Павел Беренсевич

Шепот бота

Глава первая

Павел Беренсевич

Шепот бота

Перевод с польского

Светланы Арбузовой

The original title: Szeptane

Cover design by Monika Pollak

Published by arrangement with Wydawnictwo Nasza Księgarnia Sp. z o.o.

– А может, пиццы? – сказал я, включая все свое обаяние и вытаскивая из стопки цветной флаер.

Женщина бросила на меня сердитый взгляд и взмахом руки прогнала с дороги.

– Мерзкая тетка! – буркнул я себе под нос и злобно посмотрел ей вслед.

– Какая пицца, дурень? – рассмеялся Бартек.

Я посмотрел на листовку. Действительно, не пицца. Пиццу мы раздавали вчера. Самую вкусную, самую дешевую и самую итальянскую. Сегодня был «Слимо…»? Чего? Я поднес листовку ближе к глазам.

– Что такое «Сли-мо-микс»?

– А я знаю? – Бартек пожал плечами. – Шеф сказал, что это корм для слизней, но, думаю, пошутил.

Серое февральское утро медленно разгоралось, но на по-настоящему ясный день можно было не рассчитывать. Сонная толпа выливалась из метро и растекалась по дну небольшой площади, которую жители Варшавы называют «Сковородкой». Там поток людей делился на ручейки, которые постепенно впитывались в город. Влажная холодная серость залезала за ворот куртки, под футболку, чтобы согреть замерзшие лапы на моей чуть теплой спине. Капюшон на голове? Исключено! Честный и открытый взгляд – основа нашей профессии. Какое доверие чуваку в капюшоне, предлагающему «Слимомикс»? Я тяжело вздохнул. Стопка в моей руке по толщине могла тягаться с четвертым томом «Гарри Поттера», а в рюкзаке лежали еще две такие.

– Рекомендуем «Слимомикс», – щебетал в паре шагов от меня Бартек и с профессиональной улыбкой махал перед носом прохожих цветным листочком.

Чуть дальше, у входа в метро, раздавал листовки Яцек, а Ушастый работал около лестницы в направлении Иерусалимских Аллей. Чтобы расширить охват нашей сети, я передвинулся в сторону Маршалковской улицы и встал в нескольких метрах от барабанщика, который с самого утра молотил по пустым банкам, ведрам и ножкам стульев в надежде, что энергичная долбежка хоть ненадолго вытащит прохожих из утреннего транса и вынудит сбавить шаг.

– «Слимомиксик» специально для вас. – Я подал листовку женщине в развевающемся пальто и со стаканчиком в руке.

Маневр на высоких каблуках дался ей легко, и она обошла меня, как Месси – застывшего на месте защитника. Таких Месси вообще было больше всего – некоторые даже успевали во время обводки помотать головой и сказать «спасибо». Большую группу составляли также те, кто брал флаер и, не читая, запихивал в карман, где грудились предыдущие, не выкинутые со времен последней стирки. Нередко, конечно, листовки превращались в комки бумаги и еще на моих глазах заканчивали свой путь в урне или на серой плитке.

К счастью, хотя и редко, случалось, что какой-нибудь прохожий бросал взгляд на текст, и хорошее предложение неожиданно сталкивалось со спящим внутри него желанием, отчего в глазах сразу загорались искры. Это были те минуты, когда я вынужден был признать, что в жизни помимо сорока злотых за тысячу штук важно также удовлетворение от работы.

– Ты правда думаешь, что мне это нужно? – Спросила девушка, которую я настиг, когда она неосмотрительно задержалась около безумного барабанщика.

На плече у нее была полотняная сумка с белым котом на черном заборе, а из-под шерстяной шапки а-ля извержение вулкана ниспадали на плечи слегка волнистые пряди волос. Они были очень странного цвета, который я, отчетливо ощущая несовершенство языка, признал одним из миллионов возможных оттенков рыжего. На вид она была ученицей лицея[1]. Девушка повертела в пальцах листовку, недоверчиво посмотрела на пустую оборотную сторону, смешно сморщила нос.

– Несомненно, – сказал я уверенно. – Это лучший продукт на рынке.

– А как он работает?

– Великолепно.

– Ты пробовал?

– Ну конечно!

– И что?

– Высший класс!

Она критически осмотрела меня и саркастически надула губы.

– Ну да, вижу, – прыснула она и направилась в сторону подземного перехода.

Сделав несколько шагов и даже не глядя в мою сторону, она взяла листовку со «Слимомиксом» двумя пальцами и отточенным движением киношной леди-вамп бросила ее за спину. Мне пришла в голову идиотская мысль, что эта бумажка ни за что на свете не должна оказаться на земле, я рефлекторно метнулся вперед и в последний момент у самой плитки подхватил летящую вниз листовку. «Эликсир стройности! – кричали красные буквы. – Лишние килограммы? “Слимомикс” разберется с ними!»

«Ах вот в чем дело!» – дошло, наконец, до меня. Я посмотрел вслед удаляющейся девушке. У нее определенно не было килограммов, от которых стоило бы избавляться. Я почувствовал странное тепло на лице, а потом накатила волна обиды.

– В смысле «да, вижу»? – пробормотал я и положил руку на живот.

Не то чтобы он был плоский, но все не так плохо.

* * *

Флаеры мы раздавали по вторникам и четвергам. В эти дни нам надо было к третьему уроку, и утром мы могли постоять на «Сковородке». После работы мы прыгали в метро и мчали в школу. Мы учились в двух шагах от станции «Рацлавицкая», и нам даже часто удавалось не опоздать.

Когда я впервые услышал, что Бартек устроился на эту работу, то решил, что он сбрендил. Вставать в четыре утра? Тащиться по темным вонючим подземельям? Впаривать листовки спящим зомби? Наверное, он головой ударился.

Или безумно чего-то хочет.

О том, что финал Лиги чемпионов пройдет на «Национальном стадионе» в Варшаве, мы узнали еще несколько месяцев назад. А точнее, пятнадцать. Эта новость обрушилась на нас, как только я вернулся из Лондона. Мы с родителями провели там два года, мама работала в английском филиале фирмы. Это были мои первые недели в гимназии[2]. Я сразу пошел в третий класс, ведь первые два года обучения прошли в Англии. О матче Яцек узнал по радио и прибежал в школу в сильном возбуждении.

– Видишь? – он дернул меня за рукав. – У нас такое тоже бывает!

Бартек и Ушастый вернулись из своих гимназий тоже хорошо осведомленными, и с самого начала первого класса лицея тема Матча столетия стала одним из основополагающих элементов нашей дружбы. Разговор происходил примерно так:

– Подумать только, буквально в шаге от нашей школы будет бегать Роналду, – вздыхал Ушастый.

– Ну… или Левандовский, – добавлял я патриотично.

– Или

– «Ливерпуль» в финале? – прыскали мы хором, а он надувшись бурчал:

– Что? И помечтать нельзя?

Но даже Яцек считал, что и в мечтах есть предел наглости. Отсюда шок, который он, как и я и Ушастый, пережил однажды в начале января.

Мы сидели в столовой – вся наша четверка из первого «Д» – и не спеша ели томатный суп. Разговор на этот раз шел о культуре, а не о спорте. Точнее, мы обсуждали, возможно ли, чтобы Рей была потерянной сестрой Кайло Рена. Ушастый утверждал, что всё на это указывает, но Яцек был с ним не согласен. Внезапно Бартек встрепенулся и выпалил:

– А если взять и пойти на этот матч?

Наши ложки застыли в воздухе. Вопрос прозвучал неожиданно, но мы поняли, о чем речь.

«Этот» матч мог быть только один, и, даже проходи он в далекой-далекой галактике, мы бы поняли, о чем речь. Бартек смотрел на нас уверенно, будто бросал вызов всем невозможным вещам в мире, а слегка выдвинутая нижняя челюсть указывала на его решительность. Всего один скачок в гиперпространство, и вот мы уже вернулись обратно.

– Как это?! – выдавил я.

– Обыкновенно, – пожал плечами Бартек. – Поедем на метро до стадиона.

– А билеты?

– У вас проездного нет?

– Ой, хватит! – разозлился Ушастый. – Где ты возьмешь билеты на матч?

Бартек скорчил рожу, показывающую, сколько нужно усилий для объяснения баранам таких очевидных вещей.

– Купим? – сказал он с саркастически вопросительной интонацией.

Сто шестьдесят евро – кажется, столько будет стоить самый дешевый билет. Ушастый проверил курс в смартфоне (4 злотых 33 гроша), открыл калькулятор и побледнел, увидев сумму.

– Шестьсот девяносто два злотых восемьдесят грошей! – простонал он.

Честно говоря, я испытал облегчение. Сумма казалась настолько космической, что я мог с чистой совестью не предлагать никаких решений.

– Прекрасно, – язвительно пробурчал я. – Восемьдесят грошей у меня уже есть.

Показывая, что тема закрыта, я вернулся к томатному супу, Яцек и Ушастый последовали моему примеру. Но тема не была закрыта. Бартек тщательно все продумал. Сказал, что тоже в деньгах не купается, но зато знает, как заработать. Тогда он и предложил раздавать флаеры. Он сам занимался этим уже несколько недель и клялся, что это мечта, а не работа.

– Тебе ничего не нужно делать, – расписывал он. – Стоишь, раздаешь. А денежки капают.

Не буду врать, такая перспектива показалась мне даже заманчивой – особенно с маячащим на горизонте Национальным стадионом – только вот вставать на работу к пяти утра мне не очень хотелось.

– Ну не знаю, – проворчал я. – Потом весь день в школе буду спать.

– А так ты не спишь?

Это он намекал на тот дебильный мем со мной в главной роли, который сначала болтался по дружеским страницам на «Фейсбуке», а потом, кажется, даже сделал карьеру во всей сети. На фотографии я сидел в классе с закрытыми глазами и выглядел так, будто внезапный скачок силы притяжения потянул все мягкие ткани моего лица к центру земли. Картинку дополняла подпись: «Баю-бай, усни, малыш / Свой пример во сне решишь». Я понятия не имею, когда Ушастый сделал эту фотку, но точно не на математике. Условия для сна на ней так себе. Единственный предмет, на котором можно было вздремнуть – хотя, конечно, я не спал, – это английский.

Дело не в том, что уроки были чересчур нудные, уровень преподавания крайне низкий или я какой-то сильно одаренный – просто за два года в английской школе каждый бы выучил язык. Сотни раз я объяснял, что на снимке пойман момент, когда я моргнул – ну, может еще зевнул в придачу, – но ведь не спал! Без толку. Интернет лучше знает. «Спящая красавица из 1 Д» – это еще не самое обидное прозвище.

– Очень смешно, – привычно огрызнулся я. – А сколько можно на этих листовках заработать?

Бартек утверждал, что чувак, на которого он работает, платит четыре гроша за штуку, за час можно получить до двух десяток! Я быстро подсчитал, что если два дня в неделю раздавать с семи до десяти (третий урок, правда, начинается без пяти десять, но всегда есть способ выкрутиться), то за неделю можно заработать сто двадцать злотых, умножаем на девятнадцать недель, которые остались до финала Лиги чемпионов… (я еще раз проверил, все ли в порядке с калькулятором) – две тысячи восемьдесят злотых!

– А что нужно рекламировать? – внезапно спросил Яцек, настолько не в тему, что даже мы, привыкшие к его странностям, зависли.

– Да какая разница, Святоша?! – взорвался Бартек, а мы с Ушастым стали усердно разглядывать все вокруг, чтобы скрыть улыбки.

Кликуха «Святоша» прилипла к Яцеку не случайно. Густые светлые волосы, спадающие на лицо вопреки всем попыткам зачесать их набок, голубые глаза с поволокой, пухлые губы, чуть изогнутые в мягкой улыбке – ему только нимба не хватало. Но канонизировать его можно было бы не только за внешний вид. В комплекте шли обязательность, пунктуальность, честность и серьезность, с которой он взвешивал моральные последствия любого шевеления пальцем. Казалось, что и его фамилия – Святек – тоже неспроста.

– Ну… не знаю… – Он покраснел. – Но ведь некоторые вещи глупо рекламировать, не?

– Например, какие? – спросил я.

– Ну… ну… – он отчаянно подбирал примеры и все больше краснел.

– Послушай, бро, – начал Бартек. – Мы тут дилерами собираемся стать или флаеры раздавать? Пожалуй, есть разница, а?

– Ну… есть, но…

– Реклама – двигатель торговли, – сказал я, к месту вспомнив фразу.

Видя, что наши аргументы отскакивают от Яцека, не оказывая должного воздействия, мы с надеждой посмотрели на Ушастого. В области убеждения неубеждаемых ему не было равных. Ушастый занимался этим практически профессионально. С тех пор, как я с ним познакомился (и насколько я знаю, даже раньше), он участвовал в самых разных кампаниях на «Фейсбуке». В последнее время он был увлечен акцией «Стоп марафон». Он даже рассчитал, что участники Варшавского марафона во время бега сжигают семнадцать миллионов шестьсот тысяч килокалорий, которых, если тратить их не так бессмысленно, хватило бы на то, чтобы в течение года кормить пятьдесят детей в Африке. Этот аргумент окончательно убедил меня отказаться от бега. Сейчас нам было необходимо что-то не менее мощное, чтобы сломить сопротивление Святоши.

Ушастый – миниатюрный щекастый брюнет с вечно озабоченным лицом маленького профессора – поправил на носу огромные очки и ответственно приступил к делу.

– А репетитора по математике ты как нашел, Святоша? – мягко спросил Ушастый, и Яцек неохотно подтвердил, что благодаря листовке.

– А репетитора по химии там, случайно, не было? – продолжал Ушастый.

– Ну, был.

– А почему ты не ходишь на химию?

– Потому

Глаза Ушастого триумфально заблестели.

– Видишь? – Он ткнул в Святошу указательным пальцем. – Ты сделал вы-бор! Математику хочу, химию не хочу. У человека всегда есть выбор. С помощью флаера ты просто доносишь до него ин-фор-ма-ци-ю, а он делает выбор. Ты принуждаешь его что-то делать?

– Нет, – проворчал Яцек.

– Вот именно. Тогда почему бы не раздавать людям какие-нибудь листовки? Ты хочешь решать за них?

– Ну нет, – Яцек съежился, и его голос стал не громче ветерка на лугу.

Зато Ушастый рос на глазах. Голос его крепчал.

– Ты хочешь отнять у них свободу?! – гремел он. – Право на информацию?! Достоинство?!

* * *

Я не был уверен, что чье-либо достоинство может пострадать из-за какого-то клочка бумаги, но, признаюсь, речь Ушастого произвела на меня впечатление. Самое главное – она попала в цель. Так что когда в январский вторник, еще по темноте, с термосами чая в рюкзаках мы впервые отправились на работу, Яцек был с нами.

В это время года Лига Чемпионов впадает в зимнюю спячку между групповым этапом и началом плей-офф, но плакаты и билборды на улицах Варшавы уже приглашали на финал, который состоится в мае. Под одним из таких билбордов, около магазина с товарами народного промысла, стояла белая «Октавия-комби», на которую Бартек указал, как только мы вышли из подземного перехода. На заднем стекле автомобиля была наклейка «DRABMEDIA – маркетинговые услуги. Петр Драбовский», а внизу номер телефона и электронный адрес. Когда мы подошли, из машины вышел мужчина лет сорока – как оказалось, владелец и шеф фирмы. На нем был длинный черный плащ, а под ним черный костюм и розовая рубашка в полоску. Рассматривая нас, он потирал ладони, будто пытался их намылить. Заметив на его руках перчатки, я невольно подумал про отпечатки пальцев.

– Всего трое? – недовольно проговорил он.

– Трое, зато какие, шеф, – уверенно произнес Бартек, многозначительно подмигивая нам.

Мы скромно потупились.

– Они знают, что делать? – спросил шеф.

– Я рассказал. Знают.

– Знают, сколько денег?

– Знаете? – спросил Бартек, и мы кивнули.

– А знают, что будет за дубли и мусорки?

Мы вопросительно подняли глаза, но Бартек жестом успокоил нас и слегка поморщился.

– Речь о том, чтобы не давать по два флаера в одни руки, – объяснил он. – И, конечно, не выкидывать то, что не раздали.

– У меня есть люди, которые за этим следят, – предостерег шеф. – Если я поймаю кого-то на вранье…

Он сделал паузу и провел ребром черной ладони себе по горлу.

– Я пошутил, – заржал он, заметив наши округлившиеся глаза. – Будете юлить – чао, бабки, еще и с работы выкину, всё поняли?

Драбовский записал нас в свой планшет, из коробки в багажнике вытащил пачки листовок, перетянутые бумажной лентой, вручил каждому по пять и указал количество рядом с фамилиями. Тысяча листовок на три часа – фигня.

– А можно больше? – спросил я разочарованно.

– Сначала эти попробуй, – хмыкнул шеф и сел обратно в «Октавию».

Двадцать злотых в час – заявлял Бартек. По четыре гроша за штуку. Получалось около восьми листовок в минуту. Я воодушевленно принялся за работу. Моя первая листовка досталась пожилому мужчине в коричневом пальто. По его виду не скажешь, что ему нужна депиляция сахарной пастой, но, безусловно, я не мог утаивать от него такую возможность. Через десять минут моя первая пачка листовок похудела на двадцать штук – на шестьдесят меньше, чем я ожидал. Я с беспокойством оглядел «Сковородку». Ближе всех был Яцек. Он стыдливо улыбался и протягивал прохожим флаеры.

– Я не уговариваю, – говорил он. – Просто информирую.

Не похоже было, что заспанные люди массово желали воспользоваться своим правом на информацию.

В десять я вернул шефу три непочатые пачки. Сложно сказать, было ли легкое движение его верхней губы тенью ироничной улыбки или же обычной мимикой. В сущности, неважно, потому что для первого дня работы с меня и так было достаточно этих глупых листовок. Четыреста штук за три часа! Вставать до рассвета, торчать на морозе, терпеть кислые мины эгоистов, которым лень даже руку протянуть, чтобы спасти ближнего, и все это за шестнадцать злотых? И так в два раза больше, чем у Яцека, – утешал себя я. Но как Бартеку и Ушастому удалось раздать по тысяче? Этого я совершенно не мог понять.

– Нужно иметь подход, бро, – объяснял мне Бартек, когда мы ехали на метро в школу. – Нужно улыбнуться, доверительно заглянуть в глаза, вот и все. Немного подсластить, понудеть или состроить щенячью морду и надавить на жалость. Немного умных слов не повредит: «ученые доказали», «эксперты убеждены», «мир сошел с ума из-за…», «эффект превзошел самые смелые…»

Я решил дать листовкам еще один шанс. Во второй половине дня я сел за комп, чтобы немного расширить свои знания из области шугаринга. В конце концов, информация поможет мне быть более убедительным, а значит, эффективным.

Депиляция с использованием сахарной пасты, как я узнал, более современный метод, нежели восковая. Для нее используют специальную пасту, полностью состоящую из натуральных ингредиентов (сахар, вода, лимонный сок, травы). Такая процедура менее болезненна, поскольку паста прилипает не к коже, а только к волоскам. Пасту можно наносить несколько раз на одно и то же место, что повышает ее эффективность. Средство наносят против роста волос, поэтому оно проникает максимально близко к волосяным фолликулам, а потом удаляют волоски по направлению их роста, что позволяет полностью от них избавиться.

– Какая гадость! – воскликнул я после всех этих открытий.

Однако быстро взял себя в руки и продолжил изучение темы. Я выписал на бумажку несколько текстов, которые можно было использовать в работе, и пошел в ванную репетировать перед зеркалом.

– Плотно облегает волоски, – сказал я бархатным голосом и сложил руки на груди, будто пытался спрятать маленькую птичку от жестокого мира.

– Паста не прилипает к коже, – я скривил рот и зашипел, изображая страдание, которое придется испытать, если остаться верным методу, при котором прилипает.

– Полностью состоит из натуральных ингредиентов, – грациозным жестом дирижера я подчеркнул легкость косметической симфонии.

– Средство наносится вплотную к корням волосков, – я хотел еще потренироваться откидывать рукой челку, но тут зазвонил домофон.

Я выглянул в окно. Перед калиткой стоял велосипед. Из-за столбика ограждения была видна только рука его владельца, но я и так знал, что это Яцек. Он жил на моей улице, через два дома, но даже эти несколько десятков метров он проезжал, а не проходил. Я смеялся над ним, мол, вытаскивать велик из гаража в два раза дольше, чем идти ко мне пешком, но он

– У тебя нет сахарной пудры, а то у нас кончилась? – спросил он прямо у забора без лишних приветствий и вступлений.

Я впустил их внутрь – велик и его самого – и пошел на кухню.

– Ты не мог в магазин съездить? – спросил я, возвращаясь с бумажным пакетом.

– Но мне нужно быстро, потому что паста получилась слишком жидкая.

Только теперь я заметил в руках Яцека металлическую баночку. Видимо, он ехал по нашим колдобинам, держа руль одной рукой. Он протянул мне банку, и я заглянул внутрь – там была мутная жижа.

– Что это? – скривился я.

– Сахарная паста.

– Зачем?

– Как зачем? – оскорбился он. – Для депиляции.

Я ошарашенно вглядывался в друга и пытался понять, не шутит ли он. Но ведь второе имя Яцека – Серьезность. Он явно недоумевал, что тут может быть непонятного.

– Я просто хочу попробовать, вот и все, – сказал он. – Я ведь не могу втирать людям, что оно работает, если не знаю, так ли это.

– Но там же написано «протестировано дерматологами»! – попытался я возразить.

– Это не значит, что работает, – заявил Яцек.

– Но косметологи советуют!

– Это не значит, что работает, – упирался он.

– Но это самый популярный способ депиляции!

– И все равно это не значит, что работает. Подсыплешь?

В отчаянии я бахнул ему в миску полпакета сахарной пудры. Он заглянул внутрь и сделал пальцем движение, будто собирается размешать содержимое. Потом задумался и спросил, не одолжу ли я ему ложечку. Мы пошли на кухню, там он долго и старательно вымешивал свою массу. Видимо, он был недоволен: как-то странно наморщил брови.

– Теперь снова слишком густая. Может, подлить воды, как думаешь?

Я пожал плечами и пробурчал, что в интернете писали что-то о лимонном соке. Услышав это, Яцек просветлел и триумфально ткнул в меня пальцем.

– Ага! – закричал он. – То есть ты тоже проверял в интернете! Видишь? Тебе тоже неловко втюхивать кому-то что-либо без проверки.

Я пытался выкрутиться, что это просто из любопытства, но он и слушать не желал.

– Хорошо, хорошо, – ответил он. – Так есть лимон?

Я вытащил из холодильника пол-лимона и выдавил в миску сок. Яцек еще немного помешал, набрал немного массы в ложку, наклонил ее.

– Ну что? – спросил я.

– Кажется, хорошо.

– Откуда ты знаешь?

– Если стекает, то слишком жидко, если падает – слишком густо, – объяснил он. – А тут и не стекает, и не падает, значит, в самый раз. У тебя травы есть какие-нибудь?

– Точно, там было что-то про травы, – вспомнил я.

В ящике в подписанных баночках у мамы хранились орегано, базилик, эстрагон, розмарин, тимьян, укроп, тмин, майоран, любисток, кориандр и чабер. Мы бросили в пасту по щепотке каждой травы. Масса потемнела и, загустев, стала выглядеть настолько омерзительно, что, пожалуй, могла быть эффективной.

– Что будешь депилировать? – спросил я.

– Ну… не знаю, – пробурчал Яцек, и я внезапно заметил, что он смотрит на мою верхнюю губу.

Там потихоньку росли недо-усы, и от одной только мысли, что кто-то может на них покуситься, я сильно разнервничался.

– Даже не думай! – я прикрыл лицо рукой. – На Галоше потренируйся.

У Галоша было, что эпилировать. Йорки вообще могут похвастаться довольно густым волосяным покровом, а уж этот, из семьи Святеков, особенно выделялся. Яцек, однако, отказался от моей идеи. Он тяжело вздохнул и с кислой миной закатал левый рукав. На его предплечье, если приглядеться, можно было обнаружить редкий светлый пушок. Кончиком ложки он нанес немного сахарной пасты на руку и размазал пальцем. Сел в кресло, оперся локтем и стал ждать. Повисла странная, пугающая тишина. Мы вглядывались в зеленое пятно на его светлой коже, и в какой-то момент мне показалось, что я вижу первые бледные струйки дыма. Вероятно, мне все-таки показалось, поскольку у Яцека не дрогнул ни один мускул.

– Пора? – спросил он через некоторое время.

– А я откуда знаю? – огрызнулся я.

Он подождал еще две минуты, подошел к раковине и смыл пасту с руки. Мы осмотрели продепилированное место. Потемневшие от воды волоски нельзя было не заметить.

– Может, их стало поменьше, а? – грустно спросил Яцек.

– Может, немного, – неуверенно сказал я.

Яцек уходил хмурый. Я убеждал его, что, видимо, мы добавили не те травы, а эксперты в области косметологии все-таки знают, что делают. Яцек не поддавался. Он всерьез думал отказаться от работы. Брел с велосипедом к калитке, уныло опустив голову. Даже банку забыл.

Вечером он позвонил мне. По телефону голос звучал радостно и оптимистично.

– Слушай, – воодушевленно сообщил он. – Я знаю, что буду делать. Я буду говорить, что это безболезненный метод. За это я ручаюсь. Проверил на собственной шкуре. Это же ОК, правда?

– Пожалуй, да, – пробурчал я, покрутив пальцем у виска, благо Яцек этого не видел.

На следующий день мы раздавали отель «Зубр» в Беловежской пуще. Тишина, покой и свежий воздух гарантированы.

Глава вторая

Вообще-то мой живот мне нравился. Ну, может, нравился – громко сказано, но я точно не питал к нему отвращения. Он был мягкий, слегка округлый, но не трясся на бегу, не мешал завязывать шнурки. Ни гордость, ни позор – живот как живот. Поэтому, хотя рыжая девочка со «Сковородки» исчезла в пасти перехода под перекрестком Иерусалимских аллей и Маршалковской, ее язвительный намек на мой якобы жирок засел в голове и раздражал, как камешек в ботинке. А еще я не мог понять, почему меня так задела дурацкая подколка совершенно постороннего человека. Да она просто меня разозлила! Что о себе возомнила эта дохлятина? Думает, она может вот так насмехаться над чужой фигурой? К тому же под курткой сложно было что-либо заметить.

От злости я решил немного потренироваться. «Я покажу Рыжей, что такое рельефный пресс», – думал я. Если, конечно, когда-либо ее увижу. Такая возможность не исключалась. Раз тогда рано утром она выходила из метро и шла по «Сковородке», вероятнее всего, это ее ежедневный маршрут. С тех пор я каждый день внимательно всматривался в прохожих поверх стопки листовок с английским за три недели и уничтожением насекомых. Однажды в толпе мелькнуло рыжее пятно под шапкой-вулканом, но ближе к Ушастому, чем ко мне, а покидать пост мне было нельзя. Потом я убеждал себя, что это вообще могла быть не она, а даже если она, я бы все равно не знал, как начать беседу. Не говоря уж о том, что кубики на животе еще не были готовы.

– Коучинг, гайдинг и менторинг! – повторял я, призывая самого себя к порядку.

Однако вскоре

Однажды, кажется, во второй половине февраля (в любом случае у нас был уже довольно большой опыт в раздавании листовок), Драбовский вытащил коробку из багажника «Октавии» и сказал:

– Ну, господа, сегодня мы поможем похудеть этой нации толстяков.

Я взял свою порцию, посмотрел на флаеры, и у меня кольнуло в животе. «Слимомикс!» – прочитал я. Как тогда! Я вспомнил бумажку, падающую, как осенний лист, и пламя волос, гаснущее в темноте перехода. Я подумал, что вполне может статься, что эликсир стройности и рыжая девушка появляются в моей жизни в один день. Конечно, я не верю в приметы и знаки, но раздача листовок не слишком интересное занятие, можно иногда разбавить его каким-нибудь дурацким развлечением.

Я встал там же, где и всегда, сорвал с пачки резинку и погрузился в раздачу флаеров, параллельно ведя наблюдение. Как всегда, мимо меня проходили полчища заспанных лиц, может, уже немного менее бледных, чем пару недель назад, может, смотрящих на мир чуть более приветливо, но все еще безразличных к тому, что я намеревался им дать. Среди них были лица красивые, молодые, грязные, милые, помятые, умные, заросшие, пустые, накрашенные и бандитские. Были и знакомые. Студент – худой очкарик с сумкой-почтальоном, перекинутой через плечо, и миллионом умных мыслей на лице – как по часам, в четверть восьмого. Потом Трактор – молодая мама с маленьким ребенком, он тянул ручки к моим листовкам, а она его решительно оттаскивала. Ближе к восьми часам Ультрас, готовый навалять первому встречному. Старичок с палкой и полиэтиленовым пакетом. Последний плелся так медленно, что я смог преградить ему дорогу и спросить:

– Не желаете ли эликсир стройности?

Как всегда, он повесил палку на руку, взял флаер, внимательно прочитал и отдал мне обратно.

– Нет, нет, это вам, – я мило улыбнулся.

– Мне? Спасибо, молодой человек.

Старичок отошел, хоровод знакомых лиц крутился дальше. На удивление, не было Будильника, румяной женщины-колобка, которая, проходя мимо меня, всегда кричала в трубку: «Ты уже встал? Ну слушай, уже пять минут девятого!» – зато неизменная Ароматная, благодаря которой с восьми десяти до восьми двенадцати над «Сковородкой» витал запах цветущего луга. Время Рыжей, скорее всего, уже прошло, но я автоматически продолжал рассматривать лица. Прошли двухметровый Баскетболист, Мисс Пирсинг, Двойник Бибера и Спринтер. Около девяти передо мной возник грустный мужчина в куртке гнилостно-зеленого оттенка. Его я видел впервые.

– Как тебя зовут, парень? – спросил он.

Ему было лет пятьдесят или больше. Волосы с благородной проседью, узкий заостренный нос, кончик которого, подобно стрелке компаса, стягивал к себе все, что только можно было стянуть на лице. Брови, губы, щеки, лоб – ни одна из нескольких десятков крохотных мышц не выглядела расслабленной, будто их держала в постоянном напряжении грусть, усталость или непрекращающаяся зубная боль. Он так удивил меня этим вопросом, что я послушно ответил:

– Филип. А что?

– А ты вообще знаешь, в чем участвуешь, Филип? – мягко спросил он.

– Ни в чем я не участвую! – оскорбился я. – Я просто раздаю листовки.

– А ты знаешь, что на этих листовках? – Его голос будто доносился из-под земли, и, хотя в нем не звучала угроза, я почувствовал дискомфорт.

– Какой-то «Слимомикс», – нервно сказал я. – Кажется, для похудения.

По лицу мужчины пробежала едва заметная хмурая тень, что казалось невозможным при таком напряжении мышц.

– А ты знаешь, Филип, как это работает? – спросил он, и я уже не был уверен, что в его голосе нет угрозы.

– Я не знаю, но это не мое дело, – голос прозвучал тоньше, чем я планировал. – Я только раздаю листовки.

Я поискал взглядом друзей. Бартек, Яцек и Ушастый были на посту и терпеливо протягивали листовки. Никто из них не смотрел в мою сторону, но я все равно почувствовал себя увереннее.

– Прошу прощения, но у меня работа, – сказал я чуть более твердо.

Грустный мужчина не отреагировал. Он сделал шаг в мою сторону и прошипел:

– А ты знаешь, что стало с моей дочерью?

Где-то за моей спиной была бетонная стена с логотипом Лиги чемпионов, но, инстинктивно отступая, я все никак в нее не упирался.

– Не знаю, – ответил я осторожно. – В любом случае, я к этому не имею никакого отношения. Я только раздаю листовки.

– Ей было столько же лет, сколько тебе, Филип.

– Я только раздаю листовки, – повторил я.

– Она была красивая, умная, веселая…

– Я только…

Внезапно в глазах мужчины блеснула искра безумия.

– Дай сюда эту гадость! – рявкнул он и бросился на листовки.

Я рефлекторно поднял руку, и нападавший пролетел под ней, как бык на корриде. Я развернулся на пятках и снова оказался лицом к нему. Он бешено буравил меня взглядом из-под кустистых бровей, шумно дышал носом и разве что не высекал подошвой искры на мостовой.

– Эй, простите! В чем дело? Что вы делаете? – испуганно бормотал я.

Он сделал еще один прыжок. Я молниеносно переложил листовки из левой руки в правую, он снова пролетел мимо, при этом зацепился за что-то ногой и распластался на земле. Его ярость вкупе с жалким бессилием казалась одновременно пугающей и смешной. Я нагнулся, чтобы помочь ему встать, и тогда он, еще лежа, резко потянулся к листовкам. Я пытался отнять руку, но он успел схватить меня за запястье. Мы некоторое время провозились – он пытался встать, я пытался освободить руку. Вокруг начали собираться люди.

– Что вы делаете? Оставьте мальчика! – испуганно закричала какая-то женщина.

Другие тоже кричали, но никто не решался вмешаться. Тем временем мне удалось вырвать руку и спрятать пачку листовок под полой расстегнутой куртки. Я стоял лицом к стене с граффити, защищаясь от противника спиной и отставленной пятой точкой. А тот скакал из стороны в сторону, пытаясь зайти спереди.

– Отдай! – орал он. – Убийцы!

Из-за невозможности достичь желаемого он совершенно потерял контроль над собой и как ребенок в истерике принялся дубасить меня ладонями по спине. В конце концов со стороны Центрального вокзала прибежали двое полицейских, схватили его под мышки и оттащили на безопасное расстояние.

– Это какой-то псих! – объясняли люди. – Он бросился на мальчика и начал его бить! За решетку его! Сумасшедший!

Будто бы в подтверждение этих слов мужчина стал что-то орать про убийц, заговор и жадных воров, но, кажется, это окончательно убедило полицейских в оценке его психического состояния, и они вежливо, но решительно потянули его в сторону служебного авто.

– Он ничего тебе не сделал? – допытывался Бартек (скорее для поддержания разговора, потому что было очевидно, что

Ушастый и Яцек крутили головами и со смесью страха и восхищения бормотали:

– Е-мое! Вот это псих!

– Чего он от тебя хотел? – услышал я голос Драбовского.

Бартек позвонил ему, но Драбовский успел лишь к самому концу, и не понимал, с чего все началось.

– Он просто набросился на него! Пытался отнять листовки! Орал на всю «Сковородку»! – перебивали друг друга Бартек, Яцек и Ушастый.

– Эй, эй, спокойнее, не все хором, – присмирил их шеф. – Филип?

– Все так, – подтвердил я. – Он хотел, чтобы я отдал ему флаеры. Постоянно твердил о своей дочери. Якобы с ней что-то произошло из-за этого «Слимомикса».

– Вот это псих! – прыснул Ушастый.

– Больной какой-то, – добавил Бартек, потом прозвучало еще несколько слов из богатого арсенала нашего языка, подходящих для описания нетипичной ситуации.

Кажется, только Яцек пытался принять во внимание другие аспекты печального события.

– А если с его дочерью действительно что-то случилось? – взволнованно спросил он. – И этот «Слимомикс» правда какой-то не такой?

Мы стали закатывать глаза на эти святошины страхи, но шеф отнесся к ним с вниманием и уважением. Он сказал, что мы, люди рекламы, имеем право на этические сомнения, но не можем разбираться во всем и иногда должны доверять авторитетам. Хотя, конечно, есть люди, которые всеми силами хотят это доверие подорвать. Они целенаправленно мутят воду, распускают слухи и портят имидж. На вопрос Ушастого, зачем им это, он ответил:

– Все просто. Чтобы уничтожить конкурентов. Они говорят: «“Слимомикс” плохой, но, к счастью, у нас есть “Витослим”».

Кажется, по нашим лицам он понял, что мы не слышали этого названия.

– «Витослим», – предвосхитил он вопрос, – еще одно средство для похудения, другого производителя.

Наступила тишина, пока мы переваривали слова шефа, в конце концов Яцек взволнованно спросил:

– То есть вы считаете, что человек, набросившийся на Филипа, работает на «Витослим»?

Драбовский неопределенно развел руками. Конечно, он не был уверен, но не удивился бы, если бы те ребята на такое пошли. Прежде чем уйти, он пообещал, что за этот день заплатит мне по двойной ставке.

Глава третья

Я воткнул иголку циркуля в станцию метро «Центр». Развел ножки на половину расстояния между ней и следующей станцией, то есть «Политехникой» (если бы Рыжей было ближе туда, она не выходила бы на «Центре»). Прочертил на карте дугу, отрезанную линией Иерусалимских аллей. Кроме того, я отметил небольшой сектор на северной стороне Аллей, состоящий из мест, до которых было ближе от «Центра», чем от каких-либо станций второй линии метро. Получилась форма несимметричной двояковыпуклой линзы. Красными точками я отметил все лицеи, расположенные внутри линзы. Это были лицеи имени Гоффман, Замойского и Езераньского.

«Не так уж и много», – подумал я, и по моей спине пробежали приятные мурашки. Я встал из-за стола, сделал несколько кругов по комнате, чтобы немного успокоиться после прилива энергии.

Три лицея – с этим нетрудно справиться. Если караулить у каждого по очереди, то максимум за три дня я узнаю, что мне нужно. При некотором везении уже в первый день – если сразу угадаю нужный лицей. Я не знаю почему, но готов был поспорить, что Рыжая учится в лучшем. То ли блеск в ее глазах, то ли тот наглый жест, то ли идеальные рыжие волосы, которые казались самым подходящим оттенком для необыкновенного ума – со всем этим я как-то не мог ее себе представить в обычной школе. Проблема в том, что все три лицея в моей линзе относились к лучшим в Варшаве. И эта проблема не единственная. Чем больше я ходил по комнате, тем отчетливее это понимал. С чего я взял, что Рыжая идет от метро «Центр» в школу пешком? Она ведь могла пересаживаться на трамвай и еще долго ехать в какой-нибудь лицей в районах Прага или Охота. Если так, то ищи ветра в поле. Кроме того, предположение, что Рыжая вообще ходит в лицей, я тоже сделал на основе сомнительных предпосылок. Она могла быть, скажем, студенткой. С такой-то рыжиной вполне возможно. Ученицей гимназии? Собственно, почему бы и нет. В гимназиях девчонки тоже бывают вполне себе ничего. Парикмахерша? Страховой агент? Тренер? Я вынужден был признать, что и это не исключено. Туристка из Гданьска? Польскоязычная путешественница из Монреаля? Я больше не чувствовал ни мурашек на спине, ни подрагивания мышц от предвкушения.

Я сел за стол, закинул на него ноги и глубоко вздохнул. Что за день! Все началось с этого чертового мужика на Сковородке. Мне раньше совершенно не приходило в голову, что раздача листовок может быть опасной. Я отдавал себе отчет, что в любом бизнесе есть конкуренция, но нападать на школьников, раздающих флаеры? Из-за всего этого мы опоздали на тест по математике. Мало того, что у нас было меньше времени, так еще и утренние эмоции не давали мне сосредоточиться. Из пяти заданий я сделал только два, маловероятно, что этого будет достаточно. Хитрый план по поиску Рыжей улучшил мое настроение, но только на то время, пока казался удачным. Осознание его глупости раздавило меня еще больше. Ну и в довершение всего мне нужно было написать сочинение по польскому, а по немецкому выучить три листа слов на тему болезней и лечения. И уложиться надо было до восьми сорока пяти, потому что после зимнего перерыва возвращалась Лига чемпионов, и в одной восьмой финала «Реал Мадрид» играл с «Арсеналом».

«Кузнец своего счастья или лист на ветру – какая из этих метафор лучше описывает человека? Приведи аргументы из художественной литературы».

«Кто только придумывает эти темы!», – мысленно простонал я и для начала щелкнул ручкой.

«В своем сочинении я постараюсь доказать, что…»– написал я и подумал, что, может, лучше начать с немецкого.Ich habe Kopfschmerzen– у меня болит голова. Да, так и есть.Zum Arzt gehen– идти к врачу.

– Herr Doktor, – пробормотал я под нос, – bitte освободите меня от сочинения о человеке по состоянию здоровья.

Кстати, про состояние – интересно, а полностью ли восстановился после травмы Месут Озиль[3], а также, кстати, про освобождение – вдруг Рыжая в последнее время болела, потому я ее и не встречал, и, кстати, про сочинение – уже пятый час. Я тяжело вздохнул и снова взял ручку. Я написал:«…постараюсь доказать, что человек…»

Нет, на голодный желудок это делать невозможно! Я спустился на кухню, открыл упаковку кукурузных палочек. Когда позвонил Яцек, я был уверен, что он хочет спросить, кузнец или лист. Я собирался ему ответить, что неважно, только бы успеть до Лиги, но

– Загугли «Слимомикс» и unaswmiescie.pl! – сказал он дрожащим голосом.

– Хорошо, – ответил я. – Когда придешь смотреть матч, напомни.

– Не когда приду смотреть, а прямо сейчас! – приказал он. – Скоро буду.

Он положил трубку, а уже через две минуты я услышал за окном скрежет колес и увидел эффектное торможение на мокрой дороге перед калиткой.

– Ты прочитал? – спросил Яцек, едва я открыл дверь.

– Да, два раза, – язвительно ответил я. – Я до компа дойти не успел.

Святоша припарковал велик на дорожке, прошел мимо меня через прихожую и направился прямо в мою комнату. Там, не спрашивая разрешения, он плюхнулся за комп, постучал по клавишам и отодвинулся, уступая мне место.

– Читай! – сказал он.

То, что показал мне Яцек, было похоже на интернет-издание районной газетки. Называлась она «У нас в городе», а от цветных надписей и мигающих картинок могла начаться настоящаяKopfschmerzen, если вдруг до этого ее не было. Больше всего бросалась в глаза (по крайней мере, мне) фотография симпатичной худенькой девушки, мило улыбающейся белой баночке, которую она держала в руках. Причину удовольствия поясняла надпись под фото: «Спасибо, “Витослим!”»

– Ну и что? – пожал я плечами. – Реклама дурацкая?

– Не это, – нетерпеливо поморщился Яцек. – Текст.

Между окошками с объявлениями и рекламами была втиснута статья.

«Еве было 16 лет. Хорошая, умная, любимая, всегда готовая помочь. Вдобавок стройная и красивая. “Из нее вышла бы прекрасная модель”, – твердили родителям соседки и знакомые продавщицы. А этот каскад золотых волос и голубые, как небо, глаза… “Эх, доченька, доченька, – вздыхает Януш, госслужащий и до недавнего времени отец. – Кто тебе запудрил мозги этими килограммами? Ты – и лишний вес?”

“Слимомикс” – гласила надпись на баночках, которые родители нашли в столе дочери. “Мы никогда не контролировали Эвочку, – утверждает мать. – Но ее поведение и внешний вид так нас напугали, что выхода не было”. “Запавшие глаза, потрескавшиеся губы, – вспоминает Януш. – А еще периодические приступы ярости, которые сменялись долгими периодами апатии”.

В поликлинику девушку заманили хитростью. Сказали, что это плановая диспансеризация в связи с шестнадцатилетием. Увидев ее, врач схватился за голову.

“Почему мы раньше не заглянули в ее стол!” В глазах Иоланты блестят слезы. В больнице сообщили, что, обратись мы чуть раньше, у девушки был бы шанс.

Януш сидит на кухне и мнет в руках пластиковую баночку от “Слимомикса”. Он утверждает, что это помогает ему справиться с эмоциями. Остальные пузырьки он выбросил на следующий день после похорон. Оставил один. На память. На случай, если имя убийцы вылетит у него из головы».

– Что скажешь? – спросил Яцек, когда я закончил читать.

Он нервно смотрел то на меня, то на монитор, мне даже показалось, что у него слегка дрожит подбородок.

– Ну… не знаю, – пробурчал я. – Выглядит не очень.

– «Выглядит не очень»?! – взорвался он. – Чувак! На нашей совести жизнь девочки, а ты говоришь: «Ну не знаю»? На наших руках кровь!

Святоша с шумом плюхнулся на кровать и спрятал лицо в ладони.

– А я говорил! Я предупреждал! Это вы меня уговорили! – бился он в истерике.

Я почувствовал, как меня охватывает злость. Яцек брал деньги, как и все, а вину теперь пытается взвалить на нас! Да вообще, какую вину? Мы кому-то что-то впаривали? Это наша вина, что в мире есть недобросовестные производители и продавцы? Мы виноваты не больше, чем забор с рекламами, доска объявлений или мегафон на машине!

