужели этот убийца — палач Федерико? Да, судя по отпечаткам пальцев, найденным у него дома. Был ли он его тайным любовником? Действительно ли чилиец связан с кровожадным бандитом, способным перерезать горло за горсть франков? Ответа не было.

Теперь давайте обратимся к сегодняшней жертве.

Патрис Котеле, 35 лет, наследник престижной компании по производству гобеленов.

Цель шантажа пары Хайди-Федерико.

У Свифта была память на имена, слова и словарные статьи. Осторожный: тот, кто проявляет недоверие и хитрость. Тот, кто действует лицемерно и ловко. Тот, кто проявляет хитрость и недоверие… Такое имя было верным предопределением сбиться с пути, обмануть всех.

Он не знал этого человека лично, но это не тот образ, который он о нём представляет. Всё, что он знает, он узнал от Хайди. Привилегированного молодого человека, который жил в бегах, и, конечно, не был счастлив. Парня, который восстал против шантажа детей и не колеблясь вербовал бандитов, чтобы запугать Федерико. Горячая голова. Злобный человек.

Проходя мимо, полицейский вспомнил другие имена, которые назвала девушка: Ферран, Кароко, Гальвани. Они тоже спали с Федерико. Неужели все трое больны?

Успокойся, Свифт.На площади Шатле он замечает телефонную будку. Поддавшись порыву, он паркуется на тротуаре, чуть не повредив киоск, а затем бросается в стеклянную будку.

Звонок. Телефонистка. Бесконечные минуты.

И наконец, судебный патологоанатом.

– Сенлисс? Скоро. Ты получишь новое тело.

– С вами нам не скучно.

– Сейчас не время смеяться.

– В чем суть?

– В принципе то же самое, что и предыдущее.

– Он тоже заболел?

– Рак у геев.

– Я собираюсь купить себе костюм космонавта.

Свифт не может сдержать крика:

– Ты же сам мне сказал, что это не заразно!

«Не паникуй», — сказал другой, попыхивая трубкой. «По правде говоря, никто ничего об этом не знает».

Капля пота брызнула ей на лицо. Мысли бурлили на краю сознания, словно кипящее молоко в кастрюле.

«Сделай тело абсолютным приоритетом», — приказал он.

– Да ладно. В очереди, как и все.

– Хотите, чтобы я позвонил прокурору?

– Шучу. У меня клиенты никуда не спешат. Поставлю твоего парня на первое место.

– Одна деталь: на этот раз я не заметил следов спермы. Но я хочу, чтобы вы провели более тщательный анализ.

– Очень хорошо, капитан.

Свитч слышит, как зубы стучат по эбонитовой трубке. Этот образ должен был бы его успокоить — образ дяди Пола и его трубки, чьи истории он читал в детстве в журнале «Тинтин». Вместо этого он его бесит.

«Кстати об анализах, я наконец получил результаты токсикологического анализа», — выпалил Сенлисс.

– Что за история? Что-нибудь интересное?

– Скорее да. Я был прав. В момент убийства Федерико находился под воздействием наркотиков. В его крови обнаружены следы мощного нейротоксина – тетродотоксина.

– Говорите по-французски, пожалуйста.

– Это молекула, которая связывается с нервными окончаниями и блокирует передачу импульса как по чувствительным, так и по двигательным нервам. В малых дозах она парализует. При увеличении дозы она убивает, вызывая дыхательную недостаточность.

– Откуда это берётся?

Эта молекула присутствует в рыбе семейства Tetraodontidae, самой известной из которых является фугу, также называемая «рыбой-собакой». Японцы любят её, но очень осторожно удаляют внутренности, особенно печень, где находится яд…

Свифт думает. Свифт потеет. Свифт не нравится эта новая информация. Она не вписывается в мир её убийств.

– А ваша фугу, она водится в Карибском море?

– Мне нужно проверить.

– Что, по-вашему, произошло?

– Убийца, должно быть, начал с инъекции жертве. Сначала яд вызывает покалывание на губах, затем онемение языка. Ткани нёба быстро некротизируются. Я не мог этого увидеть из-за горелой резины во рту, но…

- Продолжать.

– После паралича лицевых мышц парализует конечности. Вы больше не можете двигаться. Вскоре вы перестаёте дышать. Это конец.

– Но Федерико не умер от удушья?

– Нет. Доза была недостаточно сильной. Но её хватило, чтобы обездвижить его. Таким образом, убийца смог пытать его, как ему было угодно.

Пот был настолько сильным, что у Свифт возникло ощущение, будто ее лицо покрыто клеем.

– Это все?

– Нет. У меня тоже есть новая информация о шипах. И в этом я тоже был прав. Они растительного происхождения.

– Какой вид топлива?

– Мы не знаем. Мне нужно обратиться к специалисту.

Приторный мачете. Жжёная резина во рту. Японская рыба, а теперь ещё и колючая, которая рвёт горло… Да ладно тебе, Свифт, это, наверное, расследование всей твоей жизни.

«Перезвони мне», — приказал он и повесил трубку.

Он распахивает спиной двустворчатые двери и оказывается снаружи, словно пьяница, выходящий из бара. Он шатается по площади. Кажется, будто он танцует джигу с тенями листьев.

Всплывает воспоминание, которое, как и большинство воспоминаний, кажется неуместным. 1960. Американский коллекционер Дункан Филлипс решает посвятить работам Марка Ротко отдельную комнату в своей коллекции. Комната небольшая, и работ немного — по одной на каждой стене. Это знаменитая комната Ротко. Пространство для медитации, для восхищения, где краски художника буквально проникают в вас, переполняют и возвышают.

Когда Ротко обнаружил это место, он потребовал приглушить свет — картины должны были освещать пространство — и убрать все стулья, заменив их центральной скамьей, местоположение которой он сам определит и которая должна быть равноудалена от каждой картины.

Свифт часто думает об этой скамейке. В каждом расследовании он ищет именно это место. Идеальное место для наблюдения и анализа фактов. Пока у него есть только две фотографии — два убийства — и других улик недостаточно, чтобы заполнить оставшиеся стены.

Скамейка.

В нужном месте.

Вот что ему нужно найти.

55.

– Свифт, я искал

Первый человек, которого он встречает в коридорах дома 36 по набережной Орфевр, — Мишель Фрессон, сам главный босс. Не повезло. Он думает, что сможет отделаться коротким приветствием, но командир дивизии окликает его. По морщинам на лбу Патрик понимает, что тот уже всё знает.

Он рассчитывает последовать за ним в кабинет наверху, но лысый мужчина вталкивает его в маленькую, уединённую комнату. Внезапно они оказываются лицом к лицу, нос к носу, в тусклом свете, словно на исповедальне. Свифт, снова надев куртку — дресс-код отдела по расследованию преступлений — изнывает от жары.

– Послушай меня, мой добрый человек.

Первый сюрприз: использование неформального обращения «tu». Но это ещё не всё. Изменение тона, изменение голоса: полуавторитарное, полупатерналистское.

– Вам всего 30 лет.

– 32.

– Да, наконец-то вы прибываете в полицейский участок.

– Я работаю полицейским уже десять лет.

– Я говорю о 36-й лиге. Высшая лига. Здесь мы работаем не так, как где-либо ещё. Все за нами следят. Нравится нам это или нет, каждое наше действие носит политический характер.

– Босс, ближе к делу.

– Я только что узнал о второй жертве. Ещё один гей?

- Да.

Свифт различает костлявый профиль в тусклом свете. Прямоугольные очки. Квадратные челюсти. Настоящий урок геометрии.

– Если я правильно понимаю, эти двое мужчин заразились новой болезнью – раком геев?

– Да. У них оставалось не так уж много времени.

Фрессон цокает языком. Свежо, говоришь? Нет ничего суше этого парня.

– Ты должен быть осторожен, мой мальчик. Всё это очень… деликатно.

Он разводит руки, длинные и скрюченные. Свифт стоит слишком близко. Детский страх сжимает его живот.

«Мы живём в странные времена, — продолжил комиссар. — Те, кто был на баррикадах в 68-м, теперь у власти».

– Я не думаю, что…

– Заткнись. Мы и ухом пошевелить не можем, чтобы нас не обвинили в полицейском произволе.

- Ну и что?

– Ну и что, что у преступников все права, а у нас – нет.

– Так было всегда, не так ли?

– Я хочу бескомпромиссного расследования, но с великодушием и сочувствием.

Последние слова прозвучали у него во рту, словно оливковые косточки. Чёрноватая, склизкая штука, которую нужно было выплюнуть как можно скорее.

– Эмпатия? – не удержался Свифт, повторяя это.

– Нам нужно показать, что мы не относимся к этому вопросу легкомысленно.

– Вы имеете в виду… гомосексуалистов?

– Да. Быть геем больше не противозаконно, ты хоть это знаешь?

Фрессон схватил Свифта за оба лацкана пиджака.

– Один убитый гей – это новость. Во-вторых, это политический вопрос. Мне уже звонили. Нужно устроить из этого настоящий скандал. Доказать, что мы действительно стараемся найти этого ублюдка. Во всяком случае, что мы делаем не меньше обычного.

– Прокурор назначил на завтра пресс-конференцию.

– Он прав. На прошлой неделе я выступал за сдержанность, но теперь общения не избежать. Будет ли ему что сказать?

– Мы… мы готовим для него отчёт. Мы делаем всё возможное, мы…

– Этого недостаточно. Люди должны знать. Мы должны показать, что думаем не так, как все эти злобные идиоты.

– И… что они думают?

– Что всё это им на пользу. Что в их извращённом мире педики могут только подхватить смертельные болезни и столкнуться с безумными убийцами.

Фрессон отступает на несколько дюймов и поправляет галстук. Они всё ещё в тесной комнате, потея, вдыхая тревогу и пыль. Опустив подбородок, Свифт выдыхает в грудь — сначала прокурор, жаждущий общения, а теперь босс, жаждущий рекламы. Ему стоит познакомить их с Кароко.

– Нужны ли вам дополнительные бригады, подкрепления?

– Хорошо, спасибо.

Как только СМИ вмешаются, невозможно не вызвать кавалерию. Шум, движение, масштаб. На первый взгляд, у Свифта ещё есть день-другой тишины и покоя.

– Мы больше не живем при де Голле, мой мальчик.

Мы начали с «моего большого», а закончим «моим маленьким». Это нехороший знак…

– Де Голль был военачальником. Он знал, что командование – дело одиночное, что никогда нельзя считаться с улицей, с массами…

Босс, похоже, забыл о предложениях о референдуме, выдвинутых в мае 68-го, а затем и в 69-м, ну да ладно, Свифт не собирается поднимать их снова из-за такого пустяка. Он знает, о чём говорит. Демагогия, эта проказа демократии, при Миттеране получила немалое распространение.

Фрессон схватил его за руку.

– Я тебе доверяю, но предупреждаю: если в течение двух дней не будет ощутимых результатов, ты вылетаешь.

Вопрос. Прежде чем я успел ответить, босс вылетел из кабинки, словно тост из тостера. Через секунду он исчез.

Жестом отряхнувшись, Свифт тут же спешит переодеться в свой кабинет — он всегда держит про запас несколько рубашек, на всякий случай.

Пришло время сплотить войска.

56.

Как правило, в следственной группе заместитель руководителя отвечает за составление отчётов и оформление документов. Он – процедурный, интеллектуал группы. Он образован, безупречно пишет, предпочитает тёплые комнаты и работает за пишущей машинкой. Тот, кого выбрал Свифт, не имеет ничего общего с этим профилем: у Мезза нет школьного аттестата, он пишет с ошибками каждое слово и ему постоянно нужен свежий воздух, как охотничьей собаке.

Затем следуют третья и четвертая группы — выносливые и надежные полицейские, которые занимаются поквартирными обходами, обысками, слежкой, наблюдением… Старая добрая, унылая повседневная жизнь обычного детектива.

В этих ролях у нас 34-летний Стефан Трикси, любитель регги и каннабиса, приехавший сюда, чтобы увидеть свет и стабильную работу. Другой ветеран — Эрик Гарсия, сорокалетний, разведённый, любитель регби и фуа-гра, родом из Тулузы и поклонник Клода Нугаро, что многое объясняет. Оба полицейских — обычные госслужащие, которые могли бы работать на почте в Лувре, сортируя почту, или в налоговой инспекции на площади Сен-Сюльпис. Эффективные, да, но без малейшего энтузиазма или тяги к преступлениям. В коридорах разговоры в основном только о датах отпусков и пенсионных баллах.

Любимец Свифта – пятый в группе, тот, кто опрашивает свидетелей, ничего не видевших, и отправляется патрулировать районы, где ничего не происходило. Он пишет длинные отчёты в своём углу, пустом, как Пантеон, совершенно бесполезном. У руля этой пустоты – Сильвен Джордано, 26-летний уроженец Ниццы, разрывающийся между преподаванием и рынком. В конечном счёте, он работает детективом в отделе уголовных расследований, что, безусловно, престижнее. Он по натуре жизнерадостный, ежемесячно присылает деньги родителям и с нетерпением ждёт выходных, чтобы увидеть свою девушку, которая работает спасателем в

Свифт из чистого суеверия уверен, что однажды именно благодаря этому бесполезному элементу, этой ненадежной связи расследование разрешится.

Нет женщин в команде? Нет женщин. Так уж сложилось, и это хорошо. Свифт не верит в полевые навыки женщин-копов. Бегать с двумя килограммами оружия и боеприпасов на поясе, преследуя мускулистых мужчин-убийц, — не женская работа. Точка.

Итак, Свифт собрал свою команду в комнате, которую делили группы на этаже, — офисная мебель, электрическая кофеварка, флип-чарт: это мог быть брифинг для отдела продаж в Xerox или Renault. Без вступления, без комментариев: ведущий исследователь сразу переходит к делу, без каких-либо ограничений.

Первое убийство 8 или 9 июня. Второе сегодня. Тот же modus operandi. Тот же профиль жертвы: неуравновешенные гомосексуалы. В глазах коллег Свифт видит одновременно недоверие и удовлетворение. Недоверие, потому что полицейский — это, как правило, обычный парень, чувствующий общую атмосферу и не имеющий никакого отношения к бредовому безумию убийцы, орудующего мачете, покрытым сахарной глазурью. Удовлетворение, потому что они, очевидно, слышали о деле и им не нравится, что их держат в неведении.

Вот мы и здесь. Мы действительно здесь. Свифт разбрасывает подсказки, как арахис в зоопарке. Мачете. Сахароза. Резина. Фугу. Шипы. Ого, эти глаза… Они постоянно двигаются, как крошечные шарики в тех маленьких играх на ловкость, где нужно просунуть их в ещё более мелкие отверстия.

Свифт не упоминает ни Убийцу с Чашкой, ни его таинственного возлюбленного. Ни слова о возможном карибском происхождении убийцы или о забинтованном человеке. И ещё меньше о его второстепенных консультантах: Даниэле Сегюре и Хайди Беккер. И главное, не перегружайте мула.

Все это — его центральная тема, о которой он соглашается рассказать только Меззу.

Где он, вообще, этот человек в ботинках Марио? Наверное, где-то в столице, шпионит, рыщет, вынюхивает. Мезз ненавидит совещания. Свифт понимает. Как и в любой профессии, среди полицейских тоже, это как ситуации с заложниками без выкупа. Они говорят, болтают и всё время упускают главное.

«Что же нам делать?» — спрашивает Гарсия со своим ярким акцентом из Тулузы.

– Ты займёшь место ребят из Луи-Бланка. Ты займёшь Сен-Луи. Ты обыщешь павильон Харди, где остановилась жертва. Ты найди мне что-нибудь.

Свифт не слишком оптимистичен, но это способ избавиться от коллег. Это даёт ему несколько дней отсрочки, чтобы продолжить охоту с помощью Мезза.

– А первое убийство? Находки сделали ребята из Сент-Оноре?

«Всё здесь», — сказал Свифт, хлопнув ладонью по принесённой папке. «Вместе с первыми отчётами, которые мы с Меззом составили. Джордано, сделаешь нам копии всего этого?»

Мужчина из Ниццы машинально встал, словно собирался немедленно приступить к работе, но передумал и снова сел, сосредоточенно глядя на него. Члены команды не завидовали близким отношениям Свифта и Мезза, но он знал, что за глаза они прозвали помощника «собакой» или «лакеем». Это было едва ли не оскорблением. Возможно, даже комплиментом.

Чтобы мотивировать их, Свифт описывает логичные дальнейшие шаги расследования: допрос сообщников жертвы, включая семью и любовников, обыск дома и так далее. Их лица расслабляются. Им знакома такая работа: обычная рутина. Дьявольский образ убийцы, способного охотиться на умирающих, отходит на второй план.

Чтобы ничего не забыть, Патрик наконец упоминает противоречивые указания Фрессона: шуметь, но осторожно; сжимать братию, но уважительно. Главное, каждый должен знать, что работает, но никого не обижать.

– Это нормально? Все понимают?

Никакого ответа. Он воспринимает это как «да». Он хлопает в ладоши, словно бригадир, и отпускает бригаду. Команда выглядит решительной. Свифт не может позволить себе не поверить. И в конце концов, что-то из этого может получиться; такое уже случалось…

Он бежит запираться в кабинете. Он с нетерпением ждёт возвращения к работе, то есть к своему одиночеству с «Мальборо» во рту, чтобы обдумать эту шахматную партию, стратегия которой до сих пор ускользала от него.

57.

На столе Мезза громоздились папки. Теперь он хотел заняться архивами, к которым не успел заглянуть в выходные: полицейскими отчётами и протоколами происшествий из полиции нравов. Драки между проститутками, расистские нападения на гомосексуалистов, карманные кражи на улице Сент-Анн, обвинения в изнасиловании и прочие прелести… Эти папки переплетались как с первым, бессистемным расследованием Мезза, так и с его вторым, сосредоточенным конкретно на весне 1981 года, когда мужчина, возможно, получил ранение в лицо.

Как ни парадоксально, сейчас нет и речи о том, чтобы отвлечься на новое убийство. Завтра криминалисты доложат о найденных на месте уликах. Члены его команды сообщат пару фактов из Сен-Луи, которые могут дать пищу для размышлений. Но сегодня это лишь чернила, пыль, бумажная работа, и всё. Погрузившись в это, он обнаружит деталь, истину, в которой он уверен.

Пойдем…

Свифт обходит стороной орфографические ошибки и приблизительный синтаксис, чтобы передать в этих строках суть скрытого, неизвестного, кишащего мира, который не ограничивается улицей Сент-Анн.

Он знакомится с беспризорниками Бастилии, североафриканскими мальчишками, которые занимаются проституцией на вокзалах Сен-Лазар, Восточный и Северный, или приезжают из пригородов на RER (линия A) с станции Ла-Дефанс, чтобы работать на улицах Этуаль или Обер. Он встречает жиголо, продающих сэндвичи, молодых массажистов, работающих на дому, мошенников из игровых автоматов, королев Сен-Жерменского квартала, трансвеститов Булонского леса… Он расследует более организованные преступления, например, преступления проституток на улице Сент-Анн, проживающих в местных отелях, или телефонные сети, предлагающие услуги молодых вьетнамцев или филиппинцев.

Свифт берёт блокнот и ручку и начинает делать заметки. Он упоминает известные бордели, такие как «Вимпи» на площади Сен-Мишель или «Пойнт-Шоу» на Елисейских Полях. Он также отмечает места для отдыха на открытом воздухе, такие как сад Тюильри, лесные массивы вокруг Трокадеро, внешние бульвары у ворот Майо, главную улицу – бульвар Клиши – и места с ярмарочными палатками…

И, конечно же, писсуары – Свифт отмечает адреса тех, куда полиция вмешивалась чаще всего (кстати, он сравнивает их с адресами «Убийцы с зонтичными стаканчиками», ничего необычного). Он заставляет себя читать поистине отвратительные вещи – сцены содомии или фелляции между двумя стенами, покрытыми мочой, «супермены», наслаждающиеся хлебом, обмакнутым в пропитанные мочой желоба. Он мимоходом замечает, что клиентура писсуаров старше – это старомодная гомосексуальность, всё ещё окутанная стыдом. Совсем не похоже на блеск Дворца и гордость гей-парадов. Читая стопки газет, Свифт заглядывает и в маленькие гостиницы, где люди выстраиваются в очередь с полотенцами и мылом – это милостыня наслаждения, золотой век биде.

Коп не знает, что делать со всей этой неразберихой. Конечно, отвращение. Конечно, грусть. Но, в самом деле,

10 вечера

Он трёт глаза, закуривает сигарету и запрокидывает голову. Ни Луи-Блана, ни его команды — ни звука. От судьи тоже нет звонка. Тело Котёлё, должно быть, разделывают на набережной Рапе. Какая прекрасная июньская ночь…

Вдруг раздается телефонный звонок.

Мезз?

Нет, не Мезз.

Другой голос, приглушенный, вялый.

- Кто это?

– Серж Виалей.

Одна секунда на восстановление связи. Виалли. Расследование дела Убийцы Кубка.

– Вы вернулись из отпуска?

– Вы рылись в моем гардеробе.

Приговор звучит угрожающе, но голос звучит сладко.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Ты думаешь, я не принял мер предосторожности?

У Свифта нет ни времени, ни желания смягчать слова:

– Хорошие копы в отпуск не ездят.

Голос превращается в презрительную усмешку:

– Я мог бы испортить тебе IGN.

Не стоит тратить время на ложные угрозы:

– Зачем ты звонишь?

– Нам нужно увидеться.

- Когда ?

- СЕЙЧАС.

- Или ?

– В доме номер 78 на набережной Отель-де-Виль есть небольшой бар «Луи-Филипп». Через пятнадцать минут.

Свифт не знает этот бар, но ему нравится это место встречи. Он медленно вешает трубку, словно трубка — детонатор, с которым нужно обращаться осторожно.

Он встает и хватает куртку.

Короткий перерыв пойдет ему на пользу.

58.

Свифт быстрым шагом пересекает ночь. От острова к острову, от моста к мосту он следует за рекой как можно ближе по мощёным набережным, замечая липы и вишни на площади Архиепископа, охраняющие подножие собора Парижской Богоматери.

Перед мостом Луи-Филиппа он снова появляется и обнаруживает большое кафе с террасой, где слышны шёпот и звон столовых приборов. Ночь смеётся, воркует и потягивает напитки. За брассери видна средневековая крыша церкви Сен-Жерве.

Он бродит по окрестностям, не вызывая ни малейшей реакции. Двое полицейских не договорились о знаке опознания – видимо, ни один из них не знает, как выглядит другой. Внезапно он осознаёт свою ошибку: место встречи, вероятно, находится в соседнем бистро, без террасы и почти без света.

Он подходит. Тёмно-зелёное дерево фасада напоминает ему о кукольных театрах из детства. Те хижины, которые всегда пугали его до смерти. Он входит в бар. Дамы и господа… Всё кажется пустынным. Но в дальнем конце длинного зала (он похож на вагон поезда с купе) сидит парень. Свифт возвращается к ряду кабинок.

Знакомства. Патрик садится. Он не ожидал ничего особенного, но из шляпы вытаскивается нечто поистине необыкновенное. Серж Виалли поразительно красив, но при этом каким-то образом скрыт, замаскирован. Во-первых, длинной девичьей чёлкой, закрывающей половину лица, а во-вторых, большими очками, сидящими на носу, словно пуленепробиваемый барьер. Под этим камуфляжем – сам Аполлон. Лицо, полное грации, с чувственным ртом, способным растопить сердце, и высокими скулами, почти монгольскими. В нём есть что-то от Ива Сен-Лорана.

Они обменялись всего парой слов, но Свифт уже успела убедиться в двух вещах. Серж Виалли был геем — несомненно, ключом к его мотивам в этой истории, — и он ничего ей не скажет — или скажет недостаточно. У Адониса был настороженный взгляд и острый зрачок. Это было его расследование; он не собирался делиться им.

Кстати, ещё одна догадка: этот парень точно не в отпуск уезжал. Он уехал что-то проверить, расследовать что-то во Франции или за границей, связанное с делом о кубке.

Свифт закуривает «Мальборо», предложив Виалли (от которого тот отказался). Эти первые впечатления могли бы испортить ему настроение. Но происходит обратное. Двое полицейских в грязном баре, объединённые одной страстью. Должен быть способ уладить всё.

– В Марокко было хорошо?

Легкий смех, такой же, как и по телефону.

– Где именно вы были?

Давайте сразу будем использовать неформальную форму «tu».

– Ты прекратишь этот бред, да?

– Вы знаете, над каким делом я работаю?

- Да.

– Ты знаешь, что нам только что подкинули еще одно убийство?

- Да.

– Я убежден, что ваш убийца и мой – один и тот же человек.

– Вы ошибаетесь.

Наконец Виалли достает сигарету Marlboro из пачки, оставленной на виду.

– Методы работы разные.

Свифт наклоняется к своему собеседнику — разделяющая их завеса дыма придает особый характер их словам.

– Что именно вам известно о моем расследовании?

Вместо ответа Виалли жестом подзывает официанта.

– Что ты пьешь?

– Виски.

- Я тоже.

Порядок. Возвращаемся к никотиновому облаку, к приглушённым разговорам.

– Мне известно, что первое убийство произошло в ночь с 8 на 9 июня. Молодой человек чилийского происхождения, страдающий раком, был зарублен мачете. Но есть и другие удивительные подробности.

– Вы их знаете?

– Например, жжение резины во рту.

– Откуда ты это знаешь?

– Я слушаю в отделе по расследованию преступлений.

Против своей воли Свифт думает, что там, внизу, гей. Он тут же жалеет об этой мысли. Во-первых, она отождествляет геев с подпольным братством, объединённым в невзгодах. Во-вторых, в его узколобом, мужском мозгу гей может быть только стукачом — как в тех фильмах, где трансвеститы всегда двоюродные братья. Свифт, вынь голову из унитаза!

Он делает обжигающий глоток и тут же чувствует, как кровь жжёт глаза. Боже мой, он снова покраснеет, как школьница. Он решает ударить с самого начала:

«Отпечатки пальцев вашего убийцы были в доме моей первой жертвы», — объявил он хриплым от алкоголя голосом. «Свежие. Ваш убийца приходил к ней в ночь убийства».

Виалей слегка побледнел.

– Вы имеете в виду отпечатки пальцев, которые были найдены на кошельке Луи Лефевра?

– Совершенно верно. Убит 13 января 1982 года.

– Вы их опознали?

- Нет.

Полицейский, кажется, испытал облегчение.

– Значит, ты не опередил меня.

Свифт решает отпустить. Его лицо горит.

– Я тоже так думаю. Убийца с кубком был любовником Федерико Гарсона. Он бандит, возможно, проститутка. Он убивает людей в общественных писсуарах, чтобы заработать. До 8 июня он был просто социопатом, скажем так, варваром, который убивает за несколько франков.

- Я согласен.

– Но происходит нечто, спусковой крючок. Внезапно всё меняется. Обычный убийца превращается в убийцу-психопата, который следует весьма специфическому ритуалу, несомненно, связанному с травмами прошлого.

– Какая

– Не знаю, но все указывает на то, что наш человек родом из Вест-Индии.

– Почему Вест-Индия?

– Детали в процедуре эксплуатации и, прежде всего, мои собственные ощущения.

– Это все?

Свифт не отвечает. Он уже сказал достаточно. Он наклоняется ещё ближе. Сквозь клубы дыма странное лицо Виалли словно искажается. Нарцисс и его отражение в воде.

– Вот что я предлагаю. Я предоставлю вам свои отчёты, а вы мне расскажете, что вам известно.

– Ты уже украл мое досье.

– Отнеситесь серьёзно. Вы же знаете, что книга неполная. Сохраните важные части дома или где-нибудь ещё.

Виалли слегка запрокидывает голову — полудива, полулюбимица учителей, которая боится, что ее очки могут свалиться.

– Что в моих интересах?

Свифт делает ещё один глоток виски. Её лицо вот-вот взорвётся.

«Вы охотитесь за этим парнем уже несколько месяцев. Каждый день вы ждёте очередного убийства, надеясь, что этот ублюдок ошибётся или его заметит свидетель. Теперь он выходит из-под контроля совершенно другим способом, и у меня есть вся информация об этом новом подходе. Вместе мы сможем его поймать!»

На краткий миг Свифт уверен, что убедил его, но в следующую секунду он понимает, что потерял его.

– Ты ничего не знаешь. Эта история сложнее, чем ты думаешь.

- То есть?

– Вы видели имена жертв? Их должности?

– Я потратил на это все выходные.

– Ты ничего не заметил?

Свифта охватывает сомнение: неужели он что-то упустил?

«Я ничего не могу сделать для вас, и вы ничего не можете сделать для меня», — резко заключил Виалли. «Наши расследования — это разные вещи».

– Я же говорю, что…

«Ты ничего не знаешь, — повторяет он. — В моём случае есть ещё один случай… очень опасный».

- Я не понимаю.

– Неудивительно. Я единственный в Париже, кто знает, о чём речь.

Патрик гадает, не имеет ли он дело с ярким примером патологического лжеца-полицейского. Он не первый параноик в этой профессии. Один против всех!

«Давайте объединим усилия», — снова настаивал он.

– Извините, это невозможно.

Всё кончено. Теперь ему остаётся только собирать крошки.

– Вы подтверждаете, что это мошенничество?

– Возможно. В любом случае, он ошивается в подземельях гей-квартала.

– Улица Сент-Анн?

- Да.

– Он из Вест-Индии?

Виалли, похоже, искренне удивлен:

– Почему Вест-Индия?

– Неважно. Вы никогда не встречали имя Федерико Гарсона?

- Нет.

– Вы ничего не знаете об оружии, которым пользуется убийца? Мачете?

«Почему не меч?» — усмехнулся коп. «В писсуарах так и делают. Мой клиент притворяется, что хочет минета или анального секса. В подходящий момент он достаёт нож, вероятно, «Опинель», и режет свою жертву. Крадёт сало, и всё. Он не убийца. Он бандит, который хочет немного подзаработать».

– Как вы думаете, на него могли напасть весной 81-го? Или ранить в лицо?

– Нет никаких оснований так думать.

– Возможно ли, что он заразился гей-раком?

– Что за чушь? По моим данным, в Париже не больше двадцати заболевших.

Таким образом, Виалли умнее Свифта, поскольку он знает число инфицированных людей.

– Возможно, его ещё не лечили.

– Вам следует писать романы.

– Он никогда не применял яд к жертве?

– Ты что, тугодум, что ли? Я же тебе описал его методы работы. Жестокий. Хаотичный. Гангстерский. Он шесть раз ударил и ударит ещё, когда ему понадобятся деньги. Вот и всё.

– Знаете ли вы охранную компанию под названием Key Largo?

– Да. Банда жестоких пидоров. Почему?

– Может ли убийца быть одним из них?

Свифт впервые озвучил подобное подозрение. Оно возникло буквально из ниоткуда. Но кто знает? Играя в бильярд вслепую, он, возможно, в конце концов заработает очко.

На пухлых губах Виалли играет улыбка — очко уже забито.

- Нет.

