Вкус чтения тысячи томов

Цзи Сяньлинь

Вкус чтения тысячи томов

Предисловие

Господин Цзи Сяньлинь (другие имена: Сибу, Цицзан) – востоковед, лингвист, литературовед, синолог, буддолог, историк, педагог и общественный деятель – широко известен как на своей родине, в Китае, так и за рубежом. Он родился 6 августа 1911 года в крестьянской семье в деревне Гуаньчжуан поселка Канчжуанчжэнь уезда Цинпин провинции Шаньдун (ныне городской уезд Линьцин). Прожив долгую жизнь, он скончался 11 июля 2009 года в Пекине в возрасте 98 лет.

Цзи Сяньлинь свободно владел английским и немецким, читал на русском и французском, санскрите и пали. Предметом его научного интереса были буддизм и буддийская философия, китайская литература и сравнительное литературоведение, а также теория литературы. Кроме того, Цзи Сяньлинь был одним из немногих ученых, кто изучал исчезнувший тохарский язык.

Благодаря усердию и самоотверженному труду Цзи Сяньлиня на китайский язык было переведено множество произведений классической мировой литературы, в том числе древнеиндийская эпическая поэма «Шакунтала». Также он является автором статей, эссе, художественной прозы, публицистических очерков и даже стихов. Богатое литературное наследие, которое Цзи Сяньлинь оставил потомкам, полностью подтверждает его статус светила китайской науки, национального достояния Китая. Всегда с неизменным мастерством используя возможности родного языка, Цзи Сяньлинь умел создавать искренние и яркие образы, свободно и естественно выражал свои чувства, благодаря чему смог завоевать горячую любовь множества читателей.

«Сборник материалов китайской науки» («Чжунхуа госюэ даси»), выпущенный издательством университета Цинхуа, рассчитан на широкий круг читателей. В него вошли произведения многих авторов – блестящих ученых и литераторов, среди которых по праву находятся и работы Цзи Сяньлиня. Составитель сборника господин Ван Пэйфань включил его произведения в первый том, тем самым отдав должное не только огромным научным заслугам ученого, но и его исключительным нравственным качествам, благодаря которым господин Цзи Сяньлинь приобрел авторитет в обществе.

Состав статей, вошедших в этот сборник, был утвержден не сразу, однако с помощью и деятельным участием господина Шао Яньчана из издательства университета Цинхуа книга обрела цельность и особую выразительность. Мы усердно трудились целый год, и результат наших трудов у вас в руках! Господина Цзи Сяньлиня нет с нами уже шесть лет, и этот новенький сборник, приятно пахнущий типографской краской, – наше воспоминание о нем и утешение. Мы подошли к работе над этой книгой со всем возможным тщанием, но из-за ограниченности во времени и знаниях не смогли избежать некоторых недочетов, поэтому готовы к критике и исправлениям.

И моря книг мне мало

Десять лет учебы в Германии и тохарский язык

Бывает, я задумываюсь о том, как часто на человеческую жизнь влияет случай. Невозможно ни разу на своем веку не столкнуться с ним: иногда он приносит людям беды, но порой дарит и счастье.

Я начал изучать тохарский язык потому, что так распорядился случай.

По правде сказать, до приезда в Германию я не знал ни о каком тохарском языке. Да и в Гёттингене мне было невдомек, что в одном со мной городе живет известный немецкий исследователь, овладевший тохарской письменностью – господин Эмиль Зиг[1]. Моя учебная нагрузка в то время была довольно серьезной: на трех факультетах я выбрал столько занятий, учил столько языков одновременно, что еще и тохарский просто бы не потянул. Я себя знаю – порой мне не хватает чувства меры. Нельзя сказать, что у меня совсем нет способностей к языкам, но я точно не гений. Взять на себя такую ответственность было трудно еще и потому, что здесь, за рубежом, я олицетворял собой весь Китай. Дурно учиться, быть легкомысленным, плохо показать себя и тем самым опозорить родную страну – недопустимо! Поэтому я решил сосредоточиться на тех занятиях, что уже выбрал, и не браться за большее. Да, именно так я тогда и думал.