– Возьми себя в руки! – рявкнул я. – Какая еще кровь! «Слимомикс» – это не какое-то ведьмино зелье. Его делали серьезные люди. А еще более серьезные проводили исследования. Ты думаешь, кто попало может продавать любую фигню? Ты что, бро! Мой дед фармацевт, он рассказывал, как это происходит. Знаешь, сколько тестов должна пройти каждая таблетка, прежде чем оказаться на рынке?

– Но та девушка… – пробормотал Яцек, сбитый с толку моей бурной реакцией.

– Да успокойся ты со своей девушкой! Я не знаю, понятия не имею, мне это неинтересно. На листовке была рекомендация Польской фарм-какой-то-там ассоциации? Была. Подписался какой-то профессор? Подписался. Чего ты хочешь? Профессора перепроверять? Это он должен разбираться в похудении, а не мы.

– Думаешь? – неуверенно спросил Яцек.

– Ну конечно! А тебя не смущает, что рядом реклама «Витослима»?

С этого мне следовало начать. Связь одного с другим просто бросалась в глаза. Бесстыдство этой уловки переходило все границы. То, что они выдумали всю историю, это одно, но помещать рядом собственную рекламу? Неужели кто-то мог не раскусить такой примитивный ход?

Яцек немного помолчал, будто мысленно складывал сложный пазл.

– Хммм… – пробормотал он в конце концов. – Вроде Драбовский тоже что-то такое говорил.

Я сделал жест, подтверждающий верность аргумента, который Яцек озвучил.

– То есть ты считаешь, это все вымысел? – уточнил он.

– Конечно.

– Точно?

– Сто пудов, – заверил я.

* * *

Дедушка сидел, опершись локтями о подоконник и прижав к глазам бинокль – тот самый, с которым его отец в тридцать девятом году отправился на войну.

– Ну как там дела, дедуль? – спросил я, входя в комнату.

– Сегодня враг особенно активен, – сказал он.

Мамины родители жили недалеко. Примерно как Яцек, только в другую сторону. И это не случайно. В девяностых, когда на месте нашей улицы еще паслись коровы и никто не предполагал, что Варшава дотянется и досюда, дедушка с бабушкой довольно дешево купили приличный кусок земли. Они разделили его на три части: на одной построили дом, а две другие предназначались «на приданое» детям. Брат мамы, дядя Артур, продал свой участок нашим нынешним соседям, а сам купил квартиру в районе Бемово. Мама сначала тоже не хотела здесь жить, но папа ее уговорил. Последствия этого решения коснулись всех будущих поколений Койтысов, то есть пока только меня. К этим последствиям относились приятные воспоминания из детства, проведенного вдали от городского шума, ежедневные долгие поездки в большой мир и семья под боком.

Я встал рядом с дедушкой и выглянул в окно. Во второй половине февраля день прибавлялся, и несмотря на то, что было почти пять часов, еще не совсем стемнело. На старой яблоне качалась деревянная кормушка, а все из-за крылатого гостя, который присел на краешек. Из-за тонкой перекладины был виден только его раздвоенный хвостик.

– Зеленушка, – прошептал дедушка так тихо, будто опасался, что любой звук громче шепота спугнет неприятеля.

На самом деле дедушка любил своих «врагов». Он сыпал им в кормушки самые разные лакомства, вешал сальце, делал шарики из смальца с зернышками и с огромной радостью приветствовал на пороге своего сада. Военный бинокль прадедушки

Все началось с того, что в одну особенно ветреную ночь кормушка сорвалась с дерева. Но она упала настолько удачно, что не только не сломалась, но даже не растеряла ценного содержимого. Встав утром, дедушка, вместо того чтобы повесить кормушку на место, решил понаблюдать, будут ли наземную столовую посещать так же охотно, как и воздушную. Оказалось, нет. Птицам явно было неинтересно есть прямо с земли. А может, и интересно, но по каким-то причинам они считали это небезопасным. И дедушка сформулировал гипотезу, что дело в страхе перед Пипеткой, толстой кошкой, любимицей бабушки Мирки. Он повесил кормушку прямо над землей на длинном шнурке, второй конец которого привязал к ветке. Каждый день он перекидывал кормушку на шнурке через ветку таким образом, что шнур наматывался и немного поднимался над землей. В результате птичья столовая каждый день поднималась выше на несколько сантиметров, пока наконец однажды птицы не начали снова в нее прилетать. Достаточно было измерить высоту, на которой теперь висела кормушка, чтобы определить минимальную ловушку чувства безопасности крылатых гостей. Однако дедушка все еще не был доволен. Он хотел определить, одинакова ли эта высота для разных видов птиц. Поэтому он продолжал наматывать шнурок и внимательно наблюдал, в какой момент вернутся чижики, в какой щеглы, а в какой снегири.

– Метр пятьдесят, – сообщил дедушка, отрывая бинокль от глаз.

– Что «метр пятьдесят»? – спросил я.

– Ловушка безопасности для зеленушек.

– Ага! – серьезно сказал я. – И что? Теперь ты все знаешь?

– Ты шутишь? – фыркнул он. – Никогда нельзя знать все. На самом деле, чем больше ты знаешь, тем больше понимаешь, как много не знаешь.

Я заметил, что это звучит довольно грустно, на что дедушка возразил:

– Наоборот. Это восхитительно. Ты открываешь двери, за ними следующие, и следующие, и потом еще парочка.

– И что еще ты хочешь исследовать? – спросил я без энтузиазма.

Это была ошибка. У дедушки загорелись глаза, а я вспомнил: двадцать сорок пять, «Реал» – «Арсенал».

– Сейчас расскажу, – начал он. – Пока мы знаем, какую высоту кормушки зеленушка считает достаточной, чтобы не бояться нападения Пипетки. Но Пипетка уже старая, толстая и не очень ловкая. Если бы вместо нее в округе появился более активный кот, изменилась бы эта ловушка? Иначе говоря, птицы считают всех котов в одинаковой степени опасными и у них одна и та же стратегия безопасности в отношении всего вражеского вида или, может, они оценивают возможности каждого кота по отдельности и в каждом случае разрабатывают отдельную стратегию? Понимаешь?

– Ммм… – промычал я и решил воспользоваться случаем, чтобы изящно перейти к цели своего визита. – Кстати, про лишний вес, – начал я. – Как ты считаешь, таблетки для похудения – это хорошая идея?

Кажется, я переоценил изящность перехода, потому что дедушка подозрительно посмотрел на меня.

– А что? – спросил он. – Ты считаешь, что я слишком толстый, или хочешь дать их Пипетке?

Я почувствовал себя так, будто меня поймали на поедании варенья пальцем из банки, но сохранил невозмутимое лицо и заверил, что проблема эта интересует меня исключительно теоретически. Уж кто кто, а вот дедушка как раз должен понять необходимость теоретической проработки проблем. Кажется, он действительно понял и к тому же оценил, потому что посмотрел на меня серьезно и сказал сесть рядом.

– Спрашиваешь, хорошая ли идея – таблетки для похудения?

Я покивал.

– Ну знаешь, внук…

В том-то и дело, что я не знал, а знать хотел. Не то чтобы я, подобно Яцеку, считал, что, давая господину Икс листовку на улице, я беру ответственность за ее содержимое, за то, что господин Икс с ней сделает и что она сделает с господином Икс. В противном случае я бы никому не смог вручить рекламу «лучшего кебаба в городе», не попробовав предварительно все остальные. Каждый понимает, что «лучший кебаб в городе» должен быть как минимум кебабом, а вот будет ли он лучшим – это элемент игры, в которую играет с нами продавец-искуситель. Мир стоял бы на одном месте, если бы каждый все понимал так дословно, как Святоша. Однако было бы приятнее, если бы «Слимомикс» действительно способствовал похудению и при этом не убивал невинных подростков. Поэтому я с нетерпением ждал продолжения.

– По-моему, может быть по-разному, – закончил дедушка.

Я мысленно застонал, хотя этого можно было ожидать. Для дедушки все всегда от чего-нибудь зависит. У всего есть контексты, аспекты и перспективы. Какой-то кошмар, а не нормальная жизнь.

– Как именно «по-разному»? – недовольно пробурчал я.

– Зависит от многих вещей, – объяснил дедушка. – Во-первых, от того, зачем человек худеет.

– Ну как зачем? – фыркнул я. – Чтобы лучше выглядеть.

– Вот видишь, – дедушка чувствовал себя в своей стихии. – Ты говоришь, лучше выглядеть. А откуда известно, как именно лучше? Одним лучше одно, другим другое. Кроме того, со временем вкусы меняются. В разных частях мира ценятся разные вещи. Может, иногда лучше кому-то сказать «тебе так хорошо в твоем теле», чем «вот тебе таблетка, и сделай что-нибудь с собой».

– Но ведь жир – это нездорóво, – заметил я.

– Это правда, – дедушка стал посерьезнел. – Лишний вес мало кому идет на пользу. Но обычно достаточно просто оторваться от кресла. Зачем сразу что-то принимать? О, посмотри вот на Чипса, – стуча лапами по полу, в комнату забрел их десятилетний пес породы легавая. – Две прогулки в день, и даже бабушка не в состоянии его раскормить.

– То есть таблетки бесполезны? – я попытался подвести разговор к завершающей стадии, поглаживая Чипса по красивой коричневой шерсти.

– Ну… зависит.

– Боже, дедушка! – застонал я. – А ты не можешь просто сказать: да или нет?

Чипс, кажется, не хотел участвовать в беседе, потому что тихонько фыркнул и побрел в более интересные места.

– Иногда нельзя сказать вот так просто, – защищался дедушка. – Правда же зависит. От того, что в

– Ну, например, так, – невинно сказал я, вытягивая из кармана листовку. Ту самую, которую несколько дней назад выкинула рыжеволосая девочка и которую я спас и непонятно зачем сохранил на память в кармане. – Это мне дали на улице, и я забыл выкинуть, – сразу добавил я на всякий случай.

Дедушка опустил на нос очки, которые на время наблюдения в бинокль закреплял на белых волосах, и пробежал листовку глазами.

– «Слимомикс», – прочитал он. – На первый взгляд в составе ничего такого. Немного травок, и все.

– То есть он не работает?

– Зависит. У некоторых он может ускорить обмен веществ и немного снизить аппетит.

– То есть стоит принимать?

– Зависит. Если ты в дополнение будешь двигаться и правильно питаться, то он может немного помочь. Но если решишь, что таблетка решит все проблемы, и пренебрежешь всем остальным, то ничего не выйдет.

– А он может навредить? – я попытался зайти с другой стороны.

– Если из-за него ты забросишь активность и правильное питание, то таким образом может.

– Нет, я о том, может ли он вызвать какие-то заболевания? – уточнил я.

– Ну, знаешь, – дедушка скептически поморщился. – Я в составе ничего опасного не вижу, но никогда не знаешь, сколько человек может этого принять, пьет ли он другие препараты, чем болеет, какие у него склонности. На наше здоровье одновременно влияет много факторов, иногда достаточно одному из них немного измениться, и равновесие нарушится.

– Но это само по себе не опасно? – спросил я, чтобы в конце концов получить хоть какую-то пользу от всех этих рассуждений.

Дедушка покачал головой, что предвещало очередные рассуждения, поэтому я поскорее добавил:

– От него же не умирают?

– Ну… умирают вряд ли, – вздохнул в конце концов дедушка, который, видимо, был не в состоянии сказать просто «нет».

– То есть такой вот «Слимомикс» не такой уж и плохой, – нажал я.

– Ну знаешь…

– Да, да, знаю, что зависит, – молниеносно отреагировал я. – Но иногда может пригодиться, да?

– Ну… ИНОГДА может, – с трудом выдавил из себя дедушка.

Вечером я пересказал этот разговор Яцеку.

– Мой дедушка утверждает, что «Слимомикс» действительно работает, – сказал я. – И что эта история с девушкой – полная ерунда.

Да, знаю, я немного упростил ситуацию, но это было за пять минут до начала матча, нужно было изложить покороче.

«Реал» выиграл 2:0, а в сочинении я выбрал кузнеца, потому что в списке у меня была только одна книга.

Глава четвертая

– О, сегодня вторник или четверг. Спасибо, что напомнил.

– В смысле?

– Я всегда проверяю, тут ты или нет, если тут, значит, сегодня вторник или четверг.

– Да? Но я тебя с того первого раза больше не видел.

– Ну я немножко пряталась.

– Почему?

– Не хотела мешать. Ты всегда так занят.

– Ну что ты! Я бы дал тебе флаер. Пара лишних грошей для меня.

– Что сегодня раздаешь?

– Суши.

– Они правда такие вкусные, как написано?

– Не знаю. Может, сходим проверим…

Это было бы идеально (ну разве что суши можно было бы заменить чем-нибудь подешевле). Хуже, если бы мне пришлось начинать разговор.

– О, опять ты, – сказал бы я спокойно, если бы однажды она снова взяла у меня листовку.

– Опять? – удивилась бы она. – В смысле опять?

– Ну, как тогда?

– Когда?

– Ну тогда. «Слимомикс». Не помнишь?

Наморщенный лоб, пустой взгляд, пожатие плечами – признаюсь, такой сценарий тоже нельзя исключать.

Тем временем закончился февраль, потом пролетел март, а среди тысячи лиц, которые за это время промелькнули мимо меня, ни разу не было Рыжей. Не вернулся и грустный мужик, не повторилась атака, мы без особых приключений рекламировали ремонт молний, аварийное вскрытие автомобилей, помощь со взысканием задолженностей и астрологические консультации для бизнеса.

Все еще не было известно, кто выступит тридцатого мая в финале Лиги чемпионов, но после матчей одной восьмой финала стало ясно, что это не будет ни «Аякс», ни «Арсенал», ни «Челси», ни «Динамо Киев». Последняя команда проиграла «Ливерпулю» пять – ноль, и Яцек так возбудился, что три дня ходил по школе с красным шарфом. Не обошлось и без сюрпризов. Первый заключался в том, что после двухматчевого противостояния с ФК «Рома» вылетела «Барселона». Второй – что билеты на финал будут доступны лишь немногочисленным избранным, кому повезет в лотерею.

– Лотерею?! – заорал Ушастый, когда однажды Бартек об этом мимоходом упомянул.

– А ты что думал? – разозлился Бартек. – Все же не поместятся. Нужно как-то выбрать, кому продавать билеты. Ты бы знал, если бы немного погуглил вместо того, чтобы постоянно трепаться о своих галстуках.

Это был классический пример защиты через нападение. Ушастый несколько дней очень активно поддерживал интернет-акцию «Антигалстук». Ее целью было обратить внимание общества на то, как много мы производим и накапливаем вещей, которые ни для чего не нужны. Галстуки – как утверждали антигалстучники – не греют, не защищают, не закрывают. Они – символ пустой траты креативности на производство бесполезных вещей. Чтобы открыть людям глаза, организаторы акции призывали публиковать в своих аккаунтах на «Фейсбуке» идеи использования галстуков. Чехол для удочки, защита кустов от морозов, поводок, скакалка, канат – это лишь самые очевидные способы, предложенные пользователями.

Ушастый лично и через интернет изводил нас просьбами поддержать кампанию, и нам это действительно уже порядком надоело, но это совершенно не отменяло того факта, что Бартек не рассказывал о лотерее.

Мы окружили его, приперли к стенке, а лица у нас были такие, что он, кажется, испугался, потому что поднял руки, будто хотел заслониться от ударов.

– Ну что? Чего вы хотите? – мычал он.

– Ты мог нам сказать, – процедил я.

– Я говорил.

– Не говорил.

– Говорил.

– Говорил он вам? – спросил я.

Ушастый и Яцек решительно замотали головами, что вынудило Бартека пойти в контратаку.

– Но ведь это очевидно, что на всех не хватит, – зудел он. – Нужно же немного думать! Или читать правила, а не только ждать, что кто-то все за вас сделает!

Согласно правилам UEFA, у каждого болельщика есть право подать заявку на именной пригласительный билет для себя и одного сопровождающего. Нетрудно предположить, что количество желающих сильно превысит количество мест, поэтому шансы на успех в лотерее были мизерными. С того момента, как Бартек впервые посеял в наших умах допущение, что у нас есть шанс посмотреть финал вживую, это зернышко разрослось, напиталось и стало настоящей мечтой. Если недавно просмотр футбола с друзьями, колой и попкорном казался весьма привлекательным досугом, то теперь при мысли об этом щемило сердце.

У Бартека и Ушастого листовки разлетались как горячие пирожки. Может, потому что они не искали в толпе мифических созданий, а сосредотачивались на работе и вкалывали на полную. Когда, отработав смену, мы шли в школу, на их лицах читалось удовлетворение. Они рассказывали профессиональные анекдоты, хвалились, называя рекордные суммы. До тысячи листовок в день, правда, они немного не дотягивали, но для меня и текущие их результаты оставались недостижимыми. Когда меня прижимали к стенке и я вынужден был признаваться, сколько раздал, они делали озабоченные лица, но потом сразу принимались меня успокаивать, что времени еще достаточно. К счастью, был еще Святоша. На его фоне мои достижения были поистине впечатляющими. Он представлял собой неповторимый стиль колпортажа. Яцек раздавал листовки с таким лицом, будто пытался сплавить краденые часы. Он держал их близко к телу, будто хотел одновременно и показать, и спрятать от нежелательных взглядов. Конечно, именно у него под конец дня оставалось больше всего листовок.

– Ну откуда мне знать, что эти накладные ногти действительно крепкие, как у пантеры? – объяснялся он потом немного смущенно. – Я так не могу. Пожалуй, я брошу.

– Е-мое, Святоша, возьми себя в руки! – бесился Бартек. – Речь не о когтях, а о Лиге чемпионов! Заруби себе на носу!

– О Лиге чемпионов и о дружбе, – добавлял Ушастый. – Помнишь? Один за всех, все за одного. Мы вместе работаем, вместе идем, такой был уговор. А ты сливаешься. Хочешь все испортить? Хочешь предать лучших друзей? Отнять у них мечту? Это, по-твоему, высокоморально?

Мы тактично замолчали, оставляя Яцека один на один с его сложными переживаниями, а душа его бурлила, растягивалась, ворочалась, пока все острые палочки, колющие ее изнутри, не складывались так, чтобы позволить спокойно жить дальше.

– Кроме того, эти женщины из «Мира ногтей» тоже должны как-то зарабатывать, разве нет? – произносил он в конце концов с надеждой в голосе, а мы с энтузиазмом поддакивали:

– Именно!

Вот так совместными усилиями нам удалось провести Святошу через мрак сомнений и счастливо отбуксировать его в начало апреля, к последнему моменту, когда можно было подать заявку на розыгрыш билетов на финал «Лиги чемпионов».

* * *

– Ну что, сколько у вас? – спросил Бартек, но никто не хотел говорить первым.

Была пятница, уроки кончились, но мы еще не разошлись по домам. Впервые в этом году по-настоящему пригрело солнце, и хотелось посидеть после школы на заборчике, который выкраивал в бетонной пустыни небольшой кусочек земли для жизни старого клена.

– А у тебя сколько? – ответил Ушастый.

Они с Бартеком были Неймарами[4] колпортажа. Они отдавали себе отчет, что нет лучшего способа определить, кто больше Неймар, чем сравнить заработки. Отсюда этот интерес.

– Ты первый, – уперся Бартек.

– Почему я? – спросил Ушастый.

– Потому что я нашел работу.

– Ну и что?

– Ну и то.

В конце концов Ушастый сдался и с некоторым волнением сказал:

– Шестьсот пятьдесят четыре злотых и семьдесят два гроша.

– Что?! – закричал Бартек. – Ты из карманных добавил, да?

Ушастый покраснел от гнева.

– Я добавил?! Ничего я не добавлял! Ни гроша! – он ударил себя кулаком в грудь так, что кости затрещали.

– А! – вспомнил Бартек. – Я как-то болел и не раздавал. Тогда сходится. У меня шестьсот сорок восемь. Если бы я тогда пришел, было бы больше.

– С чего ты решил? – заволновался Ушастый.

– Просто. Если добавить…

– Ладно, неважно, – внезапно прервал их Яцек. – Так или иначе, у нас слишком мало денег. Вам хотя бы немного не хватает, а у меня всего триста. Ну, что поделать – я хотел, я пытался, не получилось. Не знаю, как вы, но я сдаюсь. Впрочем, мне кажется, по телеку все равно лучше видно.

Капля оптимизма, заключенная в последней фразе, должна была хоть немного подсластить поражение, однако наоборот добавила ему горечи. Я мог бы, пожалуй, и посочувствовать Святоше, если бы не истратил весь запас жалости на себя. Мои четыреста шесть злотых – это, конечно, чуть больше, чем его три сотни, но все равно мне не хватало так много, что это уже не имело значения. Конечно, я и раньше знал, сколько у меня денег. И то, что я не успею собрать нужную сумму, уже несколько недель было для меня почти очевидным. Только вот для настоящей мечты этого «почти» было достаточно. В этом «почти» заключалась огромная надежда.

– Я тоже отпадаю, – обреченно сказал я, расставшись с последними иллюзиями.

* * *

От остановки до дома мы с Яцеком плелись в полном молчании. Бартек с Ушастым, прежде чем расстаться с нами у метро, продемонстрировали весь свой талант убеждения, тот самый, который, по их словам, помог им в работе с рекламой. Они соблазняли, обольщали, угрожали, стыдили. Будто мы сами не знали, что на финальном матче Лиги чемпионов будет круто. Будто мы сами не понимали, что следующий такой матч пройдет в Варшаве в лучшем случае, когда мы будем на пенсии. Умники. Рассказали бы это моим четырем сотням. Уговорили бы их удвоиться. Интересно, они бы послушались? В конце концов Бартек посоветовал нам в мае внимательнее смотреть матч, потому что они развернут на трибунах плакат «Привет лопухам, которые могли тут быть, но предпочли остаться дома».

На нашей улочке в грязных лужах с тающим снегом отражались веселые облака, в ветвях деревьев птиц накрыло волной весеннего безумия, на грядках за заборами зелень возвращалась к жизни, преувеличенно разрекламированной. У калитки Яцека я сказал «пока», он тоже, и только тогда я с отчаянием произнес:

– Все равно у нас нет никаких шансов выиграть в эту лотерею.

– И что? – спросил Яцек.

– Может, все же запишемся? – размышлял я вслух. – Нас все равно не выберут, так хотя бы Бартек с Ушастым отцепятся.

– А если выберут? – уныло спросил он.

– Да не выберут.

– А если выберут?

– То есть не будем, да? – вздохнул я.

– Пока, – сказал Яцек

Я услышал, как он что-то буркнул своей собаке, которая радостно облаяла его вместо приветствия.

* * *

Когда осознаешь, что не увидишь своими глазами финал Лиги чемпионов, жизнь теряет смысл. Если раньше любое действие, даже шевеление пальцем, дыхание, пусть и не приближало к цели, но хотя бы заполняло время между текущим моментом и матчем, то теперь и дышать было незачем. Я бессмысленно сидел в комнате, бессмысленно пытался взяться за уроки, бессмысленно мне не хотелось, поэтому я бессмысленно пялился в угол на смятую бумажку, которая, видимо, не долетела до мусорной корзины. И хотя спокойно мог этого не делать, я нагнулся, развернул бумажку – ну почему бы и нет. А! Это та самая Гугл-карта с начерченной на ней линзой и тремя точками – тремя лицеями вокруг «Сковородки». «Лицей Замойского» – вбил я в поисковик, чтобы хоть чем-нибудь себя занять. Я нашел страничку на «Фейсбуке», где были анекдоты, хвалебные посты и объявления – но, в первую очередь, фотографии. Я смотрел одну за другой, погружаясь в прошлое, сквозь слои минувших дней. Экскурсии, конкурсы, представления, выпускные – на каждой фотографии улыбались десятки молодых лиц, а я смотрел им в глаза и искал зеленые, дерзковатые, немного осторожные, а немного игривые. Я спустился на три года вниз и, разочарованный, вернулся на поверхность. Если Рыжая ходит сейчас в этот лицей, нет смысла искать ее в более ранних записях. Впрочем, нет смысла искать вообще, что, конечно, не значит, что есть смысл не искать.

Будто мало мне было печалей, я вспомнил, что нужно отнести подшить брюки. К счастью, недалеко: к бабушке с дедушкой. Мама пожаловалась бабушке, что купила мне слишком длинные, придется возвращать, но бабушка сказала:

– Зачем возвращать? Если Филип занесет, я подошью.

Мне совершенно не хотелось этого делать, но что уж. Дверь открыли дедушка и Чипс. Бабушка копалась в саду. Я положил джинсы в прихожей и собирался сразу же уйти, но, чтобы не выглядело, что я отношусь к бабушке с дедушкой как к ателье, я спросил:

– Как дела, дедуль?

– А, ничего особенного, – сказал он. – Недавно для уверенности я повторил опыт с кормушкой. На этот раз на дубу в углу. Кажется, теперь я знаю, кто самые смелые птицы.

– Да? И кто?

– Чижики. Они прилетают поесть даже на метр над землей.

Чипс решил, что приветствие окончено, и вернулся к своим занятиям в глубине дома, а я раздраженно проворчал:

– Может, они просто самые глупые, а не самые смелые.

– Ты так думаешь? – насупился дедушка. – Может, и так. А у тебя есть идея, как это проверить?

Я глубоко вздохнул и сказал:

– Да какая разница, дедуль?

– Что-то случилось? – спросил он. – Ты какой-то расстроенный.

Я мычал, кривился, отворачивался, но в конце концов все рассказал. О финале, о лотерее, о том, что за листовки плохо платят и вообще жизнь ко мне не очень-то благосклонна. Дедушка предложил мне денег в долг.

– Сколько тебе не хватает? – спросил он.

– Нет, дедуль, ты что, – неуверенно проговорил я. – Ты знаешь, как я от мамы огребу за то, что тебя граблю?

– Так ты меня не грабишь, – обиделся дедушка. – Я тебе одолжу, ты отдашь, когда заработаешь. Когда у вас этот матч? В мае? До мая соберешь.

За одиннадцать недель раздачи листовок я насобирал чуть больше четырехсот злотых. Соответственно, нужно было еще около трехсот. До матча меньше восьми недель, и если мне удастся выдержать прежний темп, то я соберу сколько нужно – даже на хот-дог в перерыве хватит. Только вот еще будут праздники, какая-нибудь поездка, может (тьфу-тьфу), болезнь или другие форс-мажорные обстоятельства – несколько вторников и четвергов могут выпасть из графика. С другой стороны, можно взять сверхурочные. В понедельники прогулять первые два урока английского. Англичанин четко дал понять, что мое присутствие на уроках не так уж и обязательно. Впрочем, все это не имеет особого смысла, у нас все равно нет шансов выиграть в лотерею. Когда я все это обдумал, дедушка достал откуда-то кошелек и снова спросил:

– Сколько?

Я принялся объяснять, что наличных пока не нужно. Достаточно указать в заказе номер карты, и, если повезет в лотерее, деньги автоматически снимутся, а если не повезет, то ничего и не произойдет. Ну, разве что выиграет кто-то из моих друзей, кто меня указал в заявке. Тогда, действительно, мне придется попросить наличные, чтобы отдать другу, а с дедушкой я рассчитаюсь, как он предложил.

– Но глупо все же у вас просить, – подытожил я.

– Ты же отдашь, – продолжал убеждать дедушка.

– Это займет некоторое время.

– Мы как-нибудь разберемся.

И что, нужно было отказываться? Думаю, дедушка мог бы даже расстроиться.

* * *

Увидев меня, Яцек удивился. Я сказал дедушке, что сейчас вернусь, поэтому несся со спринтерской скоростью. Мое учащенное дыхание предвещало что-то невероятно важное.

– Записываемся, – пропыхтел я, сразу переходя к делу. Дедушка пообещал одолжить мне денег. Я отдам, как только заработаю. Ты тоже можешь одолжить. Поговори с предками.

У родителей Яцека точно была такая сумма, а мне было очень важно втянуть его в эту авантюру. Во-первых, подавая две двойных заявки, мы повышали свои шансы в розыгрыше. Во-вторых, если бы Яцек согласился, мне было бы проще убедить самого себя, что я поступаю не безответственно. В конце концов, ему не хватало еще больше, чем мне.

– Нет, я, пожалуй, пас, – скривился Яцек, хотя я услышал в его голосе сомнение.

– Ну давай, будет круто! – давил я.

– Я знаю, но, пожалуй, нет.

– Следующий шанс появится разве что на пенсии.

– Родители не согласятся, – пробормотал он, и я понял, что он на крючке.

– Спроси! – искушал я. – Сложно что ли?

– Нет смысла.

– Попробуй, максимум не согласятся.

Он тяжело вздохнул, бросил на меня такой взгляд, будто я виноват, что он одновременно и хочет, и не хочет.

– Ну хорошо, – махнул он в конце концов рукой. – Подожди немного.

Яцек исчез в глубине дома, я остался на лестнице. Я смотрел на окно кухни, в котором появились близняшки – сестры Яцека. Они плотно прижались к стеклу носами и языками, пытаясь напугать меня страшными рожицами. Я затрясся от ужаса и закрыл лицо руками. Они чуть животики не надорвали от смеха.

Яцек вернулся еще более нахохлившийся, чем уходил. Он определенно не хотел смотреть в мою сторону.

– Они согласились, – кисло сказал он. – Я еще пожалею.

Хотя Яцек очень старался придать себе угрюмый вид, он не мог скрыть блеск глаз, проглядывающий из-за грозовых туч.

Дедушка несколько удивился, что ему

– Я ничего не понял, – с улыбкой признался дедушка. – Но самое главное – чтобы ты понимал. Ну что? Идем к компьютеру?

В тот вечер на серверы УЕФА упали, наверное, сотни заявок на билеты Лиги чемпионов. О четырех из них мы точно знаем: от Бартоломея Козловского, который собирался взять с собой Петра Шторца, от Петра Шторца, который собирался взять Бартоломея Козловского, от Филипа Койтыса, который собирался пойти с Яцеком Святеком, и от Яцека Святека, который собирался пойти с Филипом Койтысом.

* * *

Ночью мне звонил Криштиану Роналду. Спрашивал, приду ли я на финал с «Баварией» Мюнхен. Я сказал, что очень хотел бы, но, к сожалению, не могу, потому что мне нужно раздавать флаеры с рекламой нового метода решения уравнений с четырьмя неизвестными, и Роналду должен понимать, какая это ответственность. Футболист умолял, чтобы я все же пришел, потому что без меня на трибуне «Реалу» ни за что не справиться с «Баварией». Я решительно отказался, поэтому он вызвался пойти раздавать листовки вместо меня, только бы я появился на стадионе. В конце концов я поддался на уговоры. Когда я сидел в вип-ложе, а Роналду стоял на «Сковородке», к нему подошла рыжеволосая девушка и спросила, где тот милый юноша, который работает здесь по вторникам и четвергам. «Зачем тебе какой-то юноша, если есть я?» – спросил Роналду, на что девушка смерила его взглядом и ответила: «Потому что у меня высокие требования, господин Роналду».

Глава пятая

Когда в понедельник я пришел в школу, Ушастый и Бартек выглядели не слишком подавленными неудачей с лотереей. Я застал их погруженных в дискуссию о том, у кого мы будем смотреть финал по телевизору. У Ушастого мало места, у Бартека отец фанат, у Яцека нечего пить, кроме колы, – может, у меня?

– Ужасно далеко, – ныл Ушастый.

– Тоже мне далеко! – бесился Бартек. – От метро всего несколько остановок на автобусе. Разве нет, Филип?

– Ну да, десятка полтора-два, – буркнул я.

– Ну и ладно. Приедем пораньше, потом в крайнем случае переночуем у тебя на матрасах, а? Как на Новый год. Святоша рядом живет, он к себе может вернуться. Или останется, если захочет. Что думаешь?

Они ждали ответа, а я прятал глаза. Переминался с ноги на ногу и нервно потирал щеку.

– Только… – промямлил я наконец. – Ну… есть одна маленькая проблема.

Речь шла о мейле, который я утром обнаружил в своей почте.

«Уважаемый болельщик,UEFAChampionsLeagueс радостью информирует вас, что в результате лотереи была выбрана ваша заявка».

Я чуть не расцеловал монитор, когда это прочитал. Я показал распечатку ребятам и извиняющимся тоном добавил:

– Кажется, нас со Святошей не будет дома.

Они читали, морща лбы. По-английски, поэтому не до конца были уверены, что все правильно поняли. В конце концов Ушастый выдавил:

– Вы же не собирались подавать заявки.

– Ну да, – сбивчиво объяснялся я. – Немного некрасиво получилось. Но мы решили в последний момент. Было уже слишком поздно, чтобы вам звонить. Мне жаль, ребята, что ваши заявки не выиграли.

Я боялся, что они обидятся. Что будет тяжелый разговор о предательстве и свинстве. Но Бартек лишь помотал головой и горько заявил:

– Дуракам везет.

– О, второй счастливчик идет! – понуро сказал Ушастый. – Смотрите, какой довольный.

Действительно, в конце коридора появился Яцек. При виде нас он еще издалека начал махать кулаками и крутить задом в причудливом победном танце.

– Интересно, откуда он знает? – только и успел пробормотать я, когда он добежал до нас и радостно завопил:

– Ни за что не угадаете, что произошло!

– Вы идете на матч? – саркастически спросил Ушастый, на что Яцек выпучил глаза.

– Откуда ты знаешь?

– Филип нам сказал.

– Что я выиграл билеты?

– В смысле?! – почти закричал я. – Ты тоже?!

Мы смотрели друг на друга, пытаясь уложить в голове, и вдруг в момент озарения мы оба разразились смехом людей, поправших теорию вероятности.

– Ну что, господа, похоже, у нас четыре билета! – весело закричал я. – Если вы будете себя хорошо вести, может, мы с вами поделимся, да, Святоша?

Яцек подпер одной рукой бок, другой – подбородок и с наигранно серьезным выражением лица сказал:

– Ну не знаю, не знаю.

Воодушевление было испорчено злобным замечанием Ушастого:

– Кажется, вы забыли, что билеты именные.

Действительно, это несколько меняло положение вещей. Мы перестали смеяться и в замешательстве посмотрели на них.

– Ой, точно, – насупился Яцек. – И что? Их нельзя ни на кого переписать? Жалко. И нам придется отказаться от лишних, да?

– Я тебя расстрою, Святоша. – В глазах Бартека я заметил что-то вроде злобной усмешки. – Дело в том, что от этих билетов нельзя отказаться.

Я почувствовал некоторое волнение, но пока еще не страх.

– В смысле нельзя? – спросил Яцек. – Мы их не будем покупать, и все. – Но и его уже начали одолевать какие-то нерадостные предчувствия.

– Вы не можете не купить, если уже купили, – с некоторым удовольствием сказал Ушастый. – Вы ввели данные карт? Ввели. Деньги, вероятно, уже списали.

Я почувствовал, как у меня сжимается горло. Я в отчаянии посмотрел на Яцека. Он был белый, как стена.

– Но, если они нам не нужны, наверное, деньги вернут? – спросил он дрожащим голосом, но выражения лиц Ушастого и Бартека не оставляли надежды.

– Ну что вы расстраиваетесь, ребята? – сказал Бартек. – Круто иметь по два места. Будет куда дудку положить.

* * *

– Кретин, дурак, идиот! – бормотал Яцек всю оставшуюся дорогу домой, и я даже не хотел уточнять, кого он имеет в виду: себя или меня.

Дуракам везет – как же извращенно подтвердилась эта поговорка. Зачем нам это было нужно? Как нам пришло в голову заказать по два билета? Ну и что, что шансов меньше? И очень хорошо, что меньше! Максимум – мы бы просто не выиграли. По телеку видно лучше. А так? Вынь да положь тысячу четыреста злотых!

– И как мы расплатимся?! – в отчаянии простонал я, а Яцек бросил на меня исподлобья злобный

– Кретин, дурак, идиот!

Если вычесть четыреста злотых, которые у меня уже есть, оставалась всего лишь тысяча злотых долга. Двадцать пять тысяч листовок! В голове возник образ горбатого старичка с бумажкой в трясущихся руках. За семьдесят лет ему удалось раздать двадцать четыре тысячи девятьсот девяносто девять листовок, и осталась одна, последняя. Он умоляюще протягивал ее пешеходам, но все равнодушно проходили мимо.

– Что теперь делать будем? – уныло спросил я.

Яцек прервал поток ругательств, встал, слегка расставив ноги, будто ему важно было сохранять устойчивую позицию, и прорычал мне прямо в лицо:

– Ты меня спрашиваешь, что мы будем делать?! Ты мог подумать об этом до того, как втянул меня!

Я ожидал поддержки, а получил удар. Это было как-то совсем неправильно.

– Я тебя втянул? – прошипел я.

– А кто еще?

– Ты сам хотел!

– Я не хотел! Ты меня уговорил!

– Ты мог не соглашаться!

– Я мог не слушать кретинов!

– Сам ты кретин!

– Нет, это ты кретин!

– У меня хотя бы есть четыре сотни, а ты и столько заработать не смог, жалкий святоша!

Когда Яцек это услышал, что-то в нем забулькало, будто он хотел разом сказать тысячу слов, но в конце концов не смог выдавить ни одного. Он просто развернулся и пошел.

– Эй, подожди! – крикнул я, но он не остановился. – Яцек! Не дури! Я пошутил! Прости! Ну что ты обиделся, дурень!

* * *

После обеда я убрал со стола. Поставил грязные тарелки в посудомойку, включил ее, налил родителям чай, подсыпал сахар в сахарницу.

– Что-то случилось? – спросила мама.

У меня опустились руки. Как жить, если из-за обычной заботы тебя подозревают в корысти. Я ужасно жалел, что у меня действительно что-то случилось, ведь иначе я бы им показал, как мало они обо мне знают.

– Почему что-то должно случиться? – пробурчал я. – Ничего не случилось, но, если вы хотите знать, мне нужно немного денег. Я все верну, обещаю.

Эти их триумфальные улыбочки!

– Сколько тебе нужно? – спросил папа и начал ощупывать карманы в поисках кошелька.

Раз можно дважды выиграть в одну лотерею, может, удастся и одолжить у родителей тысячу злотых, не объясняя, на что. Цепляясь за эту надежду, я как можно более бесстрастно сказал:

– Где-то тысячу. Я раз-два и отдам. Я же работаю.

Папа перестал искать кошелек, а мама чуть не поперхнулась чаем.

– Сколько?!

– Ну нет так нет, – бросил я с обидой.

– Зачем тебе столько денег?

Я думал, что родители успокоятся, если я объясню, что это не для меня, а для дедушки, но я плохо оценил ситуацию. Они налетели на меня с такой яростью, что я все рассказал. Лекция, которую мне пришлось выслушать, была способна исправить целую банду малолетних преступников, но и этого было мало, чтобы развеять дурные предчувствия родителей относительно моего будущего. Когда они наконец перешли к деталям, я уже так отчетливо осознавал собственную ничтожность, что новость об удержании всех моих карманных денег в счет уплаты долга я воспринял практически с радостью. Папа поехал к банкомату снимать деньги, чтобы выкупить меня у дедушки, а мама тяжело вздохнула, взяла мобильный и стала звонить. Ох и досталось же дедушке! Что ему ударило в голову, да еще такая сумма, да я же еще ребенок и совершенно безответственный. Последнее задело меня больше всего.

* * *

Утром на остановке толпились люди в капюшонах, скрываясь от мокрой серости, а вороны на ближайшем тополе мерзко каркали на спешащих на работу. Сосед с портфелем, соседка с ребенком – стандартный вторничный набор, только Яцека было не видно. Я уже почти смирился с мыслью, что мне придется ехать на несчастную «Сковородку» в одиночестве, когда он наконец появился. Яцек прибежал в последний момент и встал рядом, тяжело дыша.

– О, ты все-таки идешь! – искренне обрадовался я.

Он посмотрел на меня со смиренным спокойствием и проговорил:

– А у меня есть выбор?

– Ну да, – уныло согласился я.

Собственно, я даже собирался извиниться за «жалкого святошу», но он вел себя так, будто вообще не помнил о вчерашней сцене, и я решил, что, наверное, не стоит об этом напоминать. К тому же и у него выдался нелегкий вечер. Думаю, он тоже наслушался про ответственность и другие признаки взрослого человека, которых, по мнению родителей, у него не было и которые, в добавок, вряд ли у него когда-нибудь появятся. Поэтому он был решительно настроен доказать, как глубоко они заблуждаются. Всю дорогу в автобусе Яцек рассказывал мне о том, какие он придумал методы повышения эффективности раздачи листовок.

– Улыбка и еще раз улыбка, – повторял он с запалом. – И легкое движение кистью. Легкое, но решительное, да?

– А я-то почем знаю? – ворчливо откликнулся я.

– И еще буду раздавать в среду и пятницу в школе. По три часа. Как думаешь, шеф согласится?

Я на это рассчитывал. У меня были похожие планы. Я думал даже про субботу.

– И знаешь, что? – сказал он, когда мы уже пересели в метро. – Я решил, что вообще не буду смотреть, что на листовках.

– В смысле?

– Просто. Буду раздавать не глядя. Я ничего не знаю, я просто конвейер, автомат, машина. Ты был прав, нельзя сильно задумываться.

– Я ничего такого не говорил, – запротестовал я.

– Говорил.

– Может, Ушастый и Бартек, но не я.

– Ты тоже.

– Когда?! – оскорбленно воскликнул я. К счастью, мы как раз подъехали к станции «Центр», иначе не знаю, чем бы закончился этот разговор.

Мы вышли вместе с заспанной толпой, которая подхватила нас, как весенняя река, и увлекла в сторону эскалатора наверх, к дневному свету. Мы прошли через «Сковородку» и подземный переход, оказались на другой стороне Иерусалимских аллей. Перед магазином этно-товаров мы растерянно замерли: на том месте, где обычно парковалась бежевая «Октавия», было пусто.

* * *

То, что мы встали ни свет ни заря и напрасно проехали через полгорода, Бартеку показалось скорее забавным.

– Драбовский же говорил, что сворачивается, – сказал он, когда мы наткнулись на него в раздевалке перед первым уроком. – Говорил же, да, Ушастый?

– Конечно, говорил.

– Интересно, кому? – нахмурился Яцек, на что Бартек сделал удивленное лицо и спросил:

– В смысле? Он вам не говорил?

– Ну, видимо, забыл, – язвительно ответил я. – А вы не могли нам рассказать?

– Ой, вы были так ослеплены своим двойным везением, что мы решили не портить вам настроение, да, Ушастый?

– Ага, – заржал тот.

– Знаете что? – зарычал я. – Какие же вы все-таки свиньи.

Улыбки и ужимки пропали за секунду, а Бартек чуть не лопнул от

– Это мы свиньи? – процедил он. – А кто у нас за спиной договорился выдавить нас с матча?

Теперь я был ошарашен. Они могли сетовать на судьбу за такое невезение, и это меня бы не сильно удивило, но обвинять нас? У меня в голове не укладывалось. Особенно с учетом того, что из-за этого привалившего счастья мы теперь по горло увязли в финансовом болоте.

– Как же это, по-вашему, мы вас выдавили? – спросил я. – Нам просто повезло. Или не повезло, тут как посмотреть.

– Ага-ага, – подключился Ушастый. – Сначала «У нас нет денег», «Мы отпадаем», «Отказываемся», а потом пырк-шмырг за нашими спинами, так, чтобы все без нас устроить.

– Ну ты что, Ушастый! – пытался объяснить ему Яцек. – Мы ведь решили в последний момент. Вы тогда уже точно подали заявки. Кроме того, откуда ты знаешь, как бы все сложилось, если бы мы распределили заявки по-другому?

– Старик Филипа бы постарался, – сказал Бартек так уверенно, что даже Яцек посмотрел на меня с удивлением.

– А при чем тут мой отец? – выдавил я.

Лицо Бартека выражало победу проницательности над всемирной системой темных схем и одновременно презрение к наивным и упорно заблуждающимся.

– Все же знают, что у тебя батя в верхах.

Мой папа – программист в Министерстве здравоохранения, однажды даже сидел в столовой через два стола от самого замминистра. Когда я спросил Бартека, как, по его мнению, такой человек может влиять на результаты лотереи Лиги чемпионов, он совершенно не смутился.

– У них там есть свои договоренности, – уверенно заявил он.

– И почему же в таком случае выиграли оба приглашения?