– Так почему у тебя такая глупая улыбка?

– Я же говорил, что история сложнее, чем кажется.

– Не играйте в угадайку.

– Спасибо, что не рассказал больше. В этой истории замешаны многие.

– Ты же не собираешься провернуть со мной этот трюк с политическим заговором?

Виалли осушил свой стакан одним глотком, достал из кармана крафтовый конверт и подвинул его Свифту.

– Подарок. Чтобы подбодрить тебя.

- То есть?

– Есть одна вещь, которую вы не знаете о Кубковом убийце.

Свифт почувствовал, как кожа потрескалась, кровь застучала в висках. Он видел собеседника сквозь красную вуаль. Изображение словно пульсировало.

– Чего я не знаю?

– Их двое.

- Что?

– В любом случае, по крайней мере один раз они столкнулись. В протоколе Лефевра были не только отпечатки пальцев жертвы и убийцы. Были и другие. Всего один след. Другой.

Свифт опускает взгляд на конверт. Виалли всё ещё держит на нём руку. Кажется, он видит сквозь бумагу дерматоглифы.

– Проверьте, совпадают ли эти отпечатки пальцев с подозреваемым в вашем расследовании.

– У меня нет подозреваемых.

– Пройдись пошире. Может, что-нибудь найдёшь.

Наконец он поднимает пальцы и роняет на стол монету в 10 франков.

«Вы знаете кого-то по имени Марсель Кароко?» — поспешно спросил Патрик.

Никакого ответа, только улыбка.

– Жорж Гальвани?

Никакого ответа, только улыбка.

– Патрис Котеле?

– Это имя вашей второй жертвы.

– А первые два?

– Деятели гей-сообщества.

– Это все?

– Насколько я знаю, да. Копай на своей стороне. Я буду копать на своей. Посмотрим, правы ли ты и сойдутся ли наши туннели.

Свифт смотрит, как он уходит, такой стройный, такой красивый, со стрижкой в ??стиле Мюссе и в приталенном пиджаке, который выглядит так, будто он сошёл прямо со страниц сериала «Лихорадка субботнего вечера».

Что нам делать со свидетелем, который много знает, но ничего не говорит?

За ним установили наблюдение.

59.

В офисе Мезз снова за работой, в рубашке с короткими рукавами. Его вид успокаивает его. Свифт, сам того не признаваясь, беспокоился о своём помощнике. Ночное тепло вливается в открытое окно, неся с собой запах выхлопных газов и листьев платана.

Еще одна кинематографическая реминисценция: знаменитый допрос в фильме «Мегрэ расставляет ловушку», где Габен, пребывая в ночном оцепенении, доводит Жана Десайи до крайности.

Подозреваемого пока нет, но всё готово к его появлению. Офис, тепло, рубашки с короткими рукавами. Свифт счастлив. Он чувствует, что живёт в мифе.

– Я столкнулся с Гарсией и Джордано в Сен-Луи, атакует Double Z. Они организуют это с ребятами из Луи-Бланка.

– Постановление прокурора.

Мезз нерешительно пытается отдать воинское приветствие.

«Судья предоставит нам обновлённую информацию завтра утром, — продолжил он, — то есть через несколько часов. Но когда я уходил, они ничего не нашли».

– Хорошо. А ты?

– Сейчас я составляю список карибских проституток. Похоже, в районе Сен-Лазара действует одна группировка. Этот район известен как «Обезьянья страна».

– Мне уже об этом рассказали.

– Есть ли какие-нибудь новости с вашей стороны?

– Я видел Виалея.

– Он вернулся?

– Да. Но он не был в отпуске. По-моему, он пошёл что-то проверить.

– В Марокко?

– В Марокко или где-то ещё. По его словам, эта история более… обширна.

– В каком смысле шире?

– Политика. У парня есть склонность к паранойе.

Мезз принимает смиренный вид: теории заговора, повторяющиеся проблемы с полицейскими.

– Он вам еще что-нибудь рассказал?

– Нет. У каждого свои проблемы.

– Очень хорошо. Какова твоя идея?

– Чтобы прослушивать его телефонные разговоры.

Мезз разражается смехом.

– Посадить коллегу в тюрьму? Неужели ничего получше придумать не могли?

Внезапно в его памяти всплывает лицо прока. Получить необходимую информацию будет непросто.

– Я уверен, что часть дела он хранит дома.

– Всё лучше и лучше. Ещё одна мексиканка?

– У тебя есть идея получше?

– Попасть в тюрьму? Нет, должен сказать, у тебя всё отлично.

Свифт достает из пиджака крафтовый конверт.

– Но он мне это дал.

«Что это?» — спросил Мезз, положив свою большую медвежью лапу на конверт.

– По словам Виалли, у «Кубкового убийцы» как минимум один раз был сообщник. Вот его отпечатки пальцев. Они также были на кошельке Лефевра.

Мезз с подозрением изучает дерматоглифическую таблицу.

– Это будет дуэт?

– Пока рано делать выводы. Отправьте в архив, мало ли что. Вдруг что-нибудь из этого выйдет… Кстати, есть новости от ребят из администрации порта?

– Их больше нет в Париже.

- Где они ?

– Скоро узнаю. Летом они устраивают своего рода тур по Франции. Снимают комнаты на приморских курортах и ??устраивают развратные вечеринки. Самое интересное – это размеры их пенисов и…

«Всё в порядке», — заявил Свифт. «Найдите их и попросите местную полицию снять отпечатки пальцев».

«Это не мог быть кто-то из тех, кто сделал это в Сен-Луи. Я же говорю, они на Юге и…»

– Сделай это.

Свифт смотрит на часы: уже полночь. Он мог бы остаться и поработать ещё немного – или просто лечь спать. Но у него есть другая идея.

«Я скоро вернусь», — пробормотал он, направляясь обратно по коридору.

60.

Лучше всего было бы сжечь все дотла.

Опустившись на колени на ковёр, Хайди осматривает коробки, в которые она упаковала вещи матери. Вещей, в общем-то, немного. Мария Беккер оставила в Сан-Карлос-де-Барилоче всё, от всего сердца. Так что ничего личного. Лампа. Несколько книг. Жалкий шкаф. Туалетные принадлежности. Ни одной фотографии. Похоже на вещи заключённой.

Сжечь всё дотла.

Это будет иметь ценность обряда экзорцизма.

После кремации Хайди испытала странное чувство облегчения. Ненавистная обида, отравлявшая её кровь, исчезла. Днём она даже зашла в маленькую церковь в Ле-Аль, Сен-Мерри, на улице Сен-Мартен, где помолилась и попросила прощения. Прощения за преступление своей матери. Прощения за своё собственное поведение. Прощения за то, что не поняла и даже не попыталась понять трагическую боль этой женщины.

Она винит себя в том, что тогда, в Барилоче, не осознала глубины страданий Марии, постоянно обманываемой и унижаемой мужем. Именно такую ??любовь она видела в детстве. Как она могла поверить в неё после этого?

– Мама… – бормочет она, разыскивая газету и зажигалку.

Раздается дверной звонок.

Хайди подпрыгивает. Хотя она живёт в башне, полной маленьких засранцев, которые любят отпускать очень тонкие шутки – например, горящие коврики или коврики, украшенные дымящимися какашками… – этот звонок в дверь ощущается как нож в живот.

Она подходит к двери — в глазок смотреть не нужно, он давно заклеен.

- Кто это ?

- Это я.

Свифт. Она рада его видеть, но старается сохранять агрессию — она ни за что не выдаст свои чувства.

- Что ты здесь делаешь?

– Ты не спал?

– Я навожу порядок.

– Могу я войти?

Она исчезает. Внезапно нищета её хижины словно расширяется, даже вибрирует, с отвратительной лёгкостью демонстрируя свою убогость. Низкий ворс ковров, картонные стены, разномастная мебель – словно из цыганского подвала. Чёрт.

Напротив, она чувствует себя не в своей тарелке со своей жалкой элегантностью – даже одна, даже в этот час, на ней чёрная бархатная повязка на голове, рубашка без рукавов бледно-зелёного, цвета чайного листа или жвачки – на ваш выбор – и джинсы в стиле шестидесятых с закатанными манжетами. Слабая попытка сохранить лицо, бессильная скрыть всё остальное: убогое, самовоспроизводящееся существование, грязь здания, бледный асфальт за окном…

На самом деле, Свифта, похоже, не беспокоит обстановка. Похоже, у него другие заботы.

- В чем дело?

– Патрис Котелё умер.

- Как ?

– Его тоже убили.

– …

– Вы знали, что он болен?

– Нет. Что с ним было не так?

– То же, что и Федерико.

– Ты пришёл мне это сказать?

– Не только это. Тебе нечего выпить?

– Алкоголь?

– Давай. Я уже выпил. Теперь, пожалуй, можно и выпить.

– Поэтому ты весь красный?

– Я хочу остаться на плаву.

– Вам не страшно садиться за руль в таком состоянии?

– Я включаю мигалку.

Вздохнув, Хайди отправилась рыться в личном погребе матери, то есть в бутылках с алкоголем, которые та так жалко спрятала возле мусорного ведра. Немного джина. Немного водки. Несколько капель виски. Чуть-чуть коньяка. Достаточно, чтобы вскружить голову, если вы любите коктейли.

Она находит два стакана и выпивает бутылку джина.

«Давай, выплевывай», — приказала она, чувствуя, как весь ее рот горел от только что проглоченного куска.

Через несколько секунд вкус утихает, становится мягче и восхитительнее.

– Сегодня вечером мы с тобой отправляемся в Обезьянью страну.

– Что? Я даже не знаю, где это!

– Я уверен, вы сможете сделать несколько звонков…

Хайди разрывается на части. Стоит ли ей отчитать этого неотесанного щеголя, который звонит ей только тогда, когда она ему нужна? Или же исполнить свой долг перед Федерико? А что, если Свифт прав? Что, если убийца — её тайный любовник?

На

Хайди допивает джин и подмигивает Свифту.

– А я-то думал, ты придёшь подержать меня за руку…

61.

Наведя справки, они выяснили, что «Обезьянья страна» находится на улице Эннер в 9-м округе. Теперь они ехали по авеню Гранд-Арме. Хайди опустила стекло своего «Рено 5» и, сложив руки на груди, подставила лицо тёплому ночному воздуху. Она не выходила из дома уже несколько месяцев. С января она проводила всё свободное время на улице Терез. А по вечерам? Она готовилась к экзаменам на бакалавриат. Она хотела поддерживать имидж одарённой, но ленивой девушки, но немного работы не помешает.

Итак, сегодня вечером…

Сверкающие проспекты, развернувшиеся, словно рождественские гирлянды, лакированные витрины, сказочные зеркала, здания, благодаря Осману, с их могучими атлантами и нежными кариатидами. Это так прекрасно, так восхитительно, что она закрывает глаза от удовольствия.

– Где именно это находится?

Хайди стряхивает с себя задумчивость. Они едут по бульвару Капуцинок.

– Вы прошли Мадлен?

– Ты мне ничего не сказал.

– Тебе надо было ехать через Сен-Лазар. Я же говорил, что это в 9-м округе!

Свифт обходит площадь Оперы и сворачивает на улицу Галеви. Сирену он не включил, но ведёт машину так, будто включил. Улицы пустынны. Ночь покоится на этих магистралях, словно река в своём русле.

Хайди втайне надеется, что копы их арестуют. Просто чтобы полюбоваться их лицами, когда Свифт достанет свою карточку. Парень всё ещё иммигрант. Слабое звено. Нарушитель, которого легко вышвырнуть.

Улица Могадор. Церковь Святой Троицы. Улица Клиши. Холм Монмартр берет свое начало в 9-м округе, среди этого нагромождения мрачных зданий, османовской архитектуры, лишенной каких-либо излишеств, исключительно функциональной, где тротуары узкие, а деревья — персоны нон грата. Хайди никогда не любила этот уголок Парижа, переполненный нотариальными конторами, судебными приставами и страховыми компаниями.

– Где оно? Чёрт!

Она снова прыгает.

- Прошу прощения. Попытайтесь найти улицу Ла Брюйер.

Внезапно появилась улица Монси: он взял её одним быстрым движением. Хорошая реакция. Днём этот район мёртв. Ночью он не просто мёртв, он пуст.

– Напомните мне имя?

– Хеннер, это будет следующий слева.

– Почему они поселились именно здесь?

– Я уже не помню. Что-то про какой-то приёмный центр, кажется. Сначала были африканцы, потом из Вест-Индии и даже из Южной Америки. Ребята были без гроша. Они начали заниматься проституцией в маленьких гостиницах повыше, ближе к Бланш или Пигаль. Слухи разнеслись…

Сама Хайди несколько недель гостила в этом районе у панк-гуру, который вёл своего рода литературный салон. Именно в эти вечера начались её первые разочарования. Эти андеграундные знаменитости оказались в большинстве своём законченными бездельниками, грязными, обдолбанными и весьма скромными по таланту.

– Они здесь.

Под крыльцом бесшумно мелькают тени, едва выступая из темноты. Кошачьи в глубине своего леса. Хайди понимает, что это полная луна. Всё вокруг синее. Кажется, будто луна в зените, как и солнце.

«У этих ребят, — тихо спросила Свифт, как будто мы могли ее услышать, — есть ли у них другая работа?»

– Некоторые, да. Небольшие должности. Есть ещё и госслужащие.

– Копы?

– Не совсем. Почтальоны, работники мэрии или социального обеспечения…

«Свифт» переключился на нейтраль: машина скользила по улице, словно лодка. Безликие люди наблюдали за ними. Время от времени кто-нибудь из них высовывал голову — его черты лица вдруг блестели в свете фонаря. Интересно? Не интересно? Слишком поздно… Изображение исчезло.

«Многие из них несовершеннолетние», — спокойно продолжила Хайди.

– Неужели о них никто не заботится?

– В большинстве случаев они уже находятся в отношениях.

– Кем?

– То же самое, только чуть постарше. И менты тоже.

– Будьте осторожны в своих словах.

– Мне так сказали.

Они продолжают свой медленный путь, в тишине и темноте, рука об руку.

– Где они спят?

– В местных гостиницах, хостелах, сквотах. У них всегда есть небольшой пластиковый пакет с зубной щёткой, сменной одеждой…

– А пропуска?

– Я же говорил. На улицах наверху. Иногда они доходят до садов Монмартра.

– Знают ли об этом отели?

– Ты шутишь? Мы всегда ставим им под кровать миску с яичным белком.

– Зачем?

– Чтобы создать видимость оргазма. Клиент бьётся в конвульсиях, закрывает глаза, а ты тем временем быстро окунаешь пальцы в миску и размазываешь себе по животу – и всё.

– Это отвратительно.

Хайди сдерживает лёгкий смешок. Ей нравится играть роль циника. Это словно броня, которую она время от времени – часто – надевает, чтобы спровоцировать других и защитить себя.

Хорошо, еще один слой…

– Днём это происходит в местных кинотеатрах. В «Луксоре» на бульваре Маджента, в «Ла Сигаль», в «Трианоне»… На экране – фильмы о карате, в туалетах – секс, один за другим. Есть ещё «Босфор» на бульваре Сен-Мартен. В основном это арабский секс, но есть и африканцы, и выходцы из Вест-Индии. Каждый найдёт что-то для себя.

– Откуда вы все это знаете?

– Федерико.

– Федерико не был проституткой.

– Многие из его друзей были такими.

– Как и ее парень, может быть…

– Больше так не делай…

Свифт вытянул шею над рулём, пытаясь разглядеть лица. Бесполезно.

– Вы кого-нибудь из них знаете?

– Один или два, да. Один, который продаёт розы, другой, который учит дзюдо.

«Я вернусь», — пробормотал Свифт, словно околдованный этим местом. «Я вернусь с командой, и мы соберём все следы».

– Успокойся. Ты даже не доберёшься до улицы Сен-Жорж, как все исчезнут.

Дойдя до конца Хеннер-стрит, Свифт поворачивает на Чаптал-стрит. Чего он ищет? Чего он надеется добиться? Их просто поймают, вот и всё.

«Вон тот парень, — сказал он все еще шепотом, — ты его знаешь?»

- Который ?

– Тот, в бейсболке.

– Я ничего не вижу.

Внезапно из-под крыльца вырывается красное пламя. Парень уже растворяется в исчезающей линии улицы, бежа с олимпийской скоростью.

– Черт, это он.

– Или, может быть, просто парень без документов…

Свифт открывает бардачок, чтобы достать черный пистолет — она впервые видит что-то подобное.

– Не выходите из машины.

У Хайди нет времени ответить. Свифт уже снаружи. Изображение калибра всё ещё отпечаталось в её сетчатке. В Аргентине она часто видела огнестрельное оружие, но это была военная техника, смерть в промышленных масштабах.

Еще секунду она вдыхает смешанный запах бензина и сигарет из салона, видит в наружном зеркале заднего вида приближающихся, словно зомби, геев.

Из страха, а может быть, из смелости она открывает дверцу машины и отправляется в погоню за полицейским.

62.

Две вещи сразу бросаются ей в глаза. Во-первых, на ней балетки, что является преимуществом для этой погони. Во-вторых, этот район идеально подходит для погони. Ни души. Прямые дороги без единого деревца или малейшего закоулка. Крутой подъём, прямой подъём, открытое небо.

Через несколько метров (она уже повернула налево на улицу Лабрюйер) она увидела Свифта, скачущего галопом метров в двух-трёхстах впереди. Она побежала, думая, что на стадионе Жана Буэна она всегда была лучшей, как в спринте, так и в выносливости, как вдруг увидела, как полицейский упал навзничь, словно врезался головой в препятствие. Увлекаемая инерцией, она через несколько секунд оказалась над ним и поняла, что произошло.

На углу улицы Ла-Рошфуко беглец подождал своего преследователя и ударил его железным прутом — предмет лежал прямо на земле, это был искореженный бетонный столб, который использовался для обозначения границы небольшой строительной площадки в нескольких метрах от него.

«Ты в порядке?» — кричит она.

Никакого ответа. Взгляд на Свифт, лицо которой было залито кровью. Затем ещё один — на нападавшего, который стоит, скажем, метрах в пяти от неё.

Она не верит. Сначала ей кажется, что это просто кровь хлещет из висков или молочная кислота пропитывает мышцы. Нападавший, поначалу невысокий человечек в красной кепке, оказывается монстром из научно-фантастического фильма. Под алым козырьком у него скрывается что-то вроде африканской маски с огромными ноздрями и губами-присосками, напоминающими волны. Это всё, что она видит, но всё равно думает о Колониальном музее или Музее человека. Этнография, по сути…

Хотя эти головы всегда вырезаются из твёрдых материалов – дерева, гранита, известняка… эта отличается: маска гибкая, она дышит, она колышется. Она раздувается, как жабья пасть, а затем сжимается, как череп. Эта маска живая.

Теперь она стояла лицом к лицу с убийцей Федерико. В этом у неё не было никаких сомнений. Возможно, это был выходец из Вест-Индии, который теперь определённо походил на колдуна вуду. В следующую секунду чудовище развернулось на каблуках.

Не задумываясь, она бросает взгляд на Свифта, конечно, тяжело раненого, но находящегося в сознании. Затем она бросается за маской. Это абсурд. Если она её поймает, что она будет делать? Посмотрим.

Все эти мрачные улицы с отвесными, как скалы, зданиями расположены на склоне. Хайди бежит быстрее, чем когда-либо. На самом деле, ей кажется, что она летит, изредка касаясь земли, чтобы оттолкнуться.

На улице Фобур-Монмартр открыты продуктовые магазины и несколько баров. Искать помощи бессмысленно. К тому же, из его рта, который теперь превратился в паяльную лампу, ничего не вылетело бы.

Они пройдут прямо перед Дворцом! Там наверняка найдётся достаточно людей, чтобы остановить убегающего. Может быть, она даже знает вышибалу. Эта мысль придаёт ей смелости, но она чувствует, как тело сдаёт; оно горит, болит, всё трескается…

Перед клубом – лужица света. Вокруг – кафе, продавцы кебабов, такси, вращающиеся, словно планеты. Хайди видит, как парень смешивается с разрозненными группами, слоняющимися по тротуару; они прощаются, говорят: «Давай, ещё по рюмочке…», говорят: «Давай вернёмся…». Она погружается в эту суматоху, пропитанную алкоголем и сном.

Она больше не может бежать. Едва может идти. Ей хочется кричать, привлечь внимание, но происходит обратное: именно её останавливают на пороге клуба. Её тормозят, мешают, толкают… Как шарик для пинбола, отскакивающий от мишеней, кикеров и бамперов. Наконец, ей удаётся пройти.

Беглец исчез. Хайди сдерживает стон. Сгибаясь пополам, на грани тошноты, опираясь руками на колени, она пытается отдышаться.

Да, она побеждена, но не в гневе. Она бежала, пробежала половину 9-го округа, почти достигла своей цели. Это уже что-то! Она снова видит маску, нечто среднее между примитивной статуей и кружкой Джеймса Энсора. Зачем он её надел? Небольшая фишка, чтобы предложить клиентам? Хитрость, чтобы скрыть шрам?

Ещё несколько шагов. Она шатается. Колотье в боку пронзает рёбра, словно кинжал. Прижав руку к животу, она просто хочет поскорее закончить свой путь, то есть добраться до Больших бульваров. Она поднимается дальше, пыхтя, отплевываясь, тяжело дыша.

Она падает на колени, словно сломленная, задыхаясь, испытывая одновременно смесь ужаса и облегчения, тошноты и удушья. Теперь она горько плачет. Она поднимает залитое водой лицо, когда рядом с ней тормозит полицейская машина. Через мгновение она понимает, что плачет от радости, а не от горя.

Как она любит Париж летом!

63.

– Ты не мог бы поехать в больницу?

– Я пришёл забрать свой список.

– У меня его нет.

- За что?

– Это вопрос нескольких часов, не волнуйтесь. Не двигайтесь.

Сегодня вечером Сегюр решил остаться в Верне. Он не был обязан это делать: в клинике нет отделения неотложной помощи. Его мог бы заменить простой интерн, но врач предпочёл остаться.

Парижские ночи всегда преподносят сюрпризы: доказательством тому служит сам Свифт в сопровождении своего талисмана, появившийся в 4 утра.

– У вас перелом носовой стенки. Я поставил её на место, но вам следует избегать прикосновений к ней в течение нескольких недель.

– Это все?

– Будьте готовы к появлению двух неприятных синяков под глазами.

– Я надену солнцезащитные очки.

Сегюр заканчивает перевязку и складывает свои инструменты – ножницы, марлевую повязку, лейкопластырь – в контейнер из нержавеющей стали. Эти предметы, эти жесты всегда напоминали ему детскую игру, вроде игры в домики или солдатиков.

– Можете ли вы мне еще раз объяснить, что произошло?

Свифт ложится на смотровой стол, тяжело вздыхая. Он вот-вот заснет. Хайди берёт инициативу в свои руки – он всё ещё не понимает, что они делают вместе, у них что,… отношения?

История невероятная. Поездка в Обезьянью страну, сбежавшая проститутка, бросающая строительный брус в лицо Свифту, и, наконец, маленькая Хайди, которая бежит за ним.

Девушка выглядит совершенно ошеломлённой и одновременно гордой. Он чувствует в ней эйфорию спортсменки: физические нагрузки способствуют выработке эндорфинов в мозге, своего рода природного опиата.

И вот Свифт снова делает то же самое со своим списком.

– Я же тебе говорю, завтра получишь, то есть прямо сейчас. Мне нужно увидеть Вилли Розенбаума.

- Кто это?

– Человек, который лечил первых пациентов. Он знает о каждом случае. Но я

Свифт встает — ее рост и стройность впечатляют.

- За что?

– Потому что, когда у вас больше нет лимфоцитов, вы не сможете пробежать стометровку. Не говоря уже о восьмисотметровке. Первые симптомы – усталость, слабость, головные боли.

«Я согласна», — вставила девушка.

«А ты?» — вдруг спросил он её. «Что на тебя нашло? Разве ты не должна сдавать экзамен на степень бакалавра?»

– Следующие анализы у меня через два дня.

Сегюр смотрит на часы: 5 утра.

– Хорошо. Вы оба будете спать здесь (он указывает на смотровые столы). Вам никуда не нужно идти. Примите душ завтра утром в соседней комнате.

Он выключает свет, словно пытаясь стереть всё это безумие, и идёт в другую караульную – свою комнату, так сказать. Он думает о маске, о которой говорила Хайди. Он думает о принце Альберте, которого носил Федерико – «SANS SOLEIL» (Без Солнца). Карибское имя? Что-то начинает проясняться, да… Он сам лечил убийцу? Он его знает?

Поворачивая ключ в глубокой тишине коридора, он не может сдержать дрожь. Да, он уверен в этом, он был близок к убийце. Он лечил его. От какой болезни? От иммунодефицита? Но если Свифт прав и убийца родом с Вест-Индии, то он не может себе представить, кто это мог быть.

Не включая свет, он пересекает комнату и падает на кровать: пружинный матрас, наспех завёрнутый в больничную простыню. Ему хотелось бы подумать ещё немного, но он засыпает так же легко, как умирают.

64.

«Я подготовил для тебя список», — сказал Вилли. «Зачем он тебе?»

– Иметь полное представление о ситуации.

Кабинет Розенбаума – типичный больничный кабинет: тесно, повсюду папки, а в хорошие дни – немного солнца. А вид? Вида нет. В этих крепостях, построенных для заточения болезней, последнее слово всегда за стенами.

«Какие новости?» — спросил Сегюр, пытаясь сменить тему.

– Моё предложение было принято Генеральным директоратом здравоохранения (DGS). Название «СПИД» официально утверждено. Синдром приобретённого иммунодефицита.

– Так же, как в США, да?

– Да, но это также дань уважения бразильскому другу с таким же именем.

– Действительно странная дань уважения…

– А почему бы и нет? В 1946 году американцы назвали одну из своих первых атомных бомб «Гильда» в честь Риты Хейворт.

Сегюр улыбнулся. У Вилли на всё был готов ответ.

«У вас есть новые случаи?» — спрашивает он нейтральным тоном.

– На этой неделе их двое.

– Я тоже. И у коллег есть серьёзные подозрения ещё по трём-четырём.

Кратковременное молчание.

– Положительный момент, если можно так выразиться, заключается в том, что эти новые пациенты обогащают наше понимание болезни. Двое из них – выходцы из Африки. Это доказывает, что родина этой страшной болезни – не Америка.

– Африка?

– Пока рано говорить. Если это так, то я содрогаюсь при мысли о том, какие разрушения могла бы вызвать такая инфекция…

– Пациенты… гомосексуалы?

– Нет. И если хочешь знать, это женщины. Одна из Заира, а другая француженка, долгое время прожившая в Конго.

Сегюр воспринимает новость. Логика становится ему ясна: эта болезнь, несомненно, передаётся половым путём, поэтому она так быстро распространяется в гей-сообществе, где сексуальные контакты становятся всё более частыми. Но это лишь вершина айсберга. Африка, должно быть, уже широко заражена.

«Вы слышали об этой истории об убийстве?» — снова спросил Вилли.

– Жертвами были мои пациенты.

Сегюр не пытается лгать, но и не хочет вдаваться в подробности.

- Что вы думаете?

– Что нам это не нужно.

«Да что ты говоришь». (Вилли вздыхает, что для него нетипично.) «Если убийцы придут и прикончат наших больных сейчас, мы уже не выберемся. Копы что-то заподозрили?»

– Они совершенно растеряны, но думают, что убийца на этом не остановится.

Вилли рассеянно кивает. Опустив глаза к своим файлам, он, кажется, уже сосредоточен на утренней работе. И, похоже, не видит связи между просьбой Сегюра и полицейским расследованием.

Он достает рубашку из хлама на столе и протягивает ее доктору.

– Я сделал для вас фотокопии. Там также есть описание каждого случая.

– Большое спасибо. Как продвигаются ваши исследования?

Нигде. Патологоанатомическое заключение по лимфатическим узлам ничего не выявило. Это не вирус. Теперь я думаю, что это ретровирус, вероятно, родственный HTLV, то есть Т-лимфотропному вирусу человека, открытому Галло в США.

Сегюр молча кивает, но он ничего не знает об этом ретровирусе. Это совершенно не его область знаний. Однако он знает, что эта область исследований находится в зачаточном состоянии и сложна. Чтобы что-то найти, сначала нужно определить, что именно ищешь. Для каждой цели нужен свой метод.

Словно прочитав его мысли, Вилли подтверждает:

– Мне нужен ретровирусолог для дальнейшего обследования. 6 июля я организую совещание сотрудников клиники «Клод-Бернар», чтобы обсудить ситуацию со всеми врачами, которые с нами работают. Вы будете там?

«Конечно», — неохотно ответил Сегюр.

В медицине «штаб» — это собрание врачей для обсуждения определённой темы. Своего рода военный совет.

«Спасибо, Вилли», — заключил он, указывая на папку, которую держал под мышкой.

– Перезвони мне, когда всё прочитаешь. Я открыт для любых идей.

Через несколько минут Сегюр вернулся к ряду павильонов Клод-Бернара под палящим солнцем. Он пожалел, что у него нет роликовых коньков, как у Вилли.

65.

- Что с тобой случилось?

- Я упал.

Не связывайтесь со мной. Это как-то связано с расследованием?

- Нет.

Прокурор сердито вздохнул, и какая-то горечь поднялась из глубины его души. Казалось, он считал, что все сговорились против него, начиная с того молодого полицейского, который был слишком красив, чтобы быть честным чиновником.

В данном случае, этим утром, Свифт выглядит не лучшим образом: на его носу повязка, а поверх синяков надеты темные очки.

– В таком виде вы ни за что не примете участие в конференции.

- Тебе решать.

– Да, я так и хочу, и прошу тебя идти домой, вернее, в офис. А то ты мне особо дел не даёшь.

Быстрые поклоны в знак извинения.

– Сегодня утром мне больше нечего вам предложить.

Поспав несколько часов в Верне, он поспешно посадил девушку в свой поезд RER и не успел вернуться домой. Его рубашка всё ещё была в крови, а пиджак был измят, как простыни любовников.

– Оставлю вас на вашей пресс-конференции.

– Когда вы произносите

- Действительно ?

– Если вы думаете, что я нахожу это забавным, но наш долг…

– Ты мне это уже вчера объяснял.

– Да, ну ладно, возвращаемся к номеру 36.

Они находятся в зале, где сохранились затерянные ступени парижского суда. Своды, мрамор, высокие потолки. «Это придаёт им немного римского сенаторского духа», – подумал Свифт, – но эта аналогия и не имеет значения.

Он замечает, что прокурор одет с иголочки. Приталенный костюм и яркий галстук, который резал бы глаза дальтонику.

Внезапно он вспоминает своё имя: Марто. Выдумать его не получится.

– Хорошо, вы подтверждаете, что оба убийства совершил один и тот же человек?

– В любом случае процедура идентична.

– А это… болезнь, что именно?

– Никто не знает.

«Это настоящий бардак, — вздохнул судья. — Всё это очень… дискриминационно».

– Клиентов не выбирают.