Началась Вторая мировая война, и Эрнста Вальдшмидта[2] призвали в армию, а его место занял Эмиль Зиг. Пожилой профессор (кажется, ему тогда было уже за семьдесят), решил непременно передать мне свои знания в области тохарского языка. Его абсолютно не заботили тяготы учения. И для меня было совершенно удивительным, что человек в столь почтенном возрасте предпочитает работать в университете, а не оставаться дома. Он сознательно выбрал этот нелегкий путь. Вероятно, чувство долга перед обществом и искренняя и глубокая преданность тем редким научным дисциплинам, изучению которых он посвятил долгие годы, обусловила этот выбор – старый профессор решил передать мне, юноше из чужой страны, весь накопленный опыт, чтобы семена индологии и тохароведения проросли и на китайской земле. Замечу, однако, что некоторые представители радикально-левого движения видели в этом желании злой умысел. В хрониках китайского буддизма есть немало любопытных историй об учениках и наставниках, о секретных знаниях, передававшихся под покровом ночи, о ревности менее любимых учеников… Тогда я ни с чем подобным не сталкивался, возможно просто времена изменились. А вот в совсем недалеком прошлом мне довелось оказаться в похожих обстоятельствах, но рассказывать об этом долго, так что я не стану вдаваться в детали.

Словом, профессор Зиг предложил мне взяться за изучение тохарского языка. Вернее, он сообщил о своих намерениях и тут же, не дав опомниться и не спросив, что я по этому поводу думаю, назначил время занятий. Это было очень трогательно, и мне не оставалось ничего другого, как с благодарностью согласиться. Я решил приступить к новому делу ответственно и следовать за своим учителем.

Многие ученые с мировым именем мечтали приехать в Гёттинген, чтобы изучать тохарский язык под руководством Эмиля Зига, для любого исследователя в этой области подобная возможность была бы настоящим счастьем. Скольким людям такой шанс не выпал и уже не выпадет никогда! Я отлично понимал, что мое положение избранного могло вызвать зависть многих, но и отказ от обучения мне было нечем оправдать. Как раз в то время, когда началось мое обучение у профессора Зига, в университет приехал бельгиец Вальтер Куврёр[3]. Он был специалистом по хеттскому языку и также рассчитывал попасть на курс тохарского. С его появлением в университете сформировалась группа, состояла она всего из двух студентов – меня и Куврёра, и мы были иностранцами, изучающими дисциплину, которой даже нет в расписании. Что тут сказать – довольно необычная по тем временам ситуация.

Такое более чем скромное количество слушателей вовсе не стало для Эмиля Зига поводом работать недобросовестно. Несколько раз в неделю он исправно приходил на занятия, причем путь был неблизкий – жил профессор в восточной части города, а идти приходилось в корпус Гаусса – Вебера. Несмотря на почтенный возраст, этот благообразный старик был бодр, держался прямо, не использовал трость и не носил

Дошедшие до нас памятники тохарской письменности были обнаружены в китайском Синьцзяне. Эмиль Зиг, Вильгельм Зиглинг и специалист по сравнительной лингвистике Вильгельм Шульц взялись расшифровать прежде неизвестный язык и добились успеха. «Грамматика тохарского языка», написанная по результатам их работы, стала широко известна мировому научному сообществу и является фундаментальным исследованием в этой области. Сразу хочу оговориться, что этот блистательный труд в 518 страниц невероятно сложен и напоминает первобытную чащу, путь через которую долог, труден и полон опасностей. Тому, кто решится преодолеть его в одиночку, без проводника, я не позавидую. Конечно, наилучшим провожатым в таком случае может стать человек, хорошо знающий тохарский язык. Профессор Зиг преподавал свой предмет, опираясь на традиционные немецкие методы. Он совершенно не объяснял грамматику, а предпочитал начинать сразу с практики: вместе с ним мы читали латинскую транскрипцию тохарских слов, составленную по фотокопии оригинального тохарского текста с древнего свитка. Эти свитки были для профессора Зига настоящими реликвиями, он называл их «величайшей драгоценностью» (Prachtstück) и «письменами, предопределяющими счастливую судьбу наследников престола». Грамматические правила мы просматривали самостоятельно, сверялись с указателем, переводили незнакомые слова. На занятиях мы с Вальтером Куврёром по очереди переводили текст свитка на немецкий язык, а когда ошибались, учитель нас поправлял. Как можно понять, это была очень непростая работа. Время и условия хранения сказались на сохранности свитков – ни одна страница не уцелела полностью, в некоторых строках отсутствовали символы, слоги или даже целые слова. Нам приходилось дополнять текст, чтобы добраться до смысла, зачастую – только на основе собственных догадок, которые не обязательно были верными. В итоге господин Зиг говорил много, а мы – мало. Именно на тех уроках я и научился приемам работы с текстом, если в нем не хватает слов или слогов. Учеба становилась для меня все более интересной, занятия проходили дважды в неделю и вовсе не тяготили меня, напротив, каждый новый урок я ждал с нетерпением.