– Видимо, он для пущей уверенности дважды потянул за ниточки.

– А почему он теперь не сделает так, чтобы нам можно было вернуть по одному билету, а? – едко спросил я.

– Прикрытие, – не сдавался Ушастый. – Чтобы не вызывать подозрений.

Он все продумал. Все подходило. Все сложилось. Даже если не сложилось, то сложилось еще точнее, потому что это портит общую картину, а нет ничего лучше для темных схем, чем то, что портит картину.

– Кажется, кто-то тут совсем рехнулся, – наконец проговорил я, и мы с Яцеком демонстративно вышли из раздевалки.

«А кстати, – подумал я уже в классе, – интересно, почему шеф свернул дела именно в тот момент, когда нас конкретно прижало? Это просто еще одно событие черной полосы, или кому-то были выгодны наши неприятности?» Я быстро прогнал эти дурацкие мысли, чтобы полностью отдаться другим: о том, что же теперь с нами будет.

Глава шестая

Итак, мы безработные. От одного только этого слова мне захотелось есть. Очевидно, организм подсказывал, что нужно наесться про запас, хотя мне не хватало не на еду, а на спасение чести. После уроков мы с Яцеком сидели на пластиковых стульях рядом с палаткой «У турка», вспоминая первый кебаб и поглощая второй, пока соус стекал у нас по рукам. Я был уверен, что всего одним этим актом отчаянного обжорства сведу на нет результаты недель усердного качания пресса. Мне было немного жаль расставаться с зачатками кубиков, неуверенно проступающих под кожей, но я не мог сдержаться. Впрочем, на кой мне теперь кубики? Что в нынешней ситуации значило мнение какой-то там посторонней девчонки? Пока я дважды в неделю стоял на «Сковородке», можно было ради развлечения размышлять, увижу ли я ее снова. Теперь тема Рыжей была полностью закрыта. Абсолютно. Окончательно. Существовала минимальная вероятность, что мы когда-нибудь случайно встретимся, но это уже неважно. Совсем. Совершенно. В любом случае, не настолько важно, чтобы я не мог съесть еще один кебаб.

– Что будем делать? – грустно спросил Яцек.

– Поищем работу, – ответил я с набитым ртом.

Хозяин палатки, желая идти в ногу со временем, помимо баранины и курицы указал в меню FreeWi-Fi, поэтому я потянулся за мобильным и вбил в поисковике: «Работа, листовки».

– Вот черт! – сказал Яцек, когда я показал ему результаты.

Десятки предложений! Листовки в почтовые ящики, листовки под дворники, листовки на улице. Листовки утром, вечером, по ночам. Листовки из рук, с мобильных стоек, расклейка. Листовки в обычной одежде, в ростовом костюме огурца, с песнями и плясками. Тысячи, миллионы листовок выезжали из-под станка и только ждали кого-то вроде нас, чтобы донести миру свои радостные вести.

– Листовки, Варшава, десять злотых в час, – прочитал я первое попавшееся объявление. – Звоним?

– Ну звони, – сказал Яцек.

– Почему я? Ты звони.

– Я не взял телефон, – выкручивался он.

– Ну возьми мой.

– У тебя более серьезный голос.

– Но я всегда забываю, что мне говорят.

Мы остановились на том, что позвоним из дома. Я возьму четные номера телефонов, Яцек нечетные. Потом мы сравним предложения и выберем лучшее. Мы отметили это решение, откусив по внушительному куску кебаба, и вдруг я вспомнил, что Драбовский должен нам деньги за прошлую неделю.

– Я надеюсь, он не слинял с нашими деньгами, – мрачно проговорил Яцек, но, судя по тону, надежда была туманная.

Преисполненный худших опасений, я снова взял телефон и жирными пальцами набрал: «Шеф, а деньги?» Ответ пришел через пару минут – еще более туманный. «Заплачу на обучении», – писал шеф.

– На каком обучении? – спросил я Яцека, показывая ему сообщение.

Он пожал плечами. Не знал.

«Каком обучении?» – написал я шефу.

После кебабового пира мы встали с пластиковых стульев и пошли по Иерусалимским аллеям в сторону улицы Маршалковской и метро. В подземном переходе мы с сочувствием взяли по листовке у трех уставших парней, а на «Сковородке» я поймал себя на том, что рефлекторно рассматриваю лица проходящих девушек. Около входа в метро я услышал сигнал сообщения. Я достал телефон и прочитал: «Бартек не говорил? Сегодня в 16, ул. Кручая 21, кв. 32».

* * *

Здание, которое мы искали, имело форму буквы Г и длинной стороной выходило на улицу Хожая. Высокий первый этаж со стороны Кручей занимали кафе, поликлиника и магазины. Следующие этажи выглядели жилыми и были отделены от торговой части карнизом с железной баллюстрадкой. Подъезды выходили во внутренний двор, в котором зелень и парковочные места вели борьбу за каждый сантиметр. Квартира тридцать два, как сообщала табличка, находилась на четвертом этаже. Двери со двора были закрыты. На домофоне около нескольких номеров квартир была указана информация о жителях или арендаторах: Спалинские, адвокатская контора, ООО «Интермакс». Однако большая часть кнопок, в том числе под номером тридцать два, оставалась анонимной. Мы позвонили. Домофон издал длинный гудок, а потом затрещал.

– Добрый день, – я наклонился к микрофону. – Мы пришли на… – Меня прервал тихий гудок открываемого замка.

Лестничная клетка была тесной, но чистой –

– Входите, входите! – пригласил он. – Сейчас начнем.

Мы робко вошли и начали снимать ботинки, но шеф нас остановил.

– Бизнесмен без ботинок как слон без хобота, – сказал он отцовским тоном.

Интерьер был чем-то средним между квартирой и офисом: деревянный пол, обувница, старые наклейки с Микки-Маусом на матовом стекле дверей в одну из комнат, но никаких кроватей, шкафов, игрушек и вообще следов обычной жизни. В большой комнате, куда нас провели, единственной мебелью были стулья, расставленные рядами у стены, и белая доска на треноге в углу слева от двери. Часть мест уже была занята. Среди полутора десятка ребят примерно нашего возраста, может, немного старше, мы сразу заметили Бартека и Ушастого. Они даже не стали притворяться, что рады нас видеть. Пробурчали что-то под нос и вернулись к своей беседе.

Рядом с ними мест уже не осталось, поэтому мы сели ближе к доске около высокого худого парня, который сразу же отодвинулся вместе со стулом – то ли чтобы нам было удобнее, то ли чтобы никто не решил, что мы знакомы. Сразу после этого началось обучение. Шеф встал у доски и целую минуту ничего не говорил, только смотрел на нас открытым взглядом, от которого каждому нестерпимо захотелось поелозить на стуле.

– Прежде всего, – наконец заговорил он. – Я хотел бы вас поздравить.

Я мысленно пробежался по своим последним достижениям, безрезультатно пытаясь выбрать то, которое могло бы представлять повод для гордости. Однако шеф избавил меня от хлопот и сам объяснил, с чем нас поздравляет:

– Любой из моих прошлых сотрудников хотел бы сегодня быть на вашем месте. Но дело в том, что мне не нужен любой. Мне нужны лучшие.

Я краем глаза посмотрел на худого соседа. Он выпрямился, потянулся макушкой к потолку и стал похож на тюльпан, который еще минуту назад был подвядшим и вдруг под действием магического удобрения выпрямился и расцвел. Хотя лицо его выражало скромное равнодушие к похвале, глаза выдавали удовольствие.

– Чтобы раздавать листовки, достаточно двух рук, – продолжал Драбовский. – Но это не слишком большое искусство. – Участники обучения захихикали, для этого и была нужна пауза после предыдущего предложения. – Проект, для которого я вас отобрал, требует большего количества компетенций. Креативность, эмпатия, открытость современным технологиям – вот черты, которыми могут похвастаться лишь немногие.

Слова «отобрал», «компетенции», «немногие» он произносил с особым смаком, каждое из них проникало в самую глубину наших нежных душ.

– Мы вступаем в новую эру межчеловеческих коммуникаций, – продолжал шеф. – Маркетинг будущего – деликатный, изысканный, бьющий точно в цель. Людям надоела реклама, которой их забрасывают. Они устали от этой хаотичной канонады. Больше не верят рекламным обещаниям. Затыкают уши, едва услышав коммерческие предложения. Как же говорить, чтобы они нас услышали? Шепотом, господа, шепотом.

Он понизил голос до еле уловимого шелеста, а мы даже задержали дыхание, чтобы не пропустить ни единого слова. Драбовский, как дирижер, позволил стихнуть последним звукам, а потом неожиданно загромыхал:

– Buzz marketing! – Мы аж подпрыгнули. – Buzz marketing! Стратегия шепота. Мы не орем во всю глотку как торговка на базаре, нахваливающая свою петрушку. Мы шепчем прямо в ухо тому, кто осматривается в поиске овощей. Торговые интернет-площадки, форумы, фейсбуки – все это сфера нашей деятельности. Мы на цыпочках обходим все огромное интернет-пространство и шепчем, шепчем, шепчем… А люди? Слушают, слушают, слушают… А потом? Покупают, покупают, покупают…. Или? Голосуют, голосуют, голосуют… И что еще? Сами шепчут, шепчут, шепчут, и наш шепот, даже если сами мы уже давно замолчали, слышен все громче в самых дальних уголках сети. Понимаете всю красоту идеи?

Кажется, не только у меня были проблемы с пониманием красоты идеи, потому что худой паренек рядом со мной поерзал на стуле, будто что-то впивалось ему в поясницу, и простодушно спросил:

– То есть что?

– То есть мы перестаем быть назойливыми впаривателями рекламы, которой никто не поверит. Вместо этого мы становимся доверенными советчиками, – объяснил шеф и, почувствовав, что его энтузиазм как-то недостаточно заводит слушателей, решил перейти к конкретике. – Вы видели в интернете отзывы пользователей о товарах? Звездочки, баллы, комментарии? Люди покупают, тестируют, делятся оценками с интернет-братией, а другие на основе оценок принимают решение о покупке. Реклама их не убеждает, ведь всем известно, что в рекламе правда не важна, в отличие от мнения обычного человека… А если их двое, пятеро, десятеро и все они совершенно не заинтересованы в том, чтобы кого-то убедить? Мы будем поставлять именно такое объективное мнение. Это прекрасная миссия во времена, когда растерянные люди нуждаются в добром совете. Тихом шепоте на ушко.

– То есть мы будем тестировать продукты! – загорелся внезапно Яцек, и все взгляды устремились в его сторону, чтобы через секунду метнуться обратно к шефу.

Тот на секунду будто растерялся, но быстро взял себя в руки и серьезно ответил:

– Безусловно. Мы, как коллектив, – а нас гораздо больше, чем сейчас присутствует, – будем заниматься тестированием и писать отзывы. Только не каждый сразу всем. Часть будет тестировать, а часть, самые способные, займутся коммуникацией. Так делают в любой современной компании. Разделение ролей, специализация сотрудников. Мне жаль тратить ваш талант на долгое и нудное тестирование. К тому же, как бы ты протестировал, скажем… прокладки?

Все захохотали, Яцек, сгорбившись и покраснев, что-то лепетал в свою защиту, но шеф уже держал ситуацию под контролем и четко и ясно объяснял, что тестированием продуктов займется отдел тестирования, а мы можем друг друга поздравить – по результатам нашей работы мы были отобраны в Отдел поддержки решения потребителей.

– Браво! – зааплодировал нам шеф, а когда мы ответили самодовольными хлопками, он вышел из комнаты и через минуту вернулся с подносом, уставленным бокалами с чем-то светлым и пузырящимся. – Молодежная версия, – объяснил он с плутовской улыбкой. – У нас же и коллектив молодой.

Осторожно, чтобы не сломать тонких ножек, мы брали бокалы, и каждый косился по сторонам, ища поддержки у более уверенных в себе соседей.

– За ОПРП! – поднял бокал шеф,

* * *

У работы в Отделе поддержки выбора потребителей были несомненные плюсы: не нужно рано вставать, не нужно вообще выходить из дома, шептать можно из любой точки мира, был бы компьютер и подключение к интернету. Не нужно терпеть гадости от недовольных прохожих, которые любят отыгрываться за свои жизненные неурядицы на ни в чем не повинных распространителях листовок. Конец ли это мечтаний о встрече с рыжеволосой девочкой? Будем честны! По степени реальности Рыжая была ближе к Гермионе Грейнджер или Китнисс Эвердин, чем к человеку из плоти и крови. Я мог придумывать сколько угодно вариантов нашей новой встречи, чтобы убить время, стоя на «Сковородке», но сказки – это сказки, а реальная жизнь – это тысяча злотых, которые мне нужно вернуть до июня. Драбовский обещал полтора злотых за один шепот! Чуть меньше семисот шепотов, и о долге можно будет забыть! А при случае можно расширить горизонты, интересно провести время, размять мозги, ведь, как подчеркивал шеф, поддержка выбора потребителя требует креативности. Нужно шептать деликатно, оригинально и разнообразно. Словом, увлекательная работа, которая приносит удовлетворение. А вдобавок общественно значимая! Разве пропаганда чтения не приносит пользу целому человечеству?

Я вспомнил о чтении, так как первое задание шефа для ОПВП было связано именно с ним.

– Пусть каждый из вас подумает, какая у него любимая книга, – сказал он во второй, организационной, части обучающей программы.

Комната оживилась, где-то даже наметилась паника, но, к счастью, нашлись те, у кого было по несколько любимых книг, и они смогли поделиться с теми, у кого все названия как назло вылетели из головы.

– Готовы? – спросил шеф, и посыпались варианты. «Властелин колец», «Редболд Железный кулак», «Биржа для всех», «Месси – золотой мальчик из Росарио», «Прокляты, потому что любили Польшу», «Месть блондинок – 500 анекдотов о брюнетках» и множество других названий, свидетельствующих о разнообразии интересов нашего небольшого коллектива. Лично я выбрал «Над пропастью во ржи».

В рамках стажировки перед началом работы шеф объявил конкурс под названием «Помоги любимой книге». Нужно было собрать для выбранной книги как можно больше положительных оценок в самом крупном книжном интернет-магазине. Трудность заключалась в том, что система подсчета оценок позволяет человеку проголосовать лишь один раз. Шеф призвал всех придумать креативные способы преодоления этого препятствия, на что первым отозвался Яцек:

– Можно попросить родителей, бабушек и дедушек, чтобы они тоже поставили оценки, – предложил он.

Креативность этого решения не привела шефа в восторг.

– Ну, можно и так, – согласился он, но в его тоне звучало скорее разочарование, чем похвала.

Оказалось, что правильное креативное решение, которое должно было прийти нам в голову, если бы мы мыслили достаточно инновационно, заключается в усилении своего голоса в сети с помощью так называемого многоголосия.

– Если вы шепчете одним ртом, – объяснял шеф, – то не даете своему шепоту шанса среди множества ушей. Что нужно сделать? Все просто. Удвоить, утроить, удесятерить количество ртов, которыми вы шепчете. Вы можете завести столько почтовых ящиков, сколько хотите. Тогда вы сможете помочь своей любимой книге не один раз, а множество.

– Нам нужно заводить фальшивые аккаунты? – испугался Яцек, но шеф его успокоил.

– Почему сразу фальшивые? – возмутился он. – Делай настоящие. Это будет выглядеть так, будто ты сам размножился, чтобы быть сразу в нескольких местах и работать более эффективно.

Прежде чем мы успели переварить этот совет, шеф хлопнул в ладоши, потер руки и воскликнул:

– Ну что? Все понятно?! Победит тот, чья любимая книга через неделю наберет больше всего положительных оценок. За работу! Встречаемся сразу после праздников! С наступающей Пасхой!

* * *

Книгу «Над пропастью во ржи» в самом крупном книжном интернет-магазине оценили всего три раза. Два человека поставили ей пять звезд, а один (меня даже затрясло от негодования) – только две. Тем временем «Книга цитат рэпера Попека» получила пять звезд, «Секрет плоского живота Корнелии Латко» тоже пять, «Поцелуй на Острове любви» пять, «Пароль от счастья: инструкция успешной жизни» – пять, а «Над пропастью во ржи» только четыре! Это была жуткая несправедливость, на которую можно было злиться и ругаться – или подойти к делу конструктивно и использовать негативные эмоции в продуктивном ключе. Если бы мне удалось, скажем, добавить пятьдесят максимальных оценок, то этим читателям-недоучкам, не ценящим хорошей литературы, было бы очень сложно обрушить средний рейтинг. А может, книжный магазин, увидев, какой популярностью пользуется эта позиция, охотнее предлагал бы ее клиентам, и мои заслуги перед культурой стали бы еще более весомыми.

Пасхальные праздники поспособствовали тому, что я смог оторваться от обычных занятий и использовать по полной креативность, которая зазря пропадала в школе. Конечно, я уже использовал один email –[email protected], но на последнем мастер-классе я понял: чем больше ящиков, тем громче будет звучать шепот в нашем благом деле. Тот, кто думает, что работа над многоголосием заключается в бездумной долбежке по клавиатуре, глубоко заблуждается. Ведь у каждого голоса должно быть свое имя. Какое? Неважно. В том-то и проблема, потому что нет в жизни ничего более сложного, чем придумать то, что «неважно». «Как это неважно?», – спрашиваем мы в ужасе. «Неважно» – это как?

Нас настолько пугает этот безграничный выбор, что мы не в состоянии придумать вообще ничего, а ведь неважно, что мы придумаем, оно по-любому подойдет. Я просидел два дня и ничего толкового мне в голову не пришло. Все слишком сложно, – решил я в конце концов. Мне нужен был какой-нибудь ключ. Какой именно? Неважно. Я в отчаянии оглядывал комнату в поисках вдохновения, и когда уже почти опустил руки и собрался звонить Яцеку с просьбой о помощи, мой взгляд наткнулся на темно-зеленую книгу на средней полке стеллажа. «Атлас мира».

Из оглавления я выписал длинный список географических названий: стран, городов, рек и так далее. Напротив каждого я написал случайные имена, преобразив каждое название так, чтобы оно стало похоже на фамилию. Таким образом родилось пятьдесят новых человек, готовых шептать то, что я вложу в их уста. Я старательно создал для каждого почтовый адрес и учетную запись в интернет-магазине. Когда я закончил, буквы, точки, символы «собачки» крутились перед моими глазами, а «Над пропастью во ржи» получила пять звезд от полусотни читателей, среди которых Юлиуш Неман, Павел Москвитин, Роберт Берлиневич, Агнешка Молдавская и Юстина Римская.

Глава седьмая

– The winner is… – Драбовский сделал паузу, и все задержали дыхание.

Второй день обучения кандидатов в Отдел поддержки решения потребителей до этого момента проходил довольно сонно. Устав от поедания праздничных колбасок и пирожных-мазуреков,

– Один? – испугался я. – Почему так мало?

– Потому что столько можно, – он пожал плечами.

– А с других аккаунтов? – спросил я. – Ты не мог наделать себе новых?

Яцек сказал, что у него завис компьютер, и больше не хотел продолжать разговор.

– The winner is… – повторил шеф, чтобы потянуть время, пока он найдет и развернет нужную карточку. – Книга… «Мой велосипед и остальные друзья»! Браво!

Раздались сдержанные аплодисменты, а я с недоумением посмотрел на Яцека. Он же всего один раз кликнул! Тот выглядел не менее удивленным, чем я.

– Но… – лепетал он. – Но ведь…

– Сто тридцать оценок! – шеф старался нас раззадорить.

– Но я только… – оправдывался Святоша.

– Сто тридцать человек шепнули «прекрасная книга»!

– Но… – Никто его не слушал, тогда он повернулся ко мне. – Но там до меня было уже сто двадцать девять! – прошептал Яцек.

Я махнул рукой, чтобы он замолчал. В конце концов, должно быть больше всего оценок, разве нет? Его заслуга тут невелика – ну и что с того? Просто все удачно сложилось. Полоса неудач, полоса везения. Кажется, по первому пункту Святоша лимит уже исчерпал.

Наградой победителю было право первым выбрать себе продукт из списка для следующего задания. На этот раз это была уже не игра. Начиналось серьезное шептание. В течение недели, до следующей обучающей встречи, нам нужно было поддерживать настоящие решения настоящих потребителей. Шеф, правда, подчеркивал, чтобы мы не относились к заданию как к экзамену, но все понимали, что от того, как мы справимся, будет зависеть наше будущее в ОПРП.

В списке продуктов, которые нам предстояло поддерживать, были: холодильник, щипцы для завивки, зубная паста, сковородка, велосипед, удобрение для орхидей, бинокль, оливковое масло, горнолыжные ботинки и смартфон. Победитель конкурса долго не раздумывал.

* * *

– «Speeda34 – это, конечно, неплохой велосипед, но за эту цену на рынке можно найти модели получше. В раме лишних 200 грамм, переключатели средние. Дизайн действительно крутой, но серьезно, три сотни просто за дизайн? Я бы не советовал. Удачи, jacek1234». Это что? – прошипел шеф, размахивая распечаткой с велофорума. – Кто это написал?

Мы снова сидели в квартире на улице Кручая, куда нас пригласили на собрание, подводящее итоги нашей первой миссии поддержки решения потребителей. Уже неделю каждый из нас изучал соответствующие форумы, порталы и интернет-магазины, нежно нашептывая десятками голосов в уши потенциальным покупателям, теряющимся в море выбора. Кто шептал по поводу Speeda34, можно было не уточнять. Уж в чем, а в велосипедах Яцек действительно разбирался. У него прямо глаза засветились, когда он увидел в списке товаров навороченный горный велик. Он выбрал его без колебаний и подошел к заданию со свойственной ему серьезностью. Яцек перелопатил тонны профессиональных журналов, позвонил друзьям по хобби, зашел к Дареку и Себастьяну, знакомым из любимой веломастерской и раз написал, что рама может быть на 200 грамм легче, значит, он знает, что говорит.

– А что не так? – спросил он, сбитый с толку холодной реакцией на свой шепот.

– Твой шедевр? – уточнил Драбовский.

– Мой.

– Ты издеваешься?

– В смысле? – пробормотал Яцек.

– Как ты думаешь, после такой рекламы кто-нибудь что-нибудь купит, а?

– Но ведь это должна была быть не реклама, а совет.

Шеф сразу осекся. Замахал руками, будто хотел стереть неудачное слово.

– Так, хватит придираться к словам! – нервно бросил он. – Это я на автомате. Конечно, совет. Но то, что ты пишешь, это не совет, а анти-совет. Мы так не договаривались.

– Но я только написал, что велосипед тяжеловат для такой цены, – оправдывался Яцек.

– А зачем ты это написал?

– Потому что это так. Я проверял.

– Послушай меня! – рассердился шеф. – Твоя задача не проверять! Проверяют другие! Ты рекомендуешь. Ясно?

– Так мне нужно было написать, что он легкий? – Яцек не понимал.

Шеф засопел и запрокинул голову, показывая, что его терпение на исходе.

– Нужно было вообще не писать про вес, – стонал он. – «Крутой дизайн» – вот, пожалуйста, ты сам об этом говоришь. На этом нужно было сосредоточиться. Тебе же хочется, чтобы польки и поляки ездили на красивых великах, а?

Этот патриотический аргумент на мгновение лишил Яцека дара речи, а выигранное на этом время шеф решил потратить на демонстрацию хорошей работы.

– Вот, послушайте, – сказал он, листая стопку распечаток. – Отличные тексты. Креативные, убедительные, красиво написанные, натуральные… Где же? О, вот. По поводу бинокля. Оптический форум, обычная беседа, ничего особо не происходит, и внезапно некий Гжегож Краковский спрашивает: «Привет! Я новичок и вообще не в теме биноклей. Ищу что-нибудь подходящее. Птички, зверюшки, все такое. Что посоветуете?» Видите? – шеф на секунду опустил руку с распечаткой. – Не сразу с бухты-барахты, а сначала невинный вопрос. Это вызывает доверие. На это… – он поискал место, на котором остановился, – отвечает Юзеф Датский и говорит, что биноклей полно и всегда можно найти что-то подходящее. Он, например, недавно купил себе и невероятно доволен. Заметьте, названия все еще нет. Гжегож Краковский хочет узнать модель, но Юзеф Датский отказывается: мол, не может написать, вдруг решат, что реклама. И теперь послушайте… – поднятый палец шефа указывал на то, что теперь мы переходим к самому главному, – Краковский: «Да ладно, Юзеф. Тут же все свои». Датский: «Ну хорошо, как скажешь. У меня Focus Z Super Classic, но есть и другие хорошие». Владислав Загребович: «У меня тоже “Фокус”. Отличный!» Мария Гроднович: «Небось китайщина!» Юзеф Датский: «Сама ты китайщина. Focus Z Super Classic это отличная вещь! 14-кратное увеличение, стабилизатор изображения, покрытие призмы, повышающее коэффициент отражения света». Дональд Рижский: «И еще суперуплотнительные кольца и азотное заполнение. Никогда не промокнет и не запотеет». Марек Вильнюс: «У меня тоже Фокус. Легкий как перышко. Для моих суставов это плюс». Болеслав Грек: «А два режима стабилизации? Это фигня или правда полезно?» Юзеф Датский: «Я тоже сомневался, но поверь: супер. Один режим на суше, когда стоишь уверенно, а объект движется, а другой для плавания, когда ты сам качаешься на волнах. Просто сказка! Я теперь не представляю себе бинокля без этого». Вот! Отличная работа! – шеф довольно ударил ладонью по стопке распечаток. – Господа, среди нас настоящий талант.

* * *

Иногда

– На мой взгляд, Филип, ты уже готов. Выбирай: хочешь еще потренироваться или попробуешь нырнуть поглубже?

Признаюсь, у меня в голове шумело от похвалы, поэтому я чувствовал себя очень смелым.

– А что, шеф, – бодро ответил я. – Можно и поглубже.

– Браво, Филип, – одобрил тот. – Нужно брать быка за рога. Ты получишь собственный проект, посмотрим, как ты справишься с шепотом в деле. Что скажешь?

– Конечно. Что за проект?

Шеф посмотрел на меня, будто хотел еще раз убедиться, смогу ли я взять на себя такую ответственность.

– Я подумал, что ты мог бы пошептать… – он потянулся в карман брюк, – об этом.

При виде пластиковой бутылки с голубой этикеткой и надписью «Слимомикс», я не смог удержаться от смеха. Кажется, шеф почувствовал себя несколько обиженным, потому что холодно спросил:

– Что-то не так?

– Нет, нет, извините, – начал объясняться я. – Просто этот «Слимомикс», кажется, моя судьба. Я помню его по флаерам. Когда я его раздавал, все время что-нибудь происходило. Например, тот мужик, который на меня набросился. Помните? Вы тогда сказали, что это агент конкурентов.

О том, что со мной случилось, когда я впервые раздавал «Слимомикс», я, конечно, рассказывать не стал, ведь три слова, которыми мы перебросились со случайной девушкой, – это так себе история. Но я бы соврал, если бы сказал, что не подумал про облако рыжих волос, исчезающих в подземном переходе.

Лицо шефа мгновенно прояснилось.

– Конечно, помню, – сказал он. – Ты тогда отлично защищал рекламные материалы. Все прекрасно складывается. С твоим опытом тебе будет легче.

* * *

В минуты эйфории мы искренне верим, что весь мир живет нашим счастьем и только и мечтает о том, чтобы разделять его с нами как можно дольше.

– «Слимомикс», чувак! – почти кричал я Яцеку, когда мы ехали домой в метро. – Обалдеть! Ты слышал, что говорил Драбовский? Флагманский продукт! Мы только начали, и сразу такой вызов! Круто, да? Такая ответственность! И еще дал мне аванс, прикинь? Сто пятьдесят злотых! Неплохое начало. Кто бы мог подумать? Но нужно взять себя в руки, чтобы не облажаться, правда? Только не надо слишком резко начинать. Может, сначала стоит поработать над доверием, а потом уже начать шептать, как считаешь? Лучше сразу не выскакивать с этим «Слимомиксом», да? Еще подумают, что это реклама. Ой не могу! А я-то переживал, что не смогу собрать деньги. Хорошо, что люди худеют, да? Ужасно много толстых вокруг, ты заметил? У худых реже бывают инфаркты, и вообще они здоровее. Вот же повезло, да? Такая удача так запросто!

Тут я почувствовал себя как человек, который внезапно осознает, что вот уже десять минут говорит по разрядившемуся телефону.

– А ты чего такой кислый? – спросил я с некоторой обидой.

– Ничего не кислый, – буркнул он.

– Да, с великом у тебя здорово получилось.

– Угу.

– Чуток подправить – и будет супер.

– Угу.

– А знаешь, обычно, чтобы получить такую работу, как со «Слимомиксом», нужно пару месяцев проходить обучение.

– Неужели!

Мне было обидно, что он думает только о себе.

* * *

Первый этап проекта поддержки решения потребителей продукта «Слимомикс» я назвал «Прикормка». Это такой рыболовный термин. Прежде чем начать ловить, рыбам бросают вкусняхи. Пусть подплывут, попробуют, почувствуют себя в безопасности. Сначала никаких крючков, никаких ловушек – просто угощение, приятная дружеская встреча за размоченным хлебушком. На форуме «Пышные дамы» я в образе Аниты Мазурской спросил: «Что полезнее: рис или ячменная каша?» У «Фитнес-маньяков» признался: «Я бы тоже так хотела. Анна Донская». В «Клубе стройняшек» поставил в профиле кубок с бицепсами и разместил радостную новость: «Сто килограммов, та-дам! А было сто двадцать. Лех Дублиняк». И всё. Больше ничего. Пока без шепотов. Нужно подружиться, втереться в доверие, пустить корни. Хуже всего – переполошить рыбу. А люди хотели дружить. По поводу риса и каши Аниты Мазурской разыгралась настоящая битва на тридцать три комментария. Фитнес-маньяки выразили поддержку Анне Донской полтора десятка раз, а Лех Дублиняк на два дня стал героем Стройняшек. Я был как актер, исполняющий несколько ролей сразу, как писатель, произведение которого переплетается с жизнью. Настоящая творческая работа для творческой личности. Может, здесь сложнее встретить такую Рыжую, чем раздавая листовки, но зато насколько выгоднее можно себя презентовать.

«Buzz-маркетингом», – можно было бы ответить, если бы она спросила, чем я занимаюсь. Нехотя ответить, будто я весь такой по уши в бизнесе, заглянуть в самую глубину широко открытых глаз, абсолютно беззащитных перед такой сложной терминологией.

– Чем? – захлопала бы она прекрасными ресницами.

И тогда я бы объяснил, привел примеры, рассказал бы пару шуток.

– Ох! – вздохнула бы она. – Наверное, для этого нужно быть мегакреативным.

– Ну, есть такое, – признался бы я скромно.

Без особой надежды я вбил в поисковике «рыжие волосы». Экран заполыхал таким пожаром рыжины, что я рефлекторно прикрыл глаза. С фотографий на меня смотрели полчища огненноволосых девушек, но ни одна из них не была моей Рыжей. Впрочем, я бы вовсе не хотел, чтобы моя Рыжая улыбалась каждому встречному-поперечному в сети.

Тем временем к концу апреля стало ясно, что в финале на Национальном стадионе мы не увидим ни «Боруссию», ни «Бенфику», ни «Рому», ни «ПСЖ». Зато в полуфинал прошел «Ливерпуль», а значит Яцек был на седьмом небе от счастья. Однако несмотря на эпичную победу ливеров на стадионе «Парк дэ Пранс» он бродил по школе, как унылое привидение, и на все дружеские обращения отвечал коротко и себе под нос.

– Чувак! – пытался я растормошить его. – Может, «Ливерпуль» приедет в Варшаву, а ты нудишь.

– Я не нужу, – нудил он.

– Ты увидишь Садио Мане!

– Я знаю.

– И споешь «You’ll never walk alone».

– Я знаю.

– Так в чем дело? – спросил я.

– Ни в чем.

– Я же вижу.

– Неправильно видишь.

– Дело в деньгах? – попытался угадать я.

И тут он наконец раскололся.

– Ну как я могу говорить, что он легкий, если он тяжелый? – бросил он мне прямо в лицо.

Я грустно вздохнул. Иногда

– Так бросай работу, если тебе так противно! – парировал я с обидой.

Я знал, что он не бросит. Тысяча сто злотых – это очень сильный аргумент.

* * *

Спустя неделю прикормки я решил, что пора начать поддерживать решение потребителей.«А вы знаете что-нибудь эффективное и полезное для похудения?»– спросил я на нескольких форумах под видом Магдалены Карпатской, Генрика Глазговича и Дональда Рижского. Я рассчитывал, что, может, кто-нибудь из участников форума вспомнит про «Слимомикс», и я смогу начать шептать про озвученный продукт, вместо того чтобы самому инициировать его обсуждение. Ответа долго ждать не пришлось. У «Пышных дам» некая Альдона Котовская написала:«Я сама не пробовала, но слышала, что “Витослим” творит чудеса»,а Адриан Лисицкий ответил, что не только слышал о «Витослиме», но и протестировал его на себе и так сильно похудел, что коллеги на работе стали приветствовать его словами:«Адриан? Я тебя слышу, но не вижу». Генрик Ворона скептически подозревал, что«с этим “Витослимом” явно что-то не так, как и с другими чудо-таблетками», но Эльжбета Серна советовала Генрику Вороне попробовать переступить через свой скептицизм и воспользоваться шансом, потому что она тоже не верила, а потом пришлось брать свои слова назад. У «Стройняшек» и «Фитнес-маньяков» тоже развернулись подобные дискуссии, и под конец дня ситуация совершенно вышла из-под моего контроля. Мало того, что я не сумел явить миру «Слимомикс», я еще и выманил из леса довольных клиентов наших конкурентов. Я понял, что медлить нельзя, и тут же Магдалена Карпатская на «Пышных дамах» спросила:«А что вы думаете о “Слимомиксе”?»

«А что такое, “Слимомикс”?»– вклинилась какая-то Ягода Кислица. Я порадовался такому вопросу и поспешил его использовать.«Кажется, что-то для похудения,– коротко ответил Мацей Литвинец. –Я знаю человека, который его принимал и остался доволен». –«А побочные эффекты?»– с подозрением спросила Магда Нарва, на что Литвинец ответил, что про них ничего не слышал.

Тут, к моей большой радости, его поддержала Людмила Санько (это был не я), и мне ничего больше не оставалось, как начать шептать. Что дешево, эффективно, научно доказано – армия шепчущих по самым дальним уголкам сети. Что безопасно, что быстро, что Сандра из «Гонок со звездами» рекомендует. Лешек Софийский шептал на ушко «Пышным дамам», Владислава Парижская – «Фитнес-маньякам». Настоящий концерт для ста фортепиано.

«Мой парень спросил, не сижу ли я на диете,– призналась Ирена Женевская, –а я всего лишь каждый день добавляю к хлопьям на завтрак таблетку “Слимомикса”». «Я пробовал. Просто чудо!»– восхищался Чеслав Двиневич.«Конечно, лучше было бы бегать по десять километров в день,– опасно нашептывал Владислав Эссен –но “Слимомикс” – это тоже натурально».

И тут как прямой удар в челюсть с просторов интернета на форуме Стройняшек мне прилетел комментарий Франека Голубя:«“Слимомикс”? А это не та дрянь, из-за которой девочка умерла?»

Глава восьмая

– А ты чего такой кислый? – радостно спросил Яцек, когда на следующий день мы встретились по пути на остановку.

– Это мои слова, – проворчал я без энтузиазма. – А ты чего такой довольный?

Яцек целую неделю ходил как в воду опущенный, а тут вдруг такая кардинальная перемена и счастья полные штаны. Он рассмеялся как человек, освободившийся от всех забот и испытывающий приятное головокружение от образовавшейся легкости.

– А почему бы и нет? – весело спросил он. – Можно пойти в школу, поболтать по пути с другом.

– Очень смешно! – огрызнулся я.

Я шел с кислой миной, то и дело пиная смятую пивную банку, которая грохотала по неровной улице.

– Пасуй! – крикнул Яцек и приготовился принять пас.

Я со всей силы пнул банку в самую гущу кустов.

– Какая муха тебя укусила? – удивился он.

– Меня в интернете бесят! – процедил я, и если бы в этот момент мне подвернулись под руку все эти Франеки Голуби, Адрианы Лисицкие и прочие фанаты «Витослима», то я… не знаю, что бы я сделал, но точно ничего хорошего.

Вчера вечером они явно были в ударе. Мало того, что эта саранча заполонила форумы по диетам и фитнесу, расхваливая во все горло это сомнительное средство, так еще и везде, где только можно, начала вбрасывать сплетни про «Слимомикс». Что это химия, уничтожает желудок, вызывает зависимость, убила девушку. Участники форума! Ага! Засланные агенты «Витослима»! При одной только мысли об этом я прямо трясся от злости. А самое ужасное было то, что они, кажется, ночью не спали. Магдалена Карпатская и Дональд Рижский, как и остальные участники моей команды, двоились и троились, отражая вражеские атаки, но около трех часов ночи выбились из сил и ушли спать. А тролли из «Витослима» продолжали мутить воду. Их последняя запись – я проверил утром – была в пять сорок пять! И как можно спокойно шептать в таких условиях! На этот раз я пнул камешек из кучи щебня, которым периодически безрезультатно пытались укрепить нашу улицу.

– Введи систему смен, – посоветовал Яцек, когда я рассказал ему о своих печалях.

– Как это? – удивился я.

– Ну вот так. Когда Магдалена Карпатская работает, пусть Рижский спит, а потом наоборот.

– Так ведь это… – веселые огоньки в глазах Яцека говорили, что я могу не продолжать. – Ой, ну тебя, придурок! – огрызнулся я.

Он хихикал так заразительно, что я тоже не смог сдержаться и улыбнулся.

– А у тебя что? – я попробовал его зацепить. – Проблемы с тяжелой рамой больше нет?

– Представь себе, нет, – почти пропел он в ответ.

Я внимательно посмотрел на Яцека. Он шел вприпрыжку, и если бы не рост и отсутствие мешка со сменкой, то вполне сошел бы за первоклассника.

– Рама стала легче или совесть притупилась? – язвительно спросил я.

Яцек отмахнулся от моей злобной провокации и сказал:

– Рама не изменилась, но это уже не моя проблема.

– А чья?

– Не знаю. Я там больше не работаю.

Признаюсь, на секунду-другую я потерял дар речи.

– Ты отказался? – наконец выдавил я. – А деньги за билеты?

– Я продал велосипед, – сказал он таким тоном, будто сделал гениальное по своей

– Что?!

– Что слышал. Я отдал деньги и свободен как птица.

С минуту мне казалось, что он сейчас действительно взмахнет крыльями и улетит на ближайшую черемуху.

– Ты сдурел? – заорал я. – А на чем ты будешь ездить?

– Какое-то время похожу пешком. Галош обрадуется, наконец-то будет за мной успевать.

– А я?

Собственно, не знаю, к чему был мой вопрос. Он вырвался от изумления, и завис между нами в воздухе.

– А что «ты»? – ответил Яцек. – Тебе-то работа нравится. Если нет, то откажись тоже.

Я почувствовал, как к горлу подступает ком. У меня не было крутых игрушек, которые можно было бы продать. Никто мне не подстилал соломки. Я должен был сам всего добиваться, на все зарабатывать, впахивать. Ну, может, я немного преувеличивал, но есть же еще и гордость. Поднять белый флаг? Пасть на колени перед этими из «Витослима», сложить оружие? Не дождетесь, Франек Голубь и остальные отморозки из ночной банды!

– Если хочешь знать, мне действительно нравится, – надулся я, на что Яцек лишь пожал плечами.

– Хорошо. Делай как хочешь. А на вечеринку придешь?

Точно. Начало мая. День рождения Святоши. Еще в детском саду я каждый год шагал по нашей улочке с цветным пакетом в руках, а потом возвращался с шариком, бумажным колпачком и полными карманами выигранных конфет. Позже конкурсов уже не было, но неизменными оставались подносы со множеством оригинальных бутербродиков, торт с соответствующим количеством свечек и вежливые разговоры с родителями Яцека:

– А ты, Филип, уже знаешь, куда пойдешь учиться после школы?

– Еще нет.

– Ну да, конечно, у тебя еще есть время.

Я спросил Яцека, когда, во сколько, кто придет и с кем, а потом ответил:

– Не знаю, вдруг мне нужно будет работать.

* * *

Дедушка открыл дверь и улыбнулся мне еще шире, чем обычно.

– А, Филип! Заходи, заходи. Какими судьбами?

Я сказал, что просто пришел проведать бабушку и дедушку, но, пользуясь случаем, хочу также поинтересоваться: дело в том, что я недавно начал работать, и у меня в связи с этим возникла маленькая проблема, и я хотел бы спросить дедушку, потому что дедушка разбирается, и…

У меня было впечатление, что он вообще меня не слушает. Дедушка кивал, будто вежливо приветствовал каждое мое слово и ждал, пока закончится церемония, чтобы иметь возможность перейти к развлечениям.

– Иди, что тебе покажу, – сказал он, когда решил, что я закончил.

– Сейчас, только с бабушкой поздороваюсь.

– Ой, бабушка подождет, пошли, – нетерпеливо фыркнул он.

– Иди, иди! – закричала из другой комнаты бабушка. – Посмотри его новую игрушку, иначе он тебе покоя не даст.

Заинтригованный, я последовал за дедушкой. В кабинете он подошел к столу и встал так, будто что-то от меня заслонял. Я услышал, как дедушка открыл какую-то коробку, поковырялся в ней, что-то вынул и развернул. Я хотел заглянуть ему через плечо, но каждый раз дедушка перемещался, загораживая предмет. В конце концов он обернулся и воскликнул:

– Та-дам!

Дедушка был похож на мальчика, нашедшего под елкой железную дорогу. Но предмет в его руках не был железной дорогой – это был бинокль: плоский, с кучей кнопочек, завораживающий загадочным взглядом крупных линз с фиолетовым отсветом.

– Ты купил бинокль за пять тысяч? – потрясенно спросил я.

Дедушка бросил тревожный взгляд в сторону открытой двери и подозрительно посмотрел на меня.

– Откуда ты знаешь, сколько он стоил?

– Догадался, – выкрутился я. – Это Focus Z Super Classic, да? Он недешевый.

Кажется, дедушка и самому себе не вполне мог объяснить необходимость траты пяти тысяч, потому что отреагировал как раненый зверь, окруженный хищниками, – пошел в атаку.

– А ты попробуй посмотреть в старый! – сказал он чуть громче, чем обычно. – В него уже почти ничего не видно. А тяжелый какой, чуть подержишь – и руки отваливаются. Пожалуй, у меня на старости лет есть право посмотреть на птичек через нормальную оптику, а? А раз нормальная, то дешевой быть не может. Посмотри, какой он легкий, – дед подал мне бинокль. – Четырнадцатикратное увеличение! Водонепроницаемый. У него тут есть специальные такие колечки для лучшей изоляции, а внутри азот. И не запотевает вообще!

– Но ты же в него смотришь из дома через окно, – заметил я, и почувствовал, как дедушка раздражается.

– Не всегда! – буркнул он. – Иногда хочу понаблюдать в лесу. Например, когда гуляю с Чипсом. В дождь старый бинокль сразу запотевал, так что наблюдать не получалось. А птицы совсем по-разному себя ведут в дождь и в хорошую погоду. А знаешь, как отлично видно в новый бинокль? У него есть какие-то такие слои на линзах, которые что-то корректируют. Посмотри сам.

Я посмотрел в бинокль и окунулся в мир мельчайших деталей. Зеленая масса приобрела глубину и распалась на сотни листьев с фантастическими формами, четкими краями и изящными узорами. Тут какая-то бороздка на стволе, там дупло, кто-то с желтым клювом и рыжим хвостиком на ветке.

– Действительно, хорошо, – признал я. – Но все эти кнопки, режим качки, стабилизатор? Тебе точно все это нужно?

Дедушка был настолько озабочен борьбой за доброе имя нового бинокля, что даже не обратил внимания на мои подозрительные расспросы по теме.

– Все его очень хвалят, – он насупился еще больше. – Говорят, эти штуки повышают качество и удобство наблюдения.

– В рекламе говорят, да? – спросил я саркастично.

– В какой еще рекламе? – взорвался дедушка. – Ты думаешь, я не знаю, как реклама работает? Я на нее вообще внимания не обращаю. Мне интересно, что говорят обычные люди. Те, кто купил и опробовал в деле. Знаешь, сколько я торчал в интернете? Форумы по оптике, по наблюдению за птицами… Кто даст совет лучше, чем товарищи по хобби?