Мартауд бросает на него убийственный взгляд, устремляясь прямо поверх его коня.

– Похоже, вы находите это забавным.

– Господин прокурор, у меня на руках два трупа, ни малейших улик и общество, которое вот-вот охватит паника, так что, нет, мне не до смеха.

Мартауд опускает глаза и ворчит:

– Конечно, конечно…

– Сэр, мне нужно кое-что у вас спросить.

- Что ?

– Я хотел бы установить наблюдение за свидетелем.

В миллисекунду на лице прокурора мелькнула вспышка надежды.

– Подозреваемый?

– Нет, это свидетель, который скрывает от меня информацию, я в этом уверен.

Мартауд жестом отклоняет просьбу.

– Я вам для этого не нужен. В период задержания на месте преступления вы – единственный хозяин корабля.

– Это правда, но речь идет о сотруднике полиции.

– Ты хочешь прослушивать полицейского?

- Точно.

– В честь чего?

Свифт слегка отступает. Вокруг них постоянные приливы и отливы. Адвокаты в развевающихся чёрных мантиях, разведённые колеблются, свидетели дрожат. Всё это создаёт нервную, тревожную волну с плотной рябью.

– Это было бы слишком сложно объяснить, но я думаю, что эти два убийства связаны с другим делом.

– И вы мне об этом только сейчас рассказываете?

– Это всего лишь предположения. Сегодня это обсуждать нельзя.

– Я не собираюсь рисковать. Ты мне ничего не сказал!

– Пока рано. Но я разговаривал с инспектором, который ведёт это дело. Он скрывает информацию.

– Он из отдела по расследованию преступлений?

– Нет, мораль.

– Мы не должны вмешиваться в мораль.

Исторически сложилось так, что BSP, ранее Полиция нравов, является самым коррумпированным отделом уголовных расследований на всём острове Сите. В нём полно продажных полицейских, сутенёров, наркоторговцев, инспекторов, якшающихся с проститутками, и чиновников с подозрительными доходами…

Мораль оставляет пятно.

– Я его не выбирал, господин прокурор, но мне нужно знать, из чего сделан этот парень.

– Разберитесь сами. У вас ещё есть два дня, чтобы сделать то, что вы считаете нужным. Но в таком случае вам придётся обратиться в IGS.

Генеральная инспекция служб. Свифт почти забыл о них. Он ни за что не собирался ввязываться в эту историю.

– Вы меня поддерживаете?

– Я вообще ничего не поддерживаю. Я просто жду результатов, вот и всё.

Свифт приветствует судью, шепча ему предательское:

– Желаю вам хорошей конференции, господин прокурор.

Уходя, он поправил солнцезащитные очки – они придавали ему вид гангстера, но его это не смущало. Возвращаясь по коридору к главному входу в здание суда, выходившему на бульвар дю Пале, он снова вспомнил Хайди. Её сияющий локон, её фарфоровое лицо, нежное и совершенное, её тёмные брови…

Свифт всегда боялся красоты – страданий, которые она может причинить хрупкому мальчику, которым он остаётся. Он знает, что малейшее разочарование может вывести его из себя. Ему не составит большого труда стать первым кандидатом на электрошоковую терапию. Так что же, интересоваться красотой, которая едва достигает зрелости? Нет уж, спасибо.

Он спускался по ступеням дворца, когда его окликнул голос:

– Инспектор Свифт?

Каждый раз, когда он слышит своё имя, он сам не может поверить своим глазам. Свифт, правда?

Он оборачивается и сталкивается лицом к лицу со знакомым лицом – действительно знакомым: Гай Дель Лука, один из самых известных ведущих на телевидении, который прославился тем, что начинал свою программу громким «Привет!». Даже Свифт, которая не смотрит телевизор, это лицо и это «Привет!» знакомы.

- Да ?

Подходит мужчина. Он не в костюме, как на съёмках, а одет как дешёвый рокер. Кожаная куртка, джинсы, байкерский кошелек на цепочке. Ему это совсем не идёт: лысая голова, невзрачное лицо, которое усугубляют очки – ни много ни мало Ray-Ban, модели «авиатор», как у Мезза, – он похож на налогового инспектора, принарядившегося на вечеринку сына.

– Гай Дель Лука, – сказал он, протягивая руку дружбы.

«Всё в порядке», — ответил Свифт, постукивая пальцами (он ненавидит рукопожатия). «Представляться не нужно. Если вы здесь на пресс-конференции, они…»

– Нет, я пришёл увидеть тебя. Хочешь кофе?

66.

«Дё-Пале» находится прямо через бульвар от здания суда. Это бар, где победы мимолетны, судебные процессы проигрываются, приговоры откладываются на неопределённый срок, а разведённые остаются в своём новообретённом одиночестве…

Здесь подают кофе стретти, разливное пиво, Perrier с долькой лимона, но никто не смакует напиток. Все оцепенели, дрожат от страха, если ещё не прошли через турникет, или в шоке, если только что вышли… Суд никогда не выиграть. Потому что даже если решение будет в вашу пользу, за вас всё решит кучка людей в чёрных мантиях. Ходить в суд – всё равно что наблюдать, как твоя жизнь рушится, как карточный домик. Остаётся только посмотреть, какие карты раскрыты.

Свифт, со своей стороны, ничего не боится: он не преступник, он полицейский, он не разведён, он вдовец. И он часто приходит во Дворец, как нечестивцы на мессу, просто по привычке, с подспудным чувством неповиновения.

– Зачем вы хотите меня видеть?

Дель Лука не отвечает; он сияет, как яркая звезда. Все в кафе узнали его. Аура телевидения, гораздо более яркая в 1982 году, чем золотая легенда в Средневековье.

Хозяин небрежно улыбался, оглядывая бистро, словно миллиардер, разбрасывающий банкноты толпе. Напротив него Свифт, с мрачным лицом и в тёмных очках, выглядел как гробовщик.

– Вы хотите дать показания по делу?

Ответа по-прежнему нет.

– Может быть, дело гомосексуалиста-убийцы?

Свифт понимает, что СМИ еще не придумали прозвище для его убийцы, что-нибудь броское, вроде «Дробовик» или «Гей-убийца».

– Я просто пришёл пообщаться

Голос. Этот хриплый, скрипучий, хриплый, скрипучий голос. Тембр курильщика, с протяжными окончаниями, граничащими с вульгарностью. Этот голос пробрался за каждый стол во Франции. «Bonjour!»

«Вы обратились не по адресу», — ответил Свифт. «Даже с таким известным журналистом, как вы, я должен соблюдать конфиденциальность расследования».

– Конечно, но я не хочу говорить о двух недавних убийствах.

- Нет?

– Нет. Меня интересует Кубковый Убийца.

– Я не тот, кто занимается этим вопросом.

– Я знаю. Мой друг ведёт расследование.

– Серж Виалей?

– Совершенно верно, да.

Он гей и спит с Виалли.

Свифт принимает таблетку без колебаний. Ему за это платят. Не удивляться ничему, признавать невероятное, даже, если необходимо, принимать невозможное.

– Тогда задавай ему свои вопросы. Он знает гораздо больше меня.

– Серж отказывается со мной об этом говорить. Поэтому я и обращаюсь к тебе.

– Дель Лука, переходи к делу.

– Я обеспокоен. Эти убийства… Это лишь вершина айсберга.

Ох, если еще и звездный ведущий в это вмешается…Но это подтверждает его намерение прослушивать Виалли. Тут есть что расследовать.

«Что именно ты знаешь?» — спросил он в свою очередь.

– Но… ничего. Серж молчит. Он хочет меня защитить.

– Чтобы защитить тебя?

Полицейский внезапно тронут своим собеседником. Этот известный своей дерзостью телеведущий, с напускной дерзостью, которого, кажется, не впечатляют ни одна из влиятельных фигур мира, вдруг обнаруживает свою уязвимость. Он влюблён и переживает за свою возлюбленную. Всё просто.

– Если ты ничего не знаешь, почему ты волнуешься?

– Это Серж волнуется. (Дель Лука закуривает сигарету. «Житан» без фильтра, синюю, крепкую…) Он даже хранит какие-то документы в сейфе дома, у меня я имею в виду.

В одно мгновение ока возникла идея: отправить Мезза проникнуть в убежище… Успокойся, Свифт.

– Как вы думаете, он близок к установлению личности убийцы?

Журналист раскрывает руки ладонями вверх.

– Не знаю. Но он чего-то боится, я чувствую. Чего-то, связанного с этой серией убийств.

– Вы хотите сказать, что эти отвратительные преступления имели скрытый мотив?

Без предупреждения Дель Лука хватает Свифта за руку, который, возможно, ожидал бы почувствовать отвращение, подобное тому, которое испытываешь к иной сексуальности. Но он ничего не чувствует, лишь тепло кожи и даже, пусть и очень слабое, биение крови в кончиках пальцев.

– Я провёл небольшое исследование о тебе. Ты хороший коп. Разберись, что за всем этим стоит.

- Но…

– Ты сам считаешь, что есть какая-то связь с твоим убийцей, Серж мне так сказал.

– Это правда, но я не могу вмешиваться…

– Сделай это. Если с Сержем что-нибудь случится…

– Несчастье? О чём ты думаешь?

Дель Лука поднимается, словно движимый пружинным механизмом.

«Я рассчитываю на тебя», — сказал он, кладя банкноту на стол. «Звони мне почаще. Держи меня в курсе».

Свифт смотрит, как Дель Лука уходит под восхищёнными взглядами покупателей. Новенькая кожа её Perfecto скрипит, словно маленький зверёк.

Поставьте Виалли под наблюдение.

Не теряя ни минуты.

67.

Свифт выходит из здания суда так же, как и пришёл, пешком, засунув руки в карманы. На улице Арле он идёт вдоль странного здания Вер-Галант – внушительного здания 1930-х годов из бучардированного бетона, облицованного мезангёрским камнем и кирпичом. Зловещее несоответствие окружающему ландшафту.

Когда он пересекает двор дома 36 по набережной Орфевр, его план уже определён. Ожидая улов команды Луи-Блана и заключение судьи о новом убийстве, он снова вернётся к делу «Кубкового убийцы». Если в нём есть что-то, что можно прочитать между строк, он должен это найти.

Но он еще не успел переступить порог офиса, как на него набросился Мезз.

«Что происходит?» — спросила Свифт, снимая очки.

Не говоря ни слова, Мезз протягивает ей картонную папку. Внутри — один лист бумаги с фотокопиями дерматоглифов. Чернила растеклись по краям. Эти изображения вызывают в памяти сальную правду, словно вытатуированную в самой плоти бумаги.

«Это отпечатки пальцев, которые Виалли дал вам вчера», — объяснил Мезз. «Те, что были найдены в бумажнике Луи Лефевра. Я сравнил их с отпечатками в нашем досье».

- Ну и что?

– Это Федерико.

68.

2 июля 1982 г.

У Свифта было несколько дней, а то и две недели, чтобы переварить новость. Федерико, сообщник Убийцы Кубка. Полицейский оценивал это новое развитие событий каждый день, каждую ночь, начиная с 15 июня. Так и не сумев полностью принять его. Федерико не мог быть преступником, даже сообщником. С натяжкой, в крайне сжатые сроки, пассивным свидетелем. Тем более, что он уже был ослаблен болезнью.

Свифт согласился с самим собой и предположил следующий сценарий: ночью 13 января убийца заманил свою возлюбленную на одну из своих ночных авантюр. Около 23:00 он убил Луи Лефевра в писсуаре в саду Тюильри. Кто знает, может быть, чилиец даже послужил приманкой…

Свифт видит: Федерико съежился в углу, пока его напарник наносит удар ножом жертве. Кровь. Моча. Тишина… Убийца хватает деньги и отдаёт кошелёк Федерико, который, вместо того чтобы оставить его себе, отбрасывает в сторону. Роковая ошибка, дающая полиции ценную коллекцию отпечатков пальцев. Эта сцена, в любом случае, ещё больше подтверждает теорию о властном и жестоком любовнике, который держит чилийку под контролем.

В противном случае ?

В остальном — ничего.

С 15-го числа — ни единой зацепки. Дни идут один за другим, без намёка на результат, без малейшего прогресса. Свифт ещё никогда не был так близок к раскрытию дела. Это безумие. Это бесит. Это…

Подведем итоги.

В рамках судебного расследования назначенные полицейские имеют одну неделю на то, чтобы действовать самостоятельно – без участия мирового судьи. Обыски, ордера, аресты: они могут делать всё, не спрашивая чьего-либо разрешения. Это называется «периодом явного правонарушения». После этого веселье заканчивается. Расследование переходит к формальному судебному расследованию. Затем к делу присоединяется мировой судья, который теперь руководит расследованием. Для каждого действия требуется его разрешение.

Свифту удалось продлить срок на неделю, но последние несколько дней ему приходится иметь дело с судьёй. Он мог бы попасть в соперника и похуже: Жан-Ив Тьер, уроженец Оверни, — человек цепкий, он низвергнул нескольких выборных чиновников и противостоял крупным шишкам в организованной преступности. У него крепкая кожа. И всё же, для Свифта необходимость каждый раз ходить по следам отца — это не просто раздражает.

Расследование?

Вся его команда расследует

Свифт также призвал полицейский участок 9-го округа провести рейд в Обезьяньем крае. Около тридцати карибских проституток были арестованы и допрошены, при этом их отпечатки пальцев были оставлены. Всё было напрасно. Ни один из них не совпал с отпечатками пальцев таинственного любовника…

Свифт пошёл ещё дальше. Он сравнил записи убийцы со всеми архивами по адресу: Набережная Орфевр, 36, и даже по региону Иль-де-Франс. Ничего. Следовательно, у убийцы никогда не было никаких проблем с полицией.

В полиции нравов старые досье на проституток из Вест-Индии ничего не дали. Они снова проштудировали полицейские отчёты по улице Сент-Анн и окрестностям – драки, скандалы в клубах, непристойное обнажение, домогательства… Ничего. Они даже связались с Главным разведывательным управлением (РГ), всегда жадным до секс-скандалов. Всё равно ничего.

Мецц, в свою очередь, просмотрел кипы больничных отчетов в поисках мужчины, лечившегося от ран на лице примерно в мае 1981 года. Но ни одного случая, соответствующего их клиенту, так и не нашлось. Похоже, возлюбленная Федерико обратилась за помощью к знахарям округа Гутт-д’Ор.

Как только Свифт прекращает свои исследования, он возвращается к двум своим навязчивым идеям: возможной связи между Федерико и Каутиусом и хронологии убийств в кубке. Что касается первой, то летом 1880 года мужчины недолго были любовниками. Ничего особенного.

Что касается общественных писсуаров, Свифт никогда не забывал инсинуации Виалли о жертвах: «Вы смотрели на их имена? На их профессии? Неужели вы ничего не заметили?» Теперь полицейский мог бы наизусть процитировать этот список шести убийств:

Раймон Гаскен, 58 лет. Убит 7 августа 1981 года в общественном писсуаре, расположенном по адресу: улица Ланкри, 13; Люсьен Юрель, 62 года, 2 ноября 1981 года, по адресу: улица Орденер, 38; Луи Лефевр, 56 лет, 13 января 1982 года, в одном из писсуаров в саду Тюильри; Рене Лашом, 65 лет, 26 января 1982 года, в подземном писсуаре в садах Трокадеро; Мишель Лассань, 65 лет, зарезан 8 мая 1982 года на улице Ланкри, куда убийца уже нанес удар; 61-летнему Роберу Женену 27 мая 1982 года перерезали горло в писсуаре на улице Орденер, как и Люсьену Юрелю.

Первое наблюдение: убийца, похоже, возвращается по своим следам, снова нанося удары по общественным писсуарам, которыми уже пользовались. Есть зацепка?

Второй момент: убийца набирает обороты, даты убийств становятся всё ближе. Против своей воли Свифт представляет себе кровожадного безумца, движимого всё более жестоким преступным импульсом. Если этот убийца — тот самый, кто убил Федерико и Каутиуса, начало лета для него будет очень насыщенным…

Но Свифт сосредотачивается на другом аспекте дела.

Виалли подчеркнул профессию жертв, которая при необходимости могла скрыть иной мотив, кроме денег. Все они пенсионеры. Водитель парижского общественного транспорта. Бывший солдат. Нотариус на пенсии…

Выделяется только Рене Лашом. Во-первых, он не новичок в полиции, по крайней мере, в отделе нравов. Он — любитель супа. Каждому своё, но это принесло ему несколько арестов, ни один из которых ни к чему не привёл. В ночь убийства он, вероятно, был там, чтобы забрать свою добычу, когда убийца застал его врасплох — они даже нашли его хлеб в сливе писсуара. Одиннадцать ножевых ранений в горло. Кошелек пропал.

Но у Лашома есть ещё одна особенность: он бывший полицейский. Последние десять лет он переквалифицировался в частного детектива. Скромный сыщик, специализирующийся на делах о супружеской неверности и шантаже. Свифт, мастерски вязальный из одной нити, начал подозревать, что во время одного из расследований он пересекся с Красавчиком из Вест-Индии (именно так полицейский мысленно называет своего убийцу). Он раздобыл досье детектива, изучил их и… ничего не нашёл. К тому же, слежка и операции по наблюдению Лашома безнадёжно гетеросексуальны. Ничего общего с миром хищника.

Конечно, Патрик мог бы позвонить Виалли, чтобы узнать новости, но тот отказывается. Во-первых, потому что тот ничего не скажет, да и он тоже. Во-вторых, из чистой гордости. В глубине души он видит в офицере полиции нравов соперника и мечтает опередить его. Такова жизнь полицейского…

Для сцены Свифт обозначил места убийств на карте Парижа. Из этого небольшого эксперимента ничего не вышло. Лица жертв? У него нет фотографий, но он не верит, что у них был мотив. Убийца нападает, когда есть возможность, — и только ради денег. Хотя… Если он действительно проститутка, зачем убивать ради нескольких сотен франков, которые можно заработать за одну встречу? Жажда крови, несомненно.

Десять утра, и жара уже невыносимая; Свифт снимает солнцезащитные очки. В помещении он носит их всё реже. Единственный положительный момент последних недель — синяки постепенно заживают.

Сегодня, с сигаретой в зубах, он раздумывает, какой список взять снова. Потому что каждое утро повторяется один и тот же ритуал: он берёт одну из своих пастельных рубашек и перечитывает её содержимое спереди и сзади, надеясь, что что-нибудь прояснится.

Сенлисс, смотри!Почему бы не покопаться в отчётах коронера и патологоанатомических анализах? Он также подсунул в ту же папку результаты судебно-медицинской экспертизы. Информация об убийстве Котелё идентична информации об убийстве Федерико. В теле действительно были обнаружены следы ТТХ, препарата, обнаруженного в кишечнике японской рыбы-собаки. Дальнейшее исследование показало, что эта рыба также водится в Карибском море. Там её называют фуфру. Какая подсказка!

На горле Котёле также были обнаружены следы, вероятно, оставленные теми же шипами, которые ранили Федерико. Анализ показывает, что эти шипы могли принадлежать дереву семейства акаций.

Свифт отказывается искать в Париже ядовитую карибскую рыбу или акацию с мягкими шипами. Во-первых, потому что такие поиски годятся только для кино. Во-вторых, потому что он уверен, что убийца привёз эти прелести с родины. Он точно не покупал орудия пыток на рынке Рёнжи…

Сегодня утром Свифт как раз настроен изучить досье на Ки-Ларго, охранную компанию Марселя Кароко. Он уже какое-то время там копается. Мишель Сальфи, он же Крен-Блан, конечно же, но и вся разношёрстная компания, работающая в этой компании. Бывшие солдаты, наёмники, бывшие заключённые и экстремисты всех мастей, в основном крайне правые, члены GUD (Groupe Union D?fense) и другие скинхеды были приняты, при условии, что отрастут волосы. И самое главное: все они геи.

Итак, у нас есть солдаты, служившие в армии, и головорезы с криминальным прошлым длиной во всю руку, любители боевых видов спорта и фашисты, одержимые оружием… Свифт даже заметил бывшего

Свифт снова надевает очки и закуривает сигарету. Как раз когда он собирается заглянуть в досье, звонит телефон. Он устало отвечает – он давно не ждал новостей, ни хороших, ни плохих.

- Привет ?

Два слога — и он мгновенно узнает тембр, легкий акцент и даже еще более легкое тремоло эмоций.

– Хайди?

– Я сдал бакалавриат!

69.

Плачущий голос маленькой феи Электричества больно ударил его. Он не видел её с тех пор, как они гонялись по 9-му округу. По простой причине: он не мог заставить себя рассказать ей, что его лучший друг был соучастником как минимум одного ужасного убийства в общественном туалете. Часто общение с полицией — это как «бежать, спасая свои жизни»…

Но вот снова мисс Беккер с чудесными новостями. Свифт поздравляет её — с отличной оценкой, не меньше — и решает сразу же отпраздновать вместе с ней. Как ни странно, именно Хайди кладёт этому конец. Ей нужно спешить регистрироваться в университете, собирать кучу документов и так далее.

«Сегодня вечером нам просто нужно отпраздновать», — заключила она. «У Кароко день рождения».

Эти слова пробуждают воспоминания. Приглашение хвастливого рекламщика, полученное несколько недель назад, его коллекция порнографических фотографий… Свифт думает, что это может быть знаком судьбы.

Ранним вечером — в тот восхитительный момент, когда вся столица купается в теплом, пленительном медном свете — полицейский оказывается в Марэ, на террасе кафе, где-то между улицей Фран-Буржуа и улицей Эльзевир.

Хайди совсем не изменилась. Всё ещё платиновая блондинка, всё ещё шестидесятилетняя. Но она кажется более решительной, чем когда-либо. Решительной в чём именно? Сложно сказать. Хайди — дитя своего времени, наполовину разрушительная, с нигилистическим взглядом на мир, наполовину амбициозная, с одержимостью успехом.

«А расследование?» — начинает она, уткнувшись носом в стакан и плотно прижав губы к соломинке.

– Мы на самом деле не добились никакого прогресса.

Это признание почти заставляет его почувствовать себя лучше, как если бы вы поранили больной зуб.

«Молодцы, полиция», — пробормотала Хайди между двумя булькающими звуками.

Сарказм приносит ему ещё большее облегчение. Аргентина, похоже, дистанцировалась от этой истории, и это уже что-то.

«Сейчас не время волноваться, не так ли?» — снова спросил он, пытаясь убедить себя.

– Я хочу подстричься. Пойдём в «Кароко». Это совсем недалеко.

– Можете ли вы дать мне его номер телефона?

- За что ?

– Мне нужно сообщить своему заместителю, что он сможет связаться со мной там. Мало ли что.

Хайди подчиняется. Вне себя от радости, она извивается, как пескарь в реке. Приехав сюда, Свифт всё ещё колебался, но теперь он принял решение: нет смысла рассказывать ему об отпечатках пальцев, которые могли бы его уличить.

– Поехали. Поездка тебя не разочарует.

70.

Марсель Кароко живёт в частном особняке недалеко от площади Вогезов. Огромный особняк XVII века, полностью отреставрированный, может похвастаться несколькими гостиными, бальным залом (в котором, к слову, есть и бассейн) и более уютными комнатами с открытыми балками и картинами старых мастеров. Реклама, безусловно, не знает границ. И подумать только, что это состояние складывается в основном из скрытых доходов, выжимаемых из счетов за рекламу. Разве жизнь не прекрасна?

Свифт не стал предвестником конца. По правде говоря, он просто потрясён этим местом и его публикой. Он давно отошёл от ночной жизни — от её тусовочной стороны, а не от её кровавого лица. Он может наблюдать за эволюцией образов, танцев и музыки.

Эпоха диско давно и бесповоротно позади, а что касается эпохи панка, то возникает вопрос, существовала ли она вообще. Однако музыка, звучащая здесь, похоже, вобрала в себя лучшее из обоих направлений. The Clash и Police чередуются с Prince, Kid Creole и The Coconuts, и Свифт вынуждена признать, что эта эклектичная смесь весьма хороша.

Его смущает то, как танцуют гости. Исчезла блестящая плавность диско или хаотичное насилие пого. Все здесь играют в роботов. А эти тощие фигуры, одетые в чёрное, с их резкими движениями, напоминают ему бледных рабочих из «Метрополиса» Фрица Ланга.

Свифт с бокалом шампанского в руке наблюдает за этой гламурной толпой и в очередной раз убеждается, что это место обитания убийцы. Возможно, он прямо здесь, закинув ноги в воду, или играет на автомате на танцполе…

«Ты выглядишь таким мрачным!» — воскликнула Хайди, взяв его под руку. «Давай, поставь свой бокал. Потанцуем!»

И он начинает танцевать кукольную джигу. С улыбкой на губах он наблюдает, как Хайди подпрыгивает в балетках, качает головой из стороны в сторону, сгибает колени в ритме – плавно и чётко, а!

Самое приятное, что Хайди тихим голосом знакомит её со всеми знакомыми лицами на вечеринке. Поэтому, когда Свифт внезапно учуяла сильный запах больницы, она объясняет, что там только что побывали Газолины – группа воинствующих дрэг-квин, которые борются за свободу геев и утверждают, что «макияж – это образ жизни». Больничный запах? Они под кайфом.

Хайди также показывает ему Тьерри Мюглера и Клода Монтану. Неподалёку – ещё один необычный персонаж, мужчина смешанной расы в плаще и берете с глазами, как в песне Эдди Митчелла, мятно-зелёными: Гай Куэвас, похоже, лучший диджей Парижа.

Рядом, у края бассейна, покачивались другие женщины. В их облике есть что-то странное: слишком большие, слишком тяжёлые.

Хайди схватила Свифта за шею и поднесла его ухо к своим губам:

– Это спящие. Они отравлены Пальфием.

– К чему?

– Обезболивающее в пять раз сильнее морфина. Сначала его принимают, чтобы справиться с последствиями электроэпиляции, а потом возникает зависимость…

Сегодня вечером Свифт узнает много нового… У него такое чувство, будто он попал в параллельный и непостижимый мир.

«Быть ??трансвеститом, — очень серьёзно продолжила Хайди, — это настоящая пытка. Они все носят слишком малую обувь, чтобы выглядеть женственнее. Поэтому с Palfium это работает лучше».

Свифт не уверен, что всё понял. Он с энтузиазмом качает головой и продолжает вести себя как автомат — музыка сама к этому располагает, с её цепляющими синтезаторными нотами.

Внезапно позади них раздался взрыв смеха. Свифт обернулся и увидел хозяина с пухлой львиной головой, в тёмном двубортном костюме, слегка мерцающем, как тюленья

«Ну, смотрите, кто пара года!» — воскликнул Кароко, широко раскрыв объятия. «Я так рад, что вы смогли приехать!»

«Я сдала экзамен на степень бакалавра!» — воскликнула Хайди веселым, детским голосом.

«Кто сомневался?» — усмехнулся рекламный агент. «Если ты гений, то ты гений на всю жизнь. Я принесу тебе два бокала. Надо отпраздновать!»

Хайди воркует, как голубка. Уже пьяная, она, кажется, избавляется от недельной зубрежки и тревоги, не говоря уже о потере близких. Почему бы и нет?

В этот момент Свифт заметил знакомые лица. Ребята из кабинета капитана хихикали возле одного из буфетов. Он почти забыл о них. Значит, они вернулись из своего «творческого» тура?

Он проталкивается к ним сквозь толпу. Милашки сразу его узнают: оба в смокингах с подплечниками – похоже, одного не хватает. Под ними обнажённый торс, а серебристые галстуки-бабочки обтягивают их промежность, словно подарочная лента.

– 22, сюда идут менты! – кричит один из них, разражаясь смехом (он забыл его имя).

Люди смешанной расы целуют его в щеку, как будто они лучшие друзья.

«Вы путешествовали?» — спросил Свифт.

«Путешествуешь?» — усмехнулся его приятель. «У тебя забавный способ самовыражения, дорогой».

Свифт замечает, что этот парень — он вдруг вспоминает, его зовут Тони — носит блёстки на лице и серебристые тени для век. С коротко стриженными золотистыми волосами он выглядит так, будто высечен из цельного куска драгоценного мрамора Боттичино, и буквально сверкает красотой.

- Где вы были?

– В залив Свиней!

Название многообещающее. Свифт не решается просить объяснений. Тони великодушно комментирует:

– Залив Свиней в Кап-д’Агд! Вы его не знаете?

«Нет», — признается он.

– Мы имели огромный успех. Была невероятная очередь, это точно!

Молодой человек усмехнулся, весьма довольный своей шуткой. Если Свифт правильно поняла, трио предлагало платную любовь, дополнительной ценностью которой был размер их пенисов. Да, «турне» трио, должно быть, можно охарактеризовать этой нелепой идеей…

– Где третья сторона?

– Вернер? Он там и остался. Нашёл богатого клиента.

Свифт приближается к уху Тони — там сверкает маленький бриллиант.

– Когда ты вернулся? – кричит он, чтобы его было слышно сквозь музыку «Funkytown» группы Lipps Inc.

– Ты настоящий коп! На прошлой неделе.

Свифт согласен. Он никогда не подозревал трёх сумасшедших. Если учесть характеристики — дикая, молчаливая и жестокая проститутка — эти щедро одарённые чемпионы не подходят под описание.

– Не могли бы вы пройти к номеру 36?

Тони отступил назад, внезапно ощутив неладное.

- За что ?

– Простая процедура. Нам нужно снять отпечатки пальцев у друзей Федерико.

– Потому что мы все подозреваемые?

Свифт дружески положила руку ему на плечо. Сквозь вырез смокинга был виден его совершенно безволосый торс, блестящий, как молочная карамель.

– Не волнуйся, я же тебе говорю. Такова процедура.

Тони нервно кивает. Свифт не лжёт: он просто хочет закончить своё дело.

По правде говоря, он всё же навёл справки об этих троих парнях. Тони Туссен, 22 года, родившийся в Порт-Луи, Гваделупа, приехал в Париж в 1980 году. Вернер Кантуб, 24 года, выходец из Вест-Индии, сначала вырос там, а затем в приёмной семье на материковой Франции. Третий, Мишель какой-то там…, 23 года, тоже выходец из Вест-Индии, родился в Кретее, в 94-м округе. Детство было суматошным, мелкие правонарушения, но, так сказать, его спасла гомосексуальность. Да, быть геем может быть призванием.

Внезапно чья-то рука ложится на плечо Свифта, а затем на плечо Тони. Кароко, снова он. Образ, который приходит в голову полицейскому, — осьминог с гибкими и мощными щупальцами.

«Вы не украдете у нас жемчужину!» — воскликнул хозяин дома, обращаясь к Тони.

– Мы просто немного поболтаем! – он сделал вид, что обиделся.

Свифт осознаёт, что может стать добычей этих людей, но слишком поздно. Кароко крепче сжимает хватку, почти поднося заложников к губам, и добавляет:

– Надеюсь, вы задержитесь подольше. Ив Сен-Лоран и Жак де Башер приезжают!