Так сложилось, что воспоминания о моей тогдашней учебе неразрывно связаны с затяжной зимой, с белой снежной далью. Помню, как однажды после занятий, когда мир из-за пасмурной погоды и светомаскировки улиц окутали сумерки, мы со старым профессором Зигом вместе спустились по лестнице и вышли из ворот университета. Я боялся, что он оступится и упадет, поэтому поддерживал его под руку. Длинная темная улица тонула в снегу и была совершенно безлюдной. Тишина вокруг пугала, снег скрипел под ногами и серебристо сверкал. Казалось, во всей вселенной остались только два человека: я и мой учитель. Тогда я проводил его до самого дома… В моей жизни было много значимых событий, но этот небольшой эпизод я каждый раз вспоминаю с какой-то щемящей нежностью в сердце. Время не остановить, тот тихий снежный вечер никогда больше не повторится, и все, что у меня осталось, – лишь светлая грусть воспоминаний.

Есть и другая небольшая история, связанная с первой. У профессоров Гёттингенского университета была занятная традиция. Субботними вечерами они прогуливались небольшой компанией в горной рощице и обсуждали между собой всевозможные научные темы. Эти импровизированные диспуты порой перерастали в настоящие споры – ученые мужи, стремясь доказать истинность своих суждений, так и сыпали всевозможными фактами и теориями, порой прямо-таки доводя себя до исступления. В такие моменты чудесный пейзаж вокруг переставал для них существовать, и оставалось лишь одно всепоглощающее желание – уложить оппонента на метафорические лопатки и доказать свою правоту. Но так было не всегда, порой эти прогулки оканчивались спокойным ужином в близлежащем кафе, после чего все дружно возвращались в город.

И вот в один из таких вечеров я гулял у подножия горы, где и повстречал господина Зига, который с несколькими своими друзьями-учеными собирался подняться наверх. Профессор представил меня коллегам и неожиданно заявил: «Поздравьте его, он только что успешно защитил докторскую диссертацию!» Лицо у старика при этом было чрезвычайно довольное, я же ощутил настоящий стыд, поскольку никакими особыми успехами в учебе похвастаться не мог. Похвала профессора взволновала меня и заставила переживать. Танский поэт Ян Цзинчжи[4] писал: «Всю жизнь не желал добродетель таить и всюду я ей возношу похвалу». Когда такая похвала неожиданно звучит в чужой стране, далеко-далеко от родных мест, что можно еще сделать, кроме как поблагодарить?

Однажды я дал себе обещание, что буду заботиться о пожилом профессоре и помогать ему, а наиболее существенной помощью, конечно, была еда. Чтобы осуществить это намерение, мне пришлось выделять долю из собственных скудных запасов. И вот на протяжении нескольких месяцев я жил настоящим аскетом, пока наконец у меня не появились сливки (сам-то я их не пил уже несколько месяцев, но эти решил сохранить для исполнения задуманного), где-то нашел немного муки, раздобыл полкило сахара и яйца, стоившие столько, будто они были из настоящего золота. Все это богатство я отнес в лучшую кондитерскую города, где мне испекли торт. Этот, вне всякого сомнения, ценный подарок я и преподнес профессору как настоящее сокровище. Конечно, мое появление с тортом было несколько неожиданным, профессор растерялся, у него буквально дрожали руки. Он позвал жену, чтобы та помогла ему, сам же не мог даже выговорить «спасибо». Сцена была очень трогательная. Конечно, это подбросило дров в пламя моего голода, но на душе у меня было светло. Это одно из самых теплых моих воспоминаний о том времени.