– А если это не они пишут? – спросил я.

Дедушка раздраженно поморщился.

– Ну а кто тогда?

– Не знаю, – я развел руками. – В интернете не все являются теми, за кого себя выдают.

– Маскируются, да? – скептически фыркнул дедушка. – Скрытая реклама? Ну нет, Филип, нельзя настолько сходить с ума и везде видеть врагов. Кому-то нужно доверять. Без этого жить невозможно.

Я что-то промямлил и еще раз приложил бинокль к глазам. Правда, видно было здорово. Четко, ясно, далеко. Честно. Приятная форма бинокля идеально ложилась на ладонь, колесико регулятора вращалось без сопротивления. Действительно очень хороший бинокль.

– Самое главное, дедуля, что ты доволен, – сказал я наконец, ведь, в сущности, что еще имело значение?

А то, что дедушка был доволен, не подлежало сомнению. Он смотрел на свой «Фокус» практически с нежностью, велел мне нажимать на все кнопочки, проверять, восхищаться, пока бабушка наконец не закричала из

– Хватит уже ко всем приставать с этим биноклем. У Филипа какое-то дело было.

Долю секунды дедушка выглядел так, будто удивлен тем, что покупка Focus Z Super Classic не решает автоматически все проблемы мира.

– Дело? – спросил он. – А чего ты молчишь?

– Да ничего такого важного, – сказал я. – Я хотел тебя просто спросить об одном средстве для похудения.

Дедушка внимательно на меня посмотрел.

– Мы же недавно разговаривали с тобой о средствах для похудения? – спросил он осторожно, будто опасался, что это какой-то фокус его стариковской памяти.

– Разговаривали, но о другом, – успокоил его я. – А теперь я хочу спросить об этом.

Я протянул дедушке распечатку листовки, которую скачал с сайта. Дедушка взял, но прежде чем начать читать, спросил:

– А ты худеешь или на фармацевта собираешься?

Я высмеял оба варианта и уверил его, что речь только о «рисерче», то есть исследовании рынка. Дедушка кивнул, делая вид, что понимает, но это был скорее осторожный кивок, с подозрением.

– «Витослим», – прочитал он и поморщился.

– Очередная гадость, да? – подсказал я начало комментария.

– Не знаю, гадость или нет, – дедушка пожал плечами. – В сущности, те же ингредиенты, что и в прошлом средстве. Точно не волшебный эликсир.

– В сущности, те же, но не совсем те же, – продолжал нажимать я.

– Ну, может, пропорции немного другие.

– Хуже, да?

– Зависит, – дедушка попытался повторить свой любимый трюк, но я был готов.

– То есть в некоторых случаях хуже?

– Ну, знаешь… – вздохнул дедушка. – Организмы разные, потребности разные, реакции разные.

– То есть для некоторых организмов этот «Витослим» может быть хуже?

– Для некоторых, может, и да, но…

– И может навредить, да? – На этот раз я пообещал себе, что не позволю ему перехватить инициативу.

– Ну это маловероятно.

– Но не совсем уж исключено?

– Знаешь… – Дедушка извивался как угорь. – Прием лекарств всегда сопряжен с определенным риском, но…

– То есть, подводя итог, ты бы этот «Витослим» принимать не советовал?

– Смотря кому. – Ну да, как же без этих слов. – Я думаю, что огромное количество людей, которые его принимают, в нем не нуждаются.

– Я так и знал! – выдохнул я с облегчением и, чтобы он уже ничего не смог добавить, закричал: – Ой, а что это за желтая птица на том клене у соседей?!

Дедушка схватил свой «Фокус», покрутил колесико настройки, быстро оглядел крону старого дерева и наконец замер.

– Иволга, – прошептал он. – Браво, внук. Я знал, что она уже прилетела. Несколько дней слышу, как она поет, но мне еще не удавалось ее увидеть. Смотри, какая красивая.

Я посмотрел в бинокль. Птица была большая, ярко-желтая с черными крыльями и маленькой маской на глазах. На фоне наших серых птиц (скворцов, голубей, воробьев) она выглядела как заблудившийся гость из тропических джунглей. Я видел каждое перо, каждое пятнышко на розоватом клюве.

– Супер бинокль, дедуля, – похвалил я. – Ты рад, что его купил, да?

– Ну, знаешь, тот был уже очень старый, – уклончиво пробормотал он, но глаза у него горели.

Я тоже возвращался домой очень довольным. Вечером Агнешка Молдавская написала на форуме «Пышных дам»: «Один родственник, фармацевт, говорил мне, что“Витослим” – самое большое г…но на рынке. Я не знаю, не пробовала – просто передаю».

Глава девятая

«Согласно исследованиям, 53 % принимающих “Слимомикс” сталкиваются с нарушениями памяти и заболеваниями желудка»,– Кшиштоф Крысевич.

«В Германии резко отзывают “Витослим” из всех аптек»,– Юлиуш Неман.

«Знакомой моей знакомой врач прописал “Слимомикс”, и уже через две недели ее не стало», – Мечислава Карпевская.

«Парня у нас на районе после приема “Витослима” так вштырило, что он выкинул в окно мебель и телевизор»,– Катажина Венгрович.

Это уже не шепот. Это настоящая война. Варвары из «Витослима» обстреливали рыцарей «Слимомикса» тучами отравленных стрел, но благородные воины под предводительством Магдалены Карпатской доблестно защищались и, смеясь в лицо опасности, раз за разом отвечали жалким мошенникам выстрелами из своих серебристых арбалетов. Ни одно витослимовское вранье не оставалось безнаказанным. На каждую наглую ложь прилетал едкий комментарий, день в день, иногда ночь в ночь, потому что банда «Витослима» при поддержке темных сил Мордора, очевидно, не нуждалась во сне.

Если бы не жалкий запас интернета в смартфоне, я бы наверняка продолжал борьбу даже в школе на переменах, в метро и в автобусе. Вместо этого после уроков я бежал домой и прямо от двери летел к «Стройняшкам» и «Пышным дамам». Каждый раз витослимовцы уже были там. Уже успевали нагадить, наврать, облить все ядом. Я бросал в бой отряды парижских, дублиняков и гродновичей, и знамена «Слимомикса» развевались над головами светлых воинов.

«Мой друг работал на фабрике по производству стирального порошка. Говорит, то, что остается на дне чанов, склеивают в таблетки и продают как “Слимомикс”»,– Франек Голубь.

«“Витослим”? Никогда в жизни! Я не хочу, чтобы у меня все волосы выпали!»– Магдалена Карпатская.

«В Штатах производитель “Слимомикса” вынужден был выплатить миллиарды долларов семьям пострадавших!»– Йоланта Зубровская.

«А вы знаете, что в радиусе десяти километров от фабрики “Витослима” засыхают все ели? Совпадение? Не думаю!»– Дональд Рижский.

«А это правда, что для производства “Витослима” используется экстракт собачьей селезенки?»– Магда Нарва.

«Я не уверен, но недавно у троих моих знакомых пропали собаки»,– Мацей Литвинец.

«А моя собачка, когда я как-то купила эту дрянь на пробу, поджала хвост и забилась в самый дальний угол»,– Владислава Парижская.

Прошло немало времени, прежде чем я понял, что отвечаю сам себе. Была суббота, раннее утро, но уже несколько минут ни один злодей из «Витослима» не отвечал ни на «Фитнес-маньяках», ни на «Стройняшках», ни на других форумах, где они обычно гадили. Неужели сдались? Неужели решили, что у них нет шансов? Как-то мне не верилось. Я скорее был склонен подозревать, что они затаились в зарослях, чтобы усыпить мою бдительность и атаковать исподтишка, когда я отойду от компьютера.

– Со мной этот номер не пройдет, – пробурчал я под нос и решил добить противника его собственным оружием.

Поэтому я сидел перед монитором, хитро улыбаясь, и представлял, как они сидят перед монитором, хитро усмехаясь, и думают: «Он уже ушел? Мы можем начинать?» Но я не ушел. Я торчал у компа и так вжился в эту роль, что даже дышать старался потише, хотя эта мера предосторожности была излишней. Тишина царила у «Пышных дам», замерла жизнь у «Фитнес-маньяков» – я напряженно ждал движения противника, но напрасно. Прошла четверть часа, полчаса, час – Франек Голубь и банда «Витослима» как сквозь землю провалились. Магдалена Карпатская

«А я?» – я ненадолго задумался, чем заполнить пустоту, и мне пришло в голову то же, что и обычно в таких случаях: позвонить Яцеку, «Ливерпуль» – «Барса» по консоли. Я потянулся за телефоном, но остановился на полпути. «Вечеринка», – вспомнил я. Бутербродики с петрушкой и каплей майонеза. «А кем бы ты хотел стать, Филип?» Я скривился, застонал и пошел спрашивать маму, где моя голубая рубашка в клетку.

* * *

«Нет шанса выжить без любви. О нет, нет, нет!» – ритмичные звуки бессмертного хита группы «The крутые парни» долетели до моих ушей сразу, как я вышел из дома. «Судьба мне улыбнулась, ей я обязан жизнью! Е, е, е!»

Песня, издалека довольно тихая, по мере приближения становилась все громче, будто волшебная мелодия флейтиста-крысолова, и в конце концов привела меня к дому 32а. У калитки Святеков я остановился и неуверенно огляделся, пытаясь удостовериться, что музыка доносится именно оттуда. В этот момент «The крутые парни», поддерживаемые чьим-то ужасным, но полным страсти голосом, проорали: «Ты моя капельница, подключаю тебя я, я, я!» «Неплохая вечеринка», – подумал я и нажал кнопку звонка. Никто не открывал, я позвонил еще раз. Спустя несколько бесплодных попыток я пожал плечами и вошел сам. При входе у стены были хаотично припаркованы кеды, кроссовки и туфли, на шкафу громоздилась готовая в любой момент упасть куча ветровок и плащей. Я вошел в прихожую. Прямо по коридору, вокруг стола, заставленного мисками с чипсами, кукурузными палочками и орешками, была сосредоточена кухонная часть вечеринки. Сильвия, Кшиштоф, Моника и другие стояли опираясь о стол и что-то увлеченно обсуждали. При виде меня они прервались, и я начал круг приветствий: чмокал девочек и пожимал руки мальчикам.

– А где Святоша? – спросил я, закончив церемонию.

Кто-то пожал плечами, кто-то развел руками – они не знали. Внезапно музыка резко стихла, чтобы через секунду взвыть с удвоенной силой и снова стихнуть, потом снова загромыхать. Я заглянул в большую комнату. На время вечеринки из нее убрали все, что можно было вынести, чтобы освободить танцпол. Несколько человек, явно решивших воспользоваться этой возможностью, стояли посреди комнаты, с любопытством поглядывая в сторону угла с колонками. Сцена, которая там разыгрывалась, была очень энергичной и эмоциональной. Пыхтящий, красный от злости Святоша бился с улыбающимся Давидом Шмитом за контроль над регулятором громкости в усилителе. Когда он одерживал верх и добирался до крутилки, «The крутые парни» заметно затихали. Однако стоило ему отвернуться и сделать пару шагов, как Давид сразу же пользовался случаем и врубал громкость. Так они боролись несколько минут, пока наконец отчаявшийся хозяин не подскочил к розетке и не вырвал вилку: тогда в комнате воцарилась тишина.

– Прошу прощения, – сказал он слегка дрожащим голосом, – но я обещал родителям, что соседи не будут жаловаться.

Послышался ропот, некоторые лица скривились, кто-то пожал плечами, но, когда музыка зазвучала снова, никто уже не пытался подкрутить громкость – хотя, конечно, Давид не преминул демонстративно приставить ладонь к уху.

Я подошел к Яцеку и вручил пакет с подарком.

– С днем рождения! – сказал я.

После битвы друг все еще тяжело дышал и крепко сжимал челюсти, но при виде меня расслабился, лицо его распогодилось.

– О, ты не работаешь? – спросил он с дружеской издевкой.

– Не перегибай, – я махнул рукой. – Иногда нужно развлечься.

Он заглянул в пакет и достал из него зубную щетку.

– О, супер! – закричал он. – Спасибо!

Яцек осмотрел щетку со всех сторон, у него загорелись глаза. Я хорошо знал Святошу. И знал, как сделать ему приятно. Стоит добавить: щетка была красная, а на ручке был герб ФК «Ливерпуль».

– Предков нет? – спросил я, когда Яцек закончил радоваться подарку.

– Как видишь, – вздохнул он. – Но знаешь, как я намучался, пока их уговаривал? Сестер и Галоша они тоже забрали, но, если мы что-нибудь испортим в доме, мне не поздоровится! Мама так сказала… Прости, секунду! – он резко сорвался с места и полетел к Давиду, который как раз пытался впихнуть кофту Зузанны в большую вазу из китайского фарфора.

Я огляделся в поисках разноцветных бутербродиков, к которым, признаться, все же питал определенную слабость, но, кроме всякой вредной ерунды есть, кажется, было нечего. Я разочарованно пошел на кухню, чтобы добыть хоть пару чипсин. Я встал у стола и, орудуя рукой и челюстями, услышал шутку, которой Кшиштоф развлекал девчачье общество:

– Знаете, кто самый умный конь на свете?

Девочки не знали.

– Коньпутер! – сказал он, чем очень развеселил компанию.

В большой комнате кто-то включил трек «Холивары под фанфары» популярного рэп-исполнителя, что одна половина танцующих встретила радостным криком, а другая – недовольным воем. В прихожей новые гости уронили-таки стопку курток и с веселым хохотом разбирали последствия катастрофы. А чипсы были со вкусом бекона.

– Привет, познакомьтесь, это Аня, – раздался голос Бартека.

Я с любопытством обернулся – и крошки застряли у меня в горле.

* * *

Это был не рыжий. Рыжий звучит банально. Медный – слишком претенциозно, огненный – слишком пошло. Это был цвет боксита из нашей школьной коллекции минералов, которую я разглядывал десятки раз, чтобы хоть как-то высидеть на уроках химии профессора Вольского. Бокситовая челка длиной ровно до бровей расходилась в стороны по несимметричному пробору как таинственный занавес. По бокам и сзади на плечи изливались бокситовые ручьи со светлыми прядями. С плеч они перетекали на спину и перед белой блузки с черными пуговками.

У нее было бледное, слегка розоватое лицо, с – как говорила другая моя любимая учительница – разнообразным пейзажем. Обрамленные с юга выразительными холмами щек, разделенные точеным хребтом носа, в тени бокситовой челки прятались большие, спокойные, будто подведенные темным глаза. К югу щеки резко опадали крутыми склонами даже не в ямки, а в низину, занятую по большей части огромными красными губами.

Меня выворачивало от кашля наизнанку и едва удавалось вдохнуть. Глаза у меня вылезли из орбит, лицо, думается, стало свекольного цвета, но я резко замахал руками, показывая, что сам справлюсь. Потребовалось некоторое время, чтобы я наконец прокашлялся от крошек чипсов.

– Привет, я Филип, – просипел я, вытирая слезы, на что она ответила:

– Не плачь, все будет хорошо.

– Он плачет от стыда за то, что выкинул нас с матча, – захохотал Бартек и положил руку на плечо девушки.

– А, это ты тот ловкач, который купил два билета на один матч! – рассмеялась девушка, и я заметил, как она легко выскользнула из собственнического захвата.

– Я вижу, что он обо мне уже понарассказывал, – ядовито, хотя не без удовольствия, заметил я.

Рыжая сделала такое лицо, будто знала самые постыдные мои секреты, а я не мог понять, помнит ли она нашу первую встречу. Я отчаянно пытался придумать какой-нибудь хитрый способ это выяснить, но Бартек, очевидно, не собирался и дальше делиться со мной вниманием спутницы.

– Ты танцуешь? – не то спросил, не то приказал он и направился на танцпол, выставив сзади согнутую ладонь и приглашая ее зацепиться.

Девушка послушно пошла, а поравнявшись со мной, бросила взгляд, в котором я хотел увидеть сожаление из-за преждевременно оконченного разговора, но он был настолько кратким, что мне не хватило времени что-либо понять.

Я рефлекторно положил руку на живот и проверил состояние мышц. В последний раз пресс я качал, еще работая на раздаче листовок. Я встал в дверях между кухней и гостиной и, опираясь спиной о косяк, смотрел, как танцует девушка, присутствие которой на этой вечеринке было уже не первой в моей жизни насмешкой над теорией вероятностей. В полумраке большой комнаты ее бокситовые волосы подскакивали в ритм музыке как горящие факелы уличного жонглера – я практически ждал, что появится Яцек с огнетушителем.

– Где Бартек ее откопал? – спросил я Ушастого, который как раз подошел подкрепиться.

– Анку? Да откуда я знаю. А что, нравится?

– Ты дурак, что ли? – хмыкнул я.

Тот по-дебильному рассмеялся и, нарочито изгибаясь всем телом, двинулся в сторону танцующих. К сожалению, песня как раз закончилась, и вся подрагивающая толпа моментально испарилась с танцпола, оставив растерянного Ушастого одного. Анка с Бартеком, разрумянившиеся от танца, встали около напитков и утоляли жажду чем-то газированным. Вскоре, корча дурацкие гримасы, к ним присоединился Ушастый. Я тоже хотел подойти, но боялся, что вместе с Бартеком они могут выкинуть какой-нибудь номер, чтобы покрасоваться перед девушкой, поэтому решил выждать. Когда я в конце концов решился, беседа была в разгаре. Бартек с Ушастым перекидывались смешными историями с работы, а Анка слушала с вежливой полуулыбкой.

– А он на это отвечает: «Как же я напишу, что легкая, если тяжелая?», – рассказывал Бартек, а Ушастый продолжал после короткой паузы для смеха:

– А потом он продал велик, потому что ему больше ничего не пришло в голову.

– А когда шеф ему… – Бартек прервался, потому что к ним как раз подошел Яцек.

– О чем разговариваете? – спросил он весело.

– Да так, о работе, – ответил Ушастый, с трудом сдерживая смех.

Наступила неловкая тишина, ситуацию спас хитрый маневр Анки, которая элегантно перевела разговор на тему футболки Ушастого.

– А что это у тебя за хэштег на груди? – спросила она весело, показывая пальцем на надпись #безчерточек.

Ушастый, очевидно, довольный вопросом, объяснил, что речь об акции в интернете, к которой он недавно присоединился.

– Мы пытаемся склонить общество к реформе орфографии, – сказал он. – Чтобы выкинуть все эти польские точки, черточки, хвостики.

– Зачем? – удивилась Анка.

Круглые щеки порозовели от наплыва эмоций, блеснули стекла очков – Ушастый жил ради таких минут.

– Есть две основные группы аргументов, – серьезно начал он, поднимая два пальца, расставленные вилкой. – Во-первых, экономические, во-вторых… – он некоторое время искал подходящее слово, – скажем так, гуманитарные. Экономический аргумент таков, что, если ликвидировать все типично польские буквы, не нужно будет адаптировать компьютерные программы под потребности нашего алфавита, что позволит, например, снизить стоимость смартфонов. А вот гуманитарный аргумент…

– А что с буквой «ł»? – неожиданно прервал его Яцек. – Как ты ее заменишь?

Сбитый с ритма Ушастый раздраженно посмотрел на него:

– Ой, Святоша, ну это детали! Я говорю про саму идею.

– Ну хорошо, а гуманитарный аргумент? – Анке не терпелось.

Ушастый выглядел, будто на минуту завис, пытаясь вернуться к точке, с которой начал, но в конце концов отказался от этого и дал волю эмоциям:

– Ты знаешь, сколько из-за этой дурацкой орфографии стрессов, неврозов и разрушенных карьер?

Анка рассмеялась и посмотрела на Бартека.

– Может, ты, Бартусь, поддержишь друга и немного пошепчешь за эту реформу, а? – предложила она.

– А почему я? – фыркнул Бартек, и они начали препираться, будто вокруг никого не было.

– Ну потому что у тебя по-всякому бывает с этой самой орфографией, – заявила она, на что он ответил:

– А ты чего к моей орфографии привязалась?

– Ну, пожалуй, не буду лучше напоминать.

– Почему это? Пожалуйста.

– Хорошо, тогда как пишется «рыжая головка»? – хитро спросила она.

Бартек покраснел, забурчал под нос, что он ее приватные эсэмэски не выносит на публику и вообще Анка тоже могла бы пошептать за акцию Ушастого. Она пожала плечами и ответила, что не собирается, потому что она лично ничего не имеет против диакритических знаков. На мгновение атмосфера опасно накалилась, но в последний момент Анка успела разоружить всех шуткой, что, может, Ушастому стоит подумать о кампании по ограничению количества времен в английском языке. Кажется, у нее скоро должен был быть какой-то тест в школе, и ей тоже грозили стресс, невроз и разрушенная карьера.

– Двенадцать времен в одном языке! – простонала она с наигранным отчаянием.

– Кажется, тринадцать, – поправил ее Бартек, но она не соглашалась.

– Филип, двенадцать или тринадцать? – обратился он ко мне за помощью.

Анка посмотрела на меня с интересом и спросила:

– А что? Ты такой эксперт?

Я покраснел и сказал, что, может, эксперт – это громко сказано.

– Ой, не скромничай, Филип, – запротестовал Бартек. – С ним даже англичанин иногда советуется.

Наверху что-то грохнуло, хотя вообще гостей туда не приглашали, а вслед за шумом до нас долетел веселый смех. Взволнованный Яцек бросился спасать имущество, посыпались шутки на тему возможного источника шума, а когда минутное замешательство закончилось, к счастью, никто уже не вспоминал о временах в английском.

– Я правильно понял, Аня, ты тоже занимаешься buzz-маркетингом? – спросил Ушастый.

Когда, препираясь с Бартеком, она упомянула шепот, мне тоже это пришло в голову. Теперь я с интересом ждал, что она ответит. Она скромно улыбнулась и ответила:

– Ну, немного.

Я вспомнил, как некоторое время назад – в древнюю эпоху листовок – когда «Бавария» играла в Лиге чемпионов с «Ювентусом», Бартек, к нашему огорчению, сказал, что не смотрел матч, потому что был на каком-то курсе. Когда его спросили, на каком, он увиливал от ответа, утверждая, что это связано с интернетом. Может, он уже тогда знал о планах Драбовского и втайне от нас решил пойти на повышение квалификации. Кажется, он не сильно поумнел после этого курса, но, если он познакомился там с бокситовой девочкой, это точно того стоило. Ну и кто недавно говорил о дураках и везении!

Я хотел осторожно расспросить про детали их знакомства, но Ушастый опередил меня и вернул разговор на профессиональные рельсы.

– А ты из дома шепчешь или из офиса? – спросил он.

– Не, ну из дома, не перегибай, – рассмеялась Аня. – Жалко было бы тратить время на дорогу.

Ушастый так засмущался, что румянец на круглых щеках разлился прямо до оправы очков.

– Понятно, понятно, – поспешно ответил он. – Я просто спросил, потому что не у всех же дома есть условия. А сколько ты можешь за день нашептать?

– По-разному, – скромно проговорила Анка. – Иногда больше, иногда меньше.

– А максимально сколько? – не отставал Ушастый.

– Кажется, самое большое – около двухсот записей, – призналась она, а мы даже присвистнули от удивления.

Пикнул чей-то мобильный. Ушастый проверил свой и демонстративно скривился.

– Извините, мне нужно позвонить, – сказал он. – Это по поводу постановки черточек и точек. Сам не проследишь – все профукают.

Раздраженный, он пошел к выходу в сад, а я вернулся к разговору о рекорде Ани.

– Двести записей? – восхищенно спросил я. – Если я сто напишу, уже считаю, что наработался.

Она улыбнулась и, как бы оправдываясь, добавила, что на следующий день после постановки своего рекорда даже не могла вспомнить, как ее зовут.

– Когда используешь столько имен, легко ошибиться, – пошутил я и тут же вспотел от страха, что сболтнул лишнего.

– Что ты имеешь в виду? – наморщилась Анка.

– Ну… – начал я, немного опешив. – Многоголосие. Ты же не с одного аккаунта шепчешь?

Я не знал, является ли термин многоголосие общеупотребительным, но, к счастью, Анка поняла, о чем речь.

– А! – улыбнулась она. – Ну да. Кстати, придумывание всех этих ников – тот еще кошмар.

– О да! – простонал я и потряс головой. – Тебе тоже было сложно?

Внезапно я понял, что мы остались вдвоем. Яцек еще не вернулся с разборок наверху, Ушастый говорил по телефону в саду, Бартек отошел по нужде, а мы стояли на кухне, опираясь о столешницу, и радостно открывали, как много у нас общего.

– Еще как! – весело ответила она, глядя мне прямо в глаза. – Я ничего не могла придумать. Я пыхтела, пыхтела, пыхтела, просто пустота в голове. В конце концов мне пришла в голову идиотская идея, что все мои пользователи будут с фамилиями, связанными с животными.

– У меня то же самое! – воскликнул я, восхищаясь такой общностью душ.

Я рассказал Анке, как мучился, думал звонить Яцеку, как мне на помощь пришел атлас, и продолжал бы рассказывать, если бы не вернулся Бартек и не сказал:

– Эй, мы же на вечеринке! Анка, пошли танцевать.

В тот вечер я уже не перекинулся с ней ни словечком. Может, только сухим «пока» около полуночи. И, разумеется, на остановку ее провожал не я.

* * *

Когда за последним гостем закрылись двери, Яцек сел на обувницу, оперся локтями о колени и сжал двумя руками потяжелевшую от дум и печалей голову.

– Боже, как же это тяжело! – простонал он.

– Спокойно, крутая пати вышла, – сказал я, зевая – не от скуки, а от переизбытка эмоций, которые теперь постепенно отпускали, уступая место усталости.

– Ты так думаешь? – спросил он с надеждой.

– Конечно. Всем было весело. Ты видел, как Бартек отплясывал с этой Рыжей?

Яцек признался, что не видел, потому что в тот момент занимался делами и препирательством с гостями. Сначала в коридоре по поводу сигарет, потом на лестнице по поводу спусков на подушках, потом на кухне по поводу соревнований по стрельбе кетчупом из бутылки и, наконец, в спальне родителей по поводу двух заблудившихся. Он был выжат как лимон, а ему еще предстояла уборка.

– Может, тебе помочь? – спросил я, мысленно молясь, чтобы он отказался от помощи.

К счастью, Яцек поступил по-геройски.

– Я сам должен это разгребать, – тихо ответил он. – Но круто, что ты пришел.

А ведь еще чуть-чуть, и я бы не пришел. Я мог все это время сидеть у компа, шептать о «Слимомиксе» или просматривать аккаунты лицеев в надежде, что найду там загадочную девушку, которая в это время преспокойно развлекалась бы на вечеринке всего в паре десятков метров от меня. Может, это странно, но я ощущал утрату. Рыжая-неизвестная, Рыжая-разыскиваемая обладала огромным потенциалом: неограниченными возможностями вписываться в любые фантазии. Например, она легко могла стать одинокой девушкой в поисках кого-нибудь типа меня. А теперь она застыла в образе бокситовой Анки: умной, ироничной, внимательной к моим словам, приветливо на меня смотрящей… и связанной с Бартеком.

Я возвращался домой медленно, ночь была теплая, майская, а во мне соседствовали огромная радость и огромное отчаяние, поэтому я хотел идти как можно дольше, чтобы все это внутри немного утряслось. В конце концов пришлось все же дойти, войти в дом, отбиться от вопросов про вечеринку, закрыться в темной комнате и тяжело упасть на кровать.

Я лежал и смотрел в потолок, на котором свет фонаря вырезал сквозь незашторенное окно буро-желтые треугольники. На столе тихо мурчал дремлющий ноутбук с погашенным экраном. Наглецы из «Витослима» могли спокойно отравлять сеть своими лживыми шепотами, у меня не было сил бороться. Меня вообще не сильно волновало, что произошло в мое отсутствие.

Не сильно, но все же немножко любопытно. Личные дела личными делами, но работа из-за них не должна страдать. Впрочем, мне все равно нужно было еще встать, принять душ, почистить зубы – так что можно и на монитор взглянуть. Я с шумным вздохом вытащил себя из кровати и наклонился над столом. Вырванная из сна мышка пробудила компьютер, на экране загорелся зеленым цветом форум «Пышных дам». Страница выглядела точно так же, как пять часов назад. С того момента, очевидно, никто не нашел что сказать. Витослимовцы как сквозь землю провалились. Я поискал последнюю запись.

«В Штатах производитель “Слимомикса” вынужден был выплатить миллиарды долларов семьям пострадавших!»– Йоланта Зубровская. Это было в 17:25.

– Ну-ну, – пробормотал я. – Кто-то манкирует работой.

Удовлетворенный

– Йоланта Зубровская?! – прочитал я еще раз, и меня бросило в жар.

Дрожащими пальцами я кликал на прошлые записи поклонников «Витослима», не читая содержимое, обращая внимание только на фамилии авторов. После каждой мой пульс ускорялся на три удара. Крысевич, Карпевская, Серна, Голубь, Ворона, Лисицкий, Котовская – могло ли быть случайностью, что этот подозрительный препарат предпочли пользователи, чьи фамилии содержали названия животных?

В этот момент появилась новая запись – на этот раз от Генрики Страусинской: «“Слимомикс” – это жуткая дрянь, но, кажется, у них в маркетинге работают отличные ребята».

Мне пришлось присесть, чтобы прочитать это еще раз пятнадцать.

* * *

Если у кого-то есть сомнения в том, что написание одного предложения может занять у человека целый день, уверяю вас – это возможно. Я провел за компьютером все воскресенье, как виртуальный Сизиф, пытаясь дотянуть до точки хоть сколько-нибудь логичную мысль. Каждый раз после второго, третьего, максимум пятого слова начатое предложение внезапно становилось ужасно глупым, банальным или натужным, в ход шла клавиша Backspace, курсор галопом возвращался к началу, а мне приходилось сочинять с нуля. Мне необходимо было что-то изящно-ироничное, но при этом безопасно неоднозначное – чтобы было за что уцепиться. В случае, если текст о классных ребятах был тем, на что я рассчитывал. Но при этом нельзя было выставить себя идиотом, если он таковым не был.

«А в “Витослиме”…» – Backspace. «Говорят, классные девчонки…» – Backspace. «Генрика СТРАУС-инская, зачем тебе…» – Backspace.

И так четырнадцать часов в постоянном страхе, что если я немедленно что-нибудь не придумаю, то разрушу свою жизнь. Тем временем на той стороне царила тишина. Банда «Витослима» то ли получила отгул, то ли переводила дыхание в ожидании моего ответа. Как долго они могут ждать? Насколько велик запас их терпения? А если они обиделись? Может, высказывание о классных ребятах стало неактуальным и на какой-то скрытой в темноте клавиатуре прямо сейчас рождался мстительный комментарий? Такие мысли клубились в моей голове и совсем не помогали сосредоточиться. «Ты тоже…» – Backspace. «А цвет твоих волос – это результат…» – Backspace. «Из некоторых рук…» – Backspace. Было уже почти одиннадцать вечера, задание по геометрии лежало нетронутым, и я в отчаянии подумал, что если опять сотру текст, то уже не найду в себе сил на новый. Сейчас или никогда. Я закончу предложение, и будь что будет. «Из некоторых рук…» – я набрал побольше воздуха и пообещал себе не выдыхать, пока не дойду до точки. Тем, что я все еще жив, я обязан прекрасному предложению: «Из некоторых рук я бы и “Витослим” попробовал, даже если от него у меня вырастут рога и копыта».

Глава десятая

Понедельник был исключительным днем. Целых три человека в классе пожалели, что англичанин на экскурсии и нам к третьему уроку. Одним из этих людей был Яцек. Еле дождавшись начала уроков, он со всеми здоровался, смотрел одноклассникам в глаза, будто чего-то от них хотел. Они непонимающе молчали, поэтому периодически он как бы невинно спрашивал: «Как дела?», «Как выходные?», «Отоспался после субботы?» Достаточно было ответить: «Классная вечеринка получилась», чтобы заслужить пожизненную благодарность.

О чудо, первым ее заслужил Бартек, ранее не замеченный в чрезмерной склонности к доброте. Он хлопнул Яцека по плечу и расщедрился на комплимент:

– Ну, чувак, я ожидал, что будет уныло как на похоронах, а получилась очень даже неплохая вечеринка.

Бартек в тот день тоже торопился в школу. И жаждал обратной связи. Конечно, не по поводу самого дня рождения, его интересовало дебютное появление в обществе небезызвестной особы. Он несколько минут кружил вокруг меня как стервятник и только после того, как я решительно заявил, что не понимаю, чего ему надо, он дружелюбно поинтересовался:

– Ну как тебе эта Анка, ничего, да?

– Ну да, – аккуратно ответил я, но этого ему было достаточно, чтобы раскраснеться от удовольствия.

В нынешнем состоянии духа Бартек был склонен простить мне победу в лотерее. Чем больше он раздувался от гордости, тем быстрее улетучивалась радость, которая как на крыльях несла меня тем утром в школу. Наташа Рыбицкая написала в «Пышных дамах», что однажды видела парня, который раздавал на «Сковородке» листовки «Слимомикса». «А выглядел так мило и интеллигентно!» – виртуально вздыхала она, очевидно, от расстройства, что такие положительные персонажи имеют отношение к грязным делишкам.

Это была уже не случайность, не пустые слова, бессмысленно брошенные в бездну интернета. Это было четкое подмигивание, преследующее вполне конкретную цель. «Почти на седьмом небе», – так еще минуту назад я мог бы описать свое состояние, когда мчал в школу, чтобы поделиться радостью с миром. Как это могло бы выглядеть, я не знал, особенно с учетом того, что в большой степени именно волшебный привкус конспирации в духе шпионских фильмов добавлял всей истории пикантного очарования. Бартек сразу опустил меня с небес на землю.

– Неплохая девчонка мне досталась, а? – напрашивался он на похвалу, и мне приходилось по сотому кругу повторять себе, что даже самая классная девчонка может ошибиться.

Несмотря на отчаянные попытки себя приободрить, путь на дно отчаяния я преодолел так же быстро, как перед этим взлетел к облакам. Нет, абсолютно ничего не предвещало, что именно так может начинаться одна из прекраснейших недель в моей жизни.

* * *

«Что-то фанаты “Слимомикса” в последнее время пропали с форума. Слишком бурная вечеринка? Или, может, отравились своим любимым эликсиром?» – Диана Угревич.

«Диана, про вечеринку ты угадала. Я познакомился с классной девушкой. Стройная и умная – явно не из тех, кто принимает “Витослим”», – Болеслав Грек.

«Наверняка принимает, потому такая стройная», – Генрик Ворона.

«Я ведь написал, что умная, а ты знаешь, что “Витослим” делает с мозгами. Впрочем, я и раньше ее видел, поверь, ей и “Слимомикс” не нужен», – Болеслав Грек.

«Ты ведь только что с ней познакомился. Я вижу, ты фантазируешь не только по поводу “Слимомикса”», – Диана Угревич.

«Видел и познакомился – две разные вещи. Эту девушку я увидел давно и с тех пор хотел познакомиться. Это тебе не “Витослим”, который я тоже давно видел, но знакомиться с ним не планирую», – Болеслав Грек.

«Вижу, Мешко, ты поэт. Может, тебе стоит писать стихи о своем любимом “Слимомиксе”? Например: “Слимомикс” приняв хоть раз, поглупеешь в тот же час», – Франек Голубь.

«Или скорее: От “Слима-Вито” мозги как сито», – Анна Донская.

«“Слимомикс” помогает – мозги вымывает», –

«Средь меди волос блестит зелень глаз, кому улыбнется красотка сейчас?»– Павел Москвитин.

Не успел я снять палец с кнопки мыши, как меня охватил страх. Мгновение я хотел засунуть руку в монитор и схватить убегающий стишок за хвост, но он уже скрылся за углом, только его и видели. На форуме «Пышных дам» повисла тревожная тишина. Добрых несколько часов никто не отвечал, а я бился лбом о стол и безжалостно втаптывал себя в грязь. «Дебил! – обзывал я сам себя. – Мало того, что ты все испортил, еще и от Бартека огребешь. И правильно! И посильнее, ты заслужил!»

Однако под вечер отозвался Генрик Ворона:

«Лучше маму слушай, “Слимомикс” не кушай», – написал он, и я был просто счастлив.

«Только не ешь», – Мария Гроднович.

«Что “только не ешь”?»– Генрик Ворона.

«“Слимомикс” не ешь», – Мария Гроднович.

«Я рад, что ты так считаешь», – Генрик Ворона.

«Я так не считаю, но образованные люди не говорят “кушай”», – Мария Гроднович.

И так четыре дня до поздней ночи. То смешнее, то серьезнее, то смелее, то осторожнее, иногда о более личном, иногда абстрактно, но всегда с учащенным дыханием и горящим лицом. Конечно, мы оба работали и нам нельзя было забывать про своих клиентов. Поэтому мы продолжали шептать о «Слимомиксе» и «Витослиме», а когда у нас закончились идеи для тонких аллюзий, мы стали писать в лоб.

«Какие фильмы вы любите? (“Слимомикс” – дрянь)», – Франек Голубь.

«Комедии, а ты? (Нет ничего хуже “Витослима”)», – Юстина Римская.

«Экшены. Когда дерутся и стреляют. (“Слимомикс” – дрянь)», – Диана Угревич.

«Ничего себе! Кто бы мог подумать. (Нет ничего хуже “Витослима”)», – Лех Дублиняк.

«Это почему же? (“Слимомикс” – дрянь)», – Диана Угревич.

«Я думал, какие-нибудь романтические драмы или типа того (Нет ничего хуже “Витослима”)», – Лех Дублиняк.

«Как банально! Мужские, шовинистские стереотипы! (“Слимомикс” – дрянь)», – Эльжбета Серна.

«Ну что ты! Я пошутил. А какую музыку вы любите? (Нет ничего хуже “Витослима”)», – Лех Дублиняк.

Больше всего мне нравилась Наташа Рыбицкая. Начитанная, с юмором, любит хорошую музыку, у нее один минус – вегетарианство, и он ставил под вопрос совместные перекусы кебабами. На этот недостаток можно было бы закрыть глаза, будь она поклонником мороженого как Блажей Лось, если только при этом она бы не разделяла его страсти к фигурному катанию. От Йоланты Зубровской стоило бы позаимствовать нелюбовь к тригонометрии, а от Анны Черепаховской утверждение, что «настоящий парень необязательно качок». Мнение Гражины Антилопы, что «Райан Гослинг жуткий красавчик» я предпочел бы не знать, а из слов Виктории Орлович: «Мне нравится, когда у парня есть чувство юмора и он умеет танцевать», – оставить только первую половину. Когда к этому всему память добавляла бокситовые волосы, слегка прищуренные глаза и сдержанная улыбка, скрывающая неизведанные глубины, остаться равнодушным было решительно невозможно. Поэтому, когда в субботу утром у «Пышных дам» появилась запись Адама Львова, под моим икеевским креслом просто земля задрожала.

«Интересно, что будет, если смешать “Слимомикс” и “Витослим”? Вот была бы бомба на рынке! Магазины работают даже в воскресенье! И ровно в полдень битва за последний пузырек!»

* * *

Выйдя в воскресенье из автобуса на улице Краковское предместье, я взглянул на часы. Оставалось еще более получаса, а идти мне всего десять минут. Максимально медленно я двинулся в сторону замка. По Королевскому тракту гуляли веселые люди, мне казалось, что каждый, проходя, задевал меня локтем, рюкзаком или сумкой, как будто я ненароком влез на их частную территорию. Я почувствовал, что мои ноги стали мягкими, а по телу разлился жар, поэтому свернул поперек человеческого потока и с облегчением выплыл в более спокойные воды. Там я сел на каменную оградку, чтобы эффективнее отразить атаку сомнений. «Правильно ли я понял? – спросил я себя в сотый раз. – Точно ли это зашифрованное послание? Точно ли Адам Львов имел в виду то, что я очень хотел, чтобы он имел?» «А что еще он мог иметь в виду?» – парировал я, и ко мне постепенно возвращалось самообладание. Это ведь должно было что-то значить. Иначе было бы совсем бессмысленно. «Смешать “Слимомикс” и “Витослим”», – очевидно, предложение встретиться. «Бомба на рынке», – не нужно быть гением, чтобы догадаться, что речь о встрече на Рынке, то есть Рыночной площади. «Воскресенье, ровно в полдень», – ну очевидно же. И еще «битва за последний пузырек» – разве это не ультиматум, сейчас или никогда, единственный шанс? Все это так идеально складывалось, что не могло быть просто плодом моей фантазии.

Сомнения, осмеянные, побитые, отползли назад, их сменила уверенность, что через пятнадцать минут произойдет нечто важное. Я встал с ограды и решительным шагом направился через Замковую площадь. У магазина с сувенирами я свернул на Свентоянскую улицу, прошел мимо кафедрального собора и через две минуты был на углу Рынка Старого города. Я остановился и почесал лоб. Этот Рынок всегда был таким большим?

Немного растерявшись, я мысленно еще раз повторил сообщение Адама Львова, но не смог обнаружить в нем никакого уточнения. Ввиду этого я решил, что логичнее всего будет встать в центре, применяя тактику «маяк». Я выбрал подходящую точку около фонтана с Сиреной[5] и, медленно поворачиваясь, стал прочесывать взглядом рынок. Стойки с картинами, садик Фукера, группа японцев, шарманщик, мальчик, гоняющий голубей, аптека, почта, остановка конных экипажей, кафе «Василиск», машина доставки, семья, поглощающая мороженое, Музей литературы, два велосипедиста, женщина с таксой, подставки с картинами, садик Фукера, группа японцев, шарманщик, мальчик, распугивающий голубей, аптека, почта, остановка конных экипа… Аптека? – осенило меня. – Что может быть лучше для смешивания «Слимомикса» и «Витослима»? Я вернулся взглядом к вывеске с крестом и почувствовал, как меня снова бросает в жар.

* * *

Узкие черные джинсы, бокситовые волосы, разлившиеся по бирюзовой ветровке, полотняная сумка с белым котиком на черном заборе, перекинутая через плечо, голова склонилась над мобильным телефоном – лица не видно, но это была она. Я причесал пальцами челку, тихонько откашлялся, чтобы случайным хрипом не испортить все в первую же секунду, и направился к аптеке.

– Ну привет! – сказал я, подойдя ближе.

Она подняла глаза от смартфона и осторожно улыбнулась.

– О, ты пришел, – констатировала она, пряча телефон в сумку.

– А что? Думала, не приду?

– Нет, но я не была уверена, что мы друг друга найдем.

– Как видишь, получилось, – сказал я, гордый своей проницательностью.

Рыжая покивала, и на секунду повисла неловкая пауза, будто каждый из нас ждал чего-то от другого.

– Что теперь? – наконец спросила она.

К этому я не был готов. Я предполагал, что у нее, как у инициатора,

– Эээ… – по-идиотски протянул я. – Не знаю. А у тебя есть идеи?

На этот раз удивленной казалась Анка. Она внимательно посмотрела на меня, в ее зеленых глазах как будто промелькнуло нетерпение. Я испугался, что все может вот так закончиться, и, не дожидаясь ответа, бросил отчаянно:

– Может, пройдемся?

– Можно, – ответила она.

Мы пошли вперед, медленно, прогулочным шагом, без особой цели, и я подумал, что никто на всем рынке не идет сейчас с такой классной девушкой. Воодушевленный этой мыслью, на подходе к Сирене я решил пошутить.

– Как думаешь, она принимала «Слимомикс»? – спросил я.

Анка окинула пациентку профессиональным взглядом от рыбьего хвоста до макушки.

– Думаю, да, – вынесла она вердикт. – Смотри, как почернела.

Я рассмеялся и уже собирался продолжить, как вдруг к нам подошла японская туристка с телефоном в руке и радостно прощебетала:

– Photo, please?

– Sure, – сказал я и уточнил, куда нажимать.

Хозяйка телефона позвала остальную группу, и они, чуднó улыбаясь, выстроились рядом с Сиреной. Я уместил всех в кадр, щелкнул, отдал аппарат и вернулся к Анке.

– Ну-ну, – усмехнулась она. – Я смотрю, на иностранных языках ты тоже хорошо болтаешь.

– Почему тоже?

– Потому что в том, что ты хорошо болтаешь по-польски, я убедилась в последние дни.

– Скорее пишу, чем болтаю.

– Шепчешь, – уточнила она, и мы оба рассмеялась.