Свифт не знает, кто такой Жак де Башер, но Тони аплодирует, сложив ладони в жесте преувеличенной радости. Полицейский больше не может. Этот искусственный, бессмысленный мир, помешанный на людях, которых он не знает и которые ему безразличны, изматывает его. Нет, он вызывает у него отвращение. Но он должен исполнить свой долг. За смехом и блеском может быть готов к появлению мачете.

Его взгляд скользнул по гладко зачесанным назад волосам и пышным, словно сахарная вата, прическам в поисках партнёрши. Хайди уже не было на танцполе. Не понимая почему, он вдруг испугался, что её похитили.

Он всегда избегал думать об эпизоде ??в «Обезьяньем мире», о нем, ошеломленном, с налитыми кровью глазами, и о ней, легковесной балерине, бросившейся в погоню за убийцей.

Внезапно среди толпы полицейский замечает Мезза и его неизменную летную куртку.

Бебель, подержанный, замечает своего хозяина и проталкивается сквозь толпу, чтобы добраться до него. У него бледное лицо, и это не сулит Свифту ничего хорошего.

– Ты должен приехать, черт возьми.

- Что происходит?

– Еще одно убийство.

– С мачете?

– Нет, взрыв.

– Террористический акт?

– Не знаю. Взрыв произошёл у того парня на ТВ, ну, знаешь, у Дель Луки…

– Он мертв?

– Есть раненые, но труп все еще есть.

Полицейский уже понял:

– Серж Виалей?

У Мезза есть фавориты — керлинг.

- Откуда вы знаете?

71.

Представьте себе. Улица Луи-ле-Гран, не имеющая никакого отношения к школе, — это диагональная улица, соединяющая два конца авеню Опера и бульвар Капуцинок. Каждый парижанин знает эту улицу, что позволяет избежать хаоса перекрёстка у Оперы Гарнье.

Но сегодня вечером хаос сосредоточился здесь. Вся дорога была перекрыта фургонами. Чёрными, белыми, синими, конечно же – мигалками. Но и красными – пожарными машинами. Люди бежали, кричали и суетились. В форме, в штатском, в плащах. Свет фар бил по зданиям; жители даже не осмеливались выглянуть в разбитые окна. Вся дорога напоминала поле боя. Вооружённые до зубов парни направляли на здание свои FN P90; это всегда производило впечатление и создавало впечатление, что они всё контролируют.

НисколькоСвифт, имеющий опыт подобных беспорядков, напротив, считает, что здесь царит полная паника. Никто не знает, что произошло. Что-то взорвалось, да, но не в магазине и не в школе. Взрыв произошёл наверху, в частном доме, что необычно. И не просто в частном доме: у телеведущей!

На одном этаже, а точнее, на втором, в доме 28 по улице Луи-ле-Гран,

На тротуаре шепчутся. Знаменитый телеведущий отделался лишь лёгкими травмами – чудо. Самое странное – это наличие трупа в другой комнате квартиры. Уже известно, что это полицейский, убитый, так сказать, за Францию. Полицейские рядом со Свифтом ошеломлены. Что он делал у Дель Луки? Друга? Любовника? Это скандал внутри скандала, тайна, которая скоро потрясёт всю Францию. Названия террористических группировок уже шепчутся: Фронт освобождения Палестины, «Директ», ФНОК, САК…

У Свифта, в свою очередь, уже была своя теория. Целью был не ведущий, а его партнёр. В конце концов, сам Дель Лука просил его защитить свою «малышку». Женщина из полиции нравов всегда была замешана в тёмных делишках, в которых были замешаны политики, боссы, сильные мира сего, уважаемые люди. Виалли же вторгся в чужое для него место.

Ещё одна догадка полицейского. Необъяснимым образом это нападение может быть связано с делом о кубке. Виалли, за толстыми очками и длинными волосами, сказал: «Это дело в деле».

Ещё несколько шагов. Улица затоплена. Ночные отражения бегут по лужам. Повсюду блестят осколки стекла – окна и витрины домов на протяжении нескольких десятков метров разбиты.

Все здесь: ребята из Сент-Оноре, отдел по борьбе с терроризмом, ковбои GIGN, специалисты по обезвреживанию взрывных устройств, сотрудники общественной безопасности, разведслужбы… Не хватает только отдела уголовного розыска: ой, простите, они тоже здесь, в лице Свифта и Мезза. Короче говоря, всё, что движется и дышит на этой улице сегодня вечером, — полицейские. Где-то должен быть заместитель прокурора, но Свифт его не видит.

- Что ты здесь делаешь?

Патрик оборачивается и сталкивается лицом к лицу с массивной фигурой в джинсовой куртке и с короткой стрижкой. Крутой коп, прямиком из 80-х. Словно из фильма Сержа Леруа.

– Патрик Свифт, главный инспектор Британской Колумбии. И Паскаль Мезеро, инспектор Британской Колумбии.

– Вы на дежурстве?

- Нет.

– Так почему ты здесь?

– Мы увидели свет и прошли дальше.

– Сейчас не время вести себя как идиот.

Swift не отвечает.

– Убирайся отсюда. Тебе здесь нечего делать.

– Кого схватили?

– Мы. Летнее время.

– Где… раненые?

– Дель Лука госпитализирован.

– А другой?

– Разрезан на куски. Убирайся.

– Это был случайный взрыв?

– Что ты думаешь, идиот?

«Я поговорю с прокурором, — сказал он, — чтобы не потерять лицо».

– Вот и всё. Но пока дай нам поработать.

С этими словами полицейский возвращается в суматоху, озаряемую вспышками мигающих фар.

«Файлы…» — пробормотал Мезз.

- Что ?

– Материалы расследования, чёрт возьми. Те, которые я не смог найти ни в кабинете Виалли, ни у него дома. Они там, это точно!

Свифт вспоминает: Виалли хранил свои улики в сейфе дома Дель Луки. Мецц прав: это уникальная возможность вернуть их, если только взрыв не уничтожил всё.

Свифт достаёт свою карточку и проскальзывает за кордон безопасности, Мезз сразу за ней. Они проталкиваются к 28-му. Пожарные собираются, а остальные проверяют прочность того, что ещё стоит. Очевидно, бомба была очень точечно брошена: она попала только в квартиру звезды.

Внутри здания вода капает отовсюду: с лестничной клетки, со стен, с потолка. Под ливнем, среди эвакуированных жильцов в пижамах, двое полицейских идут вверх по течению.

Один этаж, два. Двойная дверь квартиры Дель Луки выломана, пожарные ворвались внутрь. Внутри квартиры, конечно же, копы, ребята из отдела судебной идентификации и ещё несколько крепких мужчин, вероятно, специалисты по обезвреживанию взрывных устройств.

Стены сорваны, двери сорваны с петель, но, как ни странно, многое ещё стоит. Можно разглядеть просторную гостиную с её мокрыми, полусгоревшими книжными шкафами, коврами в пятнах и промокшими диванами.

Невозможно сказать, где взорвалась бомба и даже в каком направлении. Возможно, на кухне, где ничего не узнаёшь. Холодильник парит в гостиной, еда в пластиковых упаковках плавает в коридоре среди мусора, а повсюду валяется посуда, словно она выстилает пол.

Стоя в воде, словно во время отлива, двое полицейских продолжили движение. Наконец, они заметили комнату, где стол был перевёрнут. Повсюду плавали обгоревшие обрывки бумаги. В углу стоял сейф, чья покоробленная дверца каким-то образом держалась.

«Позволь мне это сделать», — приказал Дабл Зет, проходя мимо.

После недолгих усилий ему удалось приоткрыть его и вытащить кучу полусгоревших листьев.

Пока Свифт их просматривает, Мезз продолжает поиски. Крик победы: помощник шерифа размахивает новой находкой — видеокассетой. В общем, ничего особенного…

Свифт всё ещё листает бумаги, большинство из которых неразборчиво – обрывки заметок, газетные вырезки… Внезапно ему на глаза попадается документ с потрёпанными краями. Это список имён арабского происхождения, копию которого Мецц раздобыл у Федерико:

МОХАМЕД БУЛАН

АХМЕД ТАЗИ

ХАКИМ БЕНДЖЕЛЛУН

ДЖАМАЛ НАСИРИ

ИМАНЕ ДИУРИ

АХМЕД ДИЗАН

МЕД ЭЛЬ ХАРРАГА

МОХАМЕД ДЖАЛАЛ…

Этот список, о котором Хайди, по её словам, ничего не знала, появился из ниоткуда и ни во что не вписывается. Свифт ошеломлён. Доказательство того, что всё взаимосвязано. Убийства. Шантаж. Тайны любовниц Федерико. Что этот документ делает в сейфе? Он что, улика против Гая Дель Луки? Важнейшая улика в расследовании Виалли? Какое расследование, вообще? Убийца из Кубка?

Свифт аккуратно складывает документ и кладет его в карман.

– Но какого черта ты до сих пор здесь делаешь, ради всего святого?

В дверях стоит силач из DST в рыбацких сапогах.

Свифт встает, покрытый пеплом.

– Мы хотели кое-что проверить.

- Что?

– Объяснять это заняло бы слишком много времени и…

– Без проблем. Жду тебя завтра на площади Бово. Могу сказать, я этого так не оставлю.

Свифт умоляет. Краем глаза он заметил, как Мезз сунул видеокассету в карман куртки.

– Мы можем обсудить это с коллегами и…

– Заткнитесь. Назовите ваши имена и регистрационные номера.

Двое полицейских смущенно подчинились.

– Завтра утром в Бово. Уверен, ты знаешь дорогу.

Свифт коротко кивнул в знак согласия. Он уже знал, что никогда не переступал порога кабинета этого полицейского. Короткого телефонного звонка прокурору было бы достаточно, чтобы показать, что, когда дело касалось раскрытия истины, Томсон и Томпсон, они же Свифт и Мезз, тоже имели право голоса.

И это не оправдание.

72.

- Как тебя зовут ?

– Вернер. А ты?

- Парень!

Зрители разразились смехом. На 36-м этаже Свифт и Мезз нашли видеомагнитофон и теперь смотрели запись. Это был отрывок из варьете-шоу, которое вёл

Программа, посвящённая недавним рождественским праздникам, – особый вечер, организованный в столице. К Дель Луке на сцене только что присоединилась труппа Paradis Latin, кабаре Жана-Мари Ривьера. Он находит время, чтобы взять интервью у одного из танцоров, Вернера Кантуба, третьего участника труппы Capitainerie. Они делают вид, что не знакомы.

С ног до головы усыпанный блёстками, в стрингах и перьях, Вернер разражается смехом, Дель Лука ухмыляется. Ведущий задаёт ещё один вопрос, но танцор отмахивается от него взмахом веера и присоединяется к ликующим латиноамериканским мальчикам из Paradis. Музыка!

Конец эпизода. Изображение размывается. Полицейские в замешательстве переглядываются: закопченные лица, голые по пояс и в нижнем белье, они развесили одежду сушиться на офисных стульях. Это видео лишено всякого смысла, кроме демонстрации сговора карибской проститутки и знаменитой телеведущей. Компромисс, правда?

Наверху, в БК, из офиса Лагаша и его команды, которые дежурят сегодня вечером, доносится слух. Все называют Лагаш Шардоном (Чертополох), в честь станции метро. А ещё из-за девиза БК: «Qui s’y frotte s’y pique» (что примерно переводится как «Кто трётся, тот уколется»), символом которого является чертополох.

Свифт и Мезз рухнули на стулья. Ладно. Видеокассета была бесполезна. У них также был список арабских имён, но они никак не собирались начинать работать над ним сейчас, в три часа ночи.

А что, если мы просто пойдем спать?

В коридоре шум усиливается. Хаос, толкотня и толчки. Мезз протягивает руку и открывает дверь: это Лагаш и его банда идут в бой, растрепанные и вооружённые.

- Что происходит?

– Убийство.

- Или ?

– В Тюильри, в писсуаре.

Двое ветеранов обменялись взглядами, словно базукой. Они быстро оделись. Свифт схватил куртку, Мезз — бомбер. Они спрятали ленту и последовали за дежурными охранниками.

Как сказал Хемингуэй, Париж — это праздник, который всегда с тобой.

73.

Мезз едет, Свифт грезит. У него больше нет сил собрать воедино или хотя бы свести воедино стихии ночи. Итак, распахнув окно, нос по ветру, он уезжает… Свифт мало путешествовал, а когда и путешествовал, то не помнил об этом. Его единственное жилище — столица. Это и его время, и его пространство, его плоть и его душа.

По дороге он думал о Хайди, которую наконец-то нашёл перед тем, как уйти с вечеринки у Кароко. Он оставил её наслаждаться, не дав ей никаких объяснений. В общем, он решил в тот момент не вмешивать её в это запутанное и грязное расследование. Он прекрасно справится и без неё, вернувшись к старому доброму методу: постучать в шесть часов и принять всех.

Хайди. Он представляет её будущее без матери и лучшей подруги, в этом развращённом мире. Справится ли она? Он не сомневается. Но больше всего в этой девушке, чем её безжалостные амбиции или расчётливый цинизм, определяющим фактором является её инстинкт самосохранения.

«Вам придётся идти через другой вход…» — проворчал Свифт. «Продолжайте идти до площади Согласия и снова обойдите. Писсуар на набережной».

Мезз смотрит на него удивленно и даже подозрительно.

- Вы знаете?

– Я пошёл разведать местность, да. Убийца уже там нанёс удар.

– У вас действительно есть призвание.

Свифт не замечает. После улицы Ланкри и улицы Орденер, это уже третий раз, когда убийца убивает в том же месте, где он уже нападал. Сначала улица Ланкри, затем улица Орденер, а теперь и сад Тюильри. Хищник не только возвращается в те же места, но и действует по тому же шаблону… Это план? Одержимость? Совпадение?

В парк въехали полицейские фургоны, и с улицы Риволи можно было видеть голубоватые вспышки света, конвульсивно проносящиеся над верхушками деревьев. Казалось, что среди кустов развернулась безмолвная ярмарка.

Около музея Оранжери полиция широко распахнула ворота, словно для того, чтобы впустить Людовика XIV и его двор. Через несколько метров Свифт и Мезз добрались до обычного скопления автомобилей, образовавшего своего рода дугу вокруг площади, словно ковбойские повозки, на которые нападают индейцы.

Двое мужчин подходят, держа значки в руках. Писсуары вырезаны в стене, окаймляющей сад. Даже в первый раз это место вызвало у него чувство тревоги. К затхлому запаху мочи добавляется затхлый запах пещеры. Это грот, подвал,…

– Мы идём или как?

Свифт встряхивается, Мезз толкает его вперед.

- Прошу прощения.

За цинковыми экранами, защищающими писсуары, отдел судебной идентификации установил прожекторы, которые разбавляют унылую, мрачную атмосферу этого места. Но Свифт, в конечном счёте, не знает, что хуже. Под этим резким светом, как говорится в фильмах, «не самое приятное зрелище».

Лицом к мокрым, вонючим стойлам съежился на земле старик с седыми волосами, его голова была в луже мочи. Кровь, растекаясь, образовала небольшую розоватую лужицу. Лицо скрыто сложенной рукой, словно он спал. Однако видна лишь его шея, изрезанная в нескольких местах. Нож Opinel резал, кромсал, прокалывал, свидетельствуя о жестокой жестокости. Убийца действовал быстро, даже небрежно, несомненно, опасаясь быть пойманным.

Труп всегда вызывает тревогу, но в этом есть что-то поистине трогательное. Очевидно, мужчина был разодет до блеска, чтобы цеплять женщин в этих отвратительных туалетах. гомосексуальность старой закалки. Тот, что существовал ещё до ночного клуба «Палас» и Миттерана.

Шёлковая рубашка с элегантным узором, брюки – фланелевые, лоферы – из мягкой замши. В метре от неё соломенная шляпа-канотье, промокшая насквозь. Всё это вселяет надежду на приятную встречу прекрасным июльским вечером…

– Зачем ты пришёл?

Лагаш только что их заметил. Ни голос, ни лицо не агрессивны. Совсем не как этот придурок из DST.

У Свифта нет причин лгать:

– Это убийство может быть связано с нашим делом.

– гомосексуалы?

- Ага.

Шардон указывает на труп в розовой луже.

– Ты что-нибудь знаешь о мерзавце, который это сделал?

- Нет.

– Так что бери свою сторожевую собаку и иди домой.

– Как звали покойника?

Лагаш машинально смотрит на фаффе, который он держит в руке, пропитанный кровью и мочой (об отпечатках пальцев можно забыть).

– Морис Клаво. Вам это о чём-то говорит?

- Нет.

– Давай, убирайся отсюда.

Свифт ускользает, думая, что в ту же ночь Убийца Кубков снова напал, и охотившийся за ним полицейский погиб в результате взрыва. Такое совпадение не может быть простым совпадением. Тем более, что убийство и взрыв произошли в километре друг от друга.

Нет смысла обсуждать это с Лагашем. Он и прокурор скоро обнаружат это странное

«Высадить вас на бульваре Араго?» — спросил Мецц на обратном пути.

– Нет. В Кочине.

– Кочин?

– Я хочу допросить Дель Луку.

– То есть эрекция у тебя никогда не пропадает?

– Никогда до оргазма.

В этот момент Свифт замечает телефонную будку на бульваре Сен-Жермен.

– Стоп, мне нужно позвонить.

– В 4 утра?

– IML. Надеюсь, это Сенлисс дежурит.

Он бежит к хижине, замечая, что день уже рассветает, равнодушный, неудержимый. Мир возвращается к нему, его приливы и отливы нетронутые, вечно новые, словно переполненные обещаниями. Свифт содрогается при этой мысли. Он тоже такой. Что бы ни случилось, он верит в жизнь.

Несколько сонных голосов и, наконец, сладкий тембр Сенлисса.

«Я рад тебя найти», — начал Свифт.

– Ваша забота трогает меня.

– Мы собираемся отправить вам нового клиента.

– Мачете?

– Нет. Последняя жертва парня, который убивает геев в общественных туалетах.

– Это что-то новенькое…

– Без шуток, это седьмой.

– Да, я там. Десяток ударов ножом «Опинель», всё ещё по горлу. Но это не я…

– Короче говоря, он приедет, и вы прекрасно справитесь с задачей его вырезания.

– Извините, я сейчас пойду домой.

– Это важно.

На другом конце провода раздался вздох.

– Что в нем такого особенного?

– Я думаю, это тот же парень, что и с мачете.

– Метод работы здесь не при чем.

– Он ведь может это изменить, не так ли?

– Я не психолог, но я слышал, что этого никогда не происходит.

– В любом случае, займитесь вскрытием. Найдите мне какую-нибудь деталь, улику, которая свяжет это убийство с убийствами Федерико и Котёле.

- Как что ?

– Не знаю. Сахар, резина, а может, и нет, твой яд, а может, даже акация!

– Кстати, я нашёл кое-что для тебя. ТТХ широко используется на Гаити. Это наркотик колдунов вуду.

Тишина. Эта информация произвела в его мозгу примерно такой же шум, как камень, брошенный в колодец.

«Ты объяснишь позже», — сказала Свифт. «Потому что сейчас вуду — это уже слишком. Я приду к тебе завтра».

– Мы больше никогда не расстанемся. Я всегда говорю: смерть создаёт узы!

74.

Больница Кочина в 6 утра похожа на дом 36 на набережной Орфевр или на больницу IML одновременно. Палаты. Этажи. Пост медсестёр. Всё пусто. Всё безжизненно. Свифту наконец удаётся найти кого-то, с кем можно поговорить. Полицейский значок не производит желаемого эффекта — медицинский персонал в иерархии государственных услуг стоит выше полицейских. Наконец, вызывают стажёра, помятого со сна, но дружелюбного. Полицейскому удаётся допросить Дель Луку, всего на несколько минут.

Состояние телеведущего не критическое. Он даже не в постели, а сидит в каком-то кресле. Выглядя немного потрёпанным, мужчина, несмотря на бинты, сохранил очки Ray-Ban и свою провокационную улыбку.

- Я знаю тебя.

– Я старший инспектор Свифт. Мы познакомились около двух недель назад в здании парижского суда.

Дель Лука кивает.

– Серж утверждал, что ты хороший полицейский. Он сказал, что ты сможешь его защитить.

Пойманная с поличным на некомпетентности… Свифт сидит на краю кровати, на кончиках ягодиц, слегка поглядывая на ведущего.

- Мне жаль.

Дель Лука, кажется, не слышит:

– Мы вчера поссорились. Я решил поспать в офисе. Это меня и спасло.

Свифт вновь переживает эту сцену, наполовину обгоревший, наполовину промокший. Взрыв лишь разжег пламя, а спальня превратилась в пепел. Его потрясает мысль об этом полицейском, несомненно казнённом во имя какой-то высшей цели. Государственной цели? Не будем торопиться с выводами.

– Вы знаете, что этот взрыв был преступлением?

– Видимо, да. Меня это почти не удивило.

– Вы чувствовали угрозу?

– Не я. Серж.

Дель Лука носит бумажную блузку, которая словно впитывает утренний свет, словно промокашка. Жизнь здесь, без сомнения, сильнее, полнее запахов лекарств и мочи, витающих над этим местом.

– Вы понятия не имеете, в чем заключается эта угроза?

Тот пожимает плечами, не отвечая. Свифт с удовольствием бы закурил, но не решается. По поразительной синхронности Дель Лука вдруг спрашивает, переходя на неформальное «ты»:

– У тебя нет сигареты?

– Это разрешено?

– Нам на них плевать.

Краткий миг соучастия в солнечном свете. Серебристый фантик пачки «Мальборо». Зажигалка «Бик». Пламя. Дым завершает дело и объединяет двух мужчин в одном удовольствии.

– Сержу всегда казалось, что он работает над… деликатными делами. (Дель Лука смеётся между затяжками.) Он был немного параноидальным.

Свифт замечает, что глаза журналиста покраснели, раздражены и даже заплаканы, как будто он только что вышел из морской ванны.

До этого исследования Свифт рассматривал гомосексуальный мир как далёкую, противоречивую вселенную, одновременно скрытую и показную. Своего рода закрытый, шумный клуб, единственной целью которого были танцы и привлечение внимания. Он и представить себе не мог такой трагической атмосферы. Теперь же он, смутно осознавая, ассоциирует этот мир с античностью, где каждая история имеет вес мифа, где герои носят маски и сапоги на платформе.

- У вас есть…

– Обращайтесь ко мне на «tu».

– Во Дворце Правосудия вы пришли поговорить со мной о Кубковом Убийце.

- Да.

– Было ли это расследование опасным?

– Не знаю. Но Серж боялся.

Свифт лезет в задний карман, достает список арабских имен и аккуратно его разворачивает.

– Этот документ вам о чем-нибудь говорит?

Дель Лука выглядит искренне удивленным.

– Абсолютно ничего.

– Но это исходило от тебя.

– Вы обыскивали мой дом?

– В том, что от него осталось, да.

– И где вы это нашли?

– В вашем сейфе.

– Это не моё, это Сержа.

– Вы узнаёте его почерк?

- Нет.

«К счастью», — подумал коп. Ведь если этот список имён был составлен сотрудником полиции нравов, откуда он мог быть у Федерико? Скорее всего, он украл его у одной из своих любовниц.

– Серж никогда не рассказывал вам о своих расследованиях?

– Я же тебе уже сказал. Никогда.

– Даже тот, что в писсуарах?

Кратковременное молчание. Дель Лука ошеломлён, но всё ещё способен мыслить.

– Да… Я помню, что одна из жертв была ему дорога.

– Что ты имеешь в виду? Он её знал?

– Я думаю, что да.

– Он сказал тебе, кто это был?

– Нет. Но когда он узнал об убийстве, это его потрясло.

– Вы помните дату?

- Нет.

– Подумай об этом.

– Я… может быть,

Проблеск озарения: Рене Лашом, убит 26 января. Суповая столовая. Бывший полицейский, ставший детективом. Связь, конечно, есть, но с чем?

– В багажнике также была кассета VHS.

- А, хорошо.

Никаких признаков интереса. Свифт его теряет.

«Послушайте меня!» — приказал он, повысив голос. «На этой записи вы разговариваете с танцовщицей из клуба Paradis Latin».

– Это ни о чем не говорит.

– Подумай, чёрт возьми! Это же…

– Инспектор…

Свифт оборачивается: на пороге уже интерн и медсестра. Время посещения окончено.

Полицейский встает и наклоняется к Дель Луке, произнося несколько слов, которые едва нарушают тишину:

– Вернер Кантуб, вы его знаете?

- ВОЗ ?

– Вернер, танцор смешанной расы из Paradis Latin.

- Да…

– Инспектор, прошу вас немедленно уйти.

Свифт выходит из комнаты, не выпуская из виду образ бумажной звезды, съежившейся в кресле и впитывающей свет из источника, словно старый верблюд в оазисе.

Снаружи Свифт погружается в собственное одиночество. Он идёт пешком, не ест, и сигарет у него больше нет. И всё же, в этой нищете, под солнцем завтраков на террасе, он вспоминает какую-то деталь. Убийца с Чашкой, кажется, подчиняется некоей логике, систематически возвращаясь к местам своих прежних преступлений.

Он понятия не имеет, что это значит. Он не знает плана убийцы, но, если он не ошибается, в следующий раз хищник нападёт в садах Трокадеро.

И на этот раз Свифт тоже будет там.

III - ЧАСЫ

75.

– Красная бандана, я же тебе уже говорил, для фистинга.

– Что?

– Кулаком в анус.

– Ага.

– Жёлтый – для мочи. Оранжевый – для открытого бара.

- То есть?

– Меня всё устраивает.

- Хорошо.

– Голубой – фелляция. Тёмно-синий – содомия. Фиолетовый – у меня Prince Albert.

- Я знаю это.

– Очень хорошо. Грей, рабство.

– Когда тебя связывают?

– Вот именно. Чёрный – это садомазохизм. Коричневый – угадай сам…

Хайди отступает назад, чтобы оценить преображение: Свифт сменил куртку на Perfecto, а лоферы – на чёрные ковбойские сапоги. В остальном – белая футболка и потёртые джинсы Levi’s. Он также купил кучу бандан, чтобы говорить о своей гомосексуальности. Неплохо, хотя и немного надуманно. Но привлекательная внешность парня всё компенсирует. Важная деталь: его гладко зачёсанные назад волосы придают ему вид крутого, намасленного рокера. Настоящий Винс Тейлор: лакированный, дерзкий, неотразимый.

Когда он позвонил ей в дверь около шести вечера, она была весьма рада его видеть. Он не выходил на связь с момента своего исчезновения на вечеринке у Кароко. О, погодите, да, просто позвонил на следующий день, чтобы объяснить, что ему позвонили по «текущим делам». В полночь? Неважно.

Сегодня 5 июля. Хайди более-менее разобралась с регистрацией в университете. Несколько дней ушло на сбор необходимых документов, решение сложностей с медицинской страховкой, заполнение заявлений на членство… Короче говоря, она выбрала AES (экономическое и социальное администрирование): довольно нудный, многоуровневый курс, сочетающий право и экономику. Посмотрим, что из этого получится…

В последние дни, а точнее, вечера, она также опустошает свою квартиру. Не то чтобы она собирается уезжать, но хочет начать всё сначала. С чистого листа. Ни новой мебели, ни вещей, ничего. Просто пустое пространство, которое она планирует перекрасить в белый цвет.

Свифт, кажется, ничего не замечает. Он полностью сосредоточен на своей модной, веселой, дурной личине. Нежный и одновременно порочный, совершенно неотразим.

Если она правильно поняла, теперь он охотится за убийцей, который нападает на пожилых людей в общественных туалетах. Почему фокус сменился? Он не объяснил, но Хайди предполагает, что полицейский считает, что тайный любовник Федерико, его убийца и убийца, убивший писсуар, — один и тот же человек. Это его дело.

Он пришёл за советом. Она ему его даёт:

– И не забывайте: если вы носите шарф слева, вы тот, кто его носит. Справа – вы тот, кто его надевает.

- Хм…

– Насколько далеко вы готовы зайти?

– Не так уж и далеко.

– Я не понимаю твою стратегию. Ты что, собираешься в таком виде ходить по всему Парижу и пользоваться всеми писсуарами?

– Нет. Я убежден, что он нанесет удар в определенное место.

– В честь чего?

– Объяснять это заняло бы слишком много времени.

– Отлично. А какой именно?

– Я бы предпочел вам не говорить.

«Чтобы защитить меня, да?» — хихикает она.

«Не будьте глупцами, — возразил он, — мы ведь говорим об убийствах».

– Если хочешь заманить убийцу старых педиков, лучше переодеться старухой, не так ли?

– Буду ли я заслуживать доверия?

- Нет.

– Поэтому я предпочитаю не рисковать. Я собираюсь проводить там по несколько часов каждый вечер. Лучше выглядеть как завсегдатай, чем как парень, которому просто нужно в туалет.

–Понятно.

Свифт поправляет кожаную куртку.

– Хорошо, судя по этому взгляду, вы верите в это или нет?

– Верю. Но в такую ??жару куртку лучше накинуть через плечо. Будет больше похоже на Тома из Финляндии.

- ВОЗ?

- Отпустить.

Внезапно он наконец замечает, что квартира совершенно пуста, если не считать матраса, который она оставила в единственном углу комнаты, и телевизора на табурете-барабане.

– Как у вас обстоят дела в финансовом плане?

– Я ищу работу на лето.

– Но… в ближайшем будущем?

– Моя мама оставила немного денег. Она также оформила какую-то страховку.

Свифт снова настаивает:

– Но как вы это делаете сейчас, сегодня?

«Кароко», — бесстыдно выпаливает она.

– Ты ошибаешься, связавшись с этим парнем.

– Я беру деньги там, где они есть, и точка.

– А ты не задумывался, почему он так щедр к тебе?

– Может быть, просто потому, что мы друзья?

Теперь очередь Свифта хихикать. Хайди неодобрительно смотрит на него. Должно быть, ему невыносимо жарко под его кожаным панцирем.

Внезапно она хватает его за обе стороны куртки «Перфекто» и целует. Обычно она ненавидит это, но сегодня её охватывает необъяснимое чувство. Сама не зная почему, она уверена, что видит этого красавца-полицейского в последний раз.

76.

Филипп мертв.

Филипп, ты помнишь? Никто не помнит.

Равнина крестов и надгробий. Кладбище Монпарнас предлагает низменный пейзаж, умоляющий о дожде и приглашающий к шёпоту. Но не тут-то было: сегодня, во вторник, 6 июля 1982 года, жарко – очень жарко – и Сегюр, обливаясь потом, зарывается в мелкую гальку, окружающую открытую

Кого мы хороним? Филиппа Форестье, молодого парикмахера, который годом ранее приходил к Сегюру с лёгкой гонореей. Вершина айсберга. Токсоплазмоз, саркома Капоши, пневмония… На последних приёмах Сегюр чувствовала себя так, словно принимала саму смерть, гордо демонстрирующую ей покорённые территории.