Помню, что после того, как в Гёттинген вошли американские войска, канонада прекратилась. Я отправлялся проведать профессора Зига. Оказалось, что один из снарядов разорвался прямо перед его домом. Супруга ученого рассказала мне, что, когда произошел взрыв, Эмиль Зиг сидел за столом, склонившись над каким-то тохарским манускриптом. Взрывной волной выбило оконные стекла, осколки разлетелись повсюду, профессор же чудесным образом не пострадал. Услышав это, я почувствовал запоздалый страх, его волны закипали и поднимались из самых глубин моей души, а вместе с ними меня переполняло чувство благоговения перед настоящим ученым, ценившим науку куда больше собственной жизни. В чем же причина такой беззаветной преданности своему делу не только профессора Зига, но и многих других блистательных немецких ученых? Как много можно понять о них из одного этого маленького эпизода! Я

Фрагменты прошлого постепенно складываются в мозаичное полотно, на котором можно рассмотреть детали моей жизни в Германии, где я по воле случая начал изучать тохарский язык. Однако для полноты картины следует отметить, что случайность часто пересекается с неизбежностью. Была ли неизбежность в том, что мне предстояло выучить тохарский, чтобы впоследствии привезти эти знания на свою родину, в Китай? Этот мертвый язык не стал делом всей моей жизни, к тому же я по разным причинам не занимался им почти тридцать лет, и только по стечению обстоятельств вновь к нему вернулся. К тому времени тохарский в некотором смысле «прижился» в Китае, его успешно изучают. И потому я испытываю глубочайшую благодарность и с теплотой и трепетом вспоминаю своего учителя, ставшего мне за все годы обучения родным.

Профессора Зига уже давно нет на этом свете. Я и сам постарел, работать мне осталось не так долго. Но я с радостью и воодушевлением думаю о том, что уже удалось сделать: заложить фундамент китайского тохароведения, более того – китайской индологии. У нас немало энергичных санскритологов – совсем юных и уже имеющих некоторый опыт. Это мои ученики, ученики господина Цзинь Кэму[5] и ученики этих учеников. Конечно, их можно назвать и учениками профессоров Эмиля Зига и Эрнста Вальдшмидта. На них возложена ответственность за процветание этой области научного знания, и у меня нет сомнений – они справятся. Эти мысли заставляют меня, старика, уже утратившего былую ясность ума, почувствовать прилив жизненной силы и энергии.

Размышления о методике изучения иностранных языков в университете

Обычно изучение иностранных языков начинается задолго до поступления в университет, чаще всего первое знакомство с чужой грамматикой происходит в средней или даже начальной школе. Интеллектуальное развитие детей в этом возрасте находится на стадии становления, и методика обучения языкам имеет некоторые особенности, о которых мы говорить сейчас не будем. Я намерен обсудить способы обучения иностранным языкам в высших учебных заведениях.

Почти все китайские студенты имеют опыт изучения нескольких иностранных языков. Программы университетов предлагают одновременно изучать два или даже три языка и рассчитаны на различные сроки – от года до четырех лет. Казалось бы, по итогам такой учебы знания студентов должны отличаться в зависимости от выбранной программы, но чаще всего по завершении курса выпускникам особо нечем хвастаться.

Я тоже учил в университете два языка. Вероятно, господа из регистрационного отдела учебной части полагали, что я уже овладел ими, поскольку в табелях у меня неизменно красовались очень хорошие отметки. Именно из-за высоких баллов я получил возможность продолжить учебу в германском университете. Однако мне очень совестно. Дело в том, что немецкий язык, за отличное знание которого меня и отправили за границу, я как следует выучил уже будучи там, равно как и подтянул второй иностранный до уровня чтения книг и понимания написанного. Мне известно, что у моих однокурсников складывалась похожая ситуация. Что тут скажешь – здесь, как и в любом другом деле, необходим талант. Студенты штудировали десятки страниц грамматики, запоминали сотни слов, учились пользоваться словарем. Впоследствии при написании статей они уже знали, что английское «as if» переводится на немецкий как «als ob» и им были знакомы все эти буквенные символы – греческие, латинские, немецкие, французские. Конечно, такой объем работы может напугать кого угодно. Удалось ли им осилить чтение серьезной литературы на иностранном языке – одному Небу известно.