Ноги несли нас дальше, а мы, увлеченные беседой, доверились им и послушно двигались в сторону Барбакана[6] и Нового города. Внезапно я остановился и легонько схватил Анку за бирюзовую куртку.

– А у тебя есть номер Блажея? – спросил я.

– Какого Блажея? – мне явно удалось ее удивить.

Я сделал огромные глаза и с упреком посмотрел на нее.

– Ну как какого? Лося. Мы могли бы спросить, не пойдет ли он с нами есть мороженое.

– А! Блажея! – быстро сориентировалась она. – К сожалению, Блажей сегодня не может, но думаю, он будет рад, если мы съедим мороженое за его здоровье.

Ну мы и съели за его здоровье по три шарика, Анка фисташковое, сабайон и страчателла, а я – сливочное, клубничное и с лесными ягодами, и все это на заработанные, нашептанные, свои. Потом мы пошли дальше, через ворота Барбакана, по мосту через ров вокруг Старого города, потом направо, вниз, к Висле. В парке у фонтанов мы сели на лавочку и разговаривали с такой жадностью, будто хотели наобщаться за все прошедшие годы.

Анка была во втором классе лицея. Не Замойского, не Езераньского, не Гоффман, а имени Корчака в районе Воля. В тот день, ранней весной, когда она не захотела взять у меня листовку, у нее были какие-то дела в городе или она просто не хотела сидеть на уроках – Анка сказала это с такой естественной легкостью, что со своей еще гимназической привычкой к школьной дисциплине я почувствовал себя совсем зеленым. Детство она провела в Кракове. В Варшаву они переехали несколько лет назад, когда ее отец основал здесь фирму. Она мечтала о полетах.

– Мир далеко внизу, надо мной тонкая ткань параплана, которому я доверяю свою жизнь, а в горле страх, смешанный с восторгом, – рассказывала Анка, а я мысленно добавлял к этому образу развевающееся на ветру облако бокситовых волос.

Она копила деньги на поездку в лагерь для парапланеристов. Родители сказали, что на ее самоубийственные фантазии не дадут ни гроша. «Хочешь сломать себе шею – заработай на это сама». Они рассчитывали, что это закроет тему. Анка со знанием дела говорила о футболе. В финале Лиги чемпионов она видела «Ливерпуль» и «Баварию». «Видимо, обсуждала это с Бартеком», – решил я. Мне было любопытно, как они познакомились, но спрашивать я не стал. Я не хотел в этой истории Бартека. Она тоже его не упоминала.

В какой-то момент она достала телефон и воскликнула:

– Боже, уже три!

Я планировал провести на скамейке остаток жизни, так что время меня вообще не волновало, но у Анки, на удивление, были какие-то дела, она сильно опаздывала, и ей нужно было бежать. Но она продолжала сидеть. Через десять минут ей действительно нужно было бежать, через двадцать – совершенно необходимо, а еще через десять она встала и спросила:

– Проводишь меня до автобуса?

Поэтому мы пошли обратно через Старый город к остановке на Краковском предместье. Уже на месте Анка посмотрела мне в глаза и сказала:

– Я рада, что ты меня пригласил.

– Ведь это ты меня пригласила, – напомнил я, посмеявшись над ее девичьей памятью.

– Я?! – Анка чуть не проткнула себе грудь указательным пальцем, – Да ни в жизни!

Уверенный, что она кокетничает, я принял вызов и хлопнул себя по лбу.

– Точно, как я мог забыть! Адам Львов. Эта птичка тебе о чем-нибудь говорит?

– Ладно, не юли, – фыркнула девушка. – Не птичка, а физик, который получил жидкий кислород и азот, – это тебе что-нибудь говорит?

Вроде Анка смеялась, но в ее глазах читалась неуверенность, из-за чего и мне стало не по себе. Я решил, что пора выпутываться из этой сложносюжетной игры, поэтому произнес серьезно:

– Но ведь Львов – это твоя работа.

– Знаешь, это уже не смешно, – в ее голосе еще не было раздражения, но нетерпение уже звучало.

Я хотел продолжить выяснение, но приехал автобус. Анка холодно попрощалась и вошла в задние двери. Уезжая, она смотрела на меня через окно, поэтому я показал на себя пальцем и помотал головой. Она со злостью махнула рукой и отвернулась.

Когда я вернулся домой, на форуме «Пышных дам» была запись Адама Львова: «Слимомикс + Витослим? Конец, дорогие мои».

* * *

Я вышагивал по комнате как тигр в клетке, от стены к стене, будто в движении меня было сложнее схватить. Кто-то, прячась в темноте, игрался с моей жизнью. У него не было ни имени, ни лица, или же их было так много, а может, он менял их, как маски. Кем был Адам Львов? Адамом Львовым? Анкой? Ведь не мной же. В этом я был уверен.

Я вспомнил взгляд Анки на остановке на Краковском предместье. Удивление, волнение, злость были такими естественными, она явно не играла. Впрочем, зачем ей играть? Интересно, что она сейчас думает. Наверное, она уже прочитала последнюю запись. И считает, что это я. Что я над ней издеваюсь. Что наша прогулка, мороженое, скамейка – это какая-то дурацкая шутка. Мое сердце сжалось, и я почувствовал, что если немедленно не скажу ей, что это не шутка, мир разрушится.

Тем временем на форуме «Пышных дам» появилось следующее уведомление:

«В связи с

– Ну прекрасно, – буркнул я, но, так как я собирался использовать форум для совсем других целей, я решил заранее не расстраиваться.

При помощи Роберта Берлиневича я хотел попросить Наташу Рыбицкую, чтобы она передала Анке, что я, Филип, действительно являюсь Марией Гроднович и Мареком Вильнюсом, но не имею ничего общего с Адамом Львовым. Я вбил пароль Роберта, чтобы войти на форум, и будто с размаху влетел в стеклянные двери. «Аккаунт заблокирован в соответствии с пунктом23 Правил форума»,– информировал компьютер. Я попробовал Юстину Римскую – то же самое. И Дональда Рижского – аналогично. Я перешел на форум «Фитнесс-маньяков» – все аккаунты заблокированы. У «Стройняшек» – все под замком. Я схватил мобильный и тут же его отложил – я ведь не знаю ее номер. Я хотел сделать новый аккаунт и передумал – откуда ей знать, что это не Львов? Я заглянул в аккаунт Бартека на Фейсбуке, надеясь, что таким путем удастся ее найти. К сожалению, я мог видеть только общих друзей. Осталась последняя надежда – может, Франек Голубь или Элька Серна дадут какой-то сигнал, который я смогу отловить. На форуме «Пышных дам» была тишина, не считая записи пользователя Violka131: «Сегодня на обед брокколи – вкуснота». «А может, Виолка – это Анка?», – в отчаянии подумал я. Я подверг брокколи, вкусноту и обед креативному анализу, но не сумел разглядеть в них секретного сообщения. Меня охватила бешеная злость на этот мир, в котором ты никогда не можешь быть уверен, является ли все вокруг тем, чем кажется, или же чем-то совсем иным.

Глава одиннадцатая

Когда стало ясно, что интернет-контакт с Анкой безвозвратно утрачен, я решил воспользоваться настолько «старосветским» методом, что стыдно признаться: я караулил ее у школы. И ничего, что утром в понедельник у нас две математики, на которых (особенно в моем случае) следовало бы появиться. Ведь есть вещи важные и еще более важные. Мне непременно нужно было встретиться с Анкой. Я должен был ее убедить, что я не Адам Львов. Что это не я пригласил ее на прогулку по Старому городу и, собственно, это единственное, о чем я в этой ситуации жалею.

Общеобразовательный лицей имени Януша Корчака располагался в скучном буром здании, к которому прилегала площадка с заржавевшим флагштоком и заасфальтированное спортивное поле. Обе штрафные зоны были очерчены жилами замурованных под покрытием корней и непонятного происхождения пузырями. Как я успел сориентироваться, на территорию школы можно было попасть только с одной стороны, через металлическую калитку, за которой я решил наблюдать, стоя у старого каштана. Учащиеся стекались с разных сторон, чтобы в калитке слиться в единый поток – сначала еле брызжущий отдельными каплями, ближе к восьми бурный и ревущий, а потом снова затихающий. Десятки незнакомых лиц мелькали перед моими глазами, но, если бы среди них была та, кого я ждал, я бы точно ее не пропустил. Я не заметил в толпе бокситовых волос ни в восемь, ни в девять, и когда закончился второй урок, а Анки все не было, я поплелся к остановке.

Пока, бездумно пялясь в окно трамвая, я ехал в сторону центра, в моем кармане завибрировал телефон. Я спешно потянулся за ним, посмотрел на экран и разочарованно поморщился. Это была не Анка. Звонил Драбовский. «Ну прекрасно! – подумал я. – Этого только не хватало». До этого момента я успешно отгонял от себя мысль, что вчерашняя катастрофа не только уничтожит мою личную жизнь, но и серьезно усложнит профессиональную. На всех форумах, где я прежде шептал, я спалился. Моя деликатная поддержка решений потребителя была названа рекламной деятельностью. Все мои рты заткнули. Доверие, которого я так тяжело добивался, разрушено. Нужно было как-то насоздавать аккаунтов, затаиться на время и начать шептать еще более креативно, чем раньше. Я рассчитывал, что мне удастся вернуть контроль над ситуацией прежде, чем шеф, занятый сотнями важных дел, вообще сориентируется что к чему. Может, его звонок вовсе и не был связан с событиями последних дней, но в любом случае я не был готов к разговору. Мобильный еще немного повибировал в руке и затих. В это время я должен быть в школе. Драбовский не имел права требовать, чтобы я ответил.

Я приехал после третьего урока, рассказал друзьям байку про врача и, чтобы избежать нежелательных разговоров, достал учебник по истории – сделал вид, что мне нужно что-то прочитать перед уроком. Я сидел на полу, вглядываясь в пространство между буквами, и внезапно почувствовал, что кто-то стоит рядом со мной. Я поднял голову. Бартек. Он смотрел на меня сверху вниз и ехидно улыбался.

– Шеф тебя искал, – сказал он и не без удовольствия добавил: – Он был в ярости.

– А чего хотел?

– Не знаю, – Бартек пожал плечами.

Я прошил его взглядом и с вызовом спросил:

– А может, все-таки знаешь?

– Да откуда мне знать? – его попыткам скорчить невинное лицо мешали злые искры в глазах.

– Может, от Львова? – рискнул я.

Идея, что Бартек – Адам Львов, была самой логичной из всех пришедших мне в голову. Ревнивый любовник, узнав об интернет-неверности избранницы, плетет сложную интригу, чтобы доказать ее измену, после чего жестоко мстит обоим виновникам – сценарий в духе Шекспира, только с небольшим добавлением современных технологий.

Бартек отреагировал неожиданно бурно.

– Да что вы все с этим Львовым! – вскричал он.

Я удивленно смотрел на него. Неужели Анка тоже подозревала его и уже успела с ним поговорить?

– В смысле «все»? – спросил я.

– Шеф вчера звонил мне и спрашивал про этого Львова. О чем вообще речь? – Бартек выглядел настолько растерянным, что если бы это была актерская игра, то в мастерстве ему не откажешь.

Так или иначе, похоже, Драбовский уже был в курсе. Вероятно, он не только слышал о проблемах со «Слимомиксом», но и знал фамилию Львов. Второй факт был особенно странным. Неужели шеф настолько внимательно следил за моим шепотом на форумах, что обратил внимание на две подозрительные записи? А может, Адам Львов лично с ним связался? Только зачем? И почему Драбовский звонил по этому поводу Бартеку?

Я минуту смотрел поверх учебника прямо в его подозрительно прищуренные глаза.

– Я не знаю, в чем дело, – пробормотал я наконец. – Я уже вообще ничего не знаю.

На следующей перемене я вышел из школы, чтобы позвонить без свидетелей. Мне ужасно не хотелось, но я решил уже провести этот разговор на своих условиях, чем дать поймать себя в неудобный момент и сразу же

«Были определенные проблемы, шеф, – собирался сказать я, прежде чем он успеет произнести хоть слово, – но всё уже под контролем, я собираюсь сделать то-то и то-то, все будет супер». Я достал телефон, несколько раз тюкнул по экрану и набрал номер Драбовского.

– Здравствуйте, шеф, это Филип Койтыс, – начал я после неприятно холодного «Слушаю». – Были небольшие проблемы, но…

– И ты еще имеешь наглость звонить, гаденыш? – Вот и весь разговор на моих условиях.

– Но… – я попытался объясниться.

– Ты больше не звонишь, не приходишь, не морочишь мне голову. Ясно?

– Но я…

– Я работаю с серьезными людьми, а не со щенками. Для игр есть песочница! Флиртовать тебе захотелось за мои деньги!

– Это больше не повторится, – пробормотал я.

– Вот уж точно! Больше ни копейки не получишь! Удали этот номер!

– Но…

– Я занят! – рявкнул он и отключился.

Я позвонил еще раз – он не взял трубку. Я написал эсэмэс, что хотел бы объясниться – он не ответил. Я бросил телефон на дно рюкзака и со злостью пнул лежащую на тротуаре пластиковую крышечку. Все вокруг рушилось, и я уже не знал, за что хвататься.

– Что-то случилось? – спросил Яцек, когда я пришел на биологию уже после звонка и уселся рядом с ним с таким отчаянием, что даже стул застонал.

– Забей, – грустно вздохнул я.

– Что-то с работой?

– Откуда ты знаешь? – удивился я. Неужели уже все знают?

– Бартек с самого утра твердит, что шеф тебе наваляет, – ответил Яцек.

Я посмотрел через класс на ряд парт у стены. Бартек с Ушастым сидели нос к носу и шепотом переговаривались. Не было похоже, что речь шла о нервной системе насекомых.

– Меня выперли, – мрачно прошептал я, и нам пришлось прерваться, так как биологичка как раз приближалась к нам, совершая свой традиционный рейд по классу.

Когда опасность миновала, Яцек ткнул меня локтем и успокаивающе шепнул:

– Я бы на твоем месте радовался. Зачем тебе такая работа?

Я с яростью посмотрел на него и процедил:

– Да, я знаю твое мнение, но не каждый может себе позволить нос воротить, понимаешь? Откуда мне взять деньги за матч?

– А тебе еще много осталось? – с сомнением спросил он.

Это зависело от того, намеревался ли шеф только выполнить свою угрозу и не заплатить мне ни гроша, или же вдобавок потребовать назад аванс в размере ста пятидесяти злотых, который я получил после первой недели шепотов. Если возвращать не нужно, то мое положение было бы не совсем трагичным: родители немного смягчились и в счет оплаты долга забирали только половину карманных денег – но ситуация все еще оставалась невеселой. Мне оставалось бы отдать более семисот злотых, что при отсутствии дополнительных доходов означало необходимость затянуть пояс минимум до Нового года. Но ведь жизнь же не заканчивалась на расчете за финал Лиги чемпионов. Приятно зарабатывать, быть оцененным по достоинству, блистать креативностью, знакомиться с новыми людьми. У Святоши была раздражающая привычка смешивать большие дела с маленькими. Он хотел бы, чтобы я, как и он, перед каждым шагом задумывался, не затопчу ли я какого-нибудь муравьишку. Но мне всего лишь нужно пройти. Я же не топчусь по муравейнику.

Ну хорошо, может, это не совсем в порядке, что я во время работы сосредоточился на шепоте не в те уши, в которые нужно, и не совсем на тему. Это правда, нужно было быть серьезнее. Я не собирался требовать у шефа денег за последнюю неделю, но рассчитывал на то, что его удастся задобрить. После школы я несколько раз пытался дозвониться до него, но абонент по-прежнему был недоступен. Я собрался с силами и поехал на улицу Кручую, чтобы лично и по-мужски решить вопрос. Офис был закрыт, когда затих звонок, за дверями по-прежнему царила тишина, которую не прерывал скрип мебели или отзвуки шагов. Я вернулся домой и весь оставшийся день просидел на форуме «Пышных дам». Никто не шептал о Витослиме.

* * *

Утром я вспомнил о «buzz team meeting». Так Драбовский называл регулярные встречи шепчущей команды, на которых мы должны были подводить итоги проектов и обмениваться опытом. Насколько я помню, первая должна была состояться через месяц после начала работы, то есть в ближайшее время. Явиться на эту встречу и поговорить с шефом при всех я бы не отважился, но я бы мог затаиться где-нибудь неподалеку и зайти к нему, когда все разойдутся. С Бартеком я решил лишних разговоров не заводить, так что оставался только один человек, который мог знать точную дату.

В понедельник вечером я получил от Ушастого приглашение на встречу в рамках новой интернет-акции «Почему не по-нашему?»

Его миссия в вопросе отказа от черточек и хвостиков, видимо, подошла к концу, и он уже несколько дней продвигал в некоторой степени противоположную идею. Активисты этой кампании хотели напомнить своим соотечественникам, что у них есть свой язык и они должны называть мир по-польски, а не засорять его чужеродными сорняками. На приглашение я не ответил, но зато всю дорогу до школы размышлял, как бы так аккуратно и по-польски расспросить Ушастого о встрече buzz team.

Страшно волнуясь, я подошел к нему на перемене и как можно более равнодушным тоном спросил:

– Слушай, Ушастый, может, ты помнишь, когда будет встреча buzz-команды?

Он внимательно посмотрел на меня, будто оценивая, не скрываю ли я под внешне невинным вопросом дурные намерения. В конце концов он осторожно спросил:

– А ты ничего не знаешь?

– Что-то знаю, – ответил я, усердно изображая безразличие, – но не знаю, точно ли все.

– Драбовский свернул лавочку, – выпалил Ушастый.

Эта информация настолько меня ошарашила, что я переспросил, что он имеет в виду.

– Свернул лавочку. Закрыл бизнес, прекратил, что было, то прошло. По крайней мере, шепоты.

– Но почему? – я не мог понять.

Ушастый осторожно посмотрел по сторонам, убедился, нет ли нежелательных ушей у нашего доверительного разговора, но мы стояли в углу одни, далеко от всех, и это его успокоило.

– Только между нами, ладно? – предупредил он. – Был скандал, потому что выяснилось, что шеф играет на два фронта.

– В смысле? – я не мог разгадать эту военную метафору.

Ушастый сделал такую мину, будто был бухгалтером сицилийской мафии, который решил слить информацию, полностью отдавая себе отчет, что будет с ним и его семьей и тремя поколениями до и после, если источник информации будет обнаружен. Он утверждал, что якобы Драбовский предлагал услуги одновременно двум конкурирующим фирмам, производящим средства для похудения.

– Этой твоей и еще какой-то, – сказал он. – Вылетело из головы, какой-то «слим». Конечно,

– Еще одной со «слимом»? – удивился я. – Как еще можно впихнуть «слим» в название? «Слимомикс», «Витослим», «Слимо…»? – я развел руками.

– «Витослим»! – вспомнил Ушастый. – Шеф брал деньги у одних, а шептал за других. И наоборот. И те, и другие как-то об этом узнали и натравили на него юристов. А он испугался и решил вообще взять паузу, пока все не утихнет, понимаешь?

Понимать-то я понимал, но это не могло быть правдой. Так случайно сложилось, что я знал, кто шептал для «Витослима». Ушастый, видимо, ошибался. Он слышал это название еще во времена листовок, видимо, моя подсказка просто открыла в его голове не тот ящичек.

– Но ведь для «Витослима» шепчет та фирма, в которой работает Анка, – сказал я и, чтобы прикрыть это знание, добавил: – Ну помнишь, эта Рыжая Бартека, которая была на вечеринке у Святоши.

Ушастый посмотрел на меня, будто я упал с луны:

– Так ведь девушка Бартека шепчет в «Драбмедиа» – прыснул он. Его явно веселило, насколько я не в теме.

Сначала я рефлекторно хотел возразить, но внезапно понял, что вообще-то понятия не имею, в какой фирме работает Анка.

– В «Драбмедиа»? – недоверчиво повторил я.

Я только от Ушастого узнал, что Бартек познакомился с Анкой в офисе на улице Кручей. Видимо, это было сразу после того, как я привлек внимание шефа своим дерзким успехом с биноклем и получил собственный проект. С того дня я перестал ходить на обучение. На той встрече, где появилась Анка, Ушастого тоже не было, но Бартек ему рассказывал, как все началось: «Пришла новенькая, одинокая, потерянная, кто-то должен был о ней позаботиться».

– Ты же знаешь нашего Бартека, – комментировал Ушастый. – Покоритель сердец, сладкая мордашка, «ничего страшного», «это не сложно», «я тебе все объясню», «у тебя талант к шепоту».

Я до скрипа сжал зубы, представляя эту сцену. Просто в голове не укладывалось, что кто-то вроде моей бокситовой Анки мог повестись на такие примитивные уловки. Я был зол на себя за то хвастовство с биноклем. Если бы я не вырвался вперед, то продолжил бы ходить на обучение. Я был бы там, когда Анка пришла и нуждалась в поддержке. Впрочем, я должен был признать, что шеф ловко все обставил. Мы шептали с энтузиазмом, один за «Слимомикс», другой за «Витослим», понятия не имея, что мы просто пешки в его игре.

Мне пришло в голову, что если Анка действительно работала в «Драбмедиа», то Драбовский должен был и ей позвонить со скандалом. Я представлял себе, как он верещит в трубку, а она сжимается под напором грубых слов, и телефон трясется у ее уха.

Она мечтала о полетах. Собирала деньги на лагерь. Каково же ей теперь, когда ее прекрасные планы рассыпались! Мне стало ее очень-очень жаль. Внезапно я испугался – а вдруг Анка решила, что я в этом замешан? Что я осознанно принимал участие в этой махинации и подставил ее. Мне хотелось рвануть, найти ее, где бы она ни была, в ту же секунду, все ей объяснить. Но вместо этого я бессильно стоял и слушал, как Ушастый поучительно заканчивает рассказ:

– Ну вот Драбовский и доигрался. Не нужно было мешать «Слимомикс» с «Витослимом».

Проговаривая оба названия, он недовольно поморщился.

* * *

– Может, косить газоны? – предложил Яцек. – Приятная работа, на свежем воздухе, честная, никому не вредит.

– А траве?

– Что траве?

– Думаешь, траве нравится, когда ее косят?

– Она же от этого лучше растет.

– Но не цветет, не дает семян, не приносит потомства.

– Думаешь? – насупился Яцек. – Об этом я не думал.

– Ой, ну я же шучу! – успокоил я друга. – Но как мне узнать, кому нужен газонокосильщик?

Он посоветовал повесить объявление у магазина и на остановке.

– И что? – фыркнул я. – Знаешь, сколько времени пройдет, пока кто-то прочитает и решится? А если никто? У меня есть определенные потребности, дружище. И сроки.

Так мы беседовали, сидя на ковре перед огромным телевизором в большой комнате семьи Святеков. Сестры Яцека уже легли, родители были на верху, а Галошу был заказан вход в святыню футбола. Между нами стояла большая миска попкорна, который нельзя было трогать до первого свистка судьи, а в студии Лиги чемпионов эксперты накручивали эмоции перед второй полуфинальной встречей. Мы уже знали состав команд «Ливерпуля» и «Реала», знали, что думают букмекеры, что о матче писали в прессе обеих стран. В первом матче в Мадриде была ничья 1:1.

– Может, в «Бедронке»?[7] – предложил Яцек.

– Думаешь, я им нужен?

– Ну, на какую-то простую работу, где математика не нужна.

– Ха-ха, очень смешно, – буркнул я, но судья уже подбросил монетку, капитаны обменялись вымпелами, вратари сообщили, что готовы, и раздался протяжный свисток.

– Ладно, игра началась, – сказал Яцек. – Можно брать попкорн. Но не горстями. Чтобы хватило до перерыва. И телефон выключи.

– Ты с ума сошел?

– Выключи, выключи, – уперся друг. Играет «Ливерпуль», я не хочу, чтобы кто-нибудь мне помешал.

Я глубоко вздохнул и отключил звук, а «Ливерпуль», как всегда, с первых минут бросился в атаку. «Реал», готовый к такому сценарию, затаился на своей половине и флегматично ждал, пока пар ливерпульского котла испарится. Немецкий тренер «красных» метался у линии и щерился, будто собирался вцепиться зубами в щиколотку какого-нибудь испанца. Француз на лавке «сливочных» по-лисьи хитро улыбался. В середине первого тайма «Ливерпуль» сбавил темп, что позволило звездам из Мадрида выйти из двойной обороны и провести несколько опасных атак. Знаменитый Криштиану Роналду дважды выходил один на один с вратарем хозяев, но футбольная фортуна не была к нему благосклонна.

– «Реал» лучше, – сказал я в перерыве, хотя на самом деле считал, что они равны.

– Ты что, слепой?! – взорвался Яцек. – Ты видел, сколько у «Ливерпуля» было голевых моментов?

– Но у «Реала» они были лучше.

– Да ну! Так, подарки от защитников.

– Хорошая команда не делает подарков.

– Хорошая команда использует подарки.

Попкорн для второго тайма потрескивал в микроволновке, эксперты в студии рисовали стрелочки, Роберт Левандовский[8] рекламировал шампунь. Мы замечательно поспорили об оффсайде на пятнадцатой минуте и о том, кого отправит на замену Клопп, а кого Зидан. Когда «красные» и «сливочные» вернулись из раздевалки, мы тоже были готовы к матчу. На этот раз «Реал» начал с атаки. Защита «Ливерпуля» трещала под их напором, обороняясь то носками бутсов, то кончиками ушей, то чудом. Яцек сжался на ковре и так сильно закусил губу, что это грозило травмой. Тогда случилось нечто, противоречащее любой логике. После сильного удара Гарета Бейла блокированный защитником мяч отлетел в противоположную сторону и

– Повезло, – с вызовом бросил я, в очередной раз прощаясь.

– Что значит повезло? Профессионалы!

– Везунчики, и всё. В финале им наваляют.

– В финале они всем покажут.

– Да ты бредишь.

– Сам ты бредишь.

Я у калитки, Яцек на лестнице у дома – мы совершали наш ритуал, а волшебство Лиги чемпионов растворялось в теплом вечернем воздухе вместе с запахами весенних садов. Через минуту я шел по нашей улице: довольный, легкий, удивительно беззаботный – будто из какого-нибудь спа-салона, где тебе кладут на спину горячие камни и натирают экзотическими маслами.

Еще на пороге дома я понял: что-то случилось. Может, свет был не такой, как обычно, может, воздух гуще, может, оркестр домашних звуков звучал иначе.

Мама вошла в прихожую. Мина-некролог, нервные руки: что-то пробежало у меня по спине.

– У тебя гость, – сказала она.

– Сейчас? В такое время?

– Вот именно. Немного поздновато, – у меня в голове мелькнуло, что, если бы ее слова были адресованы только мне, она говорила бы тише.

– Кто это? – беззвучно спросил я.

– Ты нам объясни, – ответила она взглядом.

Преисполненный самых дурных предчувствий, я заглянул в комнату и мне в глаза ударил бокситовый свет. Анка сидела спиной к двери и что-то оживленно объясняла папе, которому этот вечерний визит понравился явно больше, чем маме.

– Для этого нужны стропы, – руки Анки изобразили в воздухе полосы, – такие тросы с петлей, их держат в руках. За них тянешь, форма параплана меняется, и можно поворачивать.

– Ага, вот как, – кивал папа. – А это не опасно, весь этот парапланеризм?

– Знаете, всегда может что-нибудь произойти. Например, несколько лет назад на соревнованиях в Австралии одну польку засосало в грозовую тучу. И выкинуло через десять километров.

– Ничего себе! Она погибла?

– В том-то и дело, что нет. Она потеряла сознание, сорок пять минут там висела, потом пришла в себя и приземлилась. На шестьдесят километров дальше! Представляете? Что-то себе отморозила, потому что там на высоте было под минус пятьдесят, но в целом в порядке.

– Привет, сын, – заметил меня папа. – Хорошо, что ты пришел, а то твоя подруга тут какие-то страшные истории рассказывает.

– О, привет, Филип. – Анка встала со стула и подошла ко мне, протягивая руку. – Прости, что так поздно, у меня к тебе срочное дело.

– Я был на матче, – осторожно ответил я.

– Знаю, знаю, – покивала девушка. – Твои родители сказали. У Яцека, да? И какой счет?

– Один – ноль в пользу «Ливерпуля».

– О! – с видом знатока удивилась Анка. – Неожиданно, да? Не проводишь меня на остановку? Поговорим по пути.

Через минуту мы вдвоем шли сквозь ночь, я чувствовал, будто миллионы маленьких пузырьков шумят у меня в голове. С того момента, как хлопнула калитка, а Анка все еще не называла меня последней свиньей, ноги тряслись у меня немного меньше. Такие вещи озвучивают в течение первых пяти секунд. Раз она все еще шла молча, я понимал, что она подбирает другие слова. Как по мне, до остановки можно было бы идти и сто километров.

– Ты долго ждала? – спросил я, пытаясь завязать разговор.

То, что она вообще приехала (хотя это едва укладывалось у меня в голове), я худо-бедно мог объяснить. Телефон она не знала, Бартека спрашивать не хотела, узнать, где я живу, могла случайно на вечеринке. Если у нее действительно важное дело, это был самый простой способ со мной связаться. Но в такое время? До утра не могло подождать?

Анка улыбнулась и помотала головой.

– Не очень. Полторы чашки чая и десять вопросов с ответами.

– Достали тебя? – спросил я с сочувствием.

– Вот еще, достали. У тебя отличные родители. Хотя, кажется, твоей маме я не сильно понравилась.

– Да ладно! – я махнул рукой. – Она просто удивилась, вот и все. Как и я. Просто ноги подкосились.

Анка кокетливо изобразила раскаяние.

– Прости, – сказала она. – Если бы я знала телефон, я бы не стала так тебя пугать.

Хитрюга. Крестики-нолики. Куда бы я ни поставил, все равно проиграю. «Я дам тебе номер» означало бы: «Не хочу, чтобы ты меня пугала». «Пугай на здоровье» значило бы: «Я не дам тебе номер». Я не могу сделать два хода одновременно.

– Но… я… то есть… – бормотал я. – Это было… конечно, номер…

– Дай уже, я запишу, – проворчала она, изображая, будто делает мне одолжение.

Анка вытащила телефон, записала, убрала, и снова наступила тишина. Мы прошли мимо дома Яцека и следующих соседей – полпути позади. Я искоса глянул на Анку. Она шла медленно, не прямо, а как бы змейкой, будто и не спешила на остановку. На ее лице была смущенная улыбка. Я ждал, когда она расскажет про дело, с которым пришла, но она молчала, поэтому я снова начал:

– Глупо получилось со всеми этими шепотами, да?

– Ну да, – согласилась она, но ничего не добавила.

– Я действительно не знал, что Драбовский двойной агент, – заверил ее я. – Я думал, ты работаешь в другом месте. Если бы я знал, то предупредил бы тебя. Честное слово.

– Я знаю. Ты не виноват, – тихо сказала она.

– Я не хотел, чтобы у тебя были проблемы.

– Я знаю.

– И этот Львов, это…

– Филип, – прервала меня Анка. – Я уже знаю, кто такой Львов. Тема закрыта.

В ее голосе звучало раздражение, я понял, что стоит заткнуться. Ей нужно было сказать мне что-то важное, а я трепался и не давал ей шанса. Я послушно замолчал, мы шли дальше в полной тишине. Я боялся взглянуть, но еще с дюжину шагов я чувствовал, что она рядом. Внезапно я услышал, что она ускоряет шаг. Совершив танцевальное па, она оказалась в поле моего зрения и преградила путь.

– Ты мне нужен, – сказала она, глядя прямо в глаза.

Мое сердце подскочило куда-то в горло.

– То есть… – по-идиотски пробурчал я. – В каком смысле?

Анка рассмеялась и положила мне руку на плечо.

– Не бойся, – успокоила она меня. – Ничего опасного. Просто, кажется, ты отлично знаешь английский.

Долю секунды я думал, что ослышался. Но нет – фраза все еще висела в воздухе и была именно такой, как я ее понял. Как удар в лицо. Как ушат

– А зачем тебе мой английский?

– Не только английский, – начала убеждать Анка. – Дело еще в креативности, уме, начитанности.

Каждое последующее слово уничтожало этот прекрасный вечер.

– Будто Драбовский говорит, – заметил я.

Я знал, что это заденет ее, и меня это даже радовало.

– Ой, не говори так! – тихо сказала она.

Я хотел быть твердым, резким, холодным, но она смотрела с такой грустью, что я почувствовал, как таю под ее взглядом.

– Прости, – буркнул я все еще грубовато. – Просто в последнее время у меня было много проблем.

Анка кивнула и грустно улыбнулась.

– Я тебя понимаю, – вздохнула она.

От одной этой тихой фразы я сразу почувствовал себя эгоистом. У девушки разбилась мечта, может, она пришла с просьбой о помощи, и что получила в ответ? Капризы. Остановка приближалась быстрее, чем я хотел, с каждым шагом от Анки исходило все больше грусти. Я неловко попытался ее приободрить. Я говорил, что это пройдет, она найдет другую работу и все устаканится. Она кивала. Соглашалась, что я прав. В конце концов, парапланы еще год могут подождать. Правда, она очень радовалась возможности поехать, настраивалась, и вообще – в этом месте ее голос дрогнул – с людьми же происходят гораздо большие несчастья, не так ли? Она старалась быть сильной, и меня так тронули ее усилия, что я почувствовал, как мое горло сжалось.

– А много тебе не хватает? – спросил я. – Может, родители все же добавят.

– Ты не знаешь моих предков, – вздохнула она.

Да, зато я знал своих, и этого аргумента было достаточно.

– И нет шансов, что тебе удастся еще хоть что-то заработать? – я отчаянно искал решение.

Анка заколебалась. Мотнула головой, как-то средне между да и нет. Скептически скривилась и пробормотала.

– Как раз об этом и была моя идея, но… Нет. Это все же бессмысленно. Пойдем, сейчас автобус будет.

До остановки осталось буквально десять шагов.

– Подожди! – я взял ее за рукав. – Что бессмысленно? Что за идея?

– Неважно, – Анка мягко освободила руку. – Я одна и так не справлюсь.

– Почему одна? – запротестовал я. – Может, тебе кто-то поможет!

Мы уже были на месте. На остановке кроме нас никого. Анка стояла напротив и выжидающе смотрела на меня. Мое сердце металось, кровь пульсировала, но я не давал воли эмоциям.

– У тебя же есть Бартек, – подсказал я.

– Бартек? – отсутствие энтузиазма было настолько очевидным, что трудно было этого не заметить.

Из-за поворота показался автобус. До остановки ему оставалось меньше ста метров. Я почувствовал внезапную уверенность, что в течение ближайших двадцати секунд решится моя судьба.

– Ну, может, я смогу помочь, – сдавленным голосом предложил я.

Приближающиеся фары ослепляли, и я не мог рассмотреть ее лица.

– Правда? – услышал я.

– Конечно! Если сумею.

Автобус притормозил, его светлый нос проехал мимо нас, я увидел пару улыбающихся глаз.

– Конечно, сумеешь, – ответила Анка у уже открывавшихся дверей. – Я знала, что на тебя можно положиться, – эти слова прозвучали со ступенек. – И еще английский, – прочитал я по ее губам, но на этот раз мне не было обидно.

* * *

Телефон зазвонил, не успел я выйти из круга света, отбрасываемого стоящим на остановке фонарем. Я посмотрел на экран – незнакомый номер. Была почти половина двенадцатого. Я нервно огляделся и секунду размышлял, стоит ли ответить. Я сглотнул и в конце концов провел пальцем по экрану.

– Алло? – осторожно спросил я.

– Не знаю, узнаете ли вы меня, – пискнула дамочка, – но вы некоторое время назад провожали меня на автобус.

Я улыбнулся старой акации, мимо которой каждый день проходил по пути между домом и остановкой.

– Сударыня, – ответил я с достоинством. – Провожать дам по ночам – моя специальность. Я не уверен, что понимаю, с кем именно я в данный момент имею удовольствие беседовать.

– Не выкручивайтесь, сударь. Вы дали серьезное обещание.

– В таком случае, кажется, вы ошиблись номером.

Мы оба смеялись над дурацкой шуткой, и я бы с удовольствием продолжил, но Анка включила собственный голос и сказала:

– Спасибо, что проводил. И за предложение.

– Ерунда, – бесстрастно ответил я. – Так что я могу для тебя сделать?

Это был не телефонный разговор. Нужно было встретиться. И как можно скорее. Что я думаю по поводу завтра после школы? Она предлагает в «Чердаке» – о, ее слова прекрасны, одно другого лучше, а в конце еще «ты замечательный, пока». Я стоял перед домом с телефоном в руке и сохранял новый контакт. Номер: 699 563 255. Имя: … Тут я заколебался. Просто «Анка»? А если кто-то увидит? Я запустил цепочку ассоциаций: Анка – > боксит – > алюминиевая руда – > фольга для выпечки – > рыба на гриле. «Форель» – записал я в контактах. Глупо, зато никто не догадается.

Родители еще не спали. Они сидели в большой комнате и смотрели на меня, будто ожидая отчета. Я не собирался его давать. Я хотел поскорее проскользнуть в свою комнату, но был остановлен быстрым вопросом:

– Ну что? Проводил подругу?

– Да, за тем я и ходил, – проворчал я. – Спокойной ночи.

Первая неудачная попытка их не остановила, и родители предприняли новую:

– А эта твоя Анка очень даже ничего, – сказал папа.

– И вовсе она не моя. Спокойной ночи.

– Немного странная традиция навещать друзей в такое время, – не выдержала мама, а папа за ее спиной заговорщически мне подмигнул.

– Спокойной ночи, – в третий раз сказал я и решительно направился к себе. Прежде чем я закрыл за собой дверь, до меня долетел обрывок разговора:

– Не радуйся, Стефан. Она еще втянет его во что-нибудь, тогда поговорим.

– Ты преувеличиваешь. Во что, например?

– Не знаю. В свои полеты или еще что.

Секунду я стоял в темноте, держась за дверную ручку, и думал. «Кто знает, – размышлял я. – Может, это не такая дурацкая идея». Медленно, погруженный в свои мысли я подошел к компьютеру. Открыл браузер, вбил в окно поиска: «лагерь парапланеризм, цена, безопасность».

Глава двенадцатая

Кафе «Чердак» располагалось, естественно, в подвале. В него нужно было спуститься по лестнице из темного двора-колодца, окруженного с четырех сторон голыми кирпичными стенами.

– Ты не слышал про «Чердак»? – не могла поверить Анка, когда по телефону предлагала место для нашей рабочей встречи. – Сейчас все туда ходят.

Видимо, все приходили в «Чердак» в другое время, а не в среду в три часа, потому что когда в это время я, наклоняя голову под напором почерневшего потолка, влезал внутрь, тут не было не то что всех – никого.

Вдоль стен на импровизированных полках стояли доисторические радио, корпусы телевизоров, пузатые банки, кожаные лыжные ботинки, порванный плюшевый мишка, перевязанная веревкой стопка древних газет и десятки других атмосферных аксессуаров. Интерьер дополняли вязанные крючком паутинки, развешенные по углам и раскиданные в творческом беспорядке. На стойке, которая, несомненно, тоже имела богатое прошлое, стоял патефон с черной пластинкой, но треск музыки времен вечеринок наших бабушек, похоже, раздавался из какого-то современного устройства, спрятанного от глаз. Я неуверенно осмотрелся и подумал, что подожду на улице, но мысль о мрачном дворе тоже не воодушевляла. Поэтому я стоял на пороге, разрываясь между желанием уйти и остаться, пока девушка за прилавком не спросила, чем она может помочь.

– У меня встреча в три с подругой, – начал объясняться я. – Просто ее пока нет. Я, наверное, пойду подожду в арке…

– Садитесь, – прервала девушка. – Зачем торчать на улице.

Тогда я присел на краешек колченогой прикроватной тумбочки, опиравшейся на протез из двух томов советской энциклопедии, и достал телефон, чтобы занять чем-нибудь глаза и руки. Анка пришла в пять минут четвертого – с распущенными волосами, платяной сумкой с белым котиком на черном заборчике и взглядом, полным исключительно положительных ожиданий. Она помахала мне от входа, но, прежде чем подойти, сердечно расцеловалась с девушкой за стойкой.

– Прости за опоздание, – сказала она, садясь напротив меня на плотно скрученный в виде пня матрас. – Классное место, да?

– Угу, – промычал я.

Мы взяли по чаю, но десять злотых на морковное пирожное я пожалел, объяснив свой отказ обильным (и, к сожалению, вымышленным) вторым завтраком. Я передал Анке сахарницу, но она не хотела, поэтому чай сластил только я.

– То есть на этот раз мы сами договорились, да? – спросил я весело.

Кажется, Анка не поняла юмора. Она посмотрела на меня с удивлением, а ее сморщенные брови требовали объяснения.

– В смысле сами? А с кем нам нужно было договариваться?

– Сами – в смысле самостоятельно, – рассмеялся я. – В прошлый раз кто-то сделал это за нас.

– А! – поняла Анка. – Лучше не вспоминай об этом Львове!

– Почему? Кажется, не так уж плохо получилось, – с улыбкой заметил я.

Она не спорила и не соглашалась.

– Ты говорила, что знаешь, кто это был? – осторожно спросил я.

Анка сделала глоток чая, сжала губы, аккуратно поставила кружку в самый центр потрепанной пробковой подставки.

– Теперь знаю, – загадочно сказала она и посмотрела мне прямо в глаза.

Я раздумывал, продолжать ли допытываться или терпеливо молчать. Любопытство победило.

– Ну и кто? – спросил я.

– Сначала я думала, что это был ты, – призналась она. – Но потом оказалось, что этот маньяк написал доносы всем святым, и стало очевидно: просто кто-то из нашей сферы хотел прикончить «Драбмедиа».

– Ты так думаешь? – неуверенно спросил я.

– Конечно, – фыркнула она. – А у кого еще были причины?

Мне, например, приходил в голову Бартек, но, разумеется, я не стал этого озвучивать. Впрочем, может, Анка была права. В этой сфере действительно все средства хороши. В свое время я лично в этом убедился, когда средь бела дня стал жертвой нападения на «Сковородке».

– Ладно, неважно, – Анка махнула рукой. – Главное, что мы встретились, главное, что мы здесь, и главное, что есть работа.

– Точно, – поддакнул я. – Так говори, в чем дело. Снова шепоты?

Анка поморщилась и начала излагать суть дела. Было видно, что она тщательно все продумала, поскольку темп, в котором она выдавала информацию, был по-настоящему спринтерский. Чем больше она говорила, тем больше мои глаза напоминали огромные фары какого-нибудь древнего автомобиля.

Нет, на этот раз речь шла не о шепотах, а о настоящем пиаре. К тому же политическом. Международный проект, работа с иностранным языком, настоящее влияние на реальность, а бабки такие, что две недели – и можно забыть о долгах. Что я думаю?

– Э-э-э… – ответил я. – А точнее?

Где-то в Австралии, в какой-то дыре – Якандада или как-то так (мы даже до конца не знали, как это выговорить) – приближались выборы мэра. Джим или Том Как-там-его, крутой чувак с крутыми идеями, собирал команду для предвыборной кампании. Нужно было писать информационные материалы для сайтов и формировать его образ. Что я скажу?

– Но… – я простонал. – В смысле? В Австралии???

Да какая разница. Сейчас нужно быть открытым миру. Ведь при современных технологиях весь мир – глобальная деревня. Им нужен кто-то извне, потому что такой человек будет вкладывать меньше эмоций и более объективно смотреть на вещи. Теперь так. Неважно, Польша, Австралия, Фиджи. Можно работать из любой точки земного шара, если очень захотеть. Ну так что я думаю, в конце концов?

По моему мнению, для «в конце концов» было еще рановато. Десятки вопросов были готовы сорваться с моего языка, и все настолько очевидные, что я не мог решить, в каком порядке их задавать. Я хотел было начать с первого попавшегося, но зазвонил телефон. Мой или ее? – мы проверили одновременно. Анки. Она отвечала с несколько недовольным лицом.

– Ну привет, Бартек.

– …

– Не, сейчас не могу.

– …

– Говорю, нет. Я занята.

– …

– А что, у меня не может быть своих дел?

– …

Алюминиевый бак для кипячения белья, дисковый телефон, деревянные санки, банка с засохшим клеем – я водил взглядом по «Чердаку», делая вид, что не слышу. Но я слышал. Все-все…

– Ну печаль. Придется тебе подождать, – голос Анки был холодным и решительным.