Филипп Форестье, великолепный пастух, всегда сопровождаемый Раффи, своим возлюбленным-метисом. «Эй, — спрашивает Сегюр, — Свифт снял отпечатки пальцев?» Вот они сегодня утром: один в гробу, другой в слезах, их поддерживают несколько друзей из общины. Семья тоже там, с родственниками, друзьями детства, которые приехали процессией из Ангулема. Они ничего не понимают. На них обрушилось всё сразу: гомосексуальность, болезнь, смерть. Три зайца одним выстрелом…

Сегюр в ярости. Пока священник несёт чушь неизвестно о чём, он ждёт своей очереди. Потому что сегодня тот, кто не произносит ни слова, тот, кто отказывается комментировать трагедию, решил высказаться. И за Филиппа, и за себя.

Он терпеливо ждёт, игнорируя слова верующего, который пытается найти нужные слова, чтобы утешить безутешного. В таких случаях человек обращается к чему-то большему, чем он сам: к Богу, вечности, вселенной – ко всему, что поможет забыть мучительную боль момента. Кто знает. Возможно, печаль растворена в святой воде.

Доктор поднимает взгляд и смотрит на аудиторию. В этот момент нам, возможно, хотелось бы закутаться, склонить головы, спрятаться за воротниками, но это невозможно. Жара невыносима, заставляя каждое тело обнажаться, источать, раскрываться…

Вот священник только что закончил проповедь. Сегюр занимает место перед ямой. Он представляется в нескольких словах и начинает.

– Я говорю тебе это со злостью: ты не умираешь в 27 лет. Ты не умираешь, когда перед тобой ангельская красота и вечность. Ты не умираешь, когда ты мальчик с нежной улыбкой, маленькая кудрявая звёздочка, которая, когда я его знала, сияла радостью и лёгкостью.

Мать расплакалась, отец сдержал слёзы, Раффи… он буквально задыхался от горя. С самого начала церемонии он не мог отдышаться.

Сегюр знает, что своими словами добивает их, но его нет рядом, чтобы утешить. По крайней мере, не таким образом.

«Я говорю вам это в гневе! Я ничего не мог поделать. Зло, о котором мы говорим, совершенно новое. Мы не знаем, что это такое. Мы не знаем, как оно распространяется. У нас нет ни одного лекарства, чтобы бороться с ним. Хуже того, мы даже не можем его идентифицировать. Природа создаёт. Природа разрушает. Так оно и есть».

Он переводит дыхание. Секунды шипят в топке. Большинство его близких в Ангулеме, должно быть, думают, что Филипп умер от пневмонии. Но нет, он умер от СПИДа. СПИД.

«Я говорю вам это с гневом, — повторил он, — эта болезнь — отклонение. Скандал, святотатство. Некоторые уже утверждают, что она поражает определённое сообщество, что за этим стоит суд, наказание. Я не буду останавливаться на этой ерунде. К тому же, СПИД, раз уж мы должны называть его по имени, поражает всех и каждого. Каждый день мы измеряем его масштабы».

Сегюр останавливается, понимая, что пытается утешить семью, говоря им: «Филипп не единственный, кто погибнет». Большая ошибка. На самом деле, в рядах наблюдается движение. Беспокойство ощутимо. Они сыты по горло. Они не могут дождаться, когда всё это закончится и они смогут выйти из тени.

Теперь он замечает знакомые лица – пациентов из Верна, постоянных клиентов из Мета-Бара, Колони… Эти люди преодолели свой страх и пришли почтить память Филиппа.

«Я ГОВОРЮ ВАМ ЭТО В ГНЕВЕ!» — вдруг крикнул он, подгоняемый их присутствием. «В этом нет ни наказания, ни покаяния! Просто абсурд…»

Сегюр обрывается. Его траурная речь превращается в политическое обращение, в партийную речь. Он больше не узнаёт себя. Жестом, в знак завершения, он поднимает горсть земли и бросает её на гроб.

Священник, воспользовавшись случаем, отталкивает его и хватается за кропило. Избитый, истощённый, обливающийся потом, Сегюр отшатывается назад, едва не теряя равновесие.

Он уже сожалеет о такой инаугурационной речи.

Что он вообще открыл?

Обычная резня.

77.

С той ночи, когда Хайди научила его премудростям гей-мира, жизнь Свифта разделилась на две части: днём – официальная детективная работа, ночью – работа под прикрытием. Днём – летний блейзер Hackett и джинсы Levi’s Sta-prest. Ночью – засаленная куртка Perfecto и узкие, выцветшие джинсы. Сон? Время от времени – самый минимум. Моряк несёт вахту. Он выходит на слежку.

Конечно, в других местах Парижа продолжаются убийства и драки. Даже больше, чем обычно, ведь всем известно, что преступность растёт вместе с жарой. Поэтому этим летом, когда туристы устремляются в столицу, драки, насилие и убийства процветают. Свифт всякий раз пропускает это мимо ушей, а если он на службе, то перекладывает ответственность на своих подчинённых.

Под землей, несмотря на отсутствие результатов, он не бросает своё дело, которое превращается в одержимость. Каждый день, не покладая рук, он копает, перечитывает, трудится, прочесывая галереи этого бесконечного муравейника.

Например, что касается отпечатков пальцев, Свифт собирал всё, что находилось в полицейских участках, тюрьмах и других отхожих местах региона Иль-де-Франс. Он расширил поиски до любого жителя Парижа с тёмным цветом кожи, будь то гомосексуалист или нет, имевшего судимость.

Единственное исключение из правила: у него нет вестей о Вернере Кантубе, третьем по званию офицере в офисе капитана порта, которого до сих пор не видно. Где он? Предположительно, в Кап-д’Агде. Мезз связался с местным офицером жандармерии в Марсейяне. Безрезультатно. Найти его невозможно.

Полицейские допросили его более подробно. Родился в 1961 году в Бас-Тере, Гваделупа. Его отец, моряк немецкого происхождения, сбежал, узнав его. Его мать, которой было всё равно (она работала хостес в игорном доме), передала мальчика тёте, содержавшей бордель недалеко от Пуэнт-а-Питр. Там маленький Вернер, несомненно, подвергся сексуальному насилию.

Мать снова вышла замуж за солдата с материка, служившего в лагере Дюгомье в Бэ-Мао, и забрала сына, который не вписался в новую семью (у матери было ещё двое детей). Отец забрал мальчика обратно. Всё та же история. Вернер прогуливал школу и в 13 лет начал заниматься проституцией на вокзале Сен-Лазар. Он провалил экзамен на парикмахера. Однажды вечером он вмешался между отцом и мачехой и зарезал пьяницу. Мужчина выжил, а Вернера отдали в приёмную семью. Он сбежал, стал обычной проституткой и познакомился с двумя другими чудаками, которые разделяли его привлекательное телосложение. Они основали «Капитанирию» и переехали в одну квартиру на бульваре Вольтера.

У Вернера Кантуба мог бы быть

Ещё тупики? Он сбился со счёта. Он смирился с тем, что будет следовать якобы конкретным зацепкам, вроде мачете. Вместе с Меззом они обыскали всех продавцов мачете в Париже, от малоизвестных хозяйственных лавок до отдела «Сделай сам» в универмаге BHV. И что же они нашли? Пенсионеров, подрезающих свои сады. Рыба-собака? Та же история. Нет смысла ходить в парижские японские рестораны, где её никогда не предлагают в меню – это просто незаконно. Поэтому они обратились к аквариумам и продавцам экзотических рыб.

В свободное время Свифт также нацелился на вест-индскую общину в Париже. Эта иммиграция была уникальной тем, что её организовало само французское правительство. В 1950-х годах, когда ситуация в Алжире выходила из-под контроля, а африканские колонии были сыты по горло, Франция искала новую, дешёвую рабочую силу. Жителей Гваделупы, Мартиники и Реюньона приглашали в срочном порядке. Какие работы? Конечно же, почтовые, но также таможня, полиция и государственные больницы.

Вся эта креольская волна обосновалась в Кретее. Именно здесь Свифт и Мезз патрулируют город, когда у них появляется свободный час. Они больше не рыщут по гей-сообществу или больничным отделениям для больных СПИДом. Они охотно трясут организации, где работают выходцы из Вест-Индии – всё это, так сказать, в рамках семьи, то есть на государственной службе.

Совершенно пустая трата времени. Ни одного подозреваемого. Свифт также совершает набег на гаитянскую общину – в конце концов, там были зафиксированы случаи СПИДа. Результатов нет: гаитянская община во Франции крошечная, а у политических беженцев с острова – который, не будем забывать, всё ещё представляет собой старомодную диктатуру – есть дела поважнее, чем искать в своих рядах убийцу с мачете.

Что касается вуду, Свифт отверг эту идею: слишком фольклорно. Все эти истории о забитых курах, цилиндрах и бароне Самеди — нет, серьёзно, это просто невозможно. Он просто проверил, из профессиональных соображений, нет ли в Париже африканской или карибской общины, склонной к чёрной магии. Её не было. Тем лучше.

Короче говоря, с момента убийства Федерико Гарсона прошёл уже больше месяца, и, честно говоря, Свифт не добился никаких успехов. Он почти схватил подозреваемого, но тот скрылся в ночной зной. У него есть отпечатки пальцев, но пока они никому не принадлежат. И ещё отпечаток ноги, но в кино можно увидеть только несколько отпечатков пальцев.

Время от времени, просто чтобы запутать ситуацию, Свифт обращается к общественным писсуарам. Он тщательно изучал профили жертв, их графики, привычки, отношения… Никаких результатов, кроме того, что Рене Лашом, отставной полицейский, днем ??детектив, а в свободное время – разносчик ужинов, после проверки работал в BSP, которая все еще называлась отделом нравов. Дель Лука утверждал, что Виалей его знал. Невозможно: Лашом уже вышел на пенсию, когда появился в отделе. Ну и что?

Свифт расспрашивал старую гвардию отряда (он часто посещал их любимый ресторан). Лашом был неутомимым, сумасшедшим парнем, которого коллеги прозвали «Кусакой», намекая на его драчливый характер и его фирменный приём — удары ниже пояса, конечно же, метафорически. Дал ли он Виалли какую-либо информацию? Работали ли они над одним и тем же делом? Свифт был одержим им несколько дней, а затем выдал эту новую сенсационную новость.

Что осталось? Взрыв на улице Луи-ле-Гран. Сначала полицейский ждал, пока утихнут СМИ. Представьте себе! Любимый французский телеведущий стал жертвой нападения! Несмотря на масштаб новости, полное отсутствие зацепок быстро охладило ажиотаж. Тем более, что Дель Лука тут же возобновил выпуск новостей, как будто ничего не произошло. ДОБРОЕ УТРО!

Свифт, однако, согласился на встречу в Министерстве внутренних дел. Мягко говоря, его приняли не слишком тепло. Не могло быть и речи о том, чтобы делиться с ним какой-либо информацией. Тем более о передаче результатов баллистической экспертизы взрывного устройства. Контртеррористические силы действуют по-своему: внедряются в свои сети, увеличивают количество прослушек, тревожат своих информаторов и сохраняют полную конфиденциальность. Жаль ему, жаль им.

Едва утих первый медиа-ажиотаж, как накатила вторая волна: журналисты обнаружили, что жертва нападения, полицейский Серж Виалей, также отвечал за расследование убийств в туалете, как говорят англичане. Это не могло быть совпадением! Но шумиха снова быстро утихла.

Свифт, однако, считает, что Виалли убили, чтобы заставить его замолчать или положить конец его расследованию убийства, совершённого в общественном писсуаре. Сам Виалли утверждал, что дело было политически мотивированным. Почему бы и нет? Взрыв на улице Луи-ле-Гран придаёт немало веса теории заговора…

Но и там полицейский ничего не нашёл, кроме разве что печально известного списка арабских имён. Конечно же, он искал этих парней в Париже. Самые обычные имена среди североафриканцев или французов магрибского происхождения. Рабочие, безработные, всякие бродяги, без истории и особых примет, и, главное, вполне живые. Какой смысл их допрашивать?

Он также связался с полицейскими при французских посольствах в Северной Африке. У него было такое чувство, будто он бросает бутылки в пустыню. Они просто шлёпаются и тонут в песке. Вот и всё.

Но погодите-ка… Есть ещё кое-что. Ки-Ларго. Вспомнилось: среди нанятых там головорезов и других наёмников был изготовитель бомб. Жан-Луи Вильмо, по прозвищу Додо, 32 года, холостяк, живёт на улице Алибер в 10-м округе. Предыстория парня: бывший легионер, лишённый сана во Французской Гвиане и на Антильских островах – да, на Антильских… Может быть, этому парню поручили взорвать квартиру Ги Дель Луки? Это создаст ещё одну связь между Федерико, Виалле, Убийцей с Кубком, и Кароко, боссом Ки-Ларго, чья тень всё ещё витает над этим хаосом.

Взволнованный, но не желая увлекаться, Свифт навёл справки на месте и узнал, что бандит недавно исчез – фактически, сразу после взрыва. Полицейский копнул глубже: Вильмот был бывшим солдатом, довольно недалеким, жестоким и фашистским, который в своей области – то есть во взрывчатых веществах – обладал определённым опытом. Идеальный подозреваемый для улицы Луи-ле-Гран.

На этой неделе Свифт нанял слесаря. Он оформил ордер на обыск по другому делу и посетил квартиру бывшего наёмника. Он не рассчитывал найти компоненты для самодельной бомбы или хотя бы следы связи с Дель Лукой, но вместо этого обнаружил фотографии солдат, легионеров и всякого рода головорезов. Ни одного знакомого лица. А ещё коллекционные вещи, безобидные старые пистолеты и холодное оружие, которым не пользовались пятьдесят лет. Разглядывая этот арсенал, Свифт подумал, что когда-нибудь они, возможно, найдут изъеденное червями тело Вильмота где-нибудь в болоте в парижском пригороде…

Хотите допросить

Короче говоря, Свифт всё ещё ищет свою скамью. Знаете, скамью Ротко, которая позволяет созерцать окружающие предметы с идеального расстояния.

В понедельник, 12 июля, в 9 вечера Свифта охватила невыносимая усталость. Закинув ноги на стол, в нижнем белье, полицейский наблюдал, как солнце опускается на чердак, который теперь напоминал захламлённый красный лофт. Он напоминал комнату человека, страдающего патологическим накопительством, человека, который не может ничего выбросить. Патологическое накопительство, да.

Ладно. У него есть несколько часов, прежде чем отправиться в свой второй кабинет, писсуар на Трокадеро. Чтобы скоротать время, он решает зайти и расспросить старого знакомого…

78.

Le Rose Bonbon — это не клуб в привычном понимании дискотеки. Скорее, это гибрид Gibus и Golf-Drouot, где концерты проходят ранним вечером. Свифт это место не нравится. Слишком большой, слишком в стиле 80-х.

Прежде чем отправиться в путь, полицейский изучил досье Мишеля Сальфи, также известного как Белая Грива, 28 лет, который уже успел немало повидать. Этот парень был настоящим грубияном. Из тех, кто занимается боевыми искусствами не ради спокойствия и мудрости, а чтобы выплеснуть свою ярость на любых енотов и чернокожих, которых попадётся ему на глаза. Ведь, да, какой сюрприз, Белая Грива — бывший скинхед. Волосы у него отросли, но мысли остались. По словам коллег, у него до сих пор на внутренней стороне нижней губы вытатуированы буквы SKIN.

Он часто бывал в бандах Гамбетта и Оберкампфа, прежде чем два года назад остепениться и вступить в ряды Ки-Ларго. С тех пор он отложил свою биту с шипами (своё любимое оружие), клей для заплаток (который он нюхает ежедневно) и канцелярский нож (его специализация — «тунисская улыбка» — травма, при которой уголки губ жертвы широко раскрываются, чтобы изобразить улыбку, как у Джокера).

Эта деталь заставила Свифта похолодеть. Он хорошо знал эту улыбку. В свои бурные годы он был свидетелем подобных увечий, и это вызывало у него отвращение. Тогда люди называли её «кабильской улыбкой», но позже он узнал, что настоящее выражение — «улыбка Глазго» или «улыбка Челси». Скорее, это английское, но…

Свифт паркуется на бульваре Капуцинов, а затем сворачивает на улицу Комартен. Как это часто бывает, он рад сегодня вечером столкнуться с этим мерзавцем. Иногда ему кажется, что его работа полицейского хороша только для этого: изгонять свои страхи, встречаясь с ними лицом к лицу, один на один.

Вскоре он замечает их на пороге клуба. Их трое. Гротескная деталь: на них что-то вроде бело-красного спортивного костюма, который в флисовом варианте напоминает инопланетную одежду официантов в «Паласе».

Приближаясь, он услышал их хихиканье: для них избиение людей было своего рода спортом, развлечением и, конечно же, удовольствием. Поэтому они хихикали, пожимали плечами и топали ногами по асфальту, ожидая, когда потечёт кровь.

Появившись в свете фонаря, он видит, как лицо блондина-нациста напряглось. Отлично. Этот идиот не забыл.

– Привет, Белая Грива.

Улыбки гаснут. Грудь выпячивается, мышцы напрягаются, как говорится. В этот час перед клубом никого нет. Ребята могли бы высказать ему всё, что думают, и никто бы глазом не моргнул. Но почему-то, когда он на дежурстве, Свифт чувствует себя непобедимым.

«Ты возвращаешь мне мои яйца?» — добавляет он, подмигивая ей.

Три головореза теперь собрались перед ним. Они заряжены, они в полном снаряжении, они любят драться. У Свифта тоже был свой шанс, но он знает, что у него нет шансов. Ни один против троих. Ни против этих натренированных ребят, которые буквально живут ради драки.

Действуйте с умом.

– Я пришёл посмотреть, как у тебя дела…

– Чего ты теперь от меня хочешь?

– Я же говорю: проверить, как вы.

Белая Грива делает шаг вперёд и заслоняет свет, озаряющий Свифта. Проплывает облако. Полицейский улыбается. Всё ещё это детское лицо.

«В прошлый раз ты меня подставил, — прошипел другой сквозь зубы, — но сегодня нас трое, а ты один в своей маленькой куртке. Это наша улица, и с значком или без, мы можем разбить тебе лицо между двумя машинами».

Как в мюзикле, двое его помощников наступают по обе стороны от солиста. Свифт почти ожидает чечётки. Ему хочется смеяться. Он мысленно держится на расстоянии, словно находится вне досягаемости удара головой.

«Там, за углом, на бульваре Капуцинок, есть кафе», — спокойно ответил он, закуривая сигарету. «Я вас угощу».

- Ты шутишь, что ли?

Белая Грива выпячивает грудь, сжимает кулаки. Полицейский чувствует запах его пота, смешанный с дорогим одеколоном, и его зловонное дыхание.

«Не воспринимай это так», — сказал Свифт, отступая на шаг. «Я сегодня изучил твою родословную». (Он выпустил дым ей в лицо.) «Это может разжечь тлеющие костры, если ты понимаешь мой поэтический язык».

- Я…

– У копов есть магическая сила, чувак: поднимать трупы, опустошать шкафы… Клянусь, если ты сейчас же не пойдёшь за мной, я тебя засажу. Мы найдём способ тебя запереть.

С его стороны это чистый блеф. Репутация Белой Гривы не так уж и серьёзна. Но угроза возымела эффект.

Негодник, кажется, колеблется. Свифт подливает масла в огонь:

– Можешь попрощаться со своей блестящей карьерой педика-насильника и фашиста. Ты, в своём роде, настоящий серийный бродяга.

Мишель Сальфи неохотно шепчет остальным:

- Я вернусь.

Свифт пропускает его. Сквозь карман он видит канцелярский нож.

Ярко освещённый ресторанчик летним вечером в Париже похож на растопленное масло на чёрной сковороде. Боже, какой жёлтый…

Мы садимся за барную стойку. Свифт тоже этого не выносит: лица, изъеденные алкоголем, хриплые голоса, глупость, стекающая со всей стойки, пока пустеют бокалы.

Два пива, два.

– Жан-Луи Вильмо, вы его знаете?

- Нет.

– Не начинай так. У нас с тобой сегодня вечером есть другие дела.

– Ты имеешь в виду… Додо?

- Точно.

- Ну и что?

– Расскажите мне о нем.

– Он больше не приезжает в Ки-Ларго.

- За что ?

– Что я об этом знаю? В нашей работе всё приходит и уходит.

Давление нарастает. Уайт-Мейн делает глоток. Хотите верьте, хотите нет, но пена заставляет его верхнюю губу вырасти в усики, как у Гитлера. Свифт сдерживает смех. Это напоминает ему тот неотразимый анекдот из ресторана «Гранд», где, когда Луи де Фюнес декламирует рецепт картофельного суфле по-немецки, тени формируют челку и усы в стиле фюрера. Сосредоточься, чёрт возьми.

– Куда, по-вашему, он пошел?

- Жестокий ?

– Нам за это платят.

– Нет шкафчика?

– Вы в лучшем положении, чем я, чтобы знать это.

Ещё глоток, ещё усы. Трудно сохранить серьёзное выражение лица. Белая Грива опирается локтем на стойку и наконец вытирает рот тыльной стороной ладони.

«Думаю, Вильмот совершил несколько глупостей, когда-то давно, — наконец решился он сказать. — Но Легион всё испортил. Зачем вы его ищете?»

– Из-за Дель Луки.

– Ведущий?

– Да. Представьте себе, Вильмот был пиротехником в Легионе.

– Ага.

– Тебе нужно постараться, Белая Грива. Иначе ты не закончишь вечер в «Роуз Бонбон».

– Да, я знаю, что он разбирается во взрывчатых веществах.

– Расскажи мне подробнее.

Ещё глоток. Голосовая щель у этого ублюдка ходит туда-сюда, как счёты.

– Он вечно донимает нас своими историями о бомбах и пластике. Ему хочется всё взорвать без всякой причины.

– В Легионе он служил на Корсике. Мог ли он туда поехать?

– Но я ничего об этом не знаю!

– Он казался нервным в последнее время?

– Он всегда нервничает.

– С кем он общался?

- Что ты имеешь в виду?

– Нет банды? Нет политической партии?

– В Ки-Ларго мы не занимаемся политикой, это запрещено.

То, что Крен-Блан называет «занятием политикой», несомненно, является осквернением еврейских кладбищ и избиением североафриканцев. Вечная усталость, которая возвращается к нему вспышками перед лицом глупости, тесно перемешанной с ненавистью.

– Он гей?

Белая Грива смотрит на дно своего мха. Его щеки порозовели, он стал ещё более ангельским, чем когда-либо. Свифт не понимает этой внезапной скромности.

- Ну и что?

– Мы все геи.

– Это все?

Короткое пожатие плечами, словно под толстовку заползла мышь.

– Мы были вместе.

– Да ну. И ты за него не волнуешься?

– Вильмот неуправляем. Он никогда не оказывается там, где его ждёшь. И это продолжалось недолго.

– Он все еще возится с бомбами?

- Как же так ?

У него есть мастерская?

Снова тишина. Нужно уметь сверлить души, терпеливо и упорно, смазывая сверло маслом и надавливая с точностью, как дантист сверлит.

– Где находится его мастерская?

Белая Грива смотрит на свою полупинту, на этот раз пустую. Свифт жестом заказывает ещё. Он не надеется напоить этого идиота, лишь смягчить его нежелание пить.

– Думаю, в Нуази-ле-Сек, но адреса у меня нет.

– Очень хорошо. Ты хороший мальчик.

– Я тебя трахну.

– Это приглашение?

Белая Грива хватает пиво Свифта и выплевывает в него большой сгусток мокроты. Полицейский не обращает на это внимания.

– Кароко и Дель Лука знакомы?

– Кароко знает всех.

– Даже Вильмот?

– Я так думаю, да.

– Может ли он дать кому-то из вас индивидуальное задание? Что-то конкретное?

- Ты имеешь в виду…

– Ответьте на мой вопрос.

– Да, иногда нас отправляют на задание, совсем одних, но…

– Серж Виалли, это имя вам о чем-нибудь говорит?

- Нет.

– Подумайте хорошенько. Серж Виалей.

– Нет, правда…

– А вы лично знакомы с Дель Лукой?

– Я сталкивался с ним на вечеринках или когда работал на проходной Privilege…

– Ты никогда не видел ее с парнем?

Вышибала разражается смехом. Смех кокаинового наркомана, только носом, а не горлом.

– Что заставляет вас смеяться?

– Дель Лука, он, наверное, с половиной Парижа переспал. Так что парень…

– Кароко никогда не просил вас защищать Дель Луку?

– Нам нужно знать. Кароко отдал приказ о нападении или защищает Дель Луку?

Значит, он не так глуп, как кажется.

Свифт вздыхает и смотрит на свое грязное пиво.

– Я думаю, что это все сложно.

«Ты совсем заблудился, да?» — усмехнулся вышибала.

Свифт резким движением хватает пиво и выплескивает его ему в лицо. В уже царившей в баре пьяной суматохе никто этого не замечает.

– Черт возьми…

Белая Грива уже занес кулак, но Свифт схватил его за шею, словно хомут. Раз, два, три… Цербер покраснел. Здоровенный поросёнок в спортивной одежде. Он швырнул его на стойку и прошептал на ухо:

– Не двигайся. Даже не пытайся ничего сделать. Иначе я тебя сейчас же уложу. И это не будет несчастным случаем на рабочем месте.

Нервы приобретают фиолетовый оттенок.

– Ты будешь уходить медленно, очень медленно… Я пойду с тобой.

Свифт оставляет монету на стойке и следует за Вайтмейн, которая идёт вперёд, сгорбившись и качая головой, словно старый осёл. Он ещё не успел выйти, как оборачивается. Свифт, предугадав этот шаг, направляет пистолет на гениталии гиганта.

– Не двигайся. Ни на миллиметр.

White Mane, конечно же, замирает. Канцелярский нож в его руке ловит осколки уличного света, словно мимолетные отблески света. Вокруг них собирается толпа, зрители «Олимпии» расходятся. Сегодня вечером The Cure играли перед аншлагом. Свифт ненавидит эту группу, особенно голос Роберта Смита.

«Отойдите», — приказал он.

Спортсмен подчиняется, отдаваясь свету кафе и теплу бульвара, словно пловец, позволяющий себе упасть навзничь в море.

– Тебе придётся с этим жить, идиот. Полицейский, который уже много раз тебя унижал и который не упустит возможности сделать это снова.

Ангельское лицо буквально изуродовано ненавистью.

– Мы ещё встретимся.

– Конечно. Но возьмите билет и встаньте в очередь, как все. Я уже потерял счёт своим поклонникам.

79.

Общественный писсуар в садах Трокадеро необычен. Во-первых, он зарыт, подобно бункеру, под холмом Шайо. Он копирует, только в уменьшенном масштабе, конструкцию расположенного неподалёку Аквариума, вырытого под пологими газонами, спускающимися к авеню Нью-Йорк вдоль Сены.

Справа от фонтана Трокадеро находится укрытый от ветра склон, укромное местечко под платанами и дубами, своего рода зелёная исповедальня, напоминающая о 1930-х годах и гармонично сочетающаяся со стилем Дворца Шайо и Дворца Токио. Повсюду разбросаны колоссальные статуи.

Свифт привык сидеть на одной и той же скамейке в нескольких метрах от входа. Он больше не заходит внутрь (слишком часто его застукивают), но наблюдает за входящими и выходящими. Он стоит там часами, засунув руки в карманы и вытянув ноги, словно часовой.

Его терпение окупится, он не сомневается. И в эти долгие ночи его любимая игра — представлять себе добычу. Но это воображаемая добыча: на лице маска вуду, а когда хищник вытаскивает его пенис, это мачете или нож Opinel, в зависимости от ночи. Вот куда Свифт в итоге попал…

Сколько ему лет? Наверное, лет двадцать.

Да, чудовище достигло полной половой зрелости. Оно могло бы иметь детей, но предпочитает производить трупы. Его желание — истеричная ненависть, которая заставляет его кромсать тела других, выжигать рты, вводить яд в вены своих жертв-любовников или перерезать им горло (эй, это идея: может быть, он пытается таким образом очистить их…).

Убийца, без сомнения, красив. Именно поэтому он был любимым любовником Федерико, этот парень, который спал со всеми, но никого не любил. Именно поэтому он вывернул сердце Каутиуса наизнанку, этот озлобленный, сварливый гомосексуал, поддавшийся своим гомосексуальным инстинктам против своей воли, против своей воли…

Он ещё и сексуален. Он соблазняет с первого взгляда, между приступами мочи, этих старичков в жилетах дальнобойщиков зимой и в соломенных шляпах летом. Лёгкая добыча, дрожащая от стыда и возбуждения, всё ещё мечтающая, в свои годы, о свежем мясе… Свежее мясо, оно прямо здесь, старик, до него рукой подать. Оно манит, оно приглашает, оно говорит «да» – и оно убивает тебя.

Свифт также представляет себе кожу этого мужчины. Карамельного цвета, тёплую, гладкую, по которой скользят и разбиваются капли воды. Думая об этом, Свифт всегда вспоминает новую группу, совсем неплохую, с выразительным названием: The Teardrop Explodes. Да, слёзы взрываются на этом идеальном теле, на этой шёлковой коже — слёзы жертв, для которых уже слишком поздно…

Когда он представляет себе мать, он никого не видит. Вместо этого он видит отца. Его самого, его ненависть, его жестокость, его алкоголизм. Шрамы начались ещё в детстве, без сомнения. С побоев, шлепков, неконтролируемой ярости. Всё это нарывает на ром, обиду и потерю контроля.

Ребёнок становится мускулистым. Подросток становится геем. Чистый объект сексуального влечения, скрывающий машину для убийства. Это время выживания. Подросток покидает хижину, которая служила ему домом, или хижина покидает его – всё равно. Предоставленный самому себе, он, вероятно, работает на плантациях сахарного тростника. Кто он? Двенадцать, тринадцать лет. В этом хаосе развивается его половое созревание. Он растёт высоким, сильным, неумолимым, и его сексуальное желание прорастает, словно странное растение, извращённое, но неукротимое. Сначала оно обращено к мужчинам, затем к мёртвым…

Тут ему и правда достаётся. Свифт ничего не знает о традициях и обычаях Гваделупы (почему именно Гваделупа, понятия не имею), но представляет себе этот остров одним из последних оплотов рабства. Он представляет, как его человека бьют кнутом, издеваются, насилуют – почему бы и нет? Его может убить один из надсмотрщиков плантации, бросить в тюрьму (потому что он ещё и ворует, и насилует) или даже сожрать лесной зверь. В конце концов, у него больше причин умереть, чем жить.

Но он выживает. Раненый, израненный, окрепший. Затем следуют уличные драки, дуэли на ножах и мачете. А ещё есть наркотики, ром, грязные деньги, продажная полиция, и это ещё опаснее, чем что-либо другое… Шквал угроз, пороков и насилия, которые становятся суровым испытанием и делают его практически неуязвимым.

Наконец, он прибывает во Францию. Он погружается в грязную столицу. Его влечет вонь отхожих мест, запах мочи и спермы. Это его естественная среда обитания. Его охотничьи угодья. Он не убивает сразу, нет. Он занимается проституцией. Возможно, ворует. Находит богатых любовников. Не забывайте: эта сила зла обладает самой прекрасной внешностью. Красавица, околдовывающая тех, кто танцует и поёт во Дворце, наслаждаясь своей вновь обретённой свободой, перебивая сотни партнёрш…

Среди них – мужчина. Готовый убивать. Ему нужны деньги. Но ещё больше ему нужна кровь.