Несмотря на то, что в Китае много талантливых студентов, их достижения в изучении иностранных языков невысоки. Или природа не наделила их подходящими данными? Я думаю, каждый, кто учился вместе с иностранцами, признает, что наши студенты весьма способны, уж по крайней мере не хуже прочих. Вероятно, причина кроется в другом.

Так в чем же? Полагаю, у меня есть ответ на этот вопрос, достаточно лишь вспомнить собственный опыт обучения, который практиковали мои собственные преподаватели. Заключался он в следующем: выбирался грамматический справочник для начинающих, далее следовало знакомство с алфавитом и систематическое изучение книги день за днем, урок за уроком. При быстрой скорости обучения таким способом можно освоить справочник за год; при медленной – продолжить штудировать учебник и в начале второго года. Некоторые особенно нетерпеливые учителя, у которых не хватало сил изучить грамматику от корки до корки, меняли справочник на простую книгу для чтения и использовали ее в качестве пособия. Подготовка студентов к занятиям была минимальна – нужно лишь мельком просмотреть материал прошлого урока и дать ответ, если учитель задаст вопрос. Причем ответ принимался любой, даже самый бестолковый. Экзамены вовсе не были каким-то испытанием, студенты получали прекрасные оценки по основным и дополнительным дисциплинам и тут же горделиво вписывали их в ведомости регистрационного отдела учебной части ко всеобщему удовольствию.

После двух-трех лет подобного обучения большинство студентов, за редким исключением, так и не осваивают чтение на выбранном языке. Поначалу, возможно, в памяти еще держатся несколько фраз, но спустя некоторое время и они исчезают, и отношения студентов с иностранными языками заканчиваются.

Такое положение дел весьма печально. Драгоценное время тратится напрасно, к тому же исчезает возможность овладеть ключевыми инструментами современной науки. Знание нескольких иностранных языков – необходимый навык для любого ученого, особенно это актуально для академически отсталого Китая, зависящего от других государств. Упустив эту возможность в юности, снова ухватить ее крайне тяжело: у выпускников университетов, начинающих собственные независимые исследования или какую-либо иную деятельность, уже нет ни стимула, ни времени на изучение иностранного языка.

Это, говоря откровенно, почти трагедия, и причина ее кроется в недостатках методики преподавания. Начиная с изучения алфавита, студенты во всем зависят от учителя, бездумно повторяют за ним фразы, и так вплоть до перехода к простеньким книгам для чтения, после того как все пособие пересказано слово в слово. От студентов не требуется работать со словарем, им неведомы трудности самостоятельного чтения книг на чужом языке. Они подобны детям, которые с самого рождения едят только пережеванную пищу, а став взрослыми, понимают, что не умеют жевать. Может быть, некоторые впоследствии и захотят научиться, но из-за страха неудачи даже не пробуют.

Поскольку я обнаружил причину, то можно найти и способ ее устранения. На мой взгляд, следует сократить зависимость студентов от преподавателя. Если дать учащимся возможность приступать к чтению текстов как можно раньше, то они смогут применять полученные знания по новой для них грамматике, перестанут чураться словаря, будут пытаться понять смысл прочитанного, что и является первостепенной задачей при изучении языков. В том случае, когда в словаре отсутствует необходимая лексика, не ясна структура предложения или ускользает смысл, студент