– …

– Может быть, но вряд ли сегодня.

– …

– Не знаю. Закончу, как закончу.

Мобильный громко приземлился на стол, Анка раздраженно закатила глаза.

– Ну что за человек! – вздохнула она.

– А ты его знаешь? – спросил я.

– Бартека?

– Какого Бартека! – фыркнул я. – Этого из Австралии.

А, нет. Лично она его не знала, но у нее были выходы на такие заказы. Всякие контакты. Немного через фирму отца, немного через знакомых. Так когда я могу начать? А можно у меня, а то у нее негде? Завтра после обеда?

– Ну хорошо, а я-то зачем нужен? – спросил я, сдаваясь под ее напором.

Она

– Понимаешь, – объясняла она. – Им там нужен идеальный язык, вот я и написала, что родилась в Лондоне. Впрочем, это правда, только когда мне было три месяца, мы вернулись в Польшу, и английский я знаю только из школы. Я боюсь, что они поймут, если я начну писать что-то сложное.

– Но я тоже не знаю, достаточно ли моего английского, – нервно предупредил я. – Мне хватает, но он не идеальный.

Анка рассеяла мои сомнения, легкомысленно рассмеявшись.

– Ой, не скромничай. Я кое-что слышала об этом. Олимпиады и все такое.

– Ну да, – признался я. – Но, если будет сложный текст, я тоже могу ошибиться.

Она была уверена, что мы справимся. Вообще ей что-то подсказывало, что мы сработаемся. Без меня у нее бы не было шансов. Всем в жизни нужен кто-нибудь, на кого можно опереться. А деньги поделим пополам.

– Нет-нет, – запротестовал я. – Я же не для денег… я только хочу… лагерь, полеты… я знаю, как ты мечтала… я бы не хотел, чтобы ты…

– То есть ты согласен?! – радостно запищала она.

Прежде, чем я успел что-либо сказать, из-за стола в меня ударило живое пламя. Я почувствовал горячее движение и теплый отпечаток на левой щеке.

* * *

Если говорить об уборке, то я всегда находил больше аргументов против, чем за.

Жизнь так коротка, чтобы тратить ее на такие непродуктивные дела.

Зачем убираться, если скоро все равно испачкается?

У комнаты есть свой микроклимат и не нужно его нарушать.

Беспорядок – это спонтанность, порядок – узость мышления.

Если носок и книга лежат в одной стопке, оба они одновременно под рукой – чистая экономия движений.

А за уборку? Все без исключения аргументы я слышал от мамы:

«Иногда нужно убираться». А где такое написано?

«Приятнее жить в чистоте». Ну, это вопрос вкуса.

«Стыдно приглашать гостей в такую комнату». А Яцека я приглашал, и он не жаловался.

Поэтому ничего странного, что затеянная мной большая уборка, причем по собственной воле, причем в будний день, причем с пылесосом по верхним полкам, привлекла внимание родителей и даже несколько их взволновала.

– Ты хорошо себя чувствуешь, сын? – спросил папа, вернувшись с работы.

– Хорошо, а что? – буркнул я.

– Ничего, просто обычно ты не рвешься убираться.

– Иногда нужно убираться!

– Конечно, – согласился он. – Правда, это «иногда» у тебя нечасто случается.

– Приятнее жить в чистоте!

– Конечно, конечно, – он изображал полную серьезность. – Ты ждешь гостей?

Я холодно ответил, что если они хотят знать, то придет Анка и мы будем работать.

– А, то есть теперь это называется «работать»! – правда, этого папа вслух не произнес, но я слишком хорошо его знал, чтобы понимать, что он думает.

Последний мешок с бумагами, пластиковыми бутылками и пакетами из-под чипсов я вынес на помойку без пяти шесть. Потом я только проверял, приглаживал, выравнивал и сдувал.

Я первым подбежал ко входной двери через каких-нибудь семь секунд после звонка. Анка стояла на коврике и сосредоточенно стирала следы нашей улицы с подошв.

– Заходи, заходи, – пригласил я ее как можно более деловитым тоном.

Она вошла и еще на пороге наклонилась над шнурками своих черных, немного запачканных грязью ботинок.

– Что ты, не снимай, – сказал я.

Сняла. Только потом Анка положила на пол неизменную сумку с котиком на заборе и некоторое время боролась с молнией на куртке. Я услышал за спиной поторапливающий кашель и бросился помогать.

– Здравствуйте, – Анка наклонилась в сторону двух голов, с любопытством выглядывающих из гостиной.

Я потянулся к правому рукаву куртки, но она начала с левого и обошлась без меня. Мне оставалось только повесить.

– Здравствуйте, – поздоровался папа. – Кого это к нам сегодня занесло?

– Да вот, с попутным ветром, – пошутила Анка.

Мама предложила чай и какие-то вкусные печеньки, которые она как раз купила, но я сказал, что, к сожалению, у нас куча работы и вряд ли будет время на десерт. Конечно, мне сразу за это досталось:

– Может, ты о подруге подумаешь?

Я заскрипел зубами и посмотрел на Анку.

– Хочешь печенье?

Она лукаво улыбнулась и защебетала:

– Раз твоя мама говорит, что они такие вкусные, наверное, стоит попробовать.

Мама смерила Анку взглядом от головы до пят; казалось, что она вносит поправки в свое первоначальное мнение. К счастью, договорились, что угощение мы возьмем в комнату, чтобы не пришлось ни тратить время, ни отказываться от печенья. Мы пошли ко мне, я без напоминаний пропустил Анку вперед.

– Вау! – воскликнула она. – Какой порядок! Как ты это делаешь?

– Я просто стараюсь не мусорить, – бросил я небрежно.

Она поводила глазами по полкам и разным углам, немного с восхищением, немного с сочувствием.

– Я бы долго не смогла в таком идеальном порядке, – подытожила она. – У меня бы мозги свернулись.

«Черт, так и знал!» – выругался я про себя, меня охватила злоба на родителей и их токсичные уроки, которые так отравили мне мозг, что я пытался тряпкой и пылесосом произвести впечатление на небесную девушку. Ну ладно, как есть, так есть. Худшее, что я мог сейчас делать – заламывать руки и копаться в ошибках. Надо было сжать зубы и постараться изменить плохое впечатление.

– Так что? За работу? – спросил я.

Анка вынула из сумки розовый самолетик. Взяла его двумя пальцами, потом со свистом сделала круг над моей головой и начала пикировать в мою сторону. Я рефлекторно протянул руку – произошла посадка. Я немного удивился, что она хочет играть, ведь она так спешила с этой работой, но раз уж я показал себя таким занудой, не следовало портить впечатление еще больше. Поэтому я взял машину за корпус на уровне крыльев и облетел комнату: сначала над письменным столом, потом у книжной полки и у двери. Пролетая над кроватью, я увеличил высоту почти до потолка и оттуда направился обратно в сторону аэропорта. Она удивленная взяла у меня самолет, отцепила кабину пилота и открыла usb-штекер.

– У тебя есть, куда его подключить? – спросила она.

Флешка! А нельзя делать флешки в форме флешек?

Я включил компьютер, выдвинул стул, чтобы она могла сесть, и пошел в комнату родителей за вторым. Когда я вернулся, на столе стоял поднос с чаем и печеньем, а мама и Анка, уже связанные каким-то женским заговором, весело хихикали.

– Что вас так веселит? – нервно спросил я.

«Ничего», – сказали они и продолжили смеяться.

– Ну в чем дело?

– Ничего такого, Филип, – успокоила меня мама. – Просто я тебя похвалила, как ты сегодня прибрался. Мы

– Действительно, очень смешно, – мрачно ответил я. – Спасибо за печенье.

– Да-да, – поняла мама. – Не мешаю.

Мама вышла, закрыла дверь, и мы остались с Анкой вдвоем.

* * *

На флешке были два файла: «биография. docx» и «идеи. docx». Анка предложила, чтобы я начал с первого, потому что, как она выразилась, нужно быть в теме. Я послушно открыл файл с биографией, она тем временем принялась проверять, действительно ли печеньки настолько вкусные, как говорила о них мама.

Чувака звали Джим Полсон. Он родился в 1982 году в Сиднее. Его отец был учителем физики, а мама – хозяйкой галереи народного искусства аборигенов. В 1984 году семья переехала в Якандада, где Полсон-старший получил должность директора местного лицея. После окончания школы, которой руководил его отец, будущий кандидат в мэры изучал право в Университете Канберры, а потом в течение нескольких лет работал в большой юридической конторе в столице. Несколько лет назад он вернулся в Якандада, где начал собственную адвокатскую практику.

Если Джим станет мэром, он планирует сосредоточиться на вопросах безопасности, привлечении инвесторов и повышении туристической привлекательности города. У него есть жена Синди, известный в округе семейный врач, и двое детей: Сама, 7 лет, и Лили, 5 лет. С прикрепленного снимка Джим лучезарно улыбался избирателям, а его загорелое лицо под густой блондинистой челкой делало его похожим на серфера, только что вышедшего из воды и едва отложившего доску.

– А он симпатичный, – сказал я.

Не очень профессионально, но раз уж нужно было обеспечить жителей Яканданда мэром, я бы предпочел, чтобы это был кто-то симпатичный.

– Не знаю, – равнодушно отозвалась Анка. – Какой-то слишком сладкий, нет? А, неважно. Давай сосредоточимся на главном. Я собрала несколько историй, которые можно использовать. Они во втором файле.

В файле «идеи. docx» были короткие тексты, похожие на фрагменты статей из газет или с интернет-порталов. Они назывались «Текст 1», «Текст 2», «Текст 3», и так, видимо, до последней страницы. Источники были американские, британские, ирландские, австралийские, канадские – в общем, англоязычные. The Honolulu Observer, The Manitoba Chronicle, Letterkenny24/7.com, Townsville Online, The Newbridge Advocate – я даже присвистнул от такого размаха.

Чтение, признаюсь, было весьма увлекательным.

Текст 1

В понедельник утром жители Викторвилля стали свидетелями опасного ДТП. Сотрудник супермаркета Оливер Уотсон, 27 лет, не уступил дорогу на перекрестке Мэйн-стрит и Черч-роуд, в результате чего школьный автобус произвел на него наезд с правой стороны. К счастью, никто серьезно не пострадал. Сотрудникам спецслужб, прибывшим на место происшествия, Оливер объяснил, что во всем виновата капитан команды чирлидеров, Линди Майкл, которая шла по тротуару в короткой юбке, тем самым отвлекая внимание водителей на левую сторону.

Текст 2

Согласно нашей информации, подтвержденной офисом шерифа, на прошлой неделе в баре «Родео» был задержан учащийся городского лицея. Ему было предъявлено обвинение в незаконном хранении запрещенных веществ. Задержанный оказался сыном директора окружной больницы. Полиция пытается определить источник происхождения запрещенных веществ.

Текст 3

На протяжении некоторого времени в Инспекцию по охране окружающей среды графства Миллшир поступали сообщения от взволнованных посетителей парка о случаях обнаружения мертвых белок и кроликов на парковой территории по обоим берегам реки Траут. В ходе расследования полиция установила, что все животные были подстрелены из пневматического оружия. Загадочным Охотником у реки Траут оказался восемнадцатилетний Джо Парсон, который получил оружие в подарок на день рождения от бабушки и дедушки.

Текст 4

«Стоило ли так мучиться из-за пары фунтов? Вы ведь зарабатываете миллионы!» – спрашивали известного финансиста Роберта Блейка после того, как судья признал его виновным в подделке трех счетов на незначительные суммы. «Молодой человек, – ответил осужденный, – если бы не уважение к деньгам, я бы никогда не ездил на такой машине». Сказав это, он сел в черный «Роллс-ройс», припаркованный у здания суда.

Текст 5

Ян МакДермонт, директор Центра социальной помощи в Галлуп, штат Нью-Мехико, лишился должности после того, как представители совета народа навахо обвинили его в публикации в интернете записей расистского характера. МакДермонт пытался объяснить, что слово «дикари», которое он использовал в опубликованных постах, должно было выражать восхищение физическими данными членов племени и его близкими связями с природой. Объяснения теперь уже бывшего директора не произвели должного впечатления на разгневанных жителей деревни.

Чем дольше я читал собранные Анкой тексты, тем меньше понимал, что происходит.

– А к чему это все? – спросил я наконец. – Как это связано с нашим делом?

– Ты еще не догадался? – в тоне слышалось разочарование, и я огорчился, что я обманул ее ожидания.

– Нууу… – тянул я так долго, как только мог, надеясь, что меня озарит в последний момент. – Видимо, к сожалению, нет.

Анка грустно вздохнула.

– Ой, Фил, бедолага, что бы ты без меня делал?

Фил? Фил?! Никто раньше так ко мне не обращался, поэтому даже вместе со словом «бедолага» это звучит не так уж плохо. Тем временем Анка подвинула свой стул и села рядом, так близко, что складкой рубашки на плече я касался ее зеленого свитера.

– У нас тут штук пятьдесят текстов, да? – начала она.

– Так много? – удивился я.

Я пока дальше пятого не ушел.

– А точнее… – Анка передвинула курсор на самый конец файла, – пятьдесят три. И все они по-английски, да?

– Похоже на то, – согласился я.

– Вот. И каждый текст взят из какой-нибудь газеты или интернет-СМИ, в котором говорят по-английски, да? – она посмотрела на меня, я покивал. – То есть нет сомнений, что они написаны правильно. Понимаешь? Достаточно немного их переделать – так, чтобы они подходили к Австралии и нашему клиенту – и никто не поймет, что это писали где-то неизвестно где. Вместо «сотрудник супермаркета Оливер Уотсон, 27 лет, не уступил дорогу» мы напишем: «Студент юридического факультета Джим Полсон (типа это было, пока он учился) не уступил дорогу бла-бла-бла…», и готово. Еще только на картах в «Гугле» найдем перекресток в этом Якандада, впишем в наш текст названия улиц, и будет похоже на правду. А у нас три бакса.

Анка выставила руки, будто преподносила мне эту правду за три доллара на блюдечке, а я тупо смотрел то на нее, то на монитор.

– Но… – протянул я. – Как это? Зачем нам писать, что наш кандидат стал виновником аварии? Я не понимаю.

Теперь она выглядела огорошенной.

– В смысле наш канди… А, нет! – внезапно рассмеялась она. – Полсон – это второй. А нашего зовут… – Анка достала телефон, потыкала по экрану, – … Том Кокс, я все время забываю. Не-не, нам Полсон не нужен. От него нужно отталкивать, а не наоборот. Сорри. Теперь я

– А разве так можно? – неуверенно спросил я, что, кажется, ее немного разозлило.

Анка посмотрела в потолок, как будто хотела найти там запас терпения, чтобы вынести мою дотошность.

– Ну в смысле «так»? – с досадой проговорила она. – Переделывать чей-то текст? Ты думаешь, это плагиат? Не плагиат, а адаптация, Фил! Ведь хорошо, когда текст живет, правда? Он помогает людям, меняет мир, рождает новые контексты. Таким образом чья-то работа не канет в Лету, не умрет на помойке вместе с какой-то местной газетенкой, а пойдет в мир, включится в глобальный дискурс.

Мне стало немного стыдно за то, что я не подумал о глобальном дискурсе, но мои сомнения на самом деле касались другого.

– А ты считаешь, что писать о ком-то неправду – это нормально? – спросил я. – Что он стал виновником аварии, хотя он им не был? Вот что меня беспокоит.

На этот раз Анка выглядела скорее растроганной, чем злой.

– Какой же ты наивный, Фил, – она погладила меня по щеке. У нее были мягкие пальцы. – Это политика. Это борьба. Можно ли подойти к кому-нибудь на улице и дать ему в морду? Ну, вроде нельзя, да? Но в боксе так делают, и это никого не обижает. Потому что таковы правила игры. Впрочем, этот Полсон не святой. Я где-то в сети читала, что он однажды так затусил, что детям пришлось ночевать у воспитательницы, потому что ему никто не мог дозвониться, а жена была в отъезде. И это ответственный чувак? Кандидат в мэры?

– Ну не знаю… – пробормотал я. – Может, это тоже кто-то придумал.

– Хорошо, знаешь что?! – разозлилась Анка. – Если не хочешь, не помогай. Я сама справлюсь. Если нет – ну, ничего не попишешь. Поеду в лагерь в следующем году, – и она начала собираться.

Я испугался не на шутку, решив, что она правда уйдет, и в порыве отчаянной смелости схватил ее за руку.

– Анка, подожди!

Она не отняла руку. Позволила себя удержать. Ждала.

– Ты же знаешь, как я хочу помочь, – оправдывался я. – Только мне кажется глупым придумывать о ком-то байки.

Я слегка потянул ее за руку – в любом случае, не настолько сильно, чтобы она упала мне на колени.

– Упс! – прошептала она. – Извини.

– Ничего.

– Я ужасно тяжелая.

– Вовсе нет.

Анка посмотрела мне в глаза, она была так близко, что у меня в животе затрепыхались бабочки.

– Послушай, Фил, – мягко сказала она, – я же не хочу тебя уговаривать ни на что, с чем бы ты был не согласен. Тебе не нужно ничего придумывать. Достаточно того, что ты будешь следить, чтобы после переделок все было в порядке с английским. Неделя, максимум две, и я от тебя отстану. А сейчас мне правда нужны эти деньги.

Я не хотел, чтобы она отстала. Прежде всего, я не хотел, чтобы она вставала с моих колен. Поэтому я долго, долго, очень долго думал, прежде чем – все еще якобы с сомнением – спросил:

– Когда ты говоришь, эти выборы?

Анка улыбнулась и почти шепотом ответила:

– Тридцатого мая.

– О! – тихо проговорил я. – Точно в финал Лиги чемпионов.

– Вот видишь, Фил? Один день, и столько важных событий.

* * *

– «В понедельник утром, – читала Анка, закончив адаптацию текста, – жители Якандада стали свидетелями опасного ДТП. Студент юридического факультета Джим Полсон (23 года) не уступил дорогу на перекрестке улиц Хай-стрит и Веллсфорд-стрит, в результате чего школьный автобус произвел на него наезд с правой стороны. К счастью, никто серьезно не пострадал. Сотрудникам спецслужб, прибывшим на место происшествия, Джим объяснил, что во всем виновата капитан команды чирлидеров, Линди Майкл, которая шла по тротуару в короткой юбке, тем самым отвлекая внимание водителей на левую сторону». Как? Хорошо?

– Пожалуй, стоит поменять «с правой стороны» на «с левой стороны», – заметил я. – В Австралии же левостороннее движение. Если у автобуса преимущество, он должен был ехать слева.

Наградой мне стал восхищенный взгляд и ласкающие слух слова:

– Знаешь что, Фил? Ты все-таки гений. Я бы не догадалась.

Поощренный таким успехом, я также предложил перенести чирлидершу в мини-юбке с левой стороны улицы на правую, а потом я вообще засомневался, есть ли в Якандада команда чирлидерш. Впрочем, даже если бы и была, вероятность, что лидера команды также звали Линди Майкл, ничтожно мала. Я предложил отказаться от этой фразы, но Анка возмутилась.

– Ты с ума сошел? – воскликнула она. – Этот чувак позволяет себе сексистские высказывания, а ты хочешь скрыть это от избирателей?

– Ладно, окей, – поспешил я ответить. – Только если мы напишем про чирлидершу, а их там нет, мы сами подставимся.

– Давай напишем «паримахерша».

– А если их парикмахерша не носит мини-юбки?

Анка пожала плечами.

– Одна не носит, так другая носит.

– А если она только одна? – продолжал упираться я. – Посмотри, это совсем маленький город, – на карте «Гугла» весь Якандада выглядел как редкая сетка из нескольких десятков улиц с банком, храмом, городской администрацией и школой.

– И что ты предлагаешь? – спросила Анка.

Я уткнулся в монитор, почесал подбородок и через несколько секунд сказал:

– Может, так: «Сотрудникам спецслужб, прибывшим на место происшествия, Джим объяснил, что во всем виновата девушка, которая шла по тротуару в слишком короткой юбке, тем самым отвлекая внимание водителей на правую сторону». Вроде безопасно, что скажешь?

Еще один сияющий взгляд. Кажется, до нее начинало доходить, что ее план не так прост. Анке казалось, что достаточно поменять имена и названия, а потом пойти в кассу. О нет, милая. Это предприятие требует чего-то большего, чем бездумное битье по клавишам. Нужна деликатность, эмпатия, хитрость. Нужно стать жителем Якандада, включить его зрение, слух, нюх, чтобы обнаружить все неякандадское. В Австралии может быть офис шерифа? Как называется средняя школа? В Якандада есть Центр социальной помощи, Центр соцподдержки или Центр опеки? Есть ли у этих организаций директор, руководитель, председатель, начальник? Могут ли жертвами расизма быть аборигены, или стоит их назвать «коренными австралийцами»? Водятся ли в округе белки, или, может, тем уважаемым местным зверем, чья судьба тронет любого местного, станет скорее кенгуру, утконос или собака динго? Для начала нужно было задать все эти вопросы, а уже потом искать на них ответы. Может, поэтому Анка смотрела на меня со все большим признанием, а я все удобнее, увереннее и свободнее разваливался на стуле.

– Тебе налить чай? – спросила неожиданно девушка.

Вроде мы были у меня, и это я должен был заботиться о гостье, но разве не жаль тратить время эксперта на разлитие чая?

Мы сосредоточенно работали, согнувшись

– Вам не пора заканчивать? – аккуратно спросила из-за двери мама. – Анин автобус уедет.

На флешке-самолете было уже немало готовых текстов. Оставалось штук тридцать нетронутых и еще много вечеров впереди.

Садясь в автобус, Анка сказала:

– Знаешь что, Фил? Ты потрясающий. Не знаю, что бы я без тебя делала.

Я как раз тоже об этом думал.

Все дорогу от остановки я насвистывал под нос, проверяя, смогу ли я подпрыгнуть так высоко, чтобы в полете стукнуть ботинками друг об друга больше двух раз подряд. Когда я подходил к калитке, я услышал вдалеке веселый лай и добродушное замечание по поводу шума в позднее время. Я решил, что это дедушка возвращается с Чипсом с вечерней прогулки и что я бы тоже с удовольствием полаял от радости.

Когда я вернулся домой, родители уже явно ушли к себе: в кухне и гостиной свет не горел. С моего стола исчез поднос с чашками и тарелкой из-под печенья. Не было второго стула. Я заметил, что мышка лежит слева от клавиатуры, будто ее положил туда какой-то левша. Я с тревогой посмотрел на монитор. Не помню, что было на экране, когда мы с Анкой выходили, но я заметил новое сообщение. Я прочитал его и похолодел.

«Я бы ей не доверял», – писал Адам Львов.

* * *

– Мама, ты копалась в моем компьютере?! – взвизгнул я, вваливаясь в комнату родителей.

Они спокойно лежали в кровати и читали, по крайней мере, держали в руках книги.

– Что, прости? – неуверенно переспросила мама.

– Я спрашиваю: вы копались в моем компьютере?!

– Зачем нам это? – подключился папа.

– В том-то и дело, что я не знаю, но мышка лежит слева, а мама левша.

– Знаешь что! – разозлилась мама. – Я могла что-то подвинуть, потому что вытирала со стола крошки, но не стала бы рыться в твоих вещах.

Сбитый с толку, я стоял в дверях и не знал, что делать дальше.

– А кто-то просил тебя вытирать у меня крошки? – наконец бросил я и, злобно сопя, вернулся к себе.

Я сел поперек кровати, прислонился спиной к стене, уперся пятками в боковину и уныло смотрел в сторону письменного стола, над которым мы с Анкой недавно склонялись. Экран компьютера еще не погас, и даже с такого расстояния я видел ряды черных буковок на белом фоне. «Копались или нет?» – лихорадочно размышлял я. Раньше я никогда не ловил родителей на рытье в моих вещах. Они не проверяли мои карманы, не обыскивали ящики, не проводили ревизию портфеля. Кажется. Люди должны друг другу доверять – во всяком случае, так мне казалось до этого момента.

А если мама действительно передвинула мышку, вытирая крошки? В это я как раз мог поверить. Но предостережение Львова? Теперь это была не публичная запись на общедоступном форуме, а личное сообщение. У случайного «кого-то из нашей сферы», того, кто, как считала Анка, конкурировал с Драбовским, не могло быть моего адреса. С чего бы его волновало, кому я доверяю, а кому нет? Он бы даже и не знал о моем существовании. Значит, это был тот, кто со мной знаком. Предостережение появилось сразу после того, как Анка ушла – случайно? Если нет, значит, Адам Львов очень хорошо осведомлен о моей личной жизни.

От этой мысли у меня волоски на спине встали дыбом. Родители? Подождали, пока мы выйдем, залезли в компьютер, проверили, что мы делали, им это не понравилось, и они решили меня от этого оградить – такая рабочая версия событий сложилась у меня в голове. Я бы не слишком удивился, если бы они неодобрительно посмотрели на то, что в моей жизни появилась Анка. Разве мало они критиковали мой выбор? Штаны – как последний бродяга, лицей – мог бы быть получше, комиксы – для недоумков, музыка – слушать невозможно. Но чтобы сказать мне об этом в электронном виде, кроме того, под фальшивой личиной? Нет, мои родители не настолько продвинутые. Кроме того, мне казалось, что, несмотря на первоначальные сомнения, Анка им понравилась. Впрочем, Львов появился на горизонте еще до ее первого визита в нашем доме.

У меня шея затекла от сидения у стенки, поэтому я лег на кровать и, хотя горизонтальное положение в районе полуночи не слишком способствовало логическому мышлению, продолжил попытки соотнести факты и домыслы. Кто еще мог знать о моих встречах с Анкой? Если это не я сам, а на 99 % это был не я (в существование 100 % вероятности я уже не верил), не родители, не Анка, то кто? Или все-таки Анка? В реале уговаривала меня сотрудничать, чтобы в виртуальном пространстве пугать самой собой? С какой целью?

Значит, все-таки Бартек? Это было самым логичным. У него с Анкой не вышло, и теперь он на ней отыгрывался, а меня по-дружески предупреждал. Или хотел меня напугать, поскольку рассчитывал, что у него еще сложится с Анкой. То, что он пытается бороться, неудивительно, но я бы скорее думал, что он выберет более простые способы. Расквашенный нос, краткий комментарий в крепких армейских выражениях – это больше на него похоже. Но такая филигранная интрига?

Так или иначе, я чувствовал себя не в своей тарелке. Ведь могло показаться, что я украл у друга девушку. Хотя, конечно, Анка не вещь, которую можно украсть, а самостоятельный человек, и вправе сама решать, чье общество предпочесть. Она не сказала этого напрямую, но все указывало на то, что это не общество Бартека. Есть ли тут моя вина? Ну, кажется, угрызений совести я не испытываю. Я бы скорее назвал это сочувствием. Может, с капелькой – ну совсем маленькой… хотя нет, пожалуй, удовольствие тут неуместно.

Глава тринадцатая

Я ему: нам нужно серьезно поговорить, – он отвечает, что слушает. Я подчеркиваю: как мужик с мужиком, – а он: а как же иначе. Я ему говорю, что Анка мне нравится, что скажешь, а он – что желает нам счастья. Протягивает мне руку, я пожимаю. Крепко и искренне.

Конечно, я принимал во внимание, что Бартек может отреагировать на такую новость несколько менее дружелюбно, но исходил из предположения, что не стоит сразу рисовать мрачные сценарии. Особенно потому, что чудесное майское утро кажется просто созданным для чудесных майских разговоров. Мысль о том, что все это можно честно обсудить, уже некоторое время плотно сидела в моей голове. Однако последний

Так было в метро. Когда до школы мне было безопасно далеко. Когда мужской разговор с Бартеком происходил только в моей голове, и я мог сочинять реплики обоим персонажам. Чем ближе была премьера, тем менее решительным я становился. «Конечно, лучше прояснить ситуацию, – думал я, пока шел по тротуару к воротам школы, – но так, чтобы сразу все вываливать… без подготовки… прямо в глаза? А если его эта новость сломает? А если он что-то с собой сделает?».

В таких вопросах нужно действовать уверенно, но все-таки гуманно. Уже сама мысль о дипломатичном решении приносила мне облегчение.

– Еще только пара недель и каникулы, да? – сказал я на длинной перемене.

Бартек, Яцек и Ушастый долго и отчетливо вздохнули.

– Жалко, что не завтра, да?

Снова печаль и тоска.

– А вы уже знаете, куда поедете? – Это и есть дипломатия: спрашивать «куда», чтобы понять, «с кем».

Ушастый покрутил ладонью, давая понять, что еще думает, Яцек набрал воздуха, но Бартек его опередил:

– Мы, наверное, в Италию, – небрежно бросил он.

– С предками едешь? – вот и предлог, чтобы уточнить.

Он поморщился, будто я сказал что-то мерзкое.

– Почему с предками?

– Ну ты сказал «мы», – уточнил я.

– Когда у тебя есть девушка, в одиночку не поедешь, – высокомерно объяснил он, а я почувствовал, как у меня подкашиваются ноги.

– Вы поедете одни? – выдавил я.

Бартек сказал, что в лагерь, чем окончательно меня добил. Он добавил, что с какой-то неизвестной компанией, но это его не особо волнует, потому что ему, как он выразился, фиолетово на компанию – у него своя. Бартек сказал это с гордостью, а я усердно сдерживался, чтобы не добавлять ему удовольствия своей болью. «Ну, что поделаешь, – думал я. – Ей хотелось быть со ржущим орангутангом, ее дело. Может, даже хорошо, что они едут вместе. Может, его куда-нибудь на этом параплане сдует, – утешал я себя. С его умом есть большой шанс, что обратно он не долетит».

– А ты вообще летать умеешь? – с сомнением спросил я.

– В смысле летать? – хохотнул Бартек.

Я объяснил ему, что, хотя кого-то это может удивить, в лагере для парапланеристов надо летать на парапланах. Бартек зажмурил глаза, потряс головой, будто пытался отогнать какой-то абсурдный сон:

– Какие парапланы?! – воскликнул он. – Ты с дуба рухнул?

Это был уже перебор. Мало того, что вопреки теории вероятности, логике и справедливости ему попалась такая девушка, так он даже не потрудился хоть что-то узнать о ее интересах и мечтах.

– А твоя девушка разве не летает на параплане? – саркастически спросил я.

Бартек прыснул от смеха.

– Она и парапланы? – он выглядел так, будто ему искренне смешно. – Да ее с пляжа не вытащишь. Солнышко, песочек, лежачок, все дела. Парапланы! Смеешься?

– Но… – пробормотал я и прикусил язык. – Кажется, я что-то перепутал.

Раз Анка не сказала ему о полетах, видимо, не хотела, чтобы он знал. Она не хотела делиться с ним чем-то настолько важным. А со мной хотела. Скажу честно, этот вывод меня очень воодушевил.

Я смотрел на довольную мину Бартека и уже меньше ему завидовал. Я бы вовсе не удивился, если бы эта поездка в Италию существовала только в его мечтах. Не исключено, что они даже об этом разговаривали, но он остановился на каком-то промежуточном этапе и не заметил, чтоpanta rhei[10]. Может, в любой момент, даже сегодня вечером, его ждал холодный душ слов: «Прости, Бартек, знаешь, вот такие дела». Хотя нет, – я улыбнулся своим мыслям, – на этот вечер у Анки другие планы.

Дальше странностей становилось все больше. Ушастый расспрашивал про этот лагерь в Италии и обязательно хотел знать, через какую турфирму они едут – так, будто думал, не составить ли все же Бартеку компанию. Бартек нервно замахал руками и поспешно объяснил:

– А, нет-нет. Это у Анульки в техникуме организуют. Только для учеников и… – он довольно засопел, – их сопровождающих.

Я навострил уши. В голове не укладывалось, что кто-то может называть Анку Анулькой, но удивило меня даже не это. Техникум? Я задумался, это он темнит или… Я замер. Она сказала ему, что учится в техникуме? Зачем? Зачем она все это от него скрывает? Интересы, мечты, школу? Так ли ведут себя с человеком, которому доверяют? С кем-то близким, важным? Я вспомнил, как Ушастый рассказывал о собрании у Драбовского, когда Анка появилась впервые – как Бартек ее заманил, оплел паутиной сладких слов. Она не смогла от него отвязаться и на всякий случай надела маску. Могло быть и так. Чтобы он потом ее не преследовал, не доставал, не торчал у школы. Я в очередной раз мысленно выругался, что меня там не было в тот момент. Может, теперь не пришлось бы выпутываться из этой ситуации с Бартеком.

– А мы будем плавать под парусом! – выпалил Яцек, как всегда бодро.

– Тоже с девушкой? – заржал Бартек, будто это допущение само по себе было абсурдно.

– Нет, с Филипом, – мягко ответил Яцек. – Да, Филип?

Действительно, мы о чем-то таком говорили. Если не считать езды на велосипеде, хождение под парусом было любимым занятием Яцека. С тех пор, как из-за расставания с великом ему пришлось отказаться от поездки в Сантьяго-де-Компостелу (о том, чтобы брать велик напрокат, он и слышать не хотел), весь свой энтузиазм он направил на второй пункт программы – рейс по большим мазурским озерам. Он очень активно уговаривал меня поехать вместе, и, честно говоря, ему почти удалось. Только это было в то время, когда я еще не отличал параплан от парашюта.

– Может быть, – уклончиво пробурчал я.

– В смысле «может быть»? – заволновался Яцек.

Предки, здоровье, учеба, планы, погода, комары – я отчаянно искал хоть какой-нибудь веский аргумент. Бабки!

– Не знаю, как будет с деньгами, – тяжело вздохнул я.

Яцек не ответил, но вернулся к разговору, когда мы ехали из школы. Всю дорогу я чувствовал, как он ходит вокруг да около, боясь обидеть меня каким-нибудь неосторожным вопросом. Поэтому он детально описывал мне технику управления парусной лодкой и разливался соловьем по поводу очарования Мазур.

– Озеро, солнце, ветер в волосах, – жужжал он. – Плеск волн о борт, шепот тростника, мириады звезд на небе…

– Две тысячи с носа… – добавил я, повторяя его тон.

– А что? Тебе не дадут? – недоверчиво спросил он.

Яцек знал моих родителей. Он знал, что они не миллионеры, но на летнюю поездку сына у

– Дать-то, может, и дадут, – пробурчал я. – Но сначала мне нужно полностью расплатиться за билеты на матч.

– Много тебе еще осталось?

Я пожал плечами.

– Зависит от того, что такое «много», – философски ответил я. – Пара сотен. Понятия не имею, где их взять.

К мысли о том, что мне кое-что перепадет за тексты о Полсоне, я старался не привыкать. В первую очередь, я не до конца верил, что вообще будут какие-то деньги. Если они и будут, я бы согласился взять какую-то часть суммы, но предпочитал на это не рассчитывать. Главное же было помочь. Анке.

Яцек с минуту молчал. Он выглядел так, будто что-то обдумывал. Наконец, он выпалил, что одолжит мне эти пару сотен, только бы я поехал с ним на Мазуры. Я знал, что у него немного осталось от продажи того велика и он начал копить на новый.

– Ну что ты, – ответил я. – Но спасибо тебе, Яцек.

Он настаивал. Я снова отказался. Мы договорились, что я подумаю. Конечно, я не собирался думать. Я хотел просто закончить этот разговор. С каждым новым предложением я чувствовал себя все глупее. Мне нравился Святоша. Действительно, еще недавно при мысли о поездке на Мазуры у меня светились глаза. Но разве это моя вина, что иногда на человека с неба сваливается что-то такое, из-за чего всё, прежде бывшее важным, становится таким ничтожным?

Глава четырнадцатая

– Ты думаешь, в это кто-то поверит? – спросил я Анку, когда мы закончили работу над очередным текстом.

Из него четко следовало, что Джим Полсон питал чрезмерную слабость к австралийскому футболу и потратил сотни тысяч долларов, делая ставки на результаты матчей. Я как раз приходил в себя после сладкой награды в виде поглаживания по голове, которую, будем честны, я заслужил. Только благодаря моей внимательности мы вычеркнули предложение: «Он всегда выбирал один и тот же стул у углового флажка». Если бы я в последний момент не вспомнил, что в австралийский футбол играют на овальном поле, была бы катастрофа. У Анки слегка покраснели щеки, дыхание было чуть более глубоким, глаза горели – было приятно спасать ей жизнь.

– Во что поверит? – удивленно спросила она.

– Ну, во все эти истории. Один человек – и столько минусов? Невероятно же.

Джим Полсон, похоже, был сексистом, садистом, аферистом, дилером, хакером, мошенником, иностранным агентом, педофилом, расистом, пьяницей, взяточником, коммунистом, фашистом, шантажистом, сатанистом, вором, наркоманом, пироманом и вот уже две минуты как любителем азартных игр.

Анка посмотрела на меня снисходительно, и, если бы не мои заслуги, вполне могла бы разозлиться.

– Я бы назвала это иначе, Фил, – сказала она. – Столько возможных минусов, а у него нет ни одного? Это же невероятно. А тут любого достаточно, чтобы не подойти на должность мэра. Например, известно, что он изменял жене.

– Откуда? – робко спросил я.

– В смысле, откуда? Все знают.

– Но откуда?

– Ой, откуда, откуда! – разозлилась она. – Достаточно уметь читать. Впрочем, ты думаешь, что люди из команды Полсона не делают то же самое? Знаешь, что они пишут об этом нашем… как его…

– Том Кокс.

– Точно, – сказала она и постучала по клавиатуре моего ноутбука. – Вот, пожалуйста, полюбуйся.

Я посмотрел на монитор: интернет-издание ежедневной газеты «Якандада Дэйли». Главная статья рассказывала о местном конкурсе «Овощная фантазия», победительницей которого стала морковка, ужасно похожая по форме на Дарта Вейдера. Рядом была короткая заметка с заголовком «Кокс все-таки не стрелял».

«Уже некоторое время в соцсетях распространяются сплетни о юношеских грехах Тома Кокса, одного из кандидатов в мэры Якандада. Некоторые утверждают, что во время учебы в вузе Том Кохбыл связан с нападением на алкогольный магазин, где в перестрелке пострадали два человека. «Якандада Дэйли» обладает информацией, позволяющей полностью опровергнуть эти слухи. Согласно полицейским отчетам, в упомянутом инциденте никто не пострадал».

– Так его же тут защищают, – сказал я, дочитав до конца.

– Умоляю тебя, Фил, – Анка закатила глаза. – Ты не видишь? Вроде защищают, а маленькая заметка о нападении есть. Они борются со слухами, но на самом деле распускают слухи. Это так и работает, понимаешь?

Не поспоришь, очень ловкий ход. Правда, мне казалось некоторым преувеличением подозревать подвох в любом слове, встреченном в интернете.

– Ты думаешь, это нападение – неправда? – неуверенно спросил я. – В конце концов, это же газета. Наверное, они знают, что пишут.

Анка тяжело вздохнула и посмотрела на часы. Работа стоит, а ты тут ерунду несешь – так я понял ее жест.

– Ты думаешь, на этого Полсона работают дураки? – спросила Анка с кислой миной. – Фил, они прекрасно знают, что с людьми нужно аккуратно. Не все сразу. Не сто фактов в минуту. Спокойно, деликатно, правдоподобно. Шепотом. Помнишь, как с «Витослимом»?

Я даже улыбнулся при этом воспоминании.

– Разве проблема сделать интернет-СМИ? – продолжала Анка. – Советы садоводу, кроссворды, погода, гороскоп и до кучи небольшая заметочка о нападении на магазин. Потом достаточно шептать на форумах и на Фейсбуке, а если кто-то скажет, что это все неправда, можно ответить: «Как это? В “Якандада Дэйли” же писали». Это те еще хитрецы, Фил.

– И мы тоже так делаем? – с беспокойством спросил я.

– Нам же нужно как-то защищаться! – возмутилась Анка. – Они не могут безнаказанно нас очернять. Это как гонка вооружений. Они делают бомбу, значит, и нам надо, они ракету – и мы. У них есть своя «Дэйли», значит, и у нас будет «Трибьюн». Иначе не будет равновесия и случится катастрофа. Это такая игра, Фил. Нужно смотреть на это с некоторого расстояния, понимаешь? – последняя фраза была произнесена так нежно, даже слишком по-матерински, на мой взгляд, но зато рука на моем плече была очень-очень мягкой.

В тот вечер мы еще состряпали статьи про списание кредита, вывоз мусора в лес, коврик из шкуры коалы, странные шрамы на плечах сына Полсона и тайные планы по открытию в Якандада фабрики по производству высокотоксичных лаков. Была пятница, поэтому мама решила, что может начать покашливать под дверью на час позже, чем в другие будние дни, но в одиннадцать она не выдержала.

– Кажется, мне пора идти, – сказала Анка.

Я сделал грустное лицо.

– Тебе так понравилось? – пошутила она.

– Ну, честно говоря, было мило.

– Я же говорила, прикольная работа. Что? Завтра продолжим?

Я вздохнул и кивнул. Анка вытащила флешку, сунула

– Анка, – сказал я сдавленным голосом.

– Да?

– А с кем ты поедешь летать на парапланах?

– В смысле с кем? – Она выглядела удивленной, будто мой вопрос ее задел. – Одна.

Я почувствовал, что краснею, и резко замахал руками.

– Нет-нет. Не в этом дело! Я имел в виду, с какой фирмой.

– А что? – она подозрительно свела брови.

– Да ничего. Друг спрашивал. Он тоже интересуется полетами.

Знаю, знаю. Трусливо и неоригинально. Я надеялся, что румянец на моих щеках не слишком бросался в глаза.

* * *

Центр воздушных прогулок «Икар» я нашел в интернете без труда. На главной странице сайта в кадре было два тяжелых шнурованных ботинка, а под ними в сотнях метров голубело какое-то теплое море, врезающееся в исчерченный причудливыми желтыми линиями пляж. Логотип в виде одинокого перышка на голубом фоне я бы назвал жутковатым, если бы разбирался в такой ерунде, как сюжеты из мифологии. «Продажа оборудования», «Сервис», «Курсы инструкторов», «Соревнования», «Интересное», «Поездки» – гласило верхнее меню. Я кликнул на «Поездки». Мне предложили на выбор: «Воздушные каникулы с семьей» и «Парапланерные лагеря». Я немного переживал, ведь я не знаю, какой именно лагерь мне нужен.

«Здравствуйте, это Филип Койтыс. Я хотел бы записаться в лагерь». – «Какой лагерь?» – «Тот же, в котором Анка». – «Какая Анка?» – «Нуу… Такая бокситовая?»

Тупо, да? Поэтому я очень обрадовался, увидев во вкладке «Лагеря» только один: Живецкие Бескиды[11], 1–14 июля.

Я немного попялился на ботинки в воздухе, успокоил пульс, взял со стола телефон. Они работают в субботу? Я проверил, работают. Я записал номер с экрана компьютера и задержал дыхание. Сначала послышались два продолжительных гудка, несколько тактов мелодии о полете кондора и, наконец, довольно приветливое:

– «Икар», слушаю вас.

– Здравствуйте. Я хотел бы узнать про лагерь, я правильно позвонил?

– Да, но у нас осталось только одно свободное место.

– Ага, уже только одно, да? – Я почувствовал, как к лицу прилила кровь. – То есть нужно решать побыстрее?

– Да-да. Спрос очень большой.

– Ага, большое спасибо, – ответил я и положил трубку.

Я сидел, оперевшись локтями о стол, а головой в кулаки, и сердце мое бешено колотилось. «Что делать?» – в отчаянии думал я. Похоже, действовать нужно немедленно. Сейчас, в эту минуту. Как можно быстрее решить вопрос с Анкой. Выяснить, расспросить. При одной только мысли об этом у меня мурашки бежали по коже. Но ведь я должен был знать, точно ли она едет и найдется ли при ней место для меня. А родители? Без их разрешения не о чем и говорить. Я предполагал, что они согласятся, но понимал, что будет непросто. Не говоря уже о деньгах, которые нужно было вернуть, прежде чем просить снова. Тем временем где-то, далеко или близко, некто, возможно, как раз потянулся к телефону, как раз набирал номер, как раз узнал, что осталось только одно место, как раз раздумывал… В панике я сорвался со стула, нервно прошагал от стола к двери. Снова сел. Снова встал. В конце концов решительно дернул ручку.

– Знаете что?! – закричал я, вбегая в большую комнату. – Тут такое дело…

Суббота. Они ушли в магазин. Как они могли! Как раз в этот момент, когда мое счастье висит на волоске. Я дрожащими руками схватил трубку и набрал номер.