От своей страны он получил две вещи: ненависть и мачете. Свифт задаётся вопросом: как хищник такого калибра мог влюбиться в Федерико? Противоположности притягиваются? Противоположности дополняют друг друга?

Внезапно полицейский обрывает мысли, бродящие в глубине его карманов.

Только что раздался крик.

Господи Боже: крик, доносящийся из писсуара.

80.

Свифт бросается вперёд с пистолетом в руке. Он мчится вниз по лестнице, минуя несколько бегущих в панике мужчин. Внутри общественного писсуара, тускло освещённого и золотистого, перед ним разворачивается длинная дуга, разделённая на два крыла кабинок, скрытых чёрными цинковыми экранами, напоминающими сланцевые стены. Вогнутый потолок полностью облицован бежево-голубой керамикой. Комната пуста. В центре арки – сияющие белизной умывальники, увенчанные зеркалами с серебристым блеском.

Свифт осторожно продвигается вперед.

Пол? Керамогранит и позолоченное стекло. Яркие мотивы принадлежат к своего рода древнему бестиарию: львы, драконы, слоны, цвета от чёрного до карамельного, переходящие в охру, кармин, сепию, с редкими, но редкими, вкраплениями синего.

Шум. Слышен стук. Бонг-бонг-бонг! Как будто кто-то пытается войти. Бонг-бонг-бонг! Или выйти.

Приглушенный, влажный голос:

- Помоги мне!

Справа, под нижним отверстием стены, руки и ноги омыты блестящей мочой.

- Помоги мне!

Свифт сжимает свое оружие — оно здесь, теплое и живое в ее руке.

«Ладно, — говорит он. — Не двигайтесь. Полиция уже здесь».

– Полиция?

Свифт делает несколько шагов. У него привычка держать пистолет не так, как положено: правой рукой обхватывая приклад, а левой поддерживая его. Нет, он держит свой Sig P220 (швейцарский армейский пистолет) и подносит указательный палец левой руки под ствол, чтобы не терять прицел. Странный, почти драгоценный жест, предвещающий шквал огня и смерти.

Полицейский прищуривается, пытаясь разглядеть за цинковыми сетками ещё одну пару ног — ног нападавшего. Ничего. Тусклый свет слаб, как мерцающее напряжение, мерцающие лампочки.

– Сюда! – продолжал приглушенный голос.

«Заткнись!» — приказал он. «Полиция здесь, говорю тебе!»

Шаг в сторону. Два. Проскользните направо, за изогнутую цинковую перегородку, скрывающую писсуары. В коридоре белые раковины словно парят в полумраке.

Несмотря на все предосторожности, его шаги цокают по лужам. Вокруг него течёт, журчит, струится вода. Сплошной концерт из тихого смеха, из хихиканья эльфов и лесных обитателей, словно рождественская сказка.

Одна рука, одна рука. Мужчина лежит на боку. На нём небесно-голубая куртка, он лысый, он розовый, он жив. Ещё несколько метров: возможно, случайно, он в положении для восстановления, уткнувшись носом в воротник.

Наклонившись вперед, Свифт тихо спрашивает:

– Вы ранены?

– Да. Нет. Я не знаю.

– На вас напали?

- Да.

Ему приходит в голову мысль, что это может быть простое вооружённое ограбление (с ножом, оружием) или расистское нападение на гомосексуалистов. Быстрым жестом он ощупывает тело. Парень весь дрожит. На первый

- Где он?

- ВОЗ ?

– Где находится нападающий?

– Вон там, он пошёл туда… Он ударил меня ножом, он ударил меня ножом, он…

Свифт нежно кладет руку на плечо мужчины, успокаивая его.

– Подкрепление прибудет, папа, не волнуйся.

Он блефует, но это честная игра. Беглецы, сбежавшие сегодня ночью, обязательно наткнутся на патруль и поднимут тревогу. Он встаёт, бросая последний взгляд на раненого. Как и жертва в Тюильри, этот коротышка (на нём невероятный галстук-бабочка) внезапно разбивает ему сердце.

Скрытое желание, надежда на встречу, пятидесятые, этот нежный второй возраст, эта женственность, которая терзает душу… Мир ночи слишком суров для таких существ.

Полицейский возвращается тем же путём и сталкивается со стеной полицейских в форме, блокирующих лестницу. Настоящий кордон безопасности.

«Откуда вы приехали?» — спрашивает он, показывая свою визитку.

– Мы были на авеню Президента Вильсона. Какой-то парень…

– Вы видели, как кто-нибудь поднимался?

– Нет. Мы…

– Там раненый.

Убийца не успел скрыться. Он всё ещё там. Свифт оборачивается и осматривает территорию. Он замечает полуоткрытую дверь. Во время разведки он подумал, что она могла вести в кладовую, предназначенную для уборщиков или садовников. Путь к отступлению? Скорее, ловушка.

Это не маленькая комната. Коридор, конца которому он не видит. Он вытаскивает из кармана фонарик и ныряет в туннель. Он не может поверить своим глазам. Он идёт под холмом Шайо — и в конце его ждёт убийца.

Через несколько секунд планировка сада вернулась к нему, и он уловил логику этого места: общественные писсуары были соединены с Аквариумом Трокадеро. Железная дверь. Выбита. Он толкнул её и вошёл в новую комнату. Всё погрузилось во тьму, но потолок, облицованный стеклянными блоками, рассеивал тонкую пленку света. Поистине, очень тонкий слой реальности.

Свифт различает бассейны, бетонные перила, толстые оконные стекла: крупные рыбы, равнодушные к дню и ночи, плюхают и плюхают свои чешуйчатые тела на поверхности воды.

Некоторые аквариумы — их около двадцати — открытые, максимально приближенные к потолку, другие закрытые, как сундуки — зеленые, мутные, жужжащие.

Полицейский всё ещё продвигается. Другой где-то там – тот, за которым он гонялся неделями, тот, у которого нет лица, или, скорее, у него два лица, как сказала ему Хайди, плохо наложенные друг на друга, со слишком большим количеством зубов, слишком большим количеством глаз…

Свифт напрягает слух. Напряжение пронзает кости, все чувства. Он воспринимает всё: мерцающие отражения воды, каскады искусственных водопадов, жужжание двигателей, подающих кислород в бассейны.

Порог. Комната с тропическими рыбами. Наверное, они из колоний, как будто воспоминания о тех тёмных годах могли быть связаны только с этими бесцветными рыбами. Свифт думает о фуфру. Есть ли они здесь? Не время задавать этот вопрос.

Вдруг раздался шорох…

Быстрые повороты. Вернее, его калибр просто следует за движением.

Он здесь.

Именно таким он его и представлял. Молодой атлет, невысокий, не выше 1,75 метра, крепкий, да, но с силуэтом, который казался лёгким, изящным, чётким…

Это определённо беглец из Обезьяньего королевства; он узнаёт куртку цвета хаки, своего рода военный Спенсер. Руки у него тёмные, одна сжимает знаменитый нож Opinel. Кажется, будто его пальцы вырезаны из того же дерева, что и рукоять.

На нём нет маски, но лицо покрыто белой пудрой. Свифт уже видела изображения африканских церемоний, вуду-трансов. Вот именно так всё и выглядит.

«Вечеринка окончена, мой мальчик, — вздохнул он. — Бросай нож и подними руки в воздух, чтобы их было видно».

У него не так часто была возможность произнести эти фразы прямо из «Старски и Хатча», но он удовлетворен тем, что, учитывая обстоятельства, ему удается произносить их тоном, который можно назвать честным.

Другой не двигается.

– Бросай свой гребаный нож.

Обливаясь потом (аквариум — настоящая печь), сжимая пальцами рукоять оружия, Свифт внезапно осознает, что не зарядил ствол ни одной пули.

Нервным движением он дёргает затвор. Щёлк-щёлк. Этот щелчок эхом разносится по тысячам фильмов. Тысячи звукорежиссёров имитировали этот звук затвора. Но когда это происходит в твоей руке, это совсем другое дело…

В этот момент, и только в этот момент, призрак, воспользовавшись секундой отвлечения, шевельнулся. Совсем не тот жест, который ожидался. Он поднял правую руку и кончиком ножа вычертил в воздухе широкую букву «Z», словно Зорро.

Свифт едва успел отступить и открыть огонь. Не один раз, не два, а градом пуль. Он стрелял вслепую, держа ствол на указательном пальце левой руки; дым, взрывы, живой оставалась только его рука. Он перешёл на другую сторону, он был где-то в другом месте, в трансе, в состоянии шока…

Стенка аквариума, казавшаяся толстой, даже непроницаемой, лопается. Вода вырывается наружу. Вместе с ней и рыба. Ледяная волна накрывает Свифта, который не понимает, что с ним происходит. Тьма надвигается на него, и он соскальзывает, словно с палубы корабля.

Он оказывается прижатым к бетонному углу. Борясь с водой, он глотает гнилой торф. Он думает о большой стирке, вернее, о долгом мытье посуды: пена, грязная вода, слив… Он окажется на дне раковины.

Стоя на четвереньках, он плюётся, воет и кричит. Он ищет оружие, но его пальцы натыкаются лишь на чёрные, мягкие предметы. Как такое возможно? Его охота заканчивается тем, что он ловит рыбу руками? Это жалко, полно чешуи и слёз, конец всем иллюзиям.

Это последняя ночь.

81.

Тепло станции.

Первоначально пострадавшего госпитализировали в Отель-Дьё. Травма лёгкая. Лечение было завершено в течение часа. Мистера «Галстук-бабочка» снова доставили в 36-й участок для допроса. Было 5 утра.

По коридорам распространяется слух. Напавший мужчина, Рене Марсак, 57 лет, проживающий по адресу улица Ампер, дом 34 в 17-м округе, видел лицо нападавшего.

Когда Свифт возвращается в Британскую Колумбию после разговора с заместителем прокурора (что он делал в писсуарах в такое время? Что именно произошло?), а затем заходит домой, чтобы принять душ, это первое предложение, которое он слышит: свидетель может опознать нападавшего.

Ему невероятно повезло. Стоит ли говорить, что когда Свифт поднялся из ливня, вокруг не было ни трупа, ни раненого. Он промахнулся всего в нескольких метрах от противника. И он не чувствует за это никакого стыда. В том состоянии, в котором он находился, чудом было то, что он вообще смог нажать на курок. Так что, чтобы поразить цель…

Свифт вбегает в его кабинет. Мезз допрашивает Марсака. В окружающем хаосе полицейский допрашивает всё ещё ошеломлённого коротышку.

— Давайте, — командует

Мезз подчиняется и откладывает на стол большую пишущую машинку, полную чернил и угля. Вам оказана честь.

Свифт, не говоря ни слова, садится на ещё тёплое сиденье и пристально смотрит на своего собеседника, сидящего напротив. Рука Марсака на перевязи. Полицейский замечает, что тот с трудом завязывает галстук-бабочку. Как он справлялся с одной рукой? Ничего особенного.

- Как вы себя чувствуете?

– Я был… очень напуган.

– Теперь вы в безопасности.

Мужчина недоверчиво смотрит на Свифта. Высокий молодой человек в футболке Fruit of the Loom (он снял свой костюм хулигана ещё дома), с ещё влажными волосами, аккуратно зачёсанными назад, выглядит не слишком серьёзным.

«Я хотел поблагодарить тебя», — пробормотал Марсак.

Свифт спас ему жизнь. Он уже забыл об этом.

– Пожалуйста. Так вы видели нападавшего?

– Очень быстро.

– Его лицо было покрашено белой краской?

– Нет. Почему?

Полицейский не отвечает. Он предполагает, что убийца, проходя мимо Аквариума, успел намазать лицо пудрой. Довольно необычный способ маскировки…

– Можете ли вы описать его внешность?

- Да.

Свифт думает «композицию» и продолжает печатать первые слова на пишущей машинке. Она щёлкает басом, как старый механизм. Тяжёлый, жирный, Гутенберг. Вы сказали компьютер?

«Как произошло нападение?» — снова спросил Свифт.

– Я уже все рассказал вашему коллеге.

– Начать заново.

– Я пришёл, чтобы помочь нуждающимся и…

– Марсак, режь Свифта ножом-гильотиной, я здесь не для того, чтобы слушать всякую чушь.

Свидетель коротко смеётся. Это невысокий, розово-серый человек, чьё сухое лицо смягчилось с возрастом.

- Почему ты смеешься ?

– Ваш коллега сказал то же самое. То есть, он использовал те же слова.

«Легендарная последовательность национальной полиции», — улыбнулся Свифт. «Ладно, начнём сначала, и на этот раз без граблей».

– Я пришел… Ну, вы знаете…

– Встретиться с кем-то?

- Так.

- ТАК ?

– Так вот, там был этот молодой человек, который подошел ко мне сзади…

– Каким он был?

Было темно, и я стояла к нему спиной…

– Вы мочились?

– Да. Скорее, нет. В таких ситуациях мы притворяемся…

– Хорошо. Итак, ты оглядываешься через плечо.

- Точно.

– И что ты видишь?

– На самом деле, не так уж и много. Мужчина был… чёрным.

– Черный, сколько?

- Эм-м-м…

– Темно-черный, цвета кофе с молоком, только что загорелый?

– Кофе с молоком, я бы сказал…

Свифт вздрагивает. Его нейроны – мысли, предположения, гипотезы – внезапно соединяются, разветвляясь в единый поток, поток подтверждающейся интуиции.

– Опишите мне это подробно.

– Эм… Я в основном чувствовал запах…

– Какой запах?

– Духи… Это смешно, извините…

– Говори, ради Бога.

Мужчина ошеломлён. Едва оправившись от нападения, он подвергается допросу со стороны полицейского, выглядящего так, будто только что вылез из бассейна Делиньи.

– Извините, ретроградный Свифт. Не могли бы вы мне описать этот запах?

– Пахло ванилью.

Марсак выпалил это без колебаний, на одном дыхании, словно торопился поскорее покончить с этой нелепой деталью. Свифт даже не дрогнул. Ещё один балл в пользу его сценария. Ваниль, тропики. Щёлк-щёлк, щёлк-щёлк…

– Вернёмся к внешнему виду. Её лицо точно не было накрашено?

- Да.

– Итак, вы видели его лицо.

– У меня сложилось впечатление, что это было… животное.

– Животное?

– Да, из семейства кошачьих. У него было такое сужающееся лицо, похожее на мордочку, понимаете? И странно вытянутые, почти восточные глаза. Кошачьи глаза.

Щелк-щелк.

- Продолжать.

– Он тебя целовал? Он тебя ласкал?

– Я думал, он собирается это сделать. Я был, как бы это сказать…

- На удерживании ?

Марсак робко смеётся. Ему жаль этого парня. В галстуке-бабочке, несмотря на руку на перевязи, он обладает старомодной элегантностью, напоминающей аккуратно сложенные надушенные платки в шкафу, с чем-то слегка неуклюжим, почти сумеречным. Несмотря на все усилия, он безнадёжен. Жертва в Тюильри была такой же: наполовину старик, наполовину денди. А убийца?

«Я ждал, да… Чего-то… Жеста, проявления нежности». (Внезапно Марсак садится, его глаза блестят от страха.) «Но он ударил меня ножом!»

Выражение его лица снова меняется, искажаясь от ярости.

– Этот маленький ублюдок! Он вытащил нож и ударил меня!

– Успокойтесь, сэр. Здесь вы снова в безопасности.

«Вот этот маленький ублюдок…» — снова пробормотал он дрожащими губами.

КЛАК-КЛАК. Свифт яростно печатает, словно мог направить гнев Марсака через клавиши. Эти показания не помогут им далеко продвинуться. Главное — другое.

Закончив с синтаксисом и оборотами речи, характерными для полицейских отчетов (запутанный жаргон, граничащий с комизмом), он возвращается к маленькому человечку.

– Заметили ли вы что-нибудь необычное, что могло бы помочь нам в исследовании?

- Нет.

Ещё несколько кликов для пущей убедительности. Ладно, подпишем всё это в трёх экземплярах и займёмся чем-нибудь другим. Главное.

Композитный набросок.

82.

Малоизвестный факт, но техника создания составного рисунка зародилась в настольной игре.

В 1952 году Роже Дамброн, ныне здравствующий, завоевал бронзовую медаль на конкурсе в Лепине за свою игру «фотороботы», которая позволяла пользователям создавать лица из маленьких изображений, изображающих глаза, носы, рты и уши. Дамброн представил более двух тысяч таких фотографий жителей своего городка Этапль-сюр-Мер, сделанных им самим. Все его сограждане были разрезаны ножницами на мелкие кусочки…

Игра провалилась в коммерческом плане, но полиция обратила на неё внимание. Уже в 1953 году с помощью этого метода был опознан убийца. Вскоре он распространился по всему миру. Игра превратилась в серьёзный бизнес. Если Дамброн получал гонорары за каждого пойманного преступника, он, должно быть, был очень богат.

Свифт оставляет Марсака в надежных руках — наверху есть специалисты — и возвращается в свою лачугу.

Его добыча снова ускользнула от него, но он был доволен. Во-первых, потому что жертва выжила. Во-вторых, потому что, в каком-то смысле, расследование продвигалось и оправдывало его. И, прежде всего, потому что его ночные вылазки наконец-то закончились. В глубине души он был по горло сыт этой одинокой мастурбацией.

Теперь у нас есть что-то солидное.

Скоро его портрет будет расклеен по всему Парижу, на первых полосах газет, на телевидении. Его дело станет делом всех. Столица превратится в гигантскую мышеловку, и весь Центральный банк будет занят расследованием. Все будут интересоваться Убийцей с Кубком. Будет царить возмущение. Раздадутся крики о мести. Вкус крови будет на устах у всех.

Жан Габен в фильме «Мегрэ расставляет ловушку»: «Теперь охота на

Когда он возвращается в свой кабинет, Мезз собирается уходить, с курткой на спине.

– Ты уходишь?

– Я провёл большую часть ночи в общественном туалете, пришлось разбираться с копами из 16-го округа и педиками, арестованными в кустах возле Трокадеро. Так что, да, извините, но я пойду завтракать с детьми.

- Конечно.

– И не веди себя со мной так высокомерно.

– Какая манерность!

– Полицейского, у которого нет семьи, но который никогда не сдается и продолжает свое дело.

Свифт разражается смехом.

– Я не тот, кто думает, что я Бебель.

– У Бебеля тоже есть дети, к твоему сведению.

– Перезвони мне позже.

– Вот именно. Ты собираешься сделать фоторобот?

– Он уже в пути.

– Скажи, мы знаем, как он выглядит. В конце концов, в Париже нет ни одного уроженца Вест-Индии, который бы нам не попадался.

- Обязательно.

Как только Мезз исчез, Свифт сел за стол и быстро перечитал полицейский отчёт Марсака, прежде чем спрятать его в новую папку. Бумага, всегда бумага…

Он решает привести в порядок свои дела. Всё это ему придётся отправить следственному судье тщательно упакованной посылкой.

Коп, разбирая бумаги, натыкается на первое заявление Хайди Беккер. Воспоминания. Миниатюрная блондинка с седыми волосами, её самоуверенность, стройная фигура, всегда одетая в стиле шестидесятых. Что с ней стало? Он ничего о ней не слышал с тех пор… Как давно это было?

Внезапно он просыпается. Он узнаёт стоящего перед ним полицейского, но не может вспомнить его имя. Следующее, что он делает, — смотрит на часы: 11:45. Он проспал три часа.

– У нас есть составной эскиз.

Парень наносит на пишущую машинку грубый рисунок.

«Мы это доработаем», — извинился он, — «но вам это уже о чем-то говорит?»

Свифт не отвечает. Очнувшись ото сна, словно выбирающийся из зыбучих песков, он моргает, чтобы убедиться в том, что видит.

С грязных клавиш компьютера на него двулично смотрит очаровательно-плутоватая рожица.

Конечно, он узнает это лицо.

Итак, Вернер Кантуб вернулся из Кап-д’Агд…

83.

Главные маневры.

В полдень в кабинете начальника состоялось экстренное совещание со всеми руководителями групп, сотрудниками процессуального отдела и другими звеньями цепочки. Журналисты каким-то образом пронюхали о покушении, совершенном прошлой ночью. Газеты уже пестрели заголовками, а радиостанции публиковали новости в своих выпусках. Удобное время. Управление уголовного розыска решило использовать их, чтобы предупредить всех парижан и запечатлеть лицо главного подозреваемого на сетчатке их глаз.

Однако стоит отметить один момент: СМИ говорят только о «Чашечном убийце». Никто, даже полиция, не связывает это дело с делом об убийце с мачете. За исключением Свифта.

Давайте двигаться дальшеИтак, объявление о розыске опубликовано. С сегодняшнего дня фоторобот будет распространён повсюду: во всех газетах и ??на электронных билбордах города. И, конечно же, в каждом полицейском участке. Ни один полицейский не должен выйти на улицу, не имея перед глазами лицо негодяя. Патрули, контрольно-пропускные пункты, внезапные проверки документов. Париж больше не столица летних прогулок, не место для игр влюблённых. Париж — это ловушка, сеть, силок. Которые должны захлопнуться на хищнике.

Это все, что касается генерала.

Что касается отдельных лиц, то точечные удары запланированы во всех популярных у геев местах: на улице Сент-Анн, в пабе «Wimpy» в Сен-Мишеле, в аптеке «Сен-Жермен», на вокзале Сен-Лазар, в Monkeyland… Приказано контролировать клубы, ночные клубы с подсобными помещениями, сауны и т. д.

И, конечно же, писсуары. Каждый должен скрывать полицейскую фуражку. Хотя мы по-прежнему настроены скептически: вряд ли убийца нанесёт новый удар так скоро. Но кто знает. Фрессон хочет знать о каждой спускающейся мухе.

На самом деле, судя по заголовкам утренних газет, все отложат поход в туалет, пока не вернутся домой.

Фрессон также хочет, чтобы полиция взяла под контроль вест-индскую общину в Париже, а возможно, и африканскую… Убийца — цветной, это очевидно. Поэтому теперь всё цветное население Парижа должно быть под наблюдением.

Остаётся последняя зацепка, самая точная, если не самая надёжная: сам Вернер Кантуб. Его квартиру на бульваре Вольтера, которую он делит с двумя коллегами, обыскали. Никого там не оказалось. Были прочесаны отели и номера, где он иногда останавливается. Связались и с отелем Paradis Latin – его там не было уже три недели.

Мы уже составляем список его любовников и знакомых, чтобы допросить всех этих людей. Мы найдём его семью, даже если они всё ещё находятся на его родине. Мы следим за вокзалами и аэропортами. Блокпосты установлены на каждом шоссе, на каждой главной дороге, на каждой транспортной артерии, которая может позволить ему покинуть Париж.

Среди всей этой суматохи Свифт сохраняет спокойствие. Его волнение уже улеглось, сменившись похмельем. Слишком много не сходится, особенно с мачете. Теперь точно известно, что Вернера Кантуба не было в Париже в день убийства Котлё. И у трёх бандитов не нашли ни одного клинка.

Возвращаемся к гипотезе о двух разных убийцах? Нет, приоритет — Вернер, и только Вернер. В конце брифинга Фрессон хлопает в ладоши.

– За работу, ребята! Наш киллер должен вернуться домой до вечера!

84.

Около полудня подается основное блюдо.

Конечно, не Вернер Кантуб, а два его одноклассника: Тони Туссен, златовласый Адонис, и Мишель Франк, сирота из Кретея. Свифт предупредил всех: эти двое – его. Он их знал. Он уже допрашивал их. Он хотел их медленно, а может, и более интенсивно, посмотрим. Взамен они собирались выдать ему всё, что у них было: сок, кровь, живицу… Потому что, если Вернер действительно был преступником, невозможно – абсолютно невозможно, настаивал он перед шефом, – чтобы эти двое ничего не знали.

Чья очередь?

Тони Туссен в футболке, блестящий от пота, дрожит на стуле. Никто не объяснил ему, зачем он здесь, но, если он не глухой, он не мог не услышать имя Вернера Кантуба в коридоре.

«Почему ты дрожишь?» — спросил Свифт, садясь напротив него.

В кино допросы проходят в пустых, нейтральных комнатах, оборудованных односторонним зеркалом, позволяющим наблюдать за подозреваемым, не будучи увиденным. В доме 36 на набережной Орфевр таких возможностей нет. Допрос проходит в кабинете Свифта. Точка.

– Я не дрожу.

«У меня подошвы вибрируют», — усмехнулся Свифт. «Хочешь кофе?»

– Да, я бы хотел этого.

– Ну, ничего не получишь. Я тут совсем один. Мой заместитель уже спать пошёл.

Тони сглотнул. Он сглотнул свой страх, жажду, свою глупость. Свифт видел, как много людей входили и выходили в

Он никогда не обладал такой красотой. Тони был безупречен. Хрустальная скульптура Лалика с Антильских островов, своего рода заклинание. При ближайшем рассмотрении на его лице всё ещё можно было разглядеть несколько шрамов — особенно в уголках губ и на шее. Согласно его досье, Тони пережил детство в нищете в Гваделупе. Свифт не знала подробностей, но, как и Вернер, этот парень — ведь он был ещё совсем ребёнком — не мог жить лёгкой жизнью под пальмами.

– Когда вы в последний раз видели Вернера?

– Что он сделал?

– Не валяй дурака.

– Падон. Это не он.

– Я не спрашиваю твоего мнения. Просто ответь на вопросы.

– Э-э… Это было несколько недель назад. Мы оставили его в Кап-д’Агд.

– Почему он там остался?

– Он нашел парня с кучей денег.

– С тех пор он с вами не связывался?

- Нет.

– Он просто оставил вас, не дав никаких новостей?

– У нас нет таких отношений.

Свифт поднимает глаз.

– Какие у вас отношения?

– Мы парни.

– Говорит по-французски.

– Мы друзья.

– Любовники?

– Нет, друзья. Мы свободны. Каждый делает, что хочет.

– Но вы все трое живете вместе?

- Да.

Есть ли у Вернера парень?

Тони, несмотря на все усилия, усмехается. В нос. Вообще, голос у него довольно гнусавый. Кока-кола? Попперс?

– Что смешного?

– У нас больше нет…

- За что ?

– Мы парни.

- То есть?

– Речь идет о сексе с другими людьми, оплате, вот и все.

Свифт думает о Федерико. Тони ошибается. Все ошибаются. У чилийки и Вернера был тайный, бурный и страстный роман.

– Расскажите мне об Управлении капитана порта. В чём заключается его деятельность?

– Ты это прекрасно знаешь.

– У тебя ведь есть другая работа, да?

- Да.

- Что ты делаешь?

– Я работаю в службе судебных приставов.

Свифт тоже это знает, но изображает удивление:

- Действительно ?

– Временан, бульвар Осман.

– Мы проверим.

Эти слова, повторяемые так много раз, вызывают у него отвращение. За этими паршивыми слогами таится что-то диктаторское, оруэлловское, московское. И всё же копы ими наслаждаются.

«Это работа на полставки, — продолжил Тони. — Так я смогу ходить вместе с остальными».

- Я понимаю.

На самом деле, он предпочитает не видеть. Стук-стук. Преимущество пишущей машинки: она делает допросы более расслабленными. Клише о том, что нельзя давать клиенту дышать, — полная чушь. Свифт предпочитает другой приём: когда печатаешь, издавая настоящий скелетный звук, ты действуешь свидетелю на нервы, и давление нарастает само собой.

– Вернер не был в Paradis Latin уже три недели. Почему?

– Я же говорил, что мы в туре.

– Какие даты?

– Не знаю. Точно не знаю. Надо будет в блокноте проверить…

– Где именно вы были в Кап-д’Агд? В отеле?

– Нет. Мы снимаем квартиру, мы…

- Как вы.

Клац-клац. Новое направление:

– Вернер, сколько он зарабатывает в Paradis Latin?

– Не знаю. Около 2500, я думаю.

– Кроме того, есть еще ваши доходы от Управления капитана порта.

- Вот и все.

– Сколько они стоят? Я имею в виду в месяц.

– По-разному. Мы участвуем в мероприятиях. Встречах.

- Сколько ?

– В удачные ночи по 5000.

Если Вернер может удвоить свою зарплату за одну ночь, то денежный мотив не выдерживает критики. Вернер действует из желания. Из жестокости.

– Получает ли он иногда необычные суммы денег?

– Что вы подразумеваете под словом «странный»?

– Внезапно. Необъяснимо.

– Сэр, нарисуйте м…, – шепчет Тони.

Внезапно он остановил взгляд на Свифте. Великолепные радужки. Словно мерцающие кофейные зерна.

– Мы же проститутки, понимаешь? Внезапный приток денег? Но это наша работа!

Эти деньги никуда не годятся. Резким движением Свифт толкает коляску велосипеда влево, и она звенит. Щёлк! И снова в путь.

– Вы не знаете, где он сейчас может быть?

– Я говорю тебе нет.

И вот теперь игра в свидания — не его любимая. Он перебирает каждое убийство, чтобы получить один и тот же ответ: «M pas konnen», что, если Свифт правильно понял, означает «Я не знаю».

Голова Тони опущена. По щекам текут обильные слёзы. Или, может быть, просто капли пота. Какая разница? Он не отрывает взгляда от своих ботинок — замшевых мокасин в индейском стиле, украшенных бахромой и бирюзой. Ужасная вещь, которая уже несколько лет пользуется бешеной популярностью в Париже.

Первая страница, «PV head», готова. Свифт отрывает её от машины и пришивает новую, «PV continuation». Работа на конвейере.

– Расскажите мне о Вернере.

– Что, Вернер?

Он жесток?

- Нет.

Он вор?

- Нет.

– Он… запрещён?

– Зачеркнуто, значит?

– Он никогда не теряет контроль?

Тони усмехается болезненным, мучительным смехом. Он начинается у него на носу, проходит сквозь пот и слёзы и достигает уголка губ, словно выражая негодование.

«Контроль…», — повторяет он. «Нет, он никогда не теряет контроль. Мы серьёзные ребята. Серьёзно, я имею в виду…»

Быстрые вздохи.

Он время от времени ездит в отпуск?

- Да.

Свифт подпрыгнул. Он задал вопрос наобум, ни на что не рассчитывая.

- Где?

– В Танжере.

– Почему именно там?

– Его пригласили.

– Кем?

– Кароко. На его вилле.

На этот раз звонит он! Хайди и Федерико тоже собирались туда. Совпадение?

Кароко, как никогда прежде, — связующая нить между событиями. Кароко — это Ки-Ларго. Ки-Ларго — это исчезнувший эксперт по бомбам. Эксперт по бомбам — это бомба на улице Луи-ле-Гран. Бомба — это Виалли. Виалли — это «Кубковый убийца»…

Давайте немного настоим.

– Кароко, ты его знаешь?

– Его все знают.