Хочу заметить, что этот способ совершенно не нов, его используют во многих зарубежных университетах, где мне довелось побывать. Приведу пример с изучением русского языка. На первом занятии мы узнали, что этот язык относится к славянской ветви индоевропейской языковой семьи, а затем сразу перешли к алфавиту. На втором занятии мы закончили с алфавитом, а на третьем познакомились с родами имен существительных и элементарными грамматическими правилами, после чего учитель предложил нам самостоятельно, используя словарь, прочитать десять строчек сатирического рассказа Николая Гоголя «Нос». Помню, я потратил на чтение целое утро, но одолел всего шесть строк – в голове все перепуталось, в словаре оказалась только первая половина ряда слов, некоторых и вовсе там не было. Смысл прочитанного ускользал от меня, но в то же время проснулся азарт – я захотел поскорее разгадать эту загадку! С каким же нетерпением я ждал следующего урока… На занятии преподаватель спросил, понял ли хоть кто-то из нас смысл первых строк рассказа. Мы стали наперебой предлагать варианты, и выяснилось, что правильно не перевел никто. Тогда учитель объяснил нам, в чем там было дело и оставшуюся часть урока мы посвятили грамматике. На дом нам были заданы следующие десять строк, и так в течение семестра мы познакомились с основами грамматики и дочитали рассказ.

Я признаю, что такой метод немного деспотичен, но его результаты определенно выше тех, что достигаются в китайских университетах. Конечно, следует учитывать степень нагрузки студентов, однако при известном усердии и способностях вполне возможно за пару лет научиться читать простые книги. Если же потратить это время на пустое несущественное обучение, два года пропадут зря. Так не лучше ли сразу приложить максимум усилий, чтобы получить как можно больше пользы?

К примеру, известно, что в XIX веке один немецкий лингвист использовал именно такой метод обучения. Не обращая внимания на жалобы своих студентов, он на все их недовольные высказывания отвечал, что обучение иностранным языкам подобно обучению плаванию: следует подвести ученика к краю бассейна, столкнуть в воду, и, если он не утонет, – значит, научится плавать. Как показывает практика, «тонут» студенты только в единичных случаях. Я надеюсь, что у китайских преподавателей найдется мужество столкнуть своих студентов в воду, а у тех, в свою очередь, хватит решимости позволить своим учителям это сделать.

Бэйпин (Пекин), 31 октября 1946 года

Нам нужно больше изучать иностранные языки

Необходимость изучения иностранных языков не подлежит сомнению, особенно это утверждение актуально для нас, китайцев. Боюсь, что мы в некотором смысле завидуем нашим предшественникам, жившим пятьдесят-шестьдесят лет назад. Тогда, чтобы стать высокопоставленными чиновниками, требовалось выучить наизусть классические каноны и примечания к ним, написать несколько сочинений и сдать экзамен на степени цзюйжэнь и цзиньши[6]. Даже если некоторые особенно одаренные ученые твердо помнили оригиналы канонов и комментарии к ним или постигли некоторые «неканонические науки», их знания все равно ограничивались одной только китайской литературой. Им был доступен только один язык.

Однако вместе с путешественниками из чужих стран в Китай проникли европейские и американские научные знания. Разумеется, в некоторых областях их уровень недосягаем для нас, это превосходство не могут не признать даже самые упорные поборники китайской культуры. «Использовать западные достижения на китайской основе» – в этом лозунге звучит и беспомощное оправдание, и желание утешиться. Положение сложилось действительно дурацкое, вероятно, и в прошлом многие чувствовали то же самое. Поэтому прогрессивные представители поколения наших дедов с энтузиазмом взялись за «иностранные дела» и, помимо заучивания китайских канонов, пытались наловчиться в чтении «эй-би-си-ди-и» (a-b-c-d-e).

Судить об их успехах непросто. Минуло больше полувека, и китайское общество сильно изменилось за это время – все больше людей одеваются на западный манер и предпочитают западную кухню (как говорили раньше, «заморские блюда»). «Эй-би-си-ди-и» по-прежнему изучаются. Кое-кто освоил иностранную азбуку, но не слишком торопится применить новые знания, а у многих и вовсе руки до книг не доходят. В университетах ситуация лучше, здесь в сфере изучения иностранных языков, в особенности английского, наметился явный прогресс: на факультетах филологии, помимо учебников на китайском языке, используются и пособия на английском, также существует практика привлечения к сотрудничеству профессоров из других стран.