– «Икар», слушаю вас?

– Есть еще это свободное место? – начал я без предисловий.

– В лагере? Да, одно, все время спрашивают.

– А можно зарезервировать?

– При резервации нужно внести предоплату десять процентов.

– Я принесу в понедельник, – умоляющим тоном сказал я.

– Точно?

– Клянусь!

Я понятия не имел, откуда я возьму триста злотых на предоплату, но это была задача на понедельник. До понедельника меня еще ждала суббота с Анкой и воскресенье с Анкой – слишком приятная перспектива, чтобы омрачать ее приземленными делами.

* * *

В 16:30 она позвонила и сказала, что не придет. Важные дела, печалька, ей очень жаль. Я посмотрел на печенье, которое уже стояло на столе, чашки, салфетки и сахар – мне стало ужасно грустно, что я так старался, так настраивался, так ждал… Я взял себя в руки и мужественно сказал:

– Ну, ничего, не сегодня, так завтра.

Она вздохнула.

– Что, завтра тоже нет? – взволнованно спросил я.

– Я действительно хотела.

В этом было столько печали, что я растрогался и мягко сказал:

– Не расстраивайся, Анка. У нас еще все впереди.

– Я знаю, – прошептала она. – Но это было для меня важно.

У меня чуть телефон не выскользнул из вспотевшей ладони. Я переложил его в другую руку, одновременно пытаясь отыскать в голове подходящие слова утешения. Они не потребовались, Анка сама их произнесла.

– Ну что ж, – вздохнула она. – В этом году не получилось, может, в другом получится.

Я понятия не имел, о чем она. Я спросил, что не получилось, а она, извиняясь, ответила:

– А, сорри, я все о парапланах.

Я машинально поправил салфетки в подставке.

«О парапланах? – подумал я. – Что-то не так с лагерем?»

– Мест уже нет? – спросил я, пораженный внезапной догадкой.

Если бы выяснилось, что я увел у Анки из-под носа последнее место в лагере ее мечты, это была бы со стороны судьбы изощренно злая ирония. Еще немного, и я бы расхохотался. Но дело было не в месте. С этим как раз было решено. Проблемы были с деньгами. Предоплату при резервации она давно внесла, но на этой неделе истекал срок внесения второй оплаты. Если бы мы в выходные напряглись, то, наверное, успели бы написать оставшиеся статьи, а ребята из Австралии платили быстро. Но, как назло, важные дела нарисовались у нее именно сейчас! Анка переживала. Почему ей так не повезло? Почему весь мир будто сговорился, чтобы приковать ее к земле?

Я не мог этого слушать. Ведь не ВЕСЬ мир сговорился! Ведь не всегда ей не везло! Ведь у меня в эти выходные нет срочных дел!

– Я могу все сделать, – предложил я.

Я чувствовал, как она грустно улыбается:

– Ты ведь только проверяешь, а у меня не будет времени сделать адаптации.

– В этот раз в виде исключения я сделаю адаптации, – предложил я.

Она не хотела соглашаться. Знала, что мне не очень нравится эта работа. Уважала это. Считала, что принципы важнее полетов.

– Хватит за меня беспокоиться, – резко прервал ее я. – Я сказал, что сделаю, значит, сделаю.

Наступила тишина, во время которой Анка, видимо, пыталась сдержать эмоции. В конце концов, она тихо спросила:

– Точно?

– Если ты еще раз спросишь, я

– Ты чудо.

– Посмотрим.

Мэйл пришел через пару минут. В нем было штук пятнадцать текстов для адаптации, а в самом письме было написано только: «Спасибо! Спасибо! Спасибо!» и красное сердечко.

* * *

В этой адаптации к австралийским реалиям было что-то затягивающее. Работа требовала сосредоточенности, точности, интуиции. Не говоря уже о знаниях. Мелкая нестыковка, и все пойдет насмарку. Например, такое предложение: «У соседей сердце разрывалось, когда они видели, как его маленькие дети стоят в наказание под дверью холодной январской ночью». Кто-то менее внимательный мог просто расстроиться из-за малюток, проглотить пару злобных эпитетов, закрыть файл и поставить галочку «задание выполнено». Но не я. У меня сразу щелкнуло. Так, минуточку! Ведь январь – это середина австралийского лета! Или: «На вопрос о том, что он делал ночью рядом с местом происшествия, он объяснил, что вышел на прогулку посмотреть Большую медведицу». Кто-нибудь скажет: «Дурацкое оправдание, любой обманщик так скажет». А я отвечу: «Любой, но не австралийский – в южном полушарии не видна Большая медведица!»

«Он пытался вручить полицейским пачку свежих однодолларовых банкнот». Возможно? В США да, но не в Австралии. Там самый маленький номинал банкноты – пять долларов! И так статья за статьей, как поездка по трассе «Формулы-1». Вдавливаешь газ в пол, чтобы как можно быстрее доехать до финиша, но при этом знаешь, что на любом повороте, на любой неровности можешь вылететь с трассы и разбить болид на тысячи кусков. Удивительно, какой прилив адреналина может вызвать работа за компьютером.

Когда в воскресенье я поставил последнюю точку в последней статье, на улице было уже темно. Я почувствовал радость победы, тяжесть в голове и при этом странную грусть, что все закончилось. Мотор работал на высоких оборотах, шины все еще были горячие – чтобы не тормозить слишком резко, я зашел на «Якандада Дэйли».

Сторонники Полсона времени зря не теряли.

«Несколько недель назад, – говорилось в одной из статей, – в наших краях активно обсуждалась загадочная история с падежом скота на ферме Дэйвисов. Сначала подозревали эпидемию, но после более детального исследования было установлено, что всему виной грязная вода в некогда чистой реке Якандада. Сложно сказать, была ли с этим связана загадочная цистерна, сливающая свое содержимое прямо в воду. Однако важно отметить, что, по утверждению достоверных источников, на цистерне было написано название фирмы: “T. Кокс – Транспортировка жидкостей”».

– Как топорно, примитивно и глупо! – вспыхнул я. – Кроме того, в Австралии говорят «станция по разведению скота», а не «ферма».

С ощущением триумфа я выслал Анке мэйл с плодами моего труда.

– Пойдет? – кокетливо спросил я в конце.

* * *

Офис Центра воздушных прогулок «Икар» размещался между магазином со средствами для реабилитации и офисом конторы страхования жизни. Было ли это связано со специфическим чувством юмора любителей парапланеризма или же с мрачной интуицией соседей, для меня было важно одно: с мамой сюда приходить не следовало. Конечно, это была заметка на будущее. Пока же, толкая дверь с надписью «Улет!», я больше волновался о другом. Во-первых, успел ли я. Я обещал внести предоплату в понедельник, и в понедельник с ней и пришел, но было уже пять часов, и они могли решить, что хватит ждать, и продать мое место кому-нибудь другому. Во-вторых, а что с Анкой? Я пахал все выходные, и, наверное, мог ожидать от нее хотя бы маленькое «спасибо». Но вот прошли уже почти сутки, как я выслал тексты, а ответа так и не было. В-третьих, а не свинья ли я. Впрочем, Яцек сам несколько дней назад предложил дать мне в долг, но вряд ли он имел в виду поездку в лагерь парапланеризма. Конечно, я собирался вернуть ему все до копейки, но до выплаты этих денег мне предстояло мириться с чем-то похожим на угрызения совести.

– Чем могу помочь? – спросил бородач с длинными волосами, собранными сзади в пучок, из-за стола, стоящего под балдахином из оранжевого крыла параплана.

Заплетаясь и хрипя, я объяснил, что я тот, кто звонил по поводу последнего места и должен был сегодня принести предоплату, и прошу прощения, что так поздно, но раньше не получилось, и вообще, но вот он я.

– А, да-да, помню, – улыбнулся он и стал искать что-то в компьютере. – Лагерь в Живецких Бескидах. Одно место. Все верно. Две тысячи злотых. И еще нужно согласие родителей.

– Что?! – в ужасе переспросил я.

– Или Вы уже достигли совершеннолетия? Тогда согласие не нужно.

– Нет-нет! – замахал я рукой. – Про согласие знаю. Но СКОЛЬКО злотых?

Он выглядел так, будто мой вопрос его оскорбил.

– Две тысячи, – сказал он. – Вся информация есть на сайте.

– Но когда я записывался, было триста!

– При записи триста, и до середины мая вторая оплата. Так как запись в середине мая, обе оплаты сразу. Логично.

Да, нельзя отрицать, май уже перевалил за половину. Впрочем, Анка, как я помню, тоже говорила про оплату второй суммы. Переспорить этого парня не было никаких шансов. Единственное, что мне оставалось – это надеяться, что под косматой бородой бьется человеческое сердце.

– Но у меня сегодня только триста злотых, – промяукал я жалобно. – А нельзя как-нибудь вторую сумму перенести?

Работник фирмы посмотрел на меня таким взглядом, будто колебался между тем, сожрать меня сразу или оставить на потом, и наконец спросил:

– А завтра принесешь остаток?

– А можно послезавтра? – выдавил я.

Мужик потянулся рукой под столешницу, где, как мне казалось, он хранил ружье или пульт от ловушки-колодца с крокодилами, но он достал только бумажку.

– Анкета, – буркнул он. – Принеси заполненную. И с ней согласие родителей и тысяча семьсот злотых. В среду в 18:30 обучение для кандидатов. Обязательное.

На столе завибрировал телефон, и бородач выразительно посмотрел на меня.

– «Икар», слушаю, – долетело до меня, когда я выходил на улицу. – Да, конечно, есть такой лагерь… Сын и друг, да?.. Минуточку. Да, есть два последних места, но поспешите, желающих много.

Глава пятнадцатая

– Как дела у Ани? – невинно спросила мама, едва я переступил правой ногой порог дома.

– В каком смысле? – нервно буркнул я, ведь жизнь меня уже научила, что у таких вопросов всегда есть скрытый смысл.

– Ну вообще, как у нее дела?

– Вообще знаю только, как у нее были дела три дня назад, – ответил я.

– Как это? – удивилась мама. – А вы не встретились минуту назад? Она должна была как раз на остановку идти.

На долю секунды я замер с концом шнурка в пальцах, после чего мгновенно завязал обратно только что распущенный узел.

Я был невероятно зол на себя за глупую идею выйти на одну остановку раньше. Правда, на этой длинной прогулке мне удалось проветрить мозг и разложить план битвы за согласие на лагерь, но зато я пришел с другой стороны и не встретил Анку. Теперь я летел что было сил, рассчитывая, что успею раньше автобуса. Когда я подбегал к главной улице, из-за угла вышел Яцек, и мы чудом избежали лобового столкновения.

– Привет, я спешу! – крикнул я, не сбавляя скорости.

Яцек что-то ответил, но я не слышал. Я вылетел с нашей улицы и посмотрел в сторону остановки. Автобус, бокситовое пятно в черном прямоугольнике и шелест закрывающихся дверей. Запыхавшись, я сел на остановке и достал телефон. Я набрал «Форель», приложил телефон к уху. Через десяток сигналов я повесил голову и пополз домой.

Родители ждали меня с конвертом. Он лежал на столе в большой комнате. Мама сидела на диване, папа на кресле. Второе кресло пустовало, и что-то в атмосфере, царившей в комнате, велело мне туда сесть.

– Почему ты нам не сказал? – спросила мама.

Я не знал, имеют они в виду «почему ты не признался?» или «почему ты не похвастался?», поэтому на всякий случай ждал худшего.

– О чем? – осторожно спросил я.

– Ну, о твоей работе, – подтолкнул меня папа.

– Анка вам рассказала?

– Рассказала, рассказала. Браво, сынок. Еще толком в лицее не начал учиться, а уже работа в газете! Причем в Австралии! Какая же потрясающая штука эта глобализация! Смотри-ка, иногда человеку нужно получить пендель от жизни, чтобы повзрослеть и научиться ответственности.

– Да какая там газета, – буркнул я себе под нос. – Местная газетенка, и все. Впрочем, я же не то чтобы совсем…

– Местная газетенка! – прервал меня папа, передразнив. – А ты хотел бы сразу в «Нью-Йорк Таймс»? Надо же с чего-то начинать.

– Похоже, ты хорошо справляешься, – радовалась мама. – Было так приятно слушать, как Анка тебя хвалит. Ответственный, добросовестный, внимательный. И, похоже, так ей помог. Она утверждает, что, если бы не ты, ей пришлось бы отказаться от своей поездки. Для нее эти полеты очень важны, да?

– Кажется, да, – тихо сказал я.

– Вот именно. Мы тут с мамой поговорили… – начал папа, а мама поспешно вставила:

– Только не думай, что мы лезем в твои дела.

– Точно! – поддакнул папа. – Поступай как хочешь…

– А мы с папой не будем это никак оценивать, да?

– Никак. Ни в одну, ни в другую сторону. В конце концов, это твоя жизнь.

Я вынужден был признать, что в создании интриги и атмосферы саспенса мои родители мастера. Я сидел, вжавшись в кресло, и боялся, что же они скажут дальше.

– Просто вы в последнее время так много времени проводите с Анкой, – продолжала мама. – Конечно, мы ни на что не намекаем, но, кажется, вам хорошо вместе. А Аня едет в этот лагерь. И мы подумали, если ты вдруг… Если ты тоже хочешь, то, может…

– Вы отпустите меня в лагерь?! – выдавил я потрясенно.

Мама смешалась, будто я поставил под сомнение ее материнские компетенции.

– Конечно, я две недели глаз не сомкну, – поспешно добавила она. – Но как-нибудь переживу. Нельзя держать ребенка всю жизнь у юбки.

– Но это стоит три тысячи, – сказал я. – А до среды нужно принести тысячу семьсот. Предоплату и первый взнос.

Кажется, их немного удивило, что я столько об этом знаю, хотя они только начали разговор, но, надо признать, им удалось сохранить невозмутимые лица.

* * *

В комнате я сначала внимательно осмотрел конверт со всех сторон, потом осторожно отогнул крышку. Внутри было пятьсот злотых! Потрясенный, я вытащил из кармана смартфон. «Форель», зеленая кнопка – на этот раз получилось.

– Ну привет, Фил, – услышал я. – Я хотела сделать сюрприз, но тебя не было. Ты получил деньги?

– Да, я как раз поэтому, ведь…

– Пока только это, но…

– Нет-нет. Не в этом дело! – прервал я Анку. – Я ведь это не для денег. Это же тебе нужно было. Аванс этот и вообще.

– Ну ты что, Фил! – взорвалась она. – Такая работа и даром? Ты шутишь! Знаешь, как им понравилось? Они все повторяли great job, great job, прямо не знали, как еще похвалить. Я поделила пятьдесят на пятьдесят, половину тебе, половину мне. Нормально? Или тебе кажется?..

– Нет-нет! – запротестовал я. – Я не в том смысле. Я только хотел…

– Фил! – снова перебила меня Анка. – Не переживай за меня. Благодаря тебе на первый взнос у меня уже есть. А на оставшуюся часть успеем заработать. До выборов еще две недели, а если выиграет Кокс, то они заплатят еще столько же! Представляешь?

Но мое воображение было занято кое-чем другим. В сцене, которую оно мне подсовывало, я сидел в полумраке комнаты, погруженный в ноутбук с самолетиком, рядом Анка, наши мысли сосредоточены на общем задании, руки близко. Внезапно мы оба встаем из-за стола, делаем шаг на стул, со стула на подоконник и под хлопанье параплана улетаем через открытое окно в звездное небо.

– Нам нужно будет еще раз встретиться? – спросил я, следя, чтобы в моих словах не было энтузиазма.

– Нет, необязательно, – успокаивающе сказала Анка, но слова произвели обратный эффект.

– Ой, нет! – я бросился спасать ситуацию. – Я совсем не против.

– Я знаю, но ты так прекрасно справляешься, зачем мне сидеть у тебя над душой?

Я подумал, что ей, наверное, сложно ездить ко мне на другой конец света. Школа, работа, ежедневные обязанности и еще столько времени в трамваях и автобусах. Неудивительно, что она пытается как-то оптимизировать этот процесс.

– Но Анка, – начал я аккуратно, – мы же не обязательно должны собираться у меня. Я могу приходить к тебе. Ты далеко живешь? В центре?

Кажется, она занервничала.

– Нет, у меня исключено! – спешно произнесла она. – У меня нет условий.

Я вспомнил, что Анка уже говорила об этом раньше. Может, она живет в старом доме и у нее грибок на стене? Может, она делит комнату с вредной младшей сестрой? Может, у нее отец-алкоголик? Или она просто боится, как избалованный мальчик с окраины отреагирует на тесную комнатушку в большой панельке? Разумеется, мне это было неважно. Я все равно смотрел бы только на нее. Ну, может, иногда еще на монитор. Так или иначе, я чувствовал, что не стоит развивать эту тему. И только добавил:

– Может, где-то в другом месте. Подумай, где тебе удобнее, я подстроюсь.

Анка начала считать, сколько времени я бы потратил на поездки, сколько текстов я мог бы за это время

– Фил, – добавила она наконец. – Мне просто жалко такую голову гонять по городу. Это действительно не нужно. Достаточно того, что я вышлю тебе материалы.

– Но мне недостаточно! – вырвалось у меня.

Повисла нелегкая пауза, после которой, как мне показалось, голос Анки изменился.

– Ну хорошо, Фил. Если ты считаешь, что я тебе нужна, конечно, можем встретиться.

– Тогда как? Завтра? – спросил я, забывая о напускном равнодушии.

– Завтра я не могу, – сказала она и, предвосхищая следующий вопрос, добавила: – Послезавтра тоже нет.

Второе я знал. Среда, 18:30, центр воздушных прогулок «Икар» – обучение теории для участников лагеря. При мысли о том, какое у нее будет лицо, когда она меня там увидит, я удовлетворенно улыбнулся.

Закончив разговор, я почувствовал, что у меня пересохло в горле, и пошел на кухню попить. Я принес кружку наверх, поставил на старый коврик для мышки, а сам сел за стол. Я высыпал деньги и с минуту молча в них вглядывался. Насмотревшись, я сложил из банкнот пятиэтажный дом, потом поезд с пятью вагонами, цветок с пятью лепестками, заборчик из пяти досок, лесенку из пяти ступенек и переход-зебру с пятью полосками. Сотни были совсем новенькие, ароматные, приятные на ощупь и для глаза. Три из них я собирался отдать Яцеку, две – родителям. Таким образом, от долга за билеты оставалось немногим более пятисот злотых. Если бы мы с Анкой удержали прежний темп работы, я выбрался бы из долговой ямы быстрее, чем мог мечтать.

«А если Кокс выиграет и нам еще дадут премию?» – подумал я. Я впервые в жизни почувствовал некоторое возбуждение при мысли о предвыборной гонке. Я спрятал деньги обратно в конверт и постучал по клавиатуре. Долго искать не пришлось. Результаты ежедневных опросов публиковало интернет-издание «Якандада Тудэй». В отличие от «Якандада Дэйли» и «Якандада Трибьюн», у этой газеты была вкладка «Архив» с номерами за последние двадцать лет, что вызывало некоторое доверие. К сожалению, прогнозы были не очень: пятьдесят пять процентов избирателей планировали проголосовать за Полсона, и только сорок пять – за Кокса.

В голове не укладывалось, как можно хотеть в мэры человека, который стреляет из пневматики по утконосам, заколачивает бабки на мошеннических схемах и рассказывает расистские шутки. В комментарии под опросом кто-то упрекал Кокса в «любительской манере ведения предвыборной кампании», и это так меня задело, что я молниеносно нашел в сети канадскую заметку о фальшивых сборах на лечение больного ребенка. Удачная адаптация немного подняла мне настроение.

– Мы еще посмотрим, кто тут любитель, – процедил я.

На сайте «ЯкандадаТудэй» я подписался на ежедневные эсэмэс уведомления о новых результатах опроса, а потом написал Анке: «Привет, мне скучно. Кинешь материалы?».

* * *

Яцек не очень удивился, когда на следующий день в школе я отдал ему долг.

– Это от той газеты, да? – спросил он.

Нашим мамам даже не нужен был интернет, чтобы получать ежедневные рассылки. Хватало пяти остановок вместе по пути на работу каждое утро. Но информация о моей журналистской карьере еще не могла попасть во вчерашнюю утреннюю рассылку, а сегодняшняя не успела бы добраться до Яцека. Новость, видимо, пришла другим путем, окружным, но тоже эффективным: сначала по телефону от мамы к бабушке, потом от бабушки к маме Яцека во время вечерней прогулки с Чипсом и Галошем.

– Ну, знаешь, – скромно сказал я. – Косить газоны было бесперспективно, поэтому я решил попробовать себя в прессе.

– Но я слышал, что не в нашей, – Яцек мотал головой с искренним восхищением. – Какой-то англоязычной, да? Кажется, где-то очень далеко.

– В Новой Зеландии, – неохотно ответил я.

Собственно, сам не знаю, почему. Я подозревал, что он будет искать? Предпочел не облегчать ему задачу? Не хотел слушать его замечания? Впрочем, какая разница – и то и другое далеко, на другом конце света.

– А о чем ты пишешь? – спросил он.

– О разных вещах. О природе и все такое.

– Как защитить птицу киви? – пошутил он.

– Например, – сказал я. – И еще о выборах, у них там сейчас кампания.

– А ты знаешь, что «Властелина колец» снимали в Новой Зеландии? – Яцек размечтался, вспомнив о зеленых холмах и недоступных горах, в которых Фродо и его друзей поджидали разные приключения. Потом его мысли сделали эффектный кульбит и перекинулись на порт в Миколайках, где мы с ним погрузимся на борт и отправимся в рейс. – Может, если повезет, мы доберемся туда по Мазурам, как думаешь?

– Ну не знаю, – протянул я, но он уже взялся за весла.

– Из Миколаек, кажется, лучше в Пиш, – рассуждал он. – Потом по притоку до Нарева, по Нареву до Вислы, а по Висле до Балтики. Дальше по Северному морю в Атлантику, а тут вот не знаю – входить в Средиземное море, или сразу через Суэцкий канал, или вокруг Африки? Что думаешь? Сколько у нас времени?

Я хотел ему сказать, что со временем как раз проблема, поскольку так неудачно складывается, что, когда он будет отчаливать от Миколаек, я планирую быть на седьмом небе, ну или по крайней мере где-то неподалеку. Тем временем Святоша обогнул Маврикий и направился к Австралии, где (о чем он не имел ни малейшего понятия) Кокс как раз на три процента уменьшал разрыв с Полсоном.

* * *

– Крыло параплана состоит из двух слоев плотного материала, которому при помощи специальных ребер придается жесткость, благодаря чему формируются вытянутые секции с отверстиями, через которые внутрь попадает воздух и создается аэродинамическая чаша, – загорелый блондин, который в начале обучения представился Генриком, изобразил руками характерную чашеобразную форму. – К нижней части ребер, – объяснял он дальше, – прикреплены стропы, соединяющие крыло с обвязкой пилота. Рулевое управление осуществляется с помощью строп, прикрепленных к задней кромке крыла. Свободные концы строп проходят через карабины и заканчиваются ручками, которые во время полета вы держите в руках. Натягивание управляющих строп позволяет изменять положение угла одной из половин крыла и, соответственно, поворачивать параплан. Корректировку направления полета также можно производить посредством балансирования телом и изменения центра тяжести.

– Балансирования чем? – спросил мальчик в клетчатой рубашке, сидевший в первом ряду и отчаянно пытавшийся записать каждое слово Генрика.

Инструктор, извиваясь бедрами и плечами, повторил:

– Телом.

Я ничего не записывал. Слишком нервничал. В маленьком зале местного клуба, арендованного центром воздушных прогулок «Икар» для обучения, были заняты все стулья, кроме одного. Стула рядом со мной. Любому, кто собирался сесть на него, я торопливо сообщал:

– Нет-нет, здесь занято.

Чем дольше шло обучение, тем сложнее мне было убеждать тех, кто стоял у стены, что мне нужен отдельный стул для кепки. В конце концов какой-то

– Нет-нет, здесь за… – прежде, чем я закончил, толстяк уже сидел, а из-под его туши торчал зеленый козырек моей кепки.

«Такому и двух крыльев будет мало», – язвительно подумал я и в очередной раз посмотрел в сторону входа. Было уже почти семь, а Анки все не было. Вертясь на стуле, я гадал, что же могло ее задержать. Забыла? Может, я пришел не на тот курс? Может, я перепутал фирму, лагерь, время? В моей голове промаршировал еще целый парад случайностей, одна страшнее другой, среди которых была амнезия после падения с лестницы, болезнь с ужасным названием, дорожная авария и, наконец, свадьба с Томом Коксом. К счастью, когда концентрация черных мыслей перешла все границы, включилось устройство, которое у нас, оптимистов, входит в базовый пакет. Оно умеет переделывать темное в светлое, грустное в радостное, неудачное в счастливое, и совсем скоро тот факт, что Анки нет на обучении, хотя я так на это рассчитывал, показался мне даже полезным, потому что он давал возможность случиться чему-то вроде этого:

– Привет, Анка, а у меня есть конспект с обучения, тебе дать?

– Правда, Фил? Ох, мне тебя небеса послали!

– Практически, – тогда я бы заработал еще плюсик за чувство юмора.

Воодушевленный такими мыслями, я вытащил из рюкзака тетрадь и настроился слушать Генрика.

– Большинство моделей парапланов, – записывал я, – имеют под сиденьем пилота запасной парашют, который нужно немедленно раскрыть в случае, если параплан внезапно утратит грузоподъемность. – По залу прошла волна шелеста, как если бы несколько человек одновременно поерзали на своих стульях. – Еще одним элементом, обеспечивающим безопасность, является система протекторов, расположенных в задней, а иногда также и в боковых частях обвязки. Она позволяет минимизировать последствия падения с небольшой высоты.

– А с большой? – спросила какая-то девушка из-под стены.

– Для этого есть специальные молитвы, – буркнул кто-то, и зал нервно засмеялся.

Генрик снисходительно улыбнулся и заверил, что аварии на парапланах случаются очень редко, впрочем, это не значит, что они вообще не случаются, так что нам следует серьезно отнестись к обучению, а в лагере неукоснительно выполнять команды инструкторов.

К концу лекции моя тетрадка заполнилась вариометрами, коэффициентами подъемной силы, термиками, альпийскими стартами, кучево-дождевыми облаками и рисунками параплана под обстрелом тонких стрелочек, будто он пролетал над племенем диких людоедов.

Когда Генрик закончил, слово взял бородатый парень с пучком – тот, который пару дней назад записывал меня в лагерь. Свое выступление он озаглавил: «А теперь организационные вопросы» и забросал нас деталями поездки: дата, время, транспорт, сбор, проживание, еда, распорядок, обследования, страховки, оплата и шутка:

– Знаете, что скажет парапланерист, если спросить его, нравится ли ему парапланеризм?

Мы не знали.

«Полный улет».

* * *

– Привет, Анка, знаешь, что скажет парапланерист, если его спросить, нравится ли ему парапланеризм? – выпалил я, когда она взяла трубку.

Лекция как раз закончилась, и я решил сразу ей позвонить. Бессмысленно было возвращаться домой, раз я должен был поделиться с ней конспектом. Я, правда, не знал, где она живет, но подозревал, что из центра будет ехать быстрее, чем от меня.

– Кто что скажет? – судя по голосу, я застал Анку врасплох.

– Ну парапланерист, – рассмеялся я в трубку. – Что он скажет, если спросить, как ему его спорт?

– Э-э-э-э, не знаю… Что?

– Ну что, подумай? – настаивал я.

– Понятия не имею. Что?

– «Полный улет».

Минута тишины, я практически слышал, как в ее голове скрипят шестеренки.

– А, ага! Смешно.

Снова тишина. Она явно давала понять, что моя очередь говорить.

– Ты ни о чем не забыла? – спросил я.

– О чем?

– Ну?… – я хотел, чтобы она напряглась. – Икар? Парапланы? Лагерь? Обучение?.. Есть идеи?

– О боже! Это сегодня? – наконец вспомнила она. – Я совсем забыла! Просто не знаю, за что хвататься. Черт возьми! Катастрофа! А я так хотела пойти!

– К счастью, я там был, – равнодушно сообщил я. – И сделал конспект, хочешь?

То, что Анка в шоке, не поддавалось сомнению. Об этом свидетельствовали сдавленные звуки, напоминавшие кашель.

– А что ты там делал? – тон Анки не вселял энтузиазма, но я понимал, что может сделать с голосом удивление.

– Учился, – просто ответил я.

– Ты? Зачем?

– Да я подумал, что перед поездкой стоит что-нибудь узнать о полетах.

– Какой поездкой? – до нее никак не доходило.

– В лагерь, – весело сказал я. – Кто-то мне недавно рассказывал, что полеты – это так круто, поэтому я решил попробовать.

Уф! Наконец-то я сказал это. Почему людям так сложно говорить о чувствах? Какое же облегчение приходит, когда раскроешь все карты! Ну, может, не совсем карты, может, «параплан это круто, поэтому я решил попробовать» – не совсем то же, что и «Анка, ты ужасно мне нравишься и я хотел бы проводить с тобой как можно больше времени», но ведь она мне, помимо прочего, тем и понравилась, что была умной девушкой, которой не нужно все объяснять на пальцах.

– Ты едешь в лагерь летать на парапланах? – хриплым голосом спросила Анка.

– А ты против?

– Нет, ну что ты! – поспешила она ответить. – Но ты же знаешь, что это опасно?

Этот вопрос меня задел.

– А для тебя что, не опасно? – парировал я.

– Ну да, но я думала, что твои родители… – тут она осеклась, чувствуя, что ступила на опасную территорию. – Кроме того, это стоит бешеных денег.

– Я зарабатываю, если ты забыла, – гордо ответил я.

– Но ты же знаешь, если Кокс не выиграет…

– Я не настолько глуп, – грубо прервал ее я. – Я проверяю результаты опросов.

Видимо, Анка решила, что пора почесать за ушком разбушевавшегося тигра, потому что ее тон смягчился:

– Ой, ну не злись, Фил. Я рада, что мы поедем в лагерь вместе.

– Ну-ну, – буркнул я, рассчитывая на продолжение почесываний.

– Я правда рада.

– Правда?

– Правда. Очень.

– Насколько очень? – Теперь я был просто котиком, который подставлял легким теплым пальцам мягкое пузико.

– Очень-очень, Фил.

– Так что, занести тебе конспект? Хочешь?

– А ты мог бы отсканить и прислать на почту?

Глава шестнадцатая

Скан конспекта с обучения в Центре воздушных прогулок «Икар» отправился в виде приложения к мейлу вместе с очередными текстами, раскрывающими истинное лицо Джима Полсона, и вопросом: «Пойдем завтра на “Мстителей из Айерс-Рок?” Говорят, там много австралийских реалий. Нам бы пригодилось в работе

Я сидел за столом в ожидании ответного письма, но вместо этого пришла эсэмэска. Я подскочил к кровати, на которой лежал телефон, и провел пальцем по экрану.

«Полсон: 50, Кокс: 50». Ни капли такта у этих из «Якандада Тудэй»! Я со злостью швырнул телефон на одеяло и вернулся к компьютеру. Письмо ушло пять минут назад, ответа не было. Я снова взял телефон, нашел контакт «Форель». «А вдруг она разозлится, что я ее подгоняю?» – подумал я. И решил, что лучше еще немного подождать. Оставалось только понять, сколько времени должно пройти, чтобы ей не показалось, что я подгоняю. Пятнадцать минут? Двадцать? Я позвонил через тридцать, но безрезультатно. Не удалось и через час, и через два, а потом было уже одиннадцать – звонить было поздно.

Утром я отправил эсэмэску с вопросом, дошел ли мой мэйл, в школе весь день ходил с телефоном в руке, чтобы не пропустить ответ. Пропускать было нечего. До позднего вечера я позвонил ей еще раз десять, а сообщения проверил раз сорок – результат всегда был тот же.

В пятницу по пути в школу я предположил, что, может, в моем вопросе было что-то некорректное, и Анка просто обиделась. Может, она решила, что «Мстители из Айерс-Рок» это примитивная фигня, на которую не стоит приглашать интеллигентную девушку? А может, ее задело, что я все говорю про «рисерч» для статей? Я еле высидел на первом уроке, боясь, что каждая следующая минута обиды Анки может изменить что-то настолько, что исправить уже не выйдет.

«Анка, я сделал что-то не так?» – написал я на перемене.

«В таком случае прошу прощения».

Анка ничего не ответила.

В субботу, за неделю до выборов (и, конечно, до финала Лиги Чемпионов), Полсон снова отлетел назад на несколько процентов. Я как будто потерпел кораблекрушение. Моя дырявая лодка протекала сразу в нескольких местах, а я метался между пробоинами, не зная, где затыкать в первую очередь. Объясняться с Анкой или сосредоточиться на выборах? Но что мне от этих Коксов, Полсонов и премий, если Анку носит неизвестно где, она на меня обижена и, возможно, все больше отдаляется?

«С другой стороны, если Кокс проиграет, – рассуждал я, – пропадет премия, Анка не получит денег и не попадет в лагерь». Только около обеда я взял себя в руки и призвал к дисциплине. Один текст, один звонок – это было правило, которому я железно следовал все выходные. Итак, Полсон удрал с заправки, не заплатив за бензин, а Анка не взяла трубку. Полсона поймали на плагиате, а Анка не взяла трубку. Полсон сказал, что избиратели в Якандада – это «шайка диких крестьян», а Анка не взяла трубку. Полсон хотя бы каждый раз делал новую гадость, а Анка – одно и то же. В довесок ко всему у меня закончился запас текстов, которые она прислала мне в последний раз.

В понедельник я не выдержал и поехал в ее лицей в районе Воля. По пути я думал, должен ли я извиняться перед Анкой или же требовать извинений от нее. Вывалить все, что накопилось, или грустно смотреть в глаза? Спрашивать, что случилось, или дать понять, что все это никак ее не оправдает?

Свой проверенный наблюдательный пункт под каштаном я занял еще в половине восьмого и практически каждого ученика, решившего в тот день появиться в школе, проводил взглядом от калитки до черной пасти здания. Они подтягивались по одному и группками, кто-то понурив голову, кто-то весело щебеча, но той единственной в своем роде бокситовой девушки среди них не было. В десять минут девятого зазвонил звонок и на некоторое время у школы остались только я и какой-то парень в камуфляжной куртке. Он сидел с закрытыми глазами на той единственной скамейке, куда в это время попадали лучи майского солнца, и ритмично кивал в такт какой-то мелодии, льющейся в его уши по красным проводкам. Я подошел к нему и встал так, что солнце с его лица перешло на мою спину.

– Слушай, – начал я, – я ищу одну девушку, кажется, она ходит в вашу школу.

Парень открыл глаза и вытащил наушники.

– М?

Я повторил и добавил:

– Ее зовут Анка.

– В каком она классе? – буркнул он.

– Дело в том, что я не знаю. У нее такие бокситовые волосы.

– Какие? – он вытаращил глаза.

Я объяснил парню, что боксит это алюминиевая руда, даже нашел в интернете фотографию какого-то месторождения в Италии. Я сунул ему телефон под нос, он покивал и наморщился, будто мысленно очерчивал круг подозреваемых.

– Красивая? – по-деловому спросил он.

Я покраснел, он понял.

– Есть одна такая во втором «С», – ответил он после размышлений. – Кажется, Бартковяк или Бартковская. Только по поводу красоты не знаю. Ну, по-моему, она ок, но знаешь, как это бывает, все субъективно, да?

– Ну да, конечно, – поспешно ответил я. – А ты говоришь, что эта из 2 «С», субъективно, может и ничего, да?

Парень уверенно подтвердил и пожелал мне успеха.

В расписании уроков в холле школы я без проблем нашел 2 «С». В понедельник вторым уроком у них была история в кабинете 233. Тут же я узнал, что у половины класса этот день начался с немецкого на нулевом уроке, то есть до того, как я занял пост под каштаном. Таким образом, Анка могла оказаться внутри, а я просто не видел, как она входила. Кабинет 233, как и все остальные, начинающиеся на двойку, были на втором этаже. На лестнице и в пустых коридорах царила такая тишина, какая помимо здания школы во время урока бывает только ночью на кладбище. Из-за толстых дверей, как из-под надгробий, долетали шепоты, стоны, приглушенные голоса, а каждый шаг отдавался эхом, будто от каменных стен склепа. Из кабинета 233 не было слышно ни звука, это могло означать, что несчастные души как раз писали контрольную. Я вытащил телефон и позвонил, надеясь, что Анка не выключила звук, и я услышу сигнал за дверью. Однако я услышал нечто другое:

– Слушаю? – ответил мой телефон неизвестным женским голосом.

– Анка? – пролепетал я.

– Извините, вы ошиблись.

Женщина положила трубку, а я удивленно проверил журнал вызовов. Ошибка была исключена: из него следовало, что я только что звонил по номеру, записанному как «Форель».

«Значит, Анка потеряла телефон!», – внезапно подумал я и это открытие запустило цепочку оптимистичных умозаключений. Раз у нее не было телефона, она не могла мне позвонить. Вероятно, она волновалась. Переживала, что я подумаю. Бедняжка, боялась, что я обижусь. Пребывая в таких фантазиях, я дерзко

– Простите, директор попросил позвать к нему Анну Бартковяк, – сказал я, совершенно не уверенный в половой принадлежности директора.

– Видимо, Бартковскую, – пробормотала удивленная учительница.

– Да-да, Бартковскую.

Где-то вне поля моего зрения зашуршал стул, я закрыл двери и отошел к окну. Через мгновение из класса вышла субъективно симпатичная высокая девушка с пелериной тяжелых прямых волос. Если это был боксит!.. Более банальный рыжий цвет сложно было себе представить. Я мысленно проклял колористическую безграмотность моего информанта и принялся усердно изучать ногти, чтобы скрыть свою причастность к истории. Девушка, удивленная и, кажется, напуганная внезапным вызовом наверх, даже не обратила на меня внимания. Нервно прошагала в кладбищенской тишине и исчезла в глубине этажа, а я предусмотрительно спрятался в туалете, чтобы избежать встречи, когда, разозленная глупой шуткой, она вернется в класс. Во время перемены я смешался с толпой и кружил по всем этажам, аккуратно заглядывая в лица всем встречным девушкам. Еще один урок я переждал на стадионе, наблюдая за тактически посредственным, но очень азартным футбольным матчем, а после звонка снова вошел в школу. Когда я проходил между группками болтающих учеников, вдруг почувствовал, как кто-то схватил меня за плечо.

– А ты из какого класса? – резко спросил парень в рубашке поло и пиджаке с заплатками на локтях.

– Э-э-э… – промычал я.

– Ты уже вторую перемену тут торчишь, – рявкнул он. – Ты чем-то торгуешь? Показывай карманы!

Когда следующая более-менее нормальная мысль пришла мне в голову, я уже пару секунд как бежал по коридору в сторону лестничной клетки и выхода. Позади я слышал рокот, шаги и крики, из которых мое сознание вычленило только слова «полиция» и «видеокамеры». В дверях я чуть не столкнулся с худеньким пареньком, на крыльце перед школой еле удержал равновесие, а потом уже только гнал во всю до калитки и дальше по тротуару между домами до главной улицы, где толпа пешеходов милостиво приняла меня и дала укрыться.

* * *

Парень за покореженной стойкой вопросительно посмотрел на меня, когда я спустился по кирпичной лестнице и выпрямился под анемичной лампочкой. На его бейдже было написано «Марцин», но я и без того видел, что это не девушка. Я растерялся и встал около стойки. Я точно помнил, что во время моего прошлого – и пока единственного – посещения «Чердака» в заведении дежурила девушка, а не парень. Судя по сердечному приветствию, она была знакомой Анки и именно на это я рассчитывал.

– Здравствуйте, вам что-нибудь предложить? – спросил Марцин.

– В прошлый раз тут была такая девушка, – сказал я, и только закончив фразу, понял, сколько в ней было претензии.

– Видимо, в прошлый раз вы здесь были во вторник или в пятницу, – вежливо объяснил молодой человек. – В эти дни работает моя коллега. А я могу чем-то помочь?

Чтобы загладить свою бестактность, я взял морковное пирожное за девять девяносто девять и чай со склонов Килиманджаро. Как и в прошлый раз, все столики в «Чердаке» были свободны, поэтому я занял тот же, за которым мы разговаривали с Анкой. Я сидел на колченогой тумбочке, обнимая ладонями кружку и уставившись в глубины африканского напитка. Была ли в нем заключена какая-то особая мудрость, я не знал, но уже одно смотрение в жидкость упорядочивало мои мысли. Именно это мне и было сейчас нужно. «Главное – трезво все обдумать», – сказал я своему отражению в чае. Почему Анка перестала мне звонить? Потому что потеряла телефон. Почему не могла позвонить с чужого? Может, она записала мой номер только в мобильном. Почему не отправила мейл с компьютера? Может, их квартиру ограбили и у нее пропал не только телефон. Почему в таком случае она не пришла ко мне, как раньше?.. Тут я остановился. «А может, как раз таки пришла?» – я заволновался. «Может, именно сейчас она стоит под дверью и с надеждой смотрит на нее. Только дома никого нет. Родители на работе, я преспокойно объедаюсь пирожным – да звони она хоть сто раз, никто не откроет, не пригласит войти, не даст чая, не выслушает…»

Я вылетел из «Чердака» и помчал на остановку. Трамвай, метро, автобус – прошла вечность, прежде чем я добрался до дома. Я выскочил из автобуса, добежал до поворота, бросил полный надежды взгляд вглубь улицы и разочарованно сбавил скорость. С этого места было бы уже видно, если бы кто-то стоял у нашего дома. Но никого не было.

Оставшуюся часть дня я провел в комнате, прислушиваясь к шагам за приоткрытым окном. В час пришел почтальон, в четыре тридцать мама, в пять папа, а вечером эсэмэска: «Полсон 51, Кокс 49». В приступе отчаяния я отправил Анке сообщение с просьбой прислать новые материалы, но, естественно, не дождался ответа. Я сам нашел в интернете несколько описаний подлых злодеяний и адаптировал их для кампании. Я с болью признал, как плохо работается, когда и «рисерч», и адаптацию нужно делать самому.

* * *

Только утром за завтраком мне пришло в голову, что раз у Анки украли компьютер и у нее нет доступа к почте, то все новые статьи о подлостях Полсона пылятся где-то в уголке глобальной сети без дела. Выходило, что сосредоточить всю энергию на работе было ошибочным решением, потому что прежде всего нужно было найти Анку.

В школу на этот раз пришлось пойти, потому что итоговый тест по истории это не та вещь, на которую можно забить, но сразу после последнего урока я побежал в «Чердак». Вторник, как утверждал парень за стойкой, был рабочим днем его коллеги, поэтому я спускался по подвальной лестнице, полный робкой надежды. Девушка, кажется, не узнала меня, но это была та самая, которая две недели назад посадила меня на колченогую тумбочку у такого же колченогого стола, когда я, смущенный и потерянный, пришел сюда впервые. К счастью, желающих погрузиться в атмосферу ностальгии было по-прежнему немного, что несколько облегчало мою неловкую миссию.

– Здравствуйте, – сказал я девушке.

– Здравствуйте. Что вам предложить? – улыбнулась она.

– Ничего, у меня только один вопрос.

Девушка внимательно посмотрела на меня, и мне показалось, что между нами бесшумно упал невидимый занавес.

– Я как-то был тут с девушкой, – отчаянно путался я. – Вы знакомы, потому что… Ну вы так поздоровались. Она… у нее такие волосы… не знаю, знаете ли вы, как выглядит алюминиевая руда…

– Видимо, рыжая, – догадалась она.

– Ну да, – хотел я этого или нет, пришлось согласиться. – Такая как бы рыжая, но не совсем.

– И?..

– И… как бы сказать, –

Я покраснел, осознав нелепость этой истории, но, кажется, девушке она понравилась. В ее глазах заиграли веселые искорки, а занавес пошел вверх.

– Цветы в честь двухнедельной годовщины, да? – спросила она, явно оживившись от перспективы принять участие в заговоре.

Я энергично покивал.

– Но у нас тут кафе, а не цветочная лавка, – продолжила она.

– Знаю, знаю, – ответил я. – Конечно. Только дело в том, что я хотел, чтобы было как в фильме. Она дома. Звонят в дверь. Она открывает, а там букет с ногами. Она спрашивает: «Это мне?» – а курьер: «Вам». Она спрашивает, от кого, а курьер отвечает, что там открытка. А на карточке я бы уже написал…

– И мне быть этим курьером? – удивилась девушка.