– Я имею в виду… Он пользуется вашими услугами?

– С моей семьей – нет, но он близок с Вернером.

– Насколько близко?

– Как член в заднице.

Свифт не обращает внимания на эту грубость. Глупый вопрос заслуживает глупого ответа.

– Они давно любовники?

– Годы, да.

– Как думаешь, они… близки? Я имею в виду, делятся ли они секретами?

– Я не под кроватью.

Безумная идея, вот так: Вернер, Убийца Кубков, чувствует, что Виалли вот-вот его разоблачит. Он сообщает об этом Кароко, и тот приказывает казнить полицейского — нападение на «Дель Луку» идеально подходит для

Эта гипотеза напоминает ему еще об одной детали: найденной у Дель Луки видеокассете, на которой Вернер танцует на съемочной площадке телешоу месье Бонжура!

– Кароко и Дель Лука знакомы?

– Сатанас и Дьяболо знают друг друга?

– Какие у них отношения?

– Они вместе устраивают вечеринки, обмениваются парнями, занимаются гей-культурой…

Свифт до сих пор помнит об этом факте.

– Вы помните даты этих поездок?

- Нет.

– Как вы думаете, сколько раз он туда ходил?

– Не знаю. Раз шесть-семь, я бы сказал.

Свифт смотрит на свою пишущую машинку: он ничего не записал об этом крюке. Оставим Кароко на потом.

ПВ продолжился.Давайте перейдем к сути.

– Последняя жертва «Кубкового убийцы» выжила. Её показания позволили нам создать этот фоторобот.

– Вы его узнаёте, не так ли?

«Нет», — сказал другой, всё ещё моргая. (Взгляд его словно обжёгся.) «Это может быть любой темнокожий человек».

- Это что?

– Человек смешанной расы.

Полицейский даже не удосуживается ответить. Типичная солидарность среди проституток. Несомненно, даже когда речь идёт о насильственных преступлениях.

– В последний раз Вернер ни разу не проявлял агрессию?

- Никогда.

– Однако детство у него было нелегкое.

– Я тоже, и это не делает меня убийцей.

– Есть ли у него нож марки Opinel?

– Мы не в деревне.

– Вы никогда не замечали каких-нибудь странных предметов в его комнате?

- Как что ?

– Мачете или что-то местное.

Глаза Тони расширились, как у стреляющей мишени. Свифт пожалел о своём вопросе. Он поклялся себе не отклоняться от темы и никогда не упоминать об убийствах мачете. Всёму своё время.

– И вы совершенно не представляете, где он может быть?

– Я уже ответил вам.

Свифт роняет свою машину. Он кружит. Фрукт сжимается.

«Хорошо», — сказал он, вытаскивая белый лист бумаги из рулона.

Он собирает стопку отпечатанных страниц и пододвигает ее к Тони.

– Перечитываешь и подписываешь.

– Могу ли я потом уйти?

– Нет. Вы задержаны полицией.

Это просто вырвалось наружу, без раздумий: Тони — всего лишь простой свидетель, но Свифт хочет сохранить его в тайне. Всем оставаться на месте.

85.

Оставшись один, Свифт хватает сигареты и выходит из кабинета. Опустив голову, он несётся по коридору, словно пинбол, подгоняемый пружиной. А над его головой всё ещё клубки кабелей, приклеенных к потолку, – словно джунгли, застывшие в смоле. Дверь. Двери. Лестница.

И вот вам результат.

Он на крышах. Как правило, полицейские, которые, как и все остальные, а может, даже и чуть больше, жаждут привилегий, гордятся этим великолепным видом на Париж. Панорама уникальна. Равнина из шифера и цинка, сливающаяся с небом.

«Вот это награда!» — кричат ??они.

Свифту, со своей стороны, всё равно. Он не любитель вершин. Напротив, ему нравится находиться у подножия памятников, например, у Нотр-Дама или Пантеона, положив руку на камень, в тени гигантов, в единении с их величием.

Но в любом случае, он пришёл сюда за тишиной и покоем: ему уже надоела суматоха внизу. Люди толкаются, пихаются, кричат, звонят — и всё ради чего? Убийца всё ещё на свободе, жмётся к стенам, прячется под верандами, прячется в убежищах. Свифт уже вернулась к своим старым делам. Вместо охоты — выслеживание.

Сидя на склоне, он не смотрит на бескрайние серые просторы под белым небом. Он снова видит силуэт Тони, сзади, когда его ведут в камеру.

Свифт очарован этой профессией. Не для личного пользования. Конечно, нет. Несмотря на его одинокий роман с Брижит, которая уже далеко не молода, он ценит в женщинах только невинность и чистоту.

Он негодует на себя за то, что выступает против чистоты и сексуальности, но ничего не может с собой поделать: он был воспитан с таким мышлением в католических домах и семьях религиозных фанатиков. И хотя он никогда не упускал возможности сбежать от них, он никогда не бежал достаточно быстро, чтобы избежать этой метки, этого клейма: секс — это грех.

На самом деле его желание гораздо пагубнее, ведь именно их невинность делает женщин желанными в его глазах. Они – табу, которые нужно нарушить, святилища, которые нужно осквернить. В конечном счёте, именно богохульство возбуждает его. Запретное, словно сжатая пружина, усиливает его возбуждение, заряжает энергией…

Свифт всё это осознаёт, и в глубине души ему всё равно. Ведь на самом деле он мастурбирует под фильмы с Брижит Лахайе и женился на Шине, королеве джунглей с хирургически увеличенной грудью. Свифт такой же, как и все: он берёт всё, что может, движимый собственными желаниями, без каких-либо моральных принципов и угрызений совести.

Проституция привлекает его по другой причине: по договору. Эта сделка, чистая и простая: секс за деньги. Он, для которого половой акт — самое святое, не может понять, как другие могут спать так легко, без чувств и желания, беззаботно, ещё легче на душе, думая только о купюрах на тумбочке.

Тони снова вернулся.

Великолепный молодой человек, проводящий большую часть жизни под одеялом… Кажется, он не страдает от этого. Но и не наслаждается. Другие ремонтируют машины или продают страховые полисы.

– Ты здесь? Мы тебя везде искали.

Мезз присоединился к нему на крыше.

- Что происходит?

– Тебя ждет еще один.

– Другой?

– Мишель Франк.

86.

С третьим персонажем мы переходим в другой регистр. И он, конечно, не гений, но обладает примитивным интеллектом, который Свифт хорошо знал. Инстинкт подонков, который в лучшем (или худшем) случае служит разумом головорезов.

Менее красивый, чем Тони, но всё же значительно выше среднего, Мишель выглядит именно так, каков он есть: бандит из пригорода, ставший золотоискателем. Меняющиеся черты лица, тревожные брови, взгляд искоса: в этом парне нет ничего искреннего.

У Свифта ещё есть несколько вопросов в рукаве, и времени на осторожность больше нет. Итак, лобовая атака:

– Все указывает на то, что твой друг Вернер – Убийца Кубков.

Другой усмехается.

– Я рад, что тебе весело, но в зависимости от того, как пойдет расследование, тебе могут предъявить обвинение в сговоре с целью убийства.

– Эй, что ты здесь делаешь? Я тут ни при чём!

Он тоже отказался от своих воркующих привычек. Вернулся в стадо, то есть к своему провинциальному происхождению,

У Свифта видение: он видит трёх парней, блестящих, жеманных, мелких головорезов с чудовищными эрекциями, выпрыгивающих из ручья, словно злые ангелы. Естественный отбор по Дарвину. Дайте мне преимущество, и я сделаю его своим королевством.

– Так что поторопись и покажи мне, что ты на правильной стороне дороги.

- Что это значит?

– Расскажи мне, что ты знаешь.

– Но я ничего не знаю!

– Вам импонирует идея Вернера-убийцы?

- Нет.

– Он жестокий?

- Нет.

Тони уже подмёл эту часть дома.

– Никогда не было необъяснимых доходов?

– Мы зарабатываем деньги своим членом. А дальше всё возможно.

Хорошо сказано. Мишель наклонился вперёд и оперся предплечьями о бёдра. Он продолжал потирать руки, словно нагревая игральные кости между ладонями.

В этот момент Свифт заметил деталь, которая его ужаснула: у него отсутствовал большой палец правой руки. Если бы он заподозрил его в убийствах с чашкой или резне с мачете, ему пришлось бы немедленно об этом забыть. Подозреваемый был правшой — это стало одним из первых сомнений, которые отпали.

«Вы левша?» — спрашивает он ровным голосом.

Другой поднимает ампутированную руку.

- Что вы думаете?

- Что с тобой случилось?

– Несчастный случай.

– Что за авария?

– В детстве я работал на фабрике игрушек. Мне нужно было резать рулоны пластиковых формочек. Моя рука застряла в резаке для бумаги.

Несмотря на изнуряющую жару, Свифта охватывает лёгкая ледяная дрожь: детство, игрушки, увечья. Иногда, в повороте деталей, его очаровывает извращённость реальности.

– Где, по-вашему, находится Вернер?

- Я не знаю.

– Подумайте об этом немного.

– Может быть, в Кап-д’Агд.

– Найдите что-нибудь другое.

– Не знаю. В Танжере.

– Почему Танжер?

– У Кароко там хижина. Он всегда его приглашает.

– Не ты?

– Нет, не я.

- За что ?

– Я не в ее вкусе.

– А он в твоём вкусе?

Другой разражается приступом смеха:

– Нет, не то. Настоящая козья морда…

– Ты не общаешься с этими богатыми парнями?

– Во всяком случае, не этот.

– Какие же тогда?

Мишель колеблется. Он чувствует, что должен назвать пару имён, чтобы утолить жажду копов.

– Гальвани.

– Ты ее любовник?

– Время от времени, да.

Свифт убеждал себя, что никогда не подозревал бизнесмена, несмотря на его смешанное происхождение и связи с Гваделупой. На самом деле он сразу же проверил его алиби, которое было неоспоримым. К тому же, трудно представить этого щеголеватого мужчину лет пятидесяти голым, в трансе, с мачете в руках или бегающего по общественным туалетам… Впрочем, неважно.

– Вы знали Федерико Гарсона?

– Мы уже говорили об этом.

Свифт почти удивлён, что шутник помнит их первую встречу. Никогда не недооценивайте противника.

– Ты спала с ним?

– Нет. Или, может быть, я не помню.

– С Патрисом Котеле?

– Да. Тут и там.

– Вернер спал с Федерико?

- Нет.

Ответ категоричен и, наоборот, служит признанием. В мире, где все спят со всеми, такая уверенность выдаёт особую осторожность. Вернер и Федерико прятались. Они были больше, чем просто любовниками; они были влюблены друг в друга. И они были соучастниками убийства.

– Вернер спал с Патрисом Котеле?

– Возможно, да. Что это за вопросы?

Да, что за вопросы? Свифт устало толкает коляску велосипеда и смотрит на собеседника. Мишель не потеет. Сухой ужас, худший из видов.

Ему вспоминается одна деталь:

– Вы сказали мне, что Федерико хочет стать капитаном.

- Это правда.

– Почему, по-вашему?

– Этот вопрос, ради денег.

– Когда он вам об этом рассказал?

– В прошлом году. Осенью. А потом он исчез.

Стратегия сближения с Вернером? Слишком поздно строить предположения. Вернёмся к объективным фактам:

– Вернер когда-нибудь приходил к вам домой весь в крови?

- Нет.

– Вы когда-нибудь видели, как он тайком стирал бельё?

- Нет.

- На ?

– У нас в квартире нет стиральной машины. Мы пользуемся прачечной внизу.

– Вы когда-нибудь замечали какие-нибудь странные предметы в его комнате?

– Я не пойду в его комнату.

– Или где-нибудь ещё. Предметы, которые ему не принадлежат.

- Как что ?

– Кошельки.

- Нет.

– Подумай об этом.

– Я говорю тебе нет!

Напряжение нарастает. Человек заметно увядает. Он сгорает.

Вернер боец?

– Нет. Я же тебе уже сказал. Я говорю по-французски или как?

– Ему никогда не разбивали лицо?

Забинтованное лицо… Никогда не поздно поговорить об этом.

– Да, такое могло быть.

– Будьте более конкретны.

– При нашей работе нас могут избить… (усмехается). Мы надеемся на деньги, а вместо этого получаем побои.

– Весной 81-го?

– Нет, я не помню.

– У него было забинтовано лицо?

– О чём ты говоришь? Никогда в жизни!

Очевидно, он не лжет.

– Расскажите о Кап-д’Агде. В начале июля вы вернулись, а Вернер остался.

– Да, он встретил богатого парня.

- ВОЗ?

– Не знаю. Мы его не видели.

Мишель вертит головой из стороны в сторону. Словно вырывается из земли. Время от времени он проводит рукой по лбу. Боже мой, эта рука без большого пальца… Этот парень что-то скрывает. Или, по крайней мере, вся эта история с Кап-д’Агдом заставляет его чувствовать себя неловко.

– Вы не видели Вернера с той поездки?

- Нет.

На этот раз коп уверен: он лжёт. Свифт откладывает клавиатуру. Часто самые важные вещи всплывают именно тогда, когда не играешь на клавиатуре.

– Вы видели его снова или нет?

- Нет.

Полицейский почувствовал, как всё накопившееся за несколько недель раздражение вдруг всколыхнулось в нём. Он вскочил и схватил Мишеля за стол, но тот завизжал, как курица на колоде.

– Когда вы в последний раз видели Вернера?

– Говорю тебе, несколько недель назад! В Кап-д’Агд!

Свифт снова наклоняется вперед и прижимает голову Мишеля к молотилке.

– Когда? Говори, и ты свободен.

– Я не знаю, я не знаю…

Слюна в уголках рта, белые пузырьки по краям губ: парень созрел для эпилептического припадка.

- ГОВОРИТЬ!

- Нет.

– Вернер приходил сегодня утром в квартиру?

- Нет.

– Он прошёл?

- НЕТ!

Левой рукой Свифт чуть сильнее прижала его голову к столу. А правая? Конечно же, она держала «Зиг-Зауэр», направленный в затылок бедняги, пока он кричал.

Вернер заходил?

- НЕТ!

- Сколько времени?

- НЕТ!

Свифт убрал пистолет в кобуру, затем,

Полицейский просовывает руки под мышки мужчины, поднимает его к окну и высовывает его голову наружу. Ударом колена в живот он выталкивает его по пояс, но в последний момент хватает за ноги. Он видел это во множестве фильмов (лучший источник вдохновения для полицейского). Он впервые применяет этот довольно эффектный приём, и он весьма удачен.

Свифт наклоняется к нему, крепко держа его.

– Вернер приходил сегодня утром в квартиру?

– Подними меня!

– Он прошёл?

- Жалость!

– Он прошёл?

- ДА!

Свифт уперся ногой в раму и изо всех сил потянул назад, чтобы поднять якорь. Падение. Падение. Все под стол. Свифт потряс затекшими руками. Давно пора было; во дворе начала собираться толпа. И он бы не продержался и века.

Лежа лицом к лицу в позе эмбриона, словно двое влюблённых после занятий любовью, два главных героя наблюдают друг за другом. Мишель рыдает, Патрик улыбается.

Он почти ласково обхватывает голову проститутки обеими руками.

– Во сколько он пришёл?

– На рассвете. У него на губах были следы муки.

Наконец, подходящая деталь.

– Он что-то сказал?

– Ничего. Он взял какие-то вещи и ушёл.

- Или?

Мишель вытирает слёзы. Последние остатки скромности у мужчины, настоящего мужчины. Никто не хочет быть стукачом. Свифт крепче сжимает хватку. Никакой пощады на последних метрах.

- ИЛИ?

– В Кап-д’Агд.

– Где именно?

– Наша квартира… Та, которую мы сдаем все лето!

– Адрес?

– В здании Port Nature 5.

– Какая квартира?

– 396! Третий этаж!

Внезапно запертая дверь кабинета распахнулась. Ключ был только у одного полицейского: у Мезза. Медведь с бакенбардами застыл в дверном проёме.

– Что это, черт возьми, такое?

Он опускает глаза и разражается смехом, увидев два тела, переплетенных на кровати из бумажных листьев.

– Так, сволочи, для этого есть отели!

Свифт встает и плюет на землю.

– Позаботься о нем.

- А ты ?

– Я отправляюсь в путешествие.

87.

В Кап-д’Агд встречающим был Филипп Невё, капитан национальной жандармерии на марсельском посту, ему за сорок, он высокий и сильный, как ярмарочный борец.

После допроса Мишеля Свифт позвонил ему и сказал, что приедет на следующий день, разыскивая подозреваемого, скрывающегося от правосудия в связи с расследованием убийства в Париже. Невё не колебался ни секунды. Он хорошо знал Кап-д’Агд и мог стать его проводником.

Свифт планирует избавиться от него как можно скорее и выследить жертву в одиночку. План: выполнить грязную работу совершенно нелегально, без разрешения или помощи полиции. В Париже он рассказал об этом только Меззу, но отказался пускать его с собой. Свифт не из тех, кто делится.

Направляясь к парковке, Свифт оценивает своего гида: летняя версия Крюшо. Небесно-голубая майка с короткими рукавами, камуфляжные шорты, свисток на шее, белые носки и чёрные галоши — Невё выглядит как живая реклама работы спасателем в Палава-ле-Фло.

Лицо? Прекрасное терракотовое лицо, загорелое от солнца и морских брызг. Глаза? Чтобы найти их, придётся заглянуть глубоко в глазницы, но оно того стоит: два маленьких бирюзовых озера, которые омывают сетчатку, стоит только взглянуть на них.

Когда Невё открывает свой Peugeot P4 с откидным верхом цвета НАТО зеленого цвета, Свифт спрашивает его:

– Кап-д’Агд далеко?

– Около тридцати минут.

Солнце сквозь лобовое стекло палит салон. Виниловые сиденья вот-вот расплавятся. Свифт едва держит глаза открытыми. В спешке он забыл солнцезащитные очки.

«Итак, этот подозреваемый?» — спросил племянник, покидая парковку.

– Извините. Ничего не могу сказать.

– Ну, ну.

– Конфиденциальность расследования.

- Конечно.

Голос вписывается в общую картину. Спокойный баритон. Он должен урезонивать преступников так же, как ругают детей.

«Так что же такое Кап-д’Агд?» — снова спрашивает Свифт после нескольких секунд ошеломляющей тишины.

– Оргия на 70 гектаров.

- Простите?

– Шучу. Изначально это был нудистский кемпинг.

– Я не знал.

– Откуда вы? Это же самый известный нудистский пляж в Европе!

Свифт не знает, что сказать в ответ: где он сейчас был?

– Вам нужна история?

– Поскольку у нас есть время.

Кап-д’Агд — это скалистый мыс, выдающийся в море. Давным-давно, на самом его краю, два брата, Поль и Рене Ольтра, владели виноградниками. Немецкие солдаты, купавшиеся голышом перед их усадьбой во время войны, в 1950-х годах навели их на мысль выкорчевать виноградные лозы и основать натуристский кемпинг. Вход на территорию бесплатный, и дуэт сколотил состояние, открыв закусочную, ресторан, магазины… Те, кто помнит то время, вспоминают о золотом веке. Люди приезжали сюда со всей Франции, чтобы жить нагими, беззаботными, свободными, в гармонии с природой. Хиппи, опередившие своё время.

Свифт слушает, любуясь пейзажем. Синий, зелёный, жёлтый. И всегда этот белый свет – 4 часа дня.

– Затем мимо прошёл де Голль.

– Де Голль?

– Да, в 1960-х он пролетел над побережьем Лангедока на вертолёте и постановил, что побережье нуждается в инфраструктуре для привлечения всех отдыхающих, проезжающих через него по пути в Испанию. Был запущен гигантский проект развития. Братья Ольтра перенесли свой кемпинг и вложили значительные средства в бетонные работы. Но они остались непреклонны: эта часть побережья должна была остаться натуристской. Продано. Строительство процветало, но дух оставался неизменным: совершенно голые, совершенно загорелые.

– Это уже не просто кемпинг?

Племянник разражается смехом.

– Кап-д’Агд – один из крупнейших курортов побережья. Здесь более 2500 мест размещения и около сотни магазинов… Работы ещё не завершены, но каждое лето здесь уже отдыхают около 200 000 человек.

– Все голые?

– Все голые.

– Почему вы говорили об оргии?

– С годами сайт привлекал разную клиентуру. Сегодня мы говорим «вольнодумцы», но вы можете себе представить ситуацию. Кап-д’Агд разделился на две части: днём – семейный натуризм, ночью – безудержный обмен партнёрами. Но сексом занимаются и средь бела дня.

– Где это происходит?

– Помимо официального пляжа, я имею в виду нудистский, есть еще один, который называется «Свиной залив».

Свифт сейчас это помнит, ребята из офиса капитана порта говорили об этом в Кароко…

«Правда?» — пробормотал он.

– Я отвезу тебя туда.

– А как насчет геев?

– У них тоже есть свой район, выше, в сторону

Патрик не отвечает. Их останавливают перед большими воротами, бетонными арками и автоматическим шлагбаумом, похожим на пункт оплаты за проезд по автостраде. Невё открывает окно и берёт билет, как любой другой турист.

«Благодаря этому терминалу, — комментирует он, — мы можем узнать, сколько людей находится в деревне».

– Сколько их сейчас?

– Около 30 000.

Свифт мельком видит вдали город, белый, изнурительный, раздираемый жарой. Полицейский снова покрывается потом. Он уже представляет себе это: многолюдный морской курорт, балансирующий между природой и роскошью, где все разгуливают, выставив напоказ голые ягодицы. И посреди всего этого — Вернер Кантуб, бегущий на свободе.

Через несколько сотен метров они оказываются на огромной парковке.

– Ваше оружие.

- А?

Приказ, использование неформальной формы «tu», одновременно.

«Вы ни за что не войдете в деревню вооружёнными», — объяснил он. «У вас нет полномочий в этой юрисдикции. Я здесь единственный уполномоченный следователь, понятно?»

Времени на раздумья нет. Свифт снимает кобуру и передаёт оружие синему гиганту, который тут же запирает его в бардачке. Двери захлопываются, фары гаснут. Невё обходит свой «Пежо», открывает багажник и, ни секунды не раздумывая, начинает раздеваться.

- Что ты делаешь?

– Сам видишь. Я раздеваюсь. И ты тоже. В прошлый раз, когда мы в форме совершили налёт, всё закончилось тем, что мы побили друг друга ручками зонтиков.

Свифт не может сдержать смеха. Это как в «Жандарме из Сен-Тропе» с Луи де Фюнесом.

– Можно ли нам оставить… что-нибудь?

– Я дам тебе саронг, но они не очень любят текстиль.

– Текстиль?

– Так мы здесь называем тех, кто остаётся одетым. Когда наступает ночь, мы можем снова надеть одежду.

Свифт подчиняется, словно подвергаясь досмотру под открытым небом. Затем он закутывается в отрез ткани, который ему протягивает Невё: набедренную повязку цвета индиго с узором из белых цветов тиаре.

Полицейский, в свою очередь, остаётся голым. Он выглядит очень непринуждённо, спокойно складывая одежду в багажник. Он запирает машину и поворачивается к Свифту, уперев руки в бока и широко расставив ноги. Однако свисток у него на шее, а ботинки сняты…

– Может быть, пора перестать надо мной издеваться, как думаешь?

- Что ?

Крюшо устало кивает головой.

– Это ваша проблема в Париже. Вы нас за неисправимых идиотов держите.

- Я не понимаю.

– Ты не понимаешь? Думал, я проглочу твою запутанную историю с подозрением? Тайна следствия, да?

«Я… уверяю вас…» — пробормотал Свифт, не желая сразу признавать свое поражение.

Племянник скрещивает руки на груди. Свифт избегает смотреть на его пенис.

«Итак, послушай меня, приятель. После твоего звонка я навёл кое-какие справки. Я узнал, что одного из твоих ребят зовут Паскаль Мезеро. К его несчастью, Мезеро уже дважды звонил мне, чтобы спросить, не был ли в Кейптауне некто по имени Вернер Кантуб…»

Свифт молчит. Смущённое выражение лица, опущенная голова: единственно возможное выражение.

– Тогда это ничего для меня не значило, но, знаете, мы ведь тоже получаем центральные газеты. Так что мы знаем, что в Париже сейчас разгуливает убийца, его личность установлена, и все его ищут.

Свифт молчит. Что он может добавить?

– И теперь ты звонишь мне с лицом, покрытым мукой, чтобы рассказать о таинственном подозреваемом в секретном деле? Я, может, и простой полицейский, но умею складывать два плюс два.

- Мне жаль.

– Да, может быть. Нет ничего хуже полицейского, недооценивающего своего противника.

– Вы противник?

– Это зависит от тебя. Твой парень в Кейптауне?

– Думаю, да. Он сбежал вчера утром и, должно быть, прячется в студии, которую арендовал в начале сезона.

– У вас есть адрес?

- Да.

– Итак, мы это сделаем.

- “Мы”?

– Ты и я, Свифт. Синергия – вот единственное, что имеет значение.

Свифт подумал, что мог бы попасть в руки и похуже. Недалекий солдат, который немедленно доложил бы об этом начальству. Или запаниковавший чиновник, который оповестил бы всё побережье. Он обнаружил, что стал охотником, одиночкой, как и он сам.

Полицейский, несомненно, мечтает, чтобы его имя появилось в газете, и почему бы и нет? Он, конечно, способен на одну ночь забыть о власти. Это главное. В конце концов, двое — это не так уж много.

«Объяснять по дороге?» — спросила Свифт, протягивая руку.

Племянник энергично тепличка.

– Объясни мне это по дороге, но будь осторожна, ты теряешь свой саронг.

88.

Он ожидал увидеть деревню бунгало. Или небольшую современную пристань для яхт. Вместо этого он получил космический город. Город, словно сошедший со страниц научно-фантастического фильма, где картонные фигуры, вертикальные или выпуклые, выделяются на фоне неба, полного планет. Здесь же это не картон, а бетон. Жёсткий, грубый, серый. Огромные здания, обращённые к морю, словно наспех возведённый Олимп. Круглые бары, горизонтальные блоки, пирамиды с усечёнными крышами в стиле инков, и всё это перемежается садами, бассейнами, торговыми центрами…

– Слева большая дуга – это Гелиополис. Там живут семьи. Справа здание в форме пистолета – это Порт-Нейчер. Гораздо более суровый район…

– В форме пистолета?

– Да. Здание, обращенное к морю, – это пушка. Задняя часть, расположенная под прямым углом, – это приклад. Зона отдыха – это бассейн и рестораны, расположенные на перекрёстке. Вечером эта зона – рай для вольнодумцев.

У Свифта пересохло в горле – особенно от слов. Контраст между этим новеньким городом, выросшим из болот, и этими мужчинами, женщинами и детьми, доведёнными до самой наготы… Нет, он не может подобрать слов.

Растительность здесь ограничена несколькими пальмами и цветущими кустами, раздавленными чудовищными зданиями. Не говоря уже об обычных атрибутах современного урбанизма: кольцевых развязках, вывесках, магазинах… Всё на месте, всё ненастоящее, кроме человеческой кожи, которая представлена ??во всех её проявлениях: свежей и гладкой у детей, упругой и мускулистой у молодых людей, морщинистой и обвисшей у пожилых…

Свифт начинает привыкать. Все эти тела больше не вызывают у него ни шока, ни отвращения: количество затмевает качество, и ты перестаёшь обращать на это внимание. И всё же, все эти щели между ягодицами в сочетании с сумками из супермаркета, масками, трубками или соломенными шляпами — это нечто сюрреалистичное.

– Мы идём на пляж.

Он замечает аптеку «ЗЕЛЕНЫЙ БАЗАР». Он на секунду останавливается, чтобы рассмотреть витрину: лампочки, спасательные круги, полотенца, игрушки, солонки в форме пенисов, перечницы в форме ягодиц… В соседнем газетном киоске, похоже, столько же журналов

– Ты идёшь или как?

Пляж. Огромный. Многолюдный. Кишащий. Он словно растворяется в море и свете. Пожилые стоят в глубине, взрослые с зонтиками, кулерами и солнцезащитным кремом уже на полпути, и вот, наконец, дети, окунув ноги в воду, плещутся и строят песочные замки.

Это обычный пляж, пусть и гигантский, сверкающий и шумный, который с трудом вмещает всех своих посетителей. Наполовину Эдем, наполовину Народный фронт.

Сейчас они идут вдоль кемпинга — вероятно, стоянки братьев Олтра, — который кажется бесконечным.

«Я родился в Марсейане, — говорит Невё. — Когда я был ребёнком, мы приходили и дразнили нудистов».

– Эспинчер?

– Шпионаж, если хотите. Это всегда было местной достопримечательностью.

Свифт чувствовал, как его ноги вязнут в всё ещё горящем песке. Он болезненно осознавал абсурдность ситуации. Ему предстояло выслеживать сумасшедшего убийцу, сорвиголову, который без колебаний убьёт снова, лишь бы избежать наказания, но где он? Он следовал за голым полицейским, безоружным и без значка, завёрнутым в саронг, как в спринг-ролл…

«Бывают разные периоды, — продолжил Невё. — В июне в основном немцы и скандинавы. В июле — марсельцы, а в августе — парижане».

В любом случае, здесь полно народу. Ощущение, будто на рок-концерте или футбольном стадионе.

– Мы прибыли в залив Свиней.

Они проходят мимо киоска с закусками, затем мимо садового домика – на самом деле, это хижина национальной жандармерии, где хранился инвентарь. Племянник открывает её, роется внутри и достаёт лопату. Зачем лопата?

Измученная жарой, Свифт предпочитает молчать. Мы снова отправляемся в путь и следуем по новому пляжу. Здесь больше нет ни детей, ни стариков. Только, кажется, взрослые в прекрасном здравии… Типичная пара: обнажённая женщина лежит на спине, раздвинув ноги, а её партнёр, сидя рядом и глядя на море, небрежно погружает пальцы в её вульву, словно в чашу для мытья рук.

– Но что это за цирк?

Племянник разражается смехом; он, кажется, гордится этим фирменным блюдом своего региона:

– Залив Свиней оправдывает свое название.

Свифт в ужасе. Он не видит в этом ничего захватывающего или хотя бы приятного. Просто вертел, в который запихнули сексуальных преступников. Теперь коп замечает другие группы, придурков (или придурков, он не знает, как их назвать), бегающих от одного полотенца к другому, где и начинается действие… Зонтики дрожат на песке, раздаются аплодисменты, свист, ликование и подбадривание. Атмосфера добродушная, но всё ещё довольно скользкая…

Иногда, словно в театре, доносятся до нас крики: «Сядь!» или «Подвинься!». Это непрерывный секс, яркий, неутомимый, бросающий вызов солнцу, морю, жаре. Какое-то постоянное напряжение, которое только и ждет, чтобы выплеснуться наружу.

«Распутников становится всё больше и больше», — заметил полицейский. «Натуристы сыты по горло. Суть их образа жизни — десексуализация обнажённого тела. Остальные делают ровно наоборот. Они вернули порок, разврат, извращения… В глубине души это было неизбежно. Секс притягивает секс».

Свифт наблюдает за своим проводником, идущим с лопатой на плече.

– Их не могут уволить?

«Нет ничего, что было бы больше похоже на одного голого парня, чем на другого голого парня», — смеётся Невё. «Разница внутри».

Раздаются новые аплодисменты. Свифт инстинктивно оглядывается. Ему кажется, что между ног зрителей он видит женщину, которую преследуют несколько мужчин.

– Где геи?

– Ещё немного. Мы почти на месте.

Мигрень начала грызть затылок. Солнце было таким ярким, что затемняло силуэты. Как кто-то мог узнать Вернера Кантуба в таком театре теней?

- Так.

Сначала Свифт не замечает никакой разницы с предыдущим пляжем. Затем, вытянув шею и прищурившись, он понимает, что там только мужчины. Большинство занимаются тихим фелляцией или ласками, которые полицейский видел в «Баале» давным-давно.

– Хочешь, мы подойдём поближе?

– Нет, нет, всё в порядке.

– Ваш парень может быть среди них.

– Мы всё равно поймаем его ночью.

- За что ?

Взглядом Свифт показывает наряды Адама.

– Мы не экипированы.

– Ты прав. Пойдём. Я хочу показать тебе ещё кое-что.

Повернувшись спиной к пляжу, Невё направляется к пустырю, образовавшемуся на месте большого лагеря. Болотистая местность, поросшая зарослями, камышом и кустарником, усеяна красноватыми лужами…

– Это то, что мы называем «дюнами».

Вскоре растительность становится выше: тополя, оливы, тамариски, гигантские камыши… Они идут по подобию тропы, протоптанной бродягами. Свифт рад найти немного тени, несмотря на сильный запах мочи и экскрементов, витающий в воздухе под листьями. Туалетная бумага пачкает землю – очевидно, общественные туалеты в заливе Свиней.

– Что мы здесь делаем?

– Вот увидишь.

Насекомые кружатся. Утомительный запах конца дня то накатывает, то отступает, словно волна, становясь всё более пронзительным. Появляются тела, татуированные тенями тополей. Словно эти мраморные узоры отмечают их желания, израненные их аппетитом.

«Что именно вы хотите мне показать?» — начал кричать он.

– Подожди немного.

И они продолжили свой путь сквозь липкую растительность, напоминающую мангровые заросли. Ноги увязали в вязком песке. Продвижение замедлилось. Заросли казались спокойнее.

Вскоре птицы, насекомые и ветер берут верх. Больше не может быть и речи о том, чтобы застать свингера на месте преступления. Как и о том, чтобы учуять запах мочи или спермы. Игровая площадка для взрослых уступила место природному парку.

Наконец Невё останавливается на какой-то поляне. Не говоря ни слова, он начинает копать. Всё ещё голый, как Адам.

- Что ты делаешь?

– Вот увидишь.

Каждая лопата издаёт приглушённый звук, похожий на мяуканье минерала. Свифт понимает, что солнце садится, словно эффект театрального освещения. Ароматы сока и смолы превращаются в бурю. Свифт начинает понимать.

В следующую секунду — глухой звук. Резонанс пустой раковины. Появляется человеческий череп. Племянник продолжает копать. Ещё звуки, звон костяшек в руке Жнеца.

Кости.

Ребрышки.

Свифт ошеломлён. Племянник продолжает свои усилия, равнодушный к зловещей добыче, которую он обнаруживает. Кстати о наготе: в этой грязи нет одежды. Здесь трупы не носят нижнее белье.

Полицейский собирает кости концом лопаты и аккуратно кладёт их к ногам Свифта. Хватит, чтобы реконструировать четыре тела, если он умеет соединять бедренные кости и черепа.

«Я обнаружил этот беспорядок, когда выгуливал собаку», — хрипло объяснил Невё.

– И вы никого не предупредили?

«В чём смысл? Я проверил сообщения о пропавших без вести в этом районе, но в Кейптауне никто не пропадает. Потому что официально там никого нет. Многие гуляки приходят одни, никому ничего не говоря. Так что они попали в рай для бездельников. Покойтесь с миром».

Свифт поежился, и не потому, что солнце садилось. Эти люди,

– Значит, ваш убийца расстреливал не только парижских педиков.

– Голых мужчин не крадут.

– Скажем так, он практиковался. Я не эксперт, но этим скелетам как минимум три-четыре года.

К Свифту возвращается ясность сознания. Вершины гор склоняются над ним, словно ведьмы над колыбелью. Тени продолжают растягиваться и сгущаться.

– Но чего вы ждали, чтобы предупредить власти?

– Кто-то вроде тебя, я полагаю…

89.

Преимущество вечера в Кейптауне в том, что можно снова одеться. Ну, «снова одеться»… Развратники пользуются этим, чтобы лучше продемонстрировать свои тела, придать им новое измерение. Женщины – лишь прозрачные ночные рубашки, соблазнительное кружево, виниловые стринги или латексные комбинезоны. После дня наготы и невинности наступает время порока и извращения, похотливых взглядов и насмешливых эрекций…

Вернувшись в Peugeot P4, Свифт с облегчением обнаружил свою одежду, особенно после того, как Невё, как всегда джентльмен, вернул ему пистолет. Зачем же всё это испытание? Возможно, случай с костями был своего рода испытанием.

Сам того не зная, полицейский заслужил доверие Крюшо. Сам Крюшо прикрепил к поясу чёрную кожаную кобуру, в которую сунул MAC 50, самозарядный пистолет, разработанный после войны под патрон 9 мм «Парабеллум», полностью произведённый в Сент-Этьене. Кстати, это доказывает, что жандармы опережают полицию, которая всё ещё вооружается MR 13, шестизарядным револьвером прямиком с Дикого Запада.

Через полчаса они прибывают в квартиру 396 в здании Port Nature 5. Они просто звонят в дверь. Ответа нет. Свифт готов взломать дверь.

«Не нужно», — ответил Племянник. «Он вернётся после ужина».

– Что вы об этом знаете?

– Пришло время для фокусов. Он приведёт ещё одного-двух клиентов.

– Этот парень прячется. Как ты вообще мог подумать, что он сегодня занимается проституцией?

– Он просто так действует. Он сильнее его, вот и всё.

– Но он в бегах!

– Ну и что? Зачем прятаться? Ты же видишь, что здесь происходит, правда?

Племянник прав. Быть в центре внимания в Кап-д’Агде означает, прежде всего, активизировать таз. С наступлением темноты этот приморский курорт преобразился. Кажется, здесь разворачивается грандиозная оргия.

На каждом этаже здания имеется внешний переход, ведущий к различным апартаментам. Этот переход длиной в несколько сотен метров позволяет наблюдать за тем, что происходит внизу, вокруг бассейна, примыкающего к ресторанам.

Во время аперитива все жильцы, голые и загорелые, перегнувшись через перила балкона, держа в руках бокалы или пенисы, наблюдают за тем, как свингеры начинают свои развлечения. Время от времени они аплодируют или подбадривают их присоединиться.

Свифт совершенно дезориентирован. Он никогда не видел ничего подобного. Опустив голову, словно боясь молнии, он жмётся к стенам, сердце колотится, живот сжимается, и он без умолку извиняется, когда случайно натыкается на каких-то развратников.

21:00. Племянник приглашает его в ресторан. Кажется, он стальной. Если только это не просто эффект привычки. В какой ресторан? Один из тех, что у бассейна, как раз тот самый, где сегодня будут разыгрываться сексуальные игры.

- Вы уверены?

– Если вы действительно хотите проникнуть, вам придется отказаться от этого чопорного и пристойного лица.

Они устраиваются на платформе с видом на бассейн и песчаный пляж, откуда открывается вид на пары, трудящиеся при свете фонариков. Пластиковые стулья ресторана скрипят по земле. Шезлонги скрипят. Музыка — «Tout nu, tout bronz?» в исполнении эксцентричного певца Карлоса. Первые посетители нахваливают качество морепродуктов, и все выходят на сцену с тарелками в руках, одетые как БДСМ-палач или латексная служанка. Свифт в аду.

«Не обращайте внимания на декор и наслаждайтесь едой», — советует полицейский, набрасываясь на свои «тигровые креветки барбекю».

«Вы в курсе ситуации?» — взрывается Свифт.

– О чём ты говоришь? О тех ублюдках, что вокруг нас?

– Я говорю о братской могиле, которую вы мне показывали. О Вернере Кантубе, который находится неподалёку и которого мы должны арестовать сегодня вечером.

– Охота – это когда желудок сыт.

Свифт сдаётся. В довершение всего, он получил солнечный ожог. У него мигрень, и он красный, как полицейский.

«Не понимаю, как у тебя может быть аппетит», — тем не менее пробормотал он.

Невё откладывает столовые приборы и складывает руки.

Послушай, парижанин. Это моя территория. Они такие, какие есть, но они мои овцы, а я их пастырь. Волк-ублюдок положил глаз на моё стадо, и я целую вечность ждал подходящего момента, чтобы его поймать. Этот момент сегодня вечером. Так что не торопись. Я не испорчу свой выход.

С этими словами он схватил креветку, разорвал ее панцирь зубами, а затем с отвратительным хлюпаньем всосал мякоть.

«И не забывайте», — добавил он между вздохами, — «сегодня 14 июля. Сегодня вечером фейерверк! Наш арест будет впечатляющим!»

Исчерпав аргументы, Свифт принимается за свои гребешки, белые внутри и чёрные по краям. Несмотря на многообещающий аромат, вкуса у них нет. Но, возможно, он не в состоянии оценить их по достоинству.

«Вы слышали о таком управлении порта?» — спрашивает он, пытаясь сохранить чувство, будто всё ещё выполняет свою работу. «Трое парней, смешанной расы, которые…»

– Знаю, не беспокойтесь. Это одна из местных достопримечательностей. Кантуб – одна из них?

- Да.

Ещё кусочек гребешков. Он мог бы жевать резинку и больше ничего не чувствовать. Вопреки себе, он всё ещё наблюдает за толпой, толпящейся у буфета. Женщины в поясах для чулок, мужчины в кожаных стрингах. Они флиртуют, улыбаются, обмениваются взглядами. Всё тяжёлое, отвратительное, сальное. Все уродливые, отвратительные.

Подумайте об этом. Каждый имеет право желать.Но всё же… В баре у бассейна он замечает женщин постарше в чёрных ночных рубашках или мини-юбках. Трусики, похоже, запрещены; никто их не носит. Приблизившись, он замечает странного вида женщину лет шестидесяти в атласном корсете. Её губы, обведённые белым, накрашены тошнотворно-розовым; длинные светлые локоны ниспадают на плечи. Она Златовласка, но потрескавшаяся, как корка, и шелушащаяся по краям.

Он пытается сосредоточиться на словах Невё: тот тоже давно ищет своего убийцу. Каждую ночь, каждое лето он прочесывает бары, клубы и свингер-клубы, которых становится всё больше на побережье…

«Если убийца принадлежит к Капитанству, — заключил он, — должны быть и другие смерти».

- То есть?

– Эти трое парней произвели фурор по всему побережью, не только здесь, в Окситании, но и в Марселе, Тулоне, Сен-Тропе, даже в Каннах… Ваш парень, должно быть, оставил там свой след.

Племянник открывает ему мрачную перспективу. Он чувствует себя так, будто смотрит в гнилой

– Хочешь десерт?

– Хорошо, спасибо.

– У них есть ромовая баба…

– Я говорю тебе, все будет хорошо.

– Остальные двое парней – сообщники?

– Нет. Вернер действует в одиночку. Ну… не всегда, но это уже другая история. Тем временем Тони Туссен и Мишель Франк находятся в Париже под стражей.

– Что вы сказали своему начальству?

– Ничего. Я получил информацию вчера утром и просто ушёл, вот и всё.

Племянник издает короткий свист.

– Они живут в Париже хорошо.

Они ничего не знают. Вчера вечером Вернер снова пытался убить кого-то в общественном туалете на Трокадеро. Я следил за этим местом. Он скрылся. Нам обязательно нужно поймать его сегодня вечером.

Полицейский хлопает в ладоши и смотрит на часы.

– В таком случае… Зо!

Несмотря на жару, Свифт мерзнет, ??у неё бывают нездоровые скачки температуры, из-за которых она думает, что подхватила тропическую болезнь. Страх сцены? Обстановка? Волнение?

Он незаметно прикрывает несъедобные гребешки столовыми приборами, затем отодвигает стул. Подняв глаза, он всё ещё видит, как свингеры шумно выражают свой энтузиазм в коридорах. На мгновение ему кажется, что эти крики и подбадривания адресованы им.

90.

Порт Нейче 5 — эпицентр ночи. Сердце событий. Именно там они начинают свою охоту. Они поднимаются на третий этаж здания, к квартире, которую снимает Вернер. На дорожках кипит секс, но также, и особенно, в квартирах. Сквозь приоткрытые двери доносятся томные вздохи и восторженные стоны.

Свет под дверью дома номер 396. Музыка за ней. Полицейский был прав. Тук-тук-тук. Коп не может поверить, что убийца, которого разыскивают все полицейские управления Франции, спокойно вернулся к работе.

Племянник выхватывает оружие, Свифт подражает ему.

Стук-стук-стук, снова. Нет ответа. Музыка продолжается. Безразлично. Полицейский изо всех сил ударяет ладонью по двери и кричит:

– Национальная жандармерия! Откройте!

На этот раз музыка обрывается. Невё отступает назад, Свифт прижимается к стене боком. Они одновременно заряжают патроны в патронник. На лестничных площадках уже поворачиваются головы. Что происходит? Кто пришёл помешать Дню взятия Бастилии?

Дверь наконец открывается. Невё толкнул его плечом и вошёл, Свифт последовал за ним. Тела, залитые ярким светом, дым, бананы (или, по крайней мере, их запах: попперс). Главные герои пытаются снова сесть, чтобы освоиться. Вернера не видно. К тому же, атмосфера на 100% гетеросексуальная.

Племянник проводит молниеносный обыск: спальня, кухня, туалет, шкафы… Никого. Свифт держит перепуганных свингеров под дулом пистолета. Они голые. Пунцовые от желания и похоти.

«Где Вернер?» — кричит племянник.

Его голос заставляет стены дрожать. Он обращается к парню, открывшему дверь: пузо, тонкие ноги, вялый член. Ответа нет.

Племянник хватает его за челюсть всей рукой и прижимает к стене.

– О ГДЕ ОН?

Под хваткой великана мужчина извивался, словно червь. Полицейский наконец ослабил хватку, чтобы дать ему возможность ответить. Слабак рухнул.

– Я не знаю… Я не знаю… Он просто дал нам ключи…

– Он сказал тебе, куда идет?

– Не знаю… Может быть, в «Бархате».

Свифт вопросительно смотрит на Племянника.

– Гей-клуб. Прямо внизу. Пойдём.

Они уже бегут по тротуару, поскольку организуется сопротивление: когда они проходят мимо, свингеры бросают в них яйца, очистки, картонные тарелки, недопитые стаканы… Настало время веселиться, а не есть птицу.

Они добираются до наружной лестницы и скатываются по ступенькам, словно перекати-поле.

Вот они, в «Бархате». Значки и оружие спрятаны. Звуковая система, темнота, лазеры. Ничего особенного. Они танцуют, пьют и, конечно же, трахаются. В каждом углу, во всех направлениях, со всех сторон. Свифт на знакомой территории. Это напоминает ему о Баале.

Никаких следов Вернера.

Мы снова отправляемся в путь. Мы переводим дух. Мы заглядываем во все бары Порт-Нейчер. Свифт вспоминает: здание в форме пистолета. Ствол. Приклад. Курок. И действительно, здесь постоянно стреляют.

Мы отправляемся в Гелиополис. Крытая аркада. Магазины. Рестораны. Клубы. Вернера всё ещё не видно. Двое мужчин затаили дыхание, у них нет идей, они обливаются потом, задыхаясь от либидо, пропитавшего атмосферу. Ночь сама по себе удушающая.

Вскоре в гей-клубе они натыкаются на пенную вечеринку. На искусственном снегу царит неистовое блудное веселье. Свифт идёт вперёд, не глядя под ноги. Он поскальзывается на экскрементах, презервативах и бутылках с газировкой.

Вернера по-прежнему не видно.

Он думает, придется ли им обойти все квартиры, когда Невё шепчет ему дрожащим голосом:

– Мы идём к морской дамбе.

Ну что ж. Почему не на маяке?Потому что там ещё и маяк есть. В темноте двое друзей перебирают ногами гальку, окаймляющую причал. Всё пустынно, но по мере их продвижения из-за скал вылезают мужчины, словно крабы из камня, уже мастурбирующие.

Даже Невё останавливается. Он в ярости. Наверное, никогда ещё он не копал так глубоко, так глубоко в этом хаосе.

«Так мы ничего не добьемся», — пробормотал он.

У вас есть другое решение?

– Возможно, да.

Они снова в «Бархате».

– Выпей и подожди меня.

Неожиданное, но приятное приглашение. Свифт в отчаянии. Даже если это означает пить виски в окружении голых мужиков, которые будут пытаться лапать его за зад, он согласится. Ему нужно подзарядиться. Тошнота подступает к горлу. Гребешки никак не хотят глотать.

Виски с колой. Немного пузырьков, лёгкий привкус карамели, но освежающе. Он не представлял себе свою охоту таким образом… Похлопывание по плечу. Резкие повороты, рука на пистолете.

- Легкий…

Похоже, у Невё появился новый друг. Тощий тип с выщипанными бровями и короткой стрижкой – обесцвеченной, конечно. Этакая высохшая пластиковая подделка под Бертрана.

Племянник наклоняется и кричит ему в ухо — из динамиков доносится песня «Don’t You Want Me» группы Human League.

– Этот парень занимался продажей билетов в офис капитана порта.

– Он знает, где Вернер?

– Возможно. Сегодня вечером он продавал билеты на секс-вечеринку в Гелиополисе.

Вернер там?

– Так говорят. Ты уже допил?

Свифт не отвечает. Краем глаза он наблюдает за информатором: у него дома, то есть в Париже, такие же. Лицо искажённое угрызениями совести и чувством вины.

«Пошли», — приказал Племянник.

Свифт машинально вытаскивает банкноту.

– Не беда, дом сам все вымоет.

Они бегут. Жара всё ещё стоит, чёрная и вязкая, как дёготь. Гелиополис — гигантская арка, своего рода белый амфитеатр, похожий на яхту, которая словно оттесняет ночь к морю, словно экскаватор.

– Он находится на третьем этаже.

Они поднимаются пешком, избегая галереи под зданием с её ослепительным светом и отрывистыми

Добравшись до двери, они достают оружие и разыгрывают сцену из «Старски и Хатча»: стучит Племянник, Свифт подстраховывает. За дверью тихонько гудит музыка, в которой больше каннабиса, чем кокаина.

– Полицейский участок. Откройте! Мы…

Невё не успел закончить своё предупреждение. Дверь с грохотом распахнулась. Залп свинцовых дробей сорвало её с петель. Невё, раненный в плечо, отбросило к противоположной стене.

Опустившись на колени, Свифт направил винтовку в разбитый дверной проём. Он выстрелил. Ещё один залп дроби, слишком высоко, чтобы до него долететь. Крики. Вопли. Первоочередная задача: увести истекающего кровью Невё в укрытие. Он вытянул руку, схватил его за воротник и оттащил в сторону. Они оба откатились за пределы досягаемости.

Новый залп, иного рода: шквал тел, задниц, пенисов, дрожащих и испуганных. Он выливается в коридор, разлетаясь во все стороны среди порохового дыма.

«Ты в порядке?» — обеспокоенно спросил Свифт.

– Да ничего. Ничего страшного. Просто картечь… Хватай её, ради бога!

Свифт поднимает взгляд. Двери приоткрываются, появляются лица. Все хотят знать, что происходит. Взрывы, крики, кровь. Скандал!

Главное, не выпускайте Вернера. Иначе будет кровавая бойня. Свифт рискует получить травму глаза, а его Sig Sauer – ещё раньше. Дым, хаос, вокруг никого.

Он входит в квартиру, согнувшись пополам.

– Вернер?

Никакой реакции. Её ноги разбивают осколки стекла. Прихожая. Гостиная. Справа — спальня. Слева — ванная.

– Вернер?

Ещё шаг, и вдруг — новый град дроби. Стрелок прятался за кухонным столом. Свифт едва успел нырнуть в спальню. Рефлекторно он поднял матрас и положил его перед дверью в качестве противопожарной преграды.

Вытянув руку вверх, он выстрелил один, другой, вслепую. Ответного выстрела не было. Вернер, должно быть, заряжает оружие новыми патронами.

Время действовать.

Он сбивает матрас, бросается в гостиную и снова стреляет, чтобы укрыться. Никто не возвращается. Он обходит стойку и снова стреляет. Никакой реакции. Дым рассеивается: никого.

Где Вернер?

Свифт выпрямляется. Открытое окно, двуствольное ружьё, брошенное на полу. Убийца сбежал этим путём. Свифт рискует выглянуть. Быстрый взгляд направо, быстрый взгляд налево. Вернер в нескольких шагах от него, без рубашки, перебирается с балкона на балкон, карабкается по перилам.

Свифт следует за ним. Один балкон, два. Крики, конечно же. Иногда семья вздрагивает от неожиданности. Иногда развратники замирают на месте. Везде страх. Везде непонимание.

А перед ним все еще виднелась загорелая спина беглеца.

Внезапно мужчина исчезает слева. Жильцы, услышав шум, открыли окна, и он воспользовался этим. Ему оставалось лишь пересечь квартиру, чтобы попасть в общие помещения. Свифт ещё больше ускорился, перепрыгивая через перегородки, разделяющие балконы. Настоящая полоса препятствий с цветочными горшками, шезлонгами и всем остальным хаосом, что только добавляло остроты.

Он достигает своей цели как раз в тот момент, когда мужчина лет шестидесяти, в одном нижнем белье, пытается закрыть окно. Полицейскому удаётся протянуть руку и остановить его. Не говоря ни слова, он бросается в гостиную – путь ему преграждает диван-кровать. Он запрыгивает на него, как на батуте, и приземляется в коридоре. Входная дверь всё ещё открыта.

Круговой коридор. Он изгибается и гулко гулко. Он слышит топот босых ног Вернера по ковру. Бам-бам-бам… Свифт переключается на повышенную передачу. Он больше не думает об убийстве Вернера или даже о причинении ему вреда. Он хочет арестовать его, надеть наручники (хотя на нём их нет) и предъявить ему свои права.

Он добирается до лестницы. Ни звука. Он смотрит вниз и ничего не видит. Подняв взгляд, он замечает открытый люк, ведущий на крышу. Лестница уже готова. Вернер, должно быть, там.

Свифт следует за движением. Легче, чем ожидалось. Он оказывается на гравийной поверхности, усеянной кондиционерами – большими изогнутыми трубами, напоминающими вентиляционные отверстия океанских лайнеров.

Вдруг раздается удар грома, крыша освещается, как среди бела дня: начался фейерверк в честь 14 июля.

Вернер здесь. Но далеко. Он бежит, вывихнув бедро или колено, и, кажется, не осознаёт очевидного: впереди его ждёт лишь пустота.

В воздухе раздаются новые свистящие звуки: вся терраса меняет цвет с розового на зеленый, с зеленого на желтый, с желтого на… Ракеты продолжают хлопать, оставляя за собой след из шипящих искр.

Внизу Свифт разглядел зрителей, все более или менее голые, с задравшимися носами. Переведя дух, он приблизился к Кантубу, не пытаясь бежать – да он и не мог. Он был измотан, но вооружён. Его добыча была загнана в угол. В лучшем случае у него был нож. Ничего, что могло бы помешать законному, официальному аресту.

Небо окрасилось в зловещий, сумеречный красновато-коричневый цвет. Казалось, будто море вдали горит. Внезапно в небе появились мириады светящихся точек, за которыми последовали полосы, пронизанные жёлтыми, зелёными и синими прожилками…

Хищник останавливается на краю уступа. В воздухе витает густой запах пороха от костров. Полицейский поднимает оружие, но не может произнести ни слова. Он странно спокоен. Почти отсутствующий. Он не видел этого таким образом. Совсем нет.

Наконец Вернер Кантуб оборачивается. Он сам, кажется, ошеломлён увиденным. Что они оба здесь делают? Золотая вспышка пронзает небо. Несколько секунд тянутся, полностью сосредоточенные на пожизненном заключении, как минимум, для Вернера и утешительном призе для Свифта. Нет, он так не считал.

Вихрь искр вновь вырывается из ночи, подгоняемый ветром, колышется, словно волна. Всё небо залито светом. Запах пороха, всё ещё…

Вернер поднимает взгляд, его голая грудь блестит от пота. Свифт вспоминает сцену в клубе «Парадиз Латин», торс танцовщика, расшитый блёстками, его перья. Он снова видит его на их первой встрече в баре «Мета-Бар», где они воркуют друг с другом.

– Всё кончено, Вернер.

На небе вспыхивает огромная красная звезда, вызывая внизу звуки «О!» и «Ах!».

Небо взрывается, открывая сернистое солнце, сопровождаемое шипением бомбы.

На этот раз все действительно кончено.

Вернер упал лицом вниз в неестественном положении. Его левая нога образовала прямой угол в колене, вывернутый наружу. Правая рука образовала примерно такой же угол, но в противоположном направлении.

Разбитая голова напоминает снаряд, пролетевший мимо цели, наполовину разорвавшийся — крупные брызги крови и смешанных мозгов окружают открытый череп алым ореолом.

Тем временем над крышами домов шепчут дуги света, молнии пронзают ночь и разбиваются о море.

Свифт падает на колени. Его не рвало. Или, может быть, он сдерживал рвоту из уважения к погибшему. С подступившими к горлу

Бледные вспышки, словно хвосты комет, падают на Кап-д’Агд, над головой мерцает золотой дождь, за которым следуют вспышки жёлтого и зелёного. Возможно, бенгальские огни…

И вот вам результат.

Тьма опускается на небо. Занавес. Вечеринка окончена.

Свифт едва дышит, горло сжимает тошнота. В этот самый момент его мысли заняты только гребешками. Желудок — это второй мозг, как говорится.

На этот раз все правильно.

Из его горла хлынула обжигающая струя воды.

Покойся с миром, Вернер Кантубе.

Эта розовая, вонючая река будет вашей единственной поминальной речью.

91.

Над космическим городом наступает рассвет.

Крюшо взяли дело в свои руки. Они убрали тело, обошли дома и опросили свидетелей. По обоюдному согласию Свифт и Невё решили не сообщать о присутствии парижанина на месте преступления. Лучше небольшая оплошность, чем долгая судебная тяжба.

Вне своей юрисдикции, лишённый всякой власти, Свифт не имел права находиться в Кап-д’Агде. Сказать правду означало бы огромные штрафы и все сопутствующие проблемы. Так что именно Невё, раненый, но герой, пожнёт все награды. Рад за него: он их заслужил.

Сидя на скамейке у подножия Гелиополиса, Свифт курит «Мальборо». Вокруг него летают грязные бумажки, скользя по земле, словно крылья птиц по пене, но сравнение неуместно. Вместо этого сцена демонстрирует жуткое похмелье.

Полицейский появляется снова, с перевязанным плечом, на лице двусмысленное выражение. На поверхности – серьёзность, серьёзность, испуг. Под ними – глубокое удовлетворение, сдержанный восторг. Человеку просто хочется кричать от радости. Годами он ждал его, своего хищника. И вот он наконец вышел из тени, а парижский полицейский сделает за него всю грязную работу. Чего ещё можно желать?

«Всё решено», — подтверждает Невё, упираясь пяткой в ??край сиденья.

У него было время обратиться за медицинской помощью и переодеться, но всё то же самое: чёрные ботинки, белые носки, парусиновые шорты и небесно-голубая футболка. И не забудьте про свисток.

- То есть?

– Я провёл короткую пресс-конференцию с местными журналистами. «Кубковый убийца» ничего им не сказал, но, эй, парижскому убийце не откажешь.

– Прокурор?

– Всё под контролем. Всё это будет отправлено в суд в Монпелье, а копия – вам в Париж.

– Отлично. Мне придётся вернуться и спросить ещё раз. Жизнь прекрасна.

– Ты это сказал.

– Ваша травма?

Племянник опускает глаза и улыбается.

– Укус комара на спине слона.

Наконец полицейский сел рядом и тоже закурил. «Голуаз».

Появляются первые голые задницы. Не стоит и думать о том, чтобы терпеть ещё один праздник сморщенной и бледной плоти или плоти, настолько зажаренной, что эти купальщики выглядят как кирпичи.

«Ты умеешь водить?» — спросил Свифт.

- Конечно.

– Вы отвезете меня обратно на станцию?

Невё встаёт, опираясь свободной рукой на скамейку. Несмотря на травму, он, как всегда, энергичен и атлетичен. Настоящий учитель физкультуры, готовый часами набирать очки и свистеть.

–Зо!

– Встретимся на парковке.

Крюшо кивает и быстро уходит. Свифт тем временем отбрасывает сигарету и направляется к морю, пиная скомканный листок бумаги. «Всё решено…» — повторяет он себе под нос. Забавно (ну, не так уж и забавно…), что это утверждение его не убеждает.

Вопреки всему, полицейский не может не указать на несоответствия. В частности, на проблемы с датами и временем. И на факты, которые не сходятся. Например, личность человека в капюшоне палача (с забинтованным лицом) – это точно не Вернер Кантуб. Никто никогда не упоминал о шрамах на его лице. Ещё один таинственный любовник? А что насчёт имени, выгравированного на кольце, которое так и не удалось идентифицировать?

Свифт также думает о большой тени, которая тянется над всем этим делом — знаменитом заговоре, который подозревал Виалей и который должен был существовать, иначе его бы не взорвали в доме его возлюбленной.

Несколько примеров, взятых наугад из уголка его сознания, среди множества других, и он уже знает, что, если перечитать все досье, эти занозы въедут ему в череп и превратятся в навязчивую идею.

Свифт добрался до дамбы. Солнце заливало скалы, и ничто не напоминало о разврате, творившемся здесь всю ночь, – ничто, кроме использованных презервативов, которые он раздавил подошвами.

Полицейский игнорирует их и сосредотачивается на море. В этот час Средиземное море кажется смятым, словно огромный лист алюминиевой фольги, серебристые пятна на его поверхности напоминают чешую спящего монстра. Небо почти болезненно прекрасно, и Свифт впитывает в себя всю эту солёную красоту.

Мезз, полный мудрости, всегда говорит: «Дело расследования — полная противоположность клею. Оно никогда не склеивается». Он прав. Тысячи раз Свифт пытался связать воедино факты, признания и гипотезы в своих делах — но это никогда не работало на 100%.

Но он даёт себе обещание, в полной конфиденциальности. В этот раз он докажет, что старый добрый Мезз ошибался. Он приложит все усилия, чтобы каждый фрагмент мозаики идеально подошёл, в стиле Помпей.

Даже если для этого придется найти еще одного убийцу, чтобы покончить с этим…