Казалось бы, мы должны радоваться, но все эти положительные изменения происходят крайне медленно. Полвека в наше все ускоряющееся время – очень большой срок. Вспомним, были ли автомобили пятьдесят-шестьдесят лет назад? Самолеты? Сейчас они мчатся по улицам и разрезают небеса, а тогда и вовсе не существовали. Не выглядит ли ничтожным по сравнению с этим наш прогресс в изучении «эй-би-си-ди-и»? К тому же при глубоком исследовании данной темы возникает вопрос – сколько студентов или выпускников вузов, кичащихся учебниками и лекциями на английском, смогли бы написать на нем научную работу? Думается мне, они с удовольствием используют английский, чтобы произвести впечатление на свою девушку, которая все равно ни слова на нем не понимает, но при встрече с носителем языка моментально теряются.

Академические стандарты изучения иностранных языков в других странах значительно превосходят китайские. Зная это, легко поддаться пессимистическим настроениям, однако несмотря ни на что наши студенты изо всех сил стараются добиться максимальных результатов. Во многих европейских государствах не считается чем-то особенным знать на определенном уровне пять или даже шесть языков. Например, немецкая программа среднего образования, помимо восьми лет изучения латыни и шести лет греческого, включает также английский и французский языки, а в качестве дополнительных курсов предлагает русский и итальянский. После такой серьезной подготовки трудностей с чтением книг, пособий и справочников на самых разных языках возникнуть не должно. Конечно, если в качестве главного направления выбрана лингвистика, придется изучить еще несколько языков. Например, студент, изучающий славянское языкознание, должен по меньшей мере владеть русским, сербохорватским, а также польским или чешским языками, а для сравнительной лингвистики требования еще выше. Следует отметить, что далеко не всякий лингвист владеет каждым языком в совершенстве, однако даже то количество, что я озвучил, выглядит пугающе.

Некоторые европейские государства, например, Дания, Голландия, Швеция, Норвегия обладают серьезным научным потенциалом, а порой и превосходят в этом некоторые «великие державы», но из-за своих малых размеров и незначительной роли в мировой политике не могут рассчитывать на широкое распространение своего языка и получение им статуса международного. Однако, чтобы исследования ученых из этих стран стали доступны всему мировому научному сообществу, их публикуют на английском, французском, немецком языках или даже на всех трех сразу. К слову, небольшие

Сегодня уровень развития китайской науки не сопоставим с достижениями ученых из Англии, Германии или Франции. Нам трудно тягаться в этом даже с такими небольшими государствами, как Швеция или Дания. Положение дел с изучением английского в нашей стране я описывал выше, но стоит отметить, что так было до войны. О студентах, поступивших в университет после демобилизации, говорили, что они не очень-то хорошо знают английский язык. Оставив разговоры о причинах этого, рассмотрим факты. Многие студенты не только не могут читать справочники на английском, но даже не представляют, сколько сил для этого требуется. Они непременно столкнутся с трудностями в исследовательской работе после выпуска. Еще более плачевна ситуация с немецким и французским. Сейчас их эти два языка преподают в качестве второго или третьего иностранного и по регламенту Министерства образования на их изучение отводится не более трех лет. Разумеется, этого времени недостаточно для более-менее приличного знакомства с языком, и поэтому чтение книг без словаря выглядит недостижимой мечтой, не говоря уже о невозможности пользоваться результатами зарубежных исследований. С другой стороны, несмотря на то что уровень развития китайской науки не слишком высок, наши исследователи также делают ценные открытия, которые стоило бы продемонстрировать мировому научному сообществу. К сожалению, доступно это лишь ограниченному кругу ученых, владеющих европейскими языками, статьи прочих остаются на китайском – непереведенные и непрочитанные. Это большая потеря для мировой науки.

Как я уже говорил выше, английский, немецкий и французский фактически стали теперь международными языками, но не стоит довольствоваться только ими. Напротив, к ним хорошо бы добавить еще несколько. Мне хочется поговорить о русском языке. Некоторые могут упрекнуть меня в предвзятости или в том, что эти рассуждения связаны с победой Советского Союза в войне. Кроме того, СССР стал одной из сильнейших держав, да и вообще в Китае сейчас модно обсуждать дела этого нашего соседа, и мой интерес можно принять за популизм. На самом же деле я хочу сказать не об этом. Это мнение не только мое, и придерживаться его я начал не сейчас – такие мысли посещали меня и десять лет назад. Никто, независимо от отношения к коммунизму, не станет отрицать важность роли этого огромного государства на мировой политической арене, в особенности это касается Китая. Приводить иные доказательства значимости русского языка излишне, причина, по которой я говорю о нем, – в другом. Я встречался с различными китайскими и иностранными специалистами, все они признавали огромный вклад этой страны в мировую науку. Эта лепта вносилась не только после революции, исследования проводились и в царской России, хотя по значимости они не сравнимы с нынешними. Русские ученые написали множество ценнейших трудов по изучению санскрита и буддологии – «моим» областям научного знания, и эта традиция не нарушается с царских времен и по сей день. Прекрасный тому пример – знаменитые сборники по буддизму. Кроме того, всемирно известные грамматика и словарь монгольского языка написаны на русском языке, не зная которого, почти невозможно изучить монгольский. Приводя здесь эти факты, я всего лишь надеюсь, что китайские молодые исследователи, равно как и старшее поколение ученых, помимо английского, немецкого и французского, будут уделять внимание и русскому языку. Конечно, лучше всего найти в себе смелость изучить язык и стать настоящим специалистом, чтобы прогнать туда, где им следует быть, тех «героев», которые надувают народ.

Думаю, что обязательно найдутся несогласные с моей точкой зрения и будут ссылаться на мои же слова о том, что мы и один иностранный язык не можем толком выучить. Говоря об изучении сразу четырех языков – английского, немецкого, французского и русского – я могу показаться не более чем мечтателем. Однако я стараюсь руководствоваться здравым смыслом, и он подсказывает мне, что иностранные студенты вовсе не превосходят китайских. Результативному изучению иностранных языков в школе препятствуют лишь недостатки методики, низкое качество учебных пособий и слабые, некомпетентные учителя. Все эти проблемы возможно разрешить, и если мы справимся с ними, то изучение еще одного иностранного языка не будет сверхсложной задачей. И пусть меня называют мечтателем – что ж, я не прочь помечтать о прекрасном.

Бэйпин (Пекин), 6 мая 1947 года

Историческая наука и языкознание

Хотя языкознание и история являются отдельными науками, они во многом служат опорой и дополнением друг другу. История способна помочь лингвистике – это ни для кого не секрет. Первым шагом в изучении языка становится знакомство с прошлым народа, который говорит на нем, и таким образом языкознание становится как бы проводником в исторических исследованиях. Скажу больше, ответы на некоторые исторические вопросы могут быть получены только таким способом. В подтверждение своих слов приведу два примера.

Первым примером станет теория о доисторическом переселении индоевропейских народов. Эта научная гипотеза была выдвинута и доказана преимущественно на основании лингвистики, а ее описание основывается на сравнительном языкознании. Европейские ученые впервые соприкоснулись с санскритом только в конце XVIII – начале XIX века. Вскоре они обнаружили, что санскрит во многом схож с греческим языком и латынью. Дальнейшие исследования выявили принадлежность языка индийцев, которые всегда считались «цветной» расой, к той же языковой семье, что и древние европейские языки: несколько тысяч лет назад эти «братья» оказались разделены, а теперь вдруг вернулись к своим «родственникам». Для «белых арийцев» это стало большим и радостным событием. Известная этимологическая «формула»[9] – Dyaus-pitr (санскрит) = Zeus-pater (греческий) = Jupiter (латынь) – считается одним из величайших открытий XIX века; узнав, что санскрит, греческий, латынь и современные европейские языки восходят к одному первоисточнику, ученые обрели возможность реконструировать праиндоевропейский язык, ставший «предком» других индоевропейских языков. В этом праязыке использовались заднеязычные звуки, впоследствии они видоизменились по неизвестной причине и в языках восточной ветви (индийской группы) превратились в щелевые согласные, а в языках