– Ну что вы! – замахал я руками. – Я все сделаю, только…

– Только что?

– Ну… – я грустно посмотрел на нее. – Так получилось, что за две неделе мы говорили о разных вещах, но не об адресе…

– И ты хочешь, чтобы я дала тебе адрес?! – воскликнула она.

Я сложил руки и скорчил ангельскую мину.

– Но я тебя вообще не знаю, – отмахивалась она.

– Ой, да ладно, – умоляюще сказал я. – Я же не выгляжу опасно, правда?

Официантка минуту молча смотрела на меня, будто пытаясь под маской невинности разглядеть бандитские черты. В конце концов она вздохнула и спросила:

– Рыжая, говоришь?

– Ну такая больше бокситовая, – уточнил я. – Как алюминиевая руда.

– Вы сидели за тем столиком, да? – она кивнула в сторону нашего угла. – И у нее была сумка с котом, да?

Я радостно кивнул. Она сказала, что подумает, пообещала держать язык за зубами и записала мой номер. Я взлетел вверх по лестнице, весьма довольный собой и своим даром убеждения, который, как оказалось, пригождался не только на работе.

Глава семнадцатая

«Испанская, 17», – написала мне эсэмэс девушка из «Чердака».

Я проверил по Google Maps – район Саска Кэмпа. «Семнадцать, и все? Без номера квартиры? – думал я. – Значит, отдельный дом, не многоквартирный». Я включил панораму и оказался на улочке, выложенной шестиугольными бетонными плитами. Она выглядела настолько узкой, что, видимо, машины, разъезжаясь, должны были складывать зеркала. По обеим сторонам, отделенные от проезжей части до смешного узким тротуаром, тянулись металлические заборы. Элегантные ухоженные домики стояли рядами метрах в пяти от проезжей части. Краешек свободного пространства между фасадами и забором заполняли серебристые ели, тисы и альпийские сосны, настолько пышные, что я практически почувствовал плывущий от экрана аромат средиземноморского острова. Участок номер семнадцать, по крайней мере с фасадной стороны, заросшим не был. Расположенное на нем строение было центральной частью длинного таунхауса и выглядело так, будто крайние сегменты нажимали на него с обеих сторон, чтобы оно занимало как можно меньше места. От ажурных кованых ворот в полуподвальный гараж вела бетонная дорожка. Пол первого этажа находился в полутора метрах над уровнем участка, а в дом можно было войти через небольшое крыльцо, к которому вела крутая лестница справа от подъездной дорожки. Прямой кремовый фасад здания венчал декорированный карниз, который в центре переходил в изогнутый дугой козырек над небольшим балконом с эффектной балюстрадой. Так как за светлым аккуратным фасадом вряд ли скрывался слишком уж мрачный интерьер, сложно было предположить, что это дом, в который стыдно пригласить друзей.

В среду после уроков я сказал Яцеку, чтобы он возвращался домой один, потому что у меня были дела в городе. Он проворчал, что в последнее время со мной такое происходит все чаще, потом пожал плечами, нахохлился и пошел в метро. Когда он скрылся из виду, я поехал в центр, немного там пошатался, чтобы убить время. Наконец я сел в трамвай и пересек Вислу. В двухстах метрах от остановки блистал бело-красный Национальный стадион, на котором уже через три дня Роберт Левандовский с друзьями из «Баварии» будет сражаться с красным торнадо с реки Мерси, а мне предстояло увидеть это своими глазами с места 503 в секторе D20. Была только половина четвертого, Анка могла еще не вернуться из школы, поэтому я решил прогуляться вокруг стадиона, найти нужные входы, чтобы в субботу знать, что и как.«Gate four? This way», – мысленно отвечал я какому-нибудь болельщику из Ливерпуля.«Eingang Fünf? Dort».Не за что, господа, я же местный.

На Испанской улице я оказался в начале пятого. Фотографии с панорамы явно были неактуальными, потому что вместо бетонных плит на улице лежал ровнехонький асфальт. Свободнее, правда, от этого не стало, кроме того, тут и там красивые хвойные деревья выставляли за заборы острые ветки, вынуждая пешеходов уклоняться или сходить с тротуара. Дом под семнадцатым номером с момента, запечатленного агентами «Гугла», обзавелся двумя старомодными фонарями по обеим сторонам от входа и пеларгониями на полукруглом балконе. Я позвонил в звонок на калитке и вперил взгляд в дверную ручку на самом верху крутой лестницы. Чтобы справиться с нервами, я мысленно перебирал реплики, которые прозвучат после того, как двери откроются. «Фил, как здорово, что ты пришел!» А может: «Фил? Вот сюрприз!» Или: «Как ты меня нашел, Фил?» По мере того как убегали секунды и ускорялся мой пульс, из моих предчувствий испарялся оптимизм. «Фил? Что ты тут делаешь?» «Зачем ты сюда пришел?» «Я не хочу тебя видеть, Фил!» И тут дверная ручка опустилась. Я набрал воздуха, двери открылись, но то, что я увидел, было как удар обухом по голове.

Еще просматривая фотографии на панораме, я заметил одну деталь, которую решил вытеснить из сознания как случайное совпадение. На подъездной дорожке была припаркована бежевая «Шкода Октавия». Задний номер был старательно замазан, чтобы не выдавать частную информацию, но цвет и форма кузова вызвали у меня смутные ассоциации. Теперь, когда я ошарашенно замер у калитки на Испанской, связь между бежевой «Октавией» и мужчиной, глядящим на меня с высоты крыльца, мгновенно стала очевидной. На Петре Драбовском были цветные бермуды и свободная футболка с кенгуру и эму. В руках он держал тряпку, будто я оторвал его от уборки. Кажется, он меня не узнал, по крайней мере, он вел себя так, будто видит меня впервые.

– Слушаю вас, – произнес он сухо.

– Здравствуйте, – я поклонился. – А Анка дома?

– Нет. Дочка еще не вернулась. Я могу вам чем-то помочь? – его тон однозначно давал понять, что возможную помощь ему пришлось бы оказывать в урон более важным делам.

– Нет-нет.

Шеф наморщил брови, прищурил глаза, будто внезапно решил более внимательно меня рассмотреть, и даже спустился на две ступеньки ниже.

– А, это ты! – воскликнул он неожиданно дружественным тоном. – Иди, иди! Дочка говорила, что вы снова вместе работаете. Что-то случилось?

Шеф вернулся на крыльцо, потянулся рукой вглубь дома, и я услышал сигнал у калитки. Я вошел внутрь, колени у меня подгибались. Шеф ждал наверху лестницы, протянув руку.

– Ну привет, Филип. Филип, да? Я правильно помню? Входи, входи.

Дом был обставлен современно. Прихожая представляла собой часть гостиной, отгороженной стеной из бежевого клинкерного кирпича, в который было встроено огромное зеркало без рамы. В зеркале отражалась противоположная стена холла, а на ней вешалка в форме букв «В гостях хорошо, а дома лучше», из нижней части которых торчали крючки для одежды. Под «е» я заметил знакомую бирюзовую куртку, которая в это время года явно не использовалась. В большой комнате также главенствовал клинкерный кирпич, хотя бежевый цвет там и сям разбавляли другие оттенки. Одна стена, коричневая, или, как сказала бы моя мама, цвета какао, была основой для встроенного камина. На другой – ближе к кофейному цвету – висел огромный плазменный телевизор. Третья, почти белая, служила ширмой для лестницы, которая вела как к помещениям наверху, так и вниз, в гараж и, очевидно, подвал. Из мебели в комнате были два дивана, обитых кремовой кожей, стеклянный столик и торшеры с кучей причудливых щупалец. Другая часть гостиной представляла собой столовую, переходящую в кухню, в центре которой был расположен остров с мраморными столешницами.

– Садись, налить тебе чего-нибудь? – спросил Драбовский, указывая на диван, я вежливо поблагодарил.

– Может, колы? – он пропустил мой ответ мимо ушей. – Пиво, пожалуй, рановато, да?

Я стыдливо покраснел (действительно, рановато), на что он ответил, что всему свое время. Шеф принес из кухни колу, стаканы и банку соленых орешков. Поставил на столик и сел напротив меня.

– Я слышал от Анки, что ты отлично справляешься с австралийским проектом, – сказал он.

– Да так, – пробормотал я. – Просто помогаю.

– Не надо скромничать, – пожурил он меня, улыбаясь. – Анка говорила, без тебя бы ничего не вышло. А для нее это очень важно. Видимо, она хочет мне доказать, что справится без моей помощи, – он рассмеялся и добавил: – Знаешь, мы немного поругались после того, как она наворотила с этими средствами для похудения.

«Наворотила со средствами для похудения! – возмутился я про себя. – Ну и нервы у парня! Сначала он втягивает нас в какие-то подозрительные схемы, а потом у него к Анке претензии, что все сорвалось. Ясно! Тот еще папаша! Ничего странного, что она не слишком хотела о нем рассказывать». Впрочем, вслух я ничего не сказал, а на упоминание о ссоре растянул губы в искусственной улыбке.

– Орешек? – Драбовский подал мне банку, но я помотал головой, поэтому он угостился сам. – Знаешь, она немного сумасбродная, – продолжал он, будто хотел оправдаться. – Амбициозная, чертовка. Иногда чересчур. Сначала прыгает в бассейн, и только потом проверяет, есть ли в нем вода. – Это должно было быть осуждением, но в его интонации я слышал нежность.

Я посмотрел на часы на плеере под телевизором. Было почти пять. Я понятия не имел, сколько времени придется ждать, а кожаный диван становился все менее удобным. Тем временем Драбовский все больше расходился. Он перешел в режим монолога гордого родителя. Монолог такой, как я знал по своему опыту, всегда начинается с добродушных жалоб, а кончается замечательно бесстыдными историями из детства. Маленькая Анка, написавшая гостям в ботинки. Маленькая Анка проверила, что будет со швейцарскими часами, если их переехать машиной. Маленькая Анка отправила резюме на должность директора отдела продаж, и ей поверили.

– А она тебе рассказала, как вообще получила заказы на эти средства для похудения? – спросил разгорячившийся шеф.

Мои вытаращенные глаза и неудачная попытка выжать из себя хоть слово воодушевили его еще больше.

– Нет? – он рассмеялся, радуясь, что Анка не успела раскрыть шутку. – Ну, она выкинула такой номер, до сих пор не могу поверить. Она придумала, что ей нужны деньги на какую-то поездку, – (Кажется, я знал, на какую.) – Ну я дал ей листовки. Она пару дней пораздавала, потом приходит ко мне и говорит: «Папа, я умираю со скуки над этими листовками. Хочу в buzz-маркетинг». Она знала, что я сейчас этим направлением занимаюсь. Я ей отвечаю: «Доченька, не торопись, всему свое время, пораздавай немного листовки, потом посмотрим». Она в крик, что не хочет позже, подавай сейчас. Темперамент у нее всегда был огонь. Я ей объясняю, что у меня нет свободных заказов, она спрашивает, если она добудет новый, могу ли я его ей отдать. «Ну хорошо, – говорю, – попробуй». И знаешь, что она придумала?

Я помотал головой.

– Она пошла как-то на «Сковородку», – продолжал шеф. – Тогда она уже не раздавала листовки, но мой контролер заболел, и я послал ее на замену, чтобы она проверила каких-то новичков… неважно, суть в том, что как раз в этот день парни раздавали «Слимомикс», – (кажется, я даже знал, какие парни). – И тогда она вспомнила, что где-то читала статью про девочку-подростка, которая по неизвестной причине умерла в больнице. Что-то в рыжей головке моей Анки пошуршало, она нашла текст, немного переделала, вставила упоминание о «Слимомиксе» и пустила в сеть. Люди, конечно, набросились с хейтом, поэтому она написала в «Слимомикс», что их конкуренты распространяют клевету и не хотят ли они немного пошептать в свою защиту.

Я хотел сглотнуть, но у меня так пересохло в горле, что пришлось сделать глоток колы. Драбовский, довольный произведенным впечатлением, потянулся за очередной горстью орешков.

– С этой статьей, – он сделал небольшую паузу, похрустел и проглотил орешки, – моя безумная дочка как всегда отлично поработала. Она так все описала, что какой-то мужик поверил, что это о нем и его семье. Он даже хотел одного из моих ребят побить за листовки «Слимомикса».

Внезапно Драбовский наморщился и внимательно посмотрел на меня, будто пытаясь что-то вспомнить.

– А это не ты был, случаем? – спросил он.

На этот раз я кивнул.

– Ну вот, – обрадовался Драбовский. – Тогда сам знаешь, как дело было. Ну и… о чем я там говорил? А! Ну и Анка написала в этот «Слимомикс», не нужно ли им buzz-прикрытие, а они, видать, решили, что им нужна какая-нибудь нормальная фирма, и позвонили мне. Но подожди, это еще не все. Я тогда не признался Анке, что ко мне обратился «Слимомикс». Честно говоря, я не

Я нервно поерзал на диване, и, кажется, до шефа дошло, что он только что сказал. Он стал резко сдавать назад.

– В смысле, не то чтобы небезопасно, – выкручивался он. – Впрочем, с того момента с нападением прошло уже порядком времени. Дело было скорее в отсутствии опыта. – Он снова понял, что повернул не туда, куда нужно, и спешно добавил: – У тебя, кажется, тоже не очень-то много было опыта, правда… Но я видел, как ты отлично справляешься. И вообще ты серьезный парень, смышленый – сразу видно.

– А «Витослим»? – спросил я, чтобы прервать его жалкие метания.

– Да, вот! – обрадовался он. – Представь себе, на следующий день приходит Анка и говорит: «Папа, я организовала заказ от “Витослима”, но ты должен подписать договор». Знаешь, что произошло? Когда «Слимомикс» ей не ответил, она провернула все то же самое, только в обратную сторону: статья, хейт, предложение – и «Витослим» согласился. Все бы прошло отлично, если бы вас не понесло.

Я покраснел при воспоминании о тех наших не очень профессиональных шепотах, но Драбовский смотрел на меня добродушно.

– Ну ничего, – он хлопнул в ладоши, как бы закрывая тему. – Нет худа без добра. У вас новый проект, дела идут хорошо, вы сделали выводы, осталось только радоваться. Я тоже как-то там в итоге договорился с этими похудальщиками. Все хорошо кончилось. Я даже за этого Львова уже перестал злиться.

При упоминании фамилии Львова я непроизвольно напрягся. Шеф смотрел на меня с добродушной улыбкой.

– Я и это понимаю, – сказал он мягко. – Я бы тоже взбеленился, если бы кто-то у меня такую девушку увел из-под носа.

* * *

Когда я выходил из дома на Испанской, была уже почти половина шестого. Анка не пришла, но Драбовский вспомнил, что утром она что-то говорила про дела в городе.

– Видимо, мотается по магазинам и покупает вещи к поездке, – весело сказал он. – Еще целый месяц впереди, а ее уже штормит.

Он не выгонял меня, но, по его мнению, ждать смысла не было. Драбовский извинился, что зря меня задержал, но (по крайней мере, ему) было приятно поболтать.

Я оставил флешку с грехами Полсона за последние пару дней и попросил, чтобы Анка позвонила, когда вернется. В файле я вписал свой номер телефона и мейл, чтобы, как я выразился, «освежить каналы коммуникации». Я хотел еще спросить шефа, не вламывался ли кто к ним в последнее время, но на это мне не хватило смелости. Никаких следов взлома я не заметил, что, правда, ни о чем не говорило.

Через несколько шагов, когда елки соседей закрыли участок Драбовского, я бросился бегом по зеленым улочкам Саской Кэмпы. Я хотел оказаться как можно дальше от последнего часа и всех сенсационных открытий, которые он мне принес. С каждым шагом я все крепче сжимал зубы, а в моей голове пункт за пунктом выстраивалось обвинение. Она не сказала, кто она. Замешана в истории со средствами для похудения. Участвовала в обмане. Уже неделю мне не отвечает. Она бегала по магазинам, когда я пахал как вол. Она обманывала меня, держала в неведении. А я был готов ради нее свернуть себе шею на параплане. Она даже не пришла на обучение. А я как кретин держал для нее место. И делал конспект. И хотел принести, а она просила мейлом выслать…

Я так разозлился и запыхался, что больше не мог бежать. Вернулся к стадиону, но ехать на трамвае не хотелось. Я с минуту постоял на остановке, согнувшись пополам и уперев руки в бедра, а когда дыхание немного восстановилось, пошел пешком через мост. С плакатов на фонарях Роберт Левандовский рекламировал субботний финал, Национальный стадион оставался позади, и каждый следующий шаг подводил меня к выводу, что, нравится мне это или нет, у обвиняемого есть право на адвоката.

Ведь, признаться, я тоже не рассказывал Анке, где работают мои родители. Честно говоря, наши разговоры вообще можно было по пальцам пересчитать.

А финт с похудальщиками? Вообще, если подумать, это было даже трогательно, сколько сил находит хрупкая девушка с бокситовыми волосами для своей большой мечты! С каким упорством она преодолевает препятствия!

А это затяжное молчание? Нельзя выносить приговор, не зная всех фактов.

А обман? Может, в этой безумной карусели событий нам просто не хватило времени понять, что между нами происходит.

«Я бы тоже взбеленился, если бы кто-то увел у меня из-под носа такую девушку», – сказал шеф, когда мы разговаривали о Львове. Раз он считал, что я увел его дочь из-под носа у Бартека, может, он знал, что говорил.

За мостом уже начиналась левобережная Варшава, а я чувствовал, как тяжелая работа адвоката начинает приносить плоды. Ноги несли меня бодрее, будущее не казалось уже таким унылым, и даже Роберт Левандовский как будто бы заметил меня. «Может, после этих выборов у нас будет больше времени, – думал я, шагая по каменной эстакаде. – Может, еще будет повод чаще встречаться. Может, в этом лагере высоко в небе случится что-то важное. Кто знает, может, еще сегодня, когда Анка вернется домой и узнает, что я приходил, она устыдится и позвонит мне».

– Как думаешь, позвонит? – спросил я у Левандовского, и, судя по всему, он совершенно не исключал такой возможности.

Глава восемнадцатая

Я был прав. Она позвонила. Конечно, тогда, когда я был в душе. Если телефон звонит, то можно быть уверенным, что это что-то действительно важное. К счастью, после неудачной попытки пришло эсэмэс: «Привет, Фил! Кажется, ты заходил. Жалко, что я не знала. Я бы раньше вернулась. Спасибо за Полсона. Завтра все объясню».

Кажется, это была самая длинная ночь в моей жизни.

На следующий день в школе Бартек вручил мне конверт.

– Что это? – удивился я.

Он сказал, что это от Анульки.

Преисполненный худших ожиданий, я заглянул внутрь. В конверте было несколько банкнот, в том числе как минимум две по сто злотых.

– Что это? – повторил я.

– Она просила тебе передать, – заговорщически подмигнул одноклассник. – Кажется, ты вчера заходил. Жалко, что вы не встретились, она бы тебе сама отдала. Мы ходили по магазинам, – добавил он с наигранно несчастным лицом.

Казалось, будто он ждал выражения мужской солидарности, но не дождался, и поэтому вскоре перешел к делу.

– Текстов больше не надо, – сообщил он. – Конечно, если Кокс выиграет, будет еще премия, – торжественно заверил он. – Можешь за это не волноваться. И

– Что?! – выдавил я, а он, очевидно, неправильно понял мое изумление.

– Правда. Она мне ничего не сказала. Видимо, боялась, что я подумаю, будто у вас шашни.

Бартек похлопал меня по спине, будто хотел успокоить, что ему такая глупость и в голову не приходила.

– Хитрюга! – ласково фыркнул он. – А я думал, что это у них в техникуме такой английский. Неплохо она придумала: один ищет тексты, другой адаптирует, а она себе шмотки в поездку покупает. Вот умеет устроиться. Правда, не знаю, как тебя благодарить, бро. Ты понятия не имеешь, как для Анульки был важен этот лагерь. После истории со средствами для похудения ее отец взбесился и сказал, что ни гроша ей не даст на поездку. Без твоего английского мы бы никуда не полетели.

«Не полетели?» – я отчаянно ухватился за слово, которое, даже не будучи многозначным, ничего уже не изменило.

– То есть вы все-таки летите на парапланах? – спросил я, будто это небольшое удовлетворение от того, что какую-то сторону Анки я узнал раньше, чем он, было мне зачем-то нужно.

– Парапланах? – переспросил он из глубин своего жалкого невежества.

Когда я объяснил ему про парапланы, он вытаращил глаза, а потом весело расхохотался.

– А! – хлопнул он себя по лбу. – Так вот почему ты все про полеты! Она тебе сказала, что летает, да? В этом вся Анулька! Ее просто разрывает, если она хоть иногда чего-нибудь не нафантазирует.

* * *

В офисе Центра воздушных прогулок «Икар» снова дежурил тот бородач, с которым я уже был знаком. На этот раз, кажется, настроение у него было получше, потому что он улыбнулся мне из-за стопки бумаг. Услышав, что я по поводу лагеря, он посерьезнел, сказал, что осталось только одно место и мне следует поторопиться, потому что спрос большой. Я вывел его из заблуждения и объяснил, что речь идет о моей сестре, которая едет в лагерь, но в полисе страхования от несчастного случая ее имя написано с ошибкой.

– Написали «Анна Драбовская», а она «Анна Грабовская».

– Сейчас проверим, – сказал бородач и застучал по клавиатуре.

Когда нужный документ нашелся, он уткнулся в монитор. Пробежал взглядом сверху вниз, потом обратно, потом еще раз. С каждой новой попыткой он все больше морщил лоб, пока удивленно не констатировал:

– Здесь нет никого с такой фамилией. Как должно было быть? Драбовская?

– Драбовская. Анна Драбовская, – сказал я, а сердце мое бешено стучало.

Бородач просмотрел еще раз и помотал головой.

– Нет, у нас нет никого с такой фамилией.

– А. Ну тогда спасибо, – выдавил я, а ноги сами вынесли меня на улицу.

Я вернулся через пять минут. Бородач выглядел так, будто увидел навязчивого комара, которого минуту назад размазал по стене, а тут вдруг жужжание и этот труп снова летает.

– Простите, – тихо спросил я. – А если уже записался, можно отказаться от поездки?

– Все написано в правилах, – раздраженно буркнул он. – А кто хочет отказаться?

Собственно, я должен был. Отказаться, забрать аванс, и пусть этот лживый мир уже от меня отвалит!

– Нет-нет, никто, – промямлил я вместо этого, может, из-за маленькой искорки, которая все еще отчаянно тлела, вопреки очевидным фактам.

* * *

– Филип, у тебя гость, – сказала мама, постучав в комнату, но я вскочил с кровати еще до того, как она закончила фразу.

Я лежал на кровати с тех пор, как вернулся домой, буркнул, что не голоден, не хочу отвечать на вопросы и хочу побыть один. Теперь же я промчал по лестнице, влетел в прихожую и замер как вкопанный. Пусто.

– Привет, внук, – услышал я из гостиной и чуть не застонал от отчаяния.

Дедушка сидел в кресле и улыбался моей растерянности.

– Я кое-что тебе принес, – сказал он и протянул мне свой Focus X Super Classic. – Ты же послезавтра идешь на матч, я решил, тебе пригодится.

Я взял бинокль, положил на стол и уныло поблагодарил. Отсутствие энтузиазма, видимо, расстроило дедушку, потому что он принялся расписывать, как полезно иметь такой прибор на стадионе.

– В него все видно, – убеждал он. – Все-все. Тебе что, не хочется узнать, какая татуировка на лодыжке у какого-нибудь Видаля?

– Не особенно, – буркнул я.

– Вот видишь, а я бы хотел, – сказал дедушка. – А может, ты какую-нибудь красивую болельщицу разглядишь. Из Ливерпуля, например. Освежишь свой английский.

– Ой, дедушка! – застонал я.

– А! – он поднял руки. – Тебе временно неинтересно, я забыл, извини!

Заметив мое удивление, он сделал невинные глаза и добавил:

– Ну а что? Живем рядом, окна есть, с собакой гуляем. Недавно я возвращался…

– Дедушка! – резко перебил я. – Я не хочу об этом говорить!

Он сделал движение, будто заслонялся от удара.

– Ну хорошо, хорошо, – пробормотал он. – Но бинокль возьми. Вы где сидите? Высоко или низко?

Внезапно я почувствовал такую злость, что больше не мог себя контролировать. Я грубо ответил, что мне по барабану, где я сижу, а если это для дедушки так важно, бинокль могу повесить себе на шею, пусть люди завидуют, что у меня есть аппарат за пять тысяч, а пока, если дедушка не против, я пойду заниматься своими делами! Выходя, я краем глаза уловил вопросительный взгляд дедушки и немые «понятия не имею» родителей.

Важные дела, ради которых я ушел, состояли в следующем: лежать на кровати, глядеть в потолок и спрашивать себя, как я мог быть таким идиотом. «Я глотал все эти сказки как конфетки! – бушевал я. – Я дал себя обмануть, как ребенок! Я позволил…» И тут меня внезапно осенило, что у Анки может быть другая фамилия, не как у отца! То, что в списке не было Драбовской, еще ничего не значило! Все, что говорил Бартек, необязательно…

«Хватит!» – одернул себя я. Нужно было наконец взглянуть правде в глаза. Я хотел помочь Анке исполнить ее великую мечту, у меня получилось. И тот факт, что она мечтала не парить в облаках, а о том, чтобы Бартек натирал ей спину маслом на пляже, – это уже технические мелочи. То, что она изложила мне специально под меня составленную версию, по сути, говорило лишь о ее трезвом уме. То же касается и осторожности по поводу ее школы. Ведь я бы обязательно торчал у ее техникума и надоедал дурацкими вопросами.

Только звук пришедшего сообщения заставил меня прекратить самоистязания. Сообщение было коротким: «Я бы ей не доверял», – писал Адам Львов.

Такого бешенства, кажется, я никогда в жизни не испытывал. Если бы левой рукой я не схватил правую, то

«Насрать мне, что бы ты делал!» – ответил я, и хотя у меня уже был опыт создания и более креативных текстов, ни один из них не приносил мне такого облегчения.

Адам Львов, как ни удивительно, почувствовал потребность в дальнейшей коммуникации.

«Я не хотел никого обидеть, – объяснялся он. – Я только предупреждаю. Из добрых побуждений. Не всегда то, что кто-то говорит, является полной правдой».

Когда я спросил, что, по его мнению, неполная правда, он ответил: «А ты проверял, проводятся ли в Новой Зеландии сейчас какие-нибудь выборы? Я проверял. Нет».

Глава девятнадцатая

Я поймал его на улице. Я ждал, притаившись за углом школьного забора, а когда он приблизился, выскочил и втащил его за забор через дыру. Он испуганно прижался спиной к жесткой сетке, будто пытался просочиться через нее, пускай даже порезанный на колбаски.

– Ты что? – тоненько пропищал он.

– Хорош святоша, нечего сказать! – прошипел я в ответ.

– Ты о чем?

– О Новой Зеландии!

Яцек пытался вырваться, но я держал крепко.

– Какой Новой Зеландии? – увиливал он. – Ты спятил?

– Не спятил, господин Львов, – бросил я ему прямо в лицо.

Он все не сдавался, делал вид, что не в теме. Просил, отрицал, клялся.

– Лжец, – холодно прервал я. – Выборы в Австралии. Это я тебе сказал, что в Новой Зеландии.

– То есть лжец тут ты, – молниеносно сменил тактику Яцек.

Он так меня этим удивил, что долю секунды я не знал, что ответить, и это изменило расклад сил. Тем более что и после этого я смог выдавить из себя только:

– Это не то же самое. Это совсем другое.

– В смысле другое? – он определенно поймал свою волну. – Говорить неправду лучшему другу – это не ложь?

Я прижал Яцека плотнее к забору, но чувствовал, что теперь обороняюсь я.

– Я просто не хотел, чтобы ты лез в мою жизнь, – прорычал я.

– А я и не лез.

Я потряс его, как заклинившую калитку, и процедил сквозь зубы:

– Да? А Львов тогда кто?

Яцек логично заметил, что, когда я врал ему про Новую Зеландию, то еще не знал, кто Львов.

– Но это был ты, – упирался я.

– Но ты этого не знал.

– Но…

Прозвенел звонок, Яцек выдохнул с облегчением.

– Ну все, пойдем, – сказал он. – Потом поговорим.

Он сделал движение, будто хотел пойти, но я по-прежнему прижимал его к забору. Яцек дернулся, предупредил, что мы сейчас опоздаем. Я не ослаблял хватку, тогда он взял меня за запястье и попытался оторвать его от своего воротника. На лице Яцека появился страх.

– Ну пусти! Из-за тебя мне поставят пропуск! – пропищал он, а я злобно ответил, что когда-нибудь все бывает в первый раз.

Яцек надулся, покраснел, может, даже думал, не позвать ли на помощь, но увидел в моих глазах нечто такое, что заставило его сдаться.

– Ну хорошо, – отчаянно ответил он. – Давай хотя бы уйдем отсюда. Мы же не будем торчать у школы.

* * *

Поскольку в Варшаве до сих пор не придумали специального места для тех, кому необходимо поговорить с другом-свиньей, приходится в таких случаях пользоваться объектами, предназначенными для других социальных групп, – например, влюбленных. Мы со Святошей отправились в парк Лазенки, сели на травке на берегу самого большого пруда и принялись бередить друг другу раны.

– Я был в бешенстве, – пропыхтел Яцек, когда я спросил его про эти дебильные предостережения.

– В бешенстве? – не поверил я. – Из-за чего?

Провожая взглядом пару плывущих уток, он грустно признался:

– Мы вроде договорились про лодки, все было решено, ты вроде едешь, а тут я внезапно узнаю о каком-то лагере для парашютистов.

– Парапланеристов. Как ты узнал? – спросил и тут же сам ответил: – Мамы, да?

Яцек кивнул, я бросил камешек в воду, отчего испугавшиеся утки взлетели и переместились на несколько метров дальше.

– Когда ты первый раз писал, ты еще не знал про лагерь, – заметил я.

Он вынужден был признать, что тут я его подловил.

– Ну да, – вяло согласился он, но тут же спохватился: – Зато я пару раз видел, как ты шел с этой подружкой Бартека.

– И что с того? – взорвался я. – Кажется, я имею право ходить, с кем хочу?

Лицо Яцека сменило несколько выражений, он покачал головой и подчеркнул серьезность вопроса философским причмокиванием.

– В принципе-то, да, – начал он. – Только, во-первых, это девушка Бартека, а во-вторых…

– Во-первых, – злобно прервал я, – не твое собачье дело, чья это девушка. Во-вторых, представь себе, что про нее с Бартеком не все понятно. В любом случае, тогда не было понятно, – честно добавил я.

Яцек втянул голову в плечи, развел руками и скептически добавил:

– Ну не знаю. Когда несколько дней назад я видел их на остановке, они производили впечатление…

– Так, хватит, ладно? – я не дал ему закончить. – Ты мог просто сказать, а не придуриваться.

– А ты бы послушал? – его голос выражал сомнение. – Впрочем, дело было не только в Бартеке.

– Да? А в чем еще?

Он скривился и нервно замахал руками.

– Вообще в ней и этих ваших грязных делишках! – бросил он злобно.

– О нет! – я возвел глаза к небу. – Ты снова будешь мне тут проповеди читать! А писать доносы под вымышленным именем – это нормально?

Наступила тишина. Яцек опустил голову, поковырял палочкой в траве. Наконец с непонятным выражением лица он тихо произнес:

– Может, не совсем нормально, но…

– Но что? – я не собирался сдаваться. – Ты разозлился, что шеф тебя выкинул, да?

Яцек вежливо напомнил, что продал велосипед, только бы бросить к черту эту мерзкую работу, поэтому он был бы очень благодарен, если бы я воздержался от таких оскорбительных предположений. Но меня это только раззадорило.

– Вот именно, – сказал я. – Ты злился из-за велика.

Яцек насмешливо фыркнул, но, когда я хотел посмотреть ему в глаза, отвернулся.

– Даже если и так, что с того? – спросил он с вызовом.

– А то, дорогой мой, – процедил я, – что ты писал в «Слимомикс» и «Витослим», потому что хотел отомстить Драбовскому. – Тут я нанес контрольный удар, добавив: – И мне, потому что у меня все получалось, а у тебя нет.

Этого Яцек уже не мог вынести спокойно. Он вскочил на ноги, надулся, покраснел и заорал так громко, что прогуливающиеся люди остановились и с беспокойством посмотрели в нашу сторону:

– Ты спятил? Тут уж ты совсем перегнул!

– Ммм! – промычал я снисходительно, и это, как я и ожидал, еще больше его разозлило.

– Хочешь знать, зачем я

Яцек еще какое-то время постоял, будто хотел продолжить, но в конце концов махнул рукой и сел обратно на траву. Он дышал все спокойнее и постепенно остывал, а мне как-то расхотелось ссориться дальше.

– Я не знал, что на две стороны, – вырвалось у меня, хотя вовсе не планировал объясняться.

Яцек не ответил. Утки были уже на противоположном берегу, где какие-то дети с мамой или няней крошили в воду булку. Со стороны Театра на острове плыла лодка с группой пенсионеров. На траве метрах в трех от нас присела белка, явно встревоженная тем, что мы не обращаем на нее внимания.

– А эта наша встреча с Анкой на Рынке? – вспомнил я. – Зачем тебе это было нужно?

Яцеку как будто внезапно почувствовал под собой влагу или какой-то сучок, потому что начал вертеться, пытаясь сесть поудобнее.

– Ну… – промямлил он. – Скажем так, это был маленький эксперимент. Я хотел кое-что проверить.

– Что проверить? – твердо спросил я.

– Ну хорошо, – он понял, что ему не отвертеться. – Дело было так: я знал, что ты сделал аккаунты на имена типа Загребович и Краковский. Ты сам рассказал. Я полез на ваши сайты про похудение и узнал, что все эти ребята от «Витослима» – это та девушка Бартека. Знаешь, вы все время перебрасывались намеками про рыжие волосы, вечеринку, все совпадало. Потом, кажется, Ушастый сказал, что эта Анулька тоже работает у Драбовского, и я испугался, что тебя втягивают в какую-нибудь аферу. Тогда я решил вас столкнуть, проверить, точно ли это вы, а убедившись, донести что нужно до кого нужно.

Я слушал все это и не мог поверить. Мой друг, Святоша Яцек, – мозговой центр интриги столетия? Этот мир правда сходит с ума.

Тем временем Яцек посмотрел на меня исподлобья и неуверенно улыбнулся.

– Кроме того, я хотел немного пошутить, – покаялся он. – Я хотел проверить, разберетесь ли вы. А если да, то что из этого выйдет. Один думает, что другой приглашает, и наоборот, согласись, круто?

Яцек захихикал, будто невольно, но тут же спохватился. Я же думал о бирюзовой куртке, сумке с белым котиком на черном заборе, бокситовых волосах и любопытных внимательных глазах.

– И ты был тогда на Рынке? – простонал я.

– Только на Рынке, – честно сказал он. – Дальше я за вами не пошел. Честное слово.

Как я понял из дальнейших объяснений, когда через пару дней после встречи на Рынке Яцек увидел меня с Анкой, он решил, что невольно нас сосватал, и почувствовал груз ответственности. Так как он был уверен, что для меня ничего хорошего из этого знакомства выйти не может, то решил банально предостеречь меня. Поскольку он разумно предположил, что с его мнением я считаться не стану, то стал шептать мне прямо в ухо от другого лица.

У меня больше не было вопросов. Мы молча сидели, вглядываясь в поверхность пруда, гладкость которой нарушали из глубины толстые карпы. Я не хотел отрывать взгляд от кругов на воде. Я не хотел смотреть на своего якобы лучшего друга. Больше всего меня задевало не то, что он обманул меня и без спроса вмешался в мою жизнь, – свиньей он был главным образом потому, что оказался настолько прав.

– Хочешь мороженого? – подал он голос после долгой паузы.

Кажется, он решил, что пора мириться. Несколько рановато с учетом его грехов. Неудивительно, что он так хотел сбросить с себя этот груз, но надо же понимать, что не все раны можно залечить мороженым. Если вообще есть шанс, что они когда-нибудь затянутся, потребуется гораздо больше времени, чем один прогул. Я печально молчал, он, видимо, понял, что поспешил, и скорректировал предложение.

– Может, завтра на матче, – предложил он. – Угощу тебя хот-догом, хочешь?

Я смерил его холодным взглядом.

– Знаешь что? – сказал я. – Последняя вещь, которая меня сейчас интересует, – это какие-то идиотские матчи.

Глава двадцатая

Но я все же пошел. В очередной раз выяснилось, что ничто в мире не происходит просто так, просто цель не всегда очевидна. Когда мы с Яцеком получили от УЕФА два отдельных уведомления о получении счастливого билета, я был уверен, что это просто издевка судьбы. А теперь – пожалуйста, прошло несколько недель, и то, что казалось злой шуткой, стало благословением. Я мог спокойно идти на финал Лиги чемпионов без необходимости проводить два часа в обществе интернет-мошенника и предателя.

Из метро к стадиону меня вынесла на поверхность красная толпа. Фанаты «Баварии» и «Ливерпуля», хотя и носили похожие футболки, чуяли «своих» каким-то шестым фанатским чувством. Подобно воде и маслу, вместо того, чтобы раствориться и перемешаться, разделенные в метро на отдельные пузырьки, они объединялись у выхода в лужи побольше, чтобы потом потечь в сторону стадиона двумя отдельными потоками. Тут и там ревущая река несла в своем течении небольшие группки нейтральных зрителей, одетых случайным образом и потому таких заметных на общем красном фоне. Я был таким темно-зеленым пятнышком слева от транспаранта «Левый[12], жги!» Хотя до начала матча оставалось еще много времени, на самом деле игра уже началась. Из глоток баварцев и ливерпульцев лились боевые кричалки, и, если игроки собирались вложить в свою работу столько же энергии, сколько фанаты, это было бы отличное шоу.

Пройдя через рамки, у которых проверяли билеты и содержимое карманов, толпа втекала на стадион, и начинался поиск нужных входов. Я знал, где сектор D20. Я уточнил это еще в прошлой эпохе, до того как вымерли все порядочные люди. С тех пор изменилось практически все, но сектор D20 остался там, где был. Когда я вошел внутрь, стадион был похож на дырявую миску, в которую сквозь щели просачивалась красная жидкость. Однако вместо того чтобы скапливаться на дне, постепенно заполняя сосуд, жидкость размазывалась по стенкам, облепляя их тонким слоем цвета двух футбольных клубов. С мест 503 и 504 был одинаковый вид. Одно кресло, правда, было чуть ближе к центральной линии поля, но это не имело бы значения даже в самом низу, что уж говорить о такой высоте. Я сел на место 503, а на 504 положил ветровку. Спортсмены из обеих команд, видимо, уже закончили разминку и отправились в раздевалки, потому что поле опустело. Мне не оставалось ничего другого, кроме как оглядеться и проверить, кто занял соседние кресла. Слева от меня сидел пузатый мужик с парой мелких пацанов в майках с Левандовским, которые – ого, по-английски –

– Привет, – сказал я, когда Яцек взял трубку. – Ты меня не видишь, но я тебя вижу.

– Я в телеке? – он глянул на экран.

– Нет, но я на стадионе.

– А почему не здесь? – спросил он.

– У меня место лучше. Для тебя тоже есть. Приходи, если хочешь.

– Нет, ты приходи, – уперся он.

– А почему я?

В этот момент выбежали футболисты, и поднялся такой гам, что разговаривать дальше стало невозможно. Баварцев на поле вывел Мануэль Нойер, а ливерпульцев Джордан Хендерсон. Обе команды, выстроившись в шеренги, прослушали гимн Лиги чемпионов, а я навел бинокль на лица футболистов. Миньоле, Гомес, Клаван, Ловрен, Робертсон, Хендерсон, Джан, Лаллана, Мане, Салах, Фирмино – состав «Ливерпуля». В «Баварии»: Нойер, Киммих, Хуммельс, Боатенг, Алаба, Хави Мартинес, Рибери, Хамес, Мюллер, Левандовский, Видаль. Под красным гетром на лодыжке последнего даже с помощью Focus Z Super Classic татуировку было не рассмотреть. После гимна, приветствий и жеребьевки футболисты заняли позиции, судья проверил, все ли готовы, и матч начался. Как и в полуфинале с «Реал-Мадридом», с первого же свистка «Ливерпуль» бросился в атаку. Мохаммед Салах и Садио Мане двигались с такой скоростью, что рослые защитники «Баварии» выглядели рядом с ними как фуры рядом с «Феррари». Но они и не собирались гоняться. Со стоическим спокойствием они умело перемещались по полю, чтобы, где нужно, преградить путь, перехватить пас или поймать противника в ловушку офсайда.

Когда через четверть часа египтянин и сенегалец слегка утомились биться о стену баварской обороны, мяч стал все более плавно перемещаться между спортсменами из «Баварии»: сначала медленно, сонно, точно от ноги к ноге, центр, левый фланг, центр, правый – вдруг великолепный пас Хамеса Родригеса, и мяч по дуге летит в штрафное поле. В этот момент из-за спин уснувших защитников выскочил Роберт Левандовский. Он принял мяч на грудь и ударил со всей силы! Вместе с тысячами болельщиков я подскочил с места, а когда опустился, все было кончено. Мимо! Я схватился за голову и тут услышал в кармане пиликанье. Уверенный, что это Яцек хочет поделиться впечатлениями по горячим следам, я потянулся за телефоном. Хватило одного взгляда, чтобы убедиться, что я ошибся. Я раздраженно выключил телефон, пообещав себе, что, как только вернусь домой, отпишусь от рассылки «Якандада Тудэй». Тем временем Эмре Джан как раз готовился пробить угловой. Секретным знаком он показал, как будет бить, и ударил по центру штрафной площадки. Выше всех подпрыгнул хорватский защитник «Ливерпуля», Деян Ловрен, и головой направил мяч в сторону верхнего угла ворот «Баварии». Английские фанаты уже видели его в воротах, но на пути мяча встали вратарские перчатки. Мануэль Нойер как всегда вовремя прилетел на помощь команде. Что это был за матч! Атаки и опасные моменты один за одним. Ни одна из команд не могла надолго удержать преимущество. «Совсем как Полсон с Коксом», – подумал я, потому что эта эсэмэска от газеты застряла где-то на периферии моего сознания. В Австралии уже

«Выборы мэра города Якандада отменены», – прочитал я.

Удивившись, я кликнул ссылку и перешел на интернет-версию статьи. Сайт открылся не сразу. Он все грузился и грузился, будто не был уверен, можно ли мне видеть его содержимое. Внезапно мне в глаза бросился жирный красный заголовок. «ТРАГЕДИЯ В ЯКАНДАДА!»

Я с трудом прочитал несколько трясущихся предложений:

«Джим Полсон, кандидат в мэры города Якандада, был тяжело ранен во время нападения перед избирательным участком. Злоумышленник произвел три выстрела в его сторону, крича:“Смерть дилерам и педофилам!”Было принято решение о приостановке выборов».

Пятьдесят тысяч человек сорвалось с мест. Часть вскинула руки в ликующем жесте, часть схватилась за головы. Ввысь, прямо под купол стадиона и дальше, в звездное небо, полетел оглушительный рев:

– Трооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооль!

Ну или что-то типа того.

Примечания

Лицей в Польше – учебное заведение, примерно соответствующее последним классам средней и старшей школы в России. Обучение в лицее продолжается четыре года и заканчивается сдачей государственного экзамена, аналога российского ЕГЭ. –Здесь и далее примеч. пер.

Гимназия – до 2019 года образовательное учреждение в Польше, примерно соответствующее уровню 6–8 классов средней школы в России. В гимназии учились три года, после окончания можно было поступить в лицей. Сейчас классы гимназии входят в восьмилетнюю программу базового школьного образования.

Немецкий футболист турецкого происхождения

Бразильский футболист, считается одним из лучших в мире.

Скульптура русалки, является символом Варшавы.

Часть крепостной стены XVI века, окружающей Старый город – исторический центр Варшавы.

Сеть супермаркетов в Польше.

Польский футболист.

Микролитражная машина производства ГДР.

Все течет, все изменяется (лат.).

Горы на границе Польши и Словакии.

Прозвище Роберта Левандовского.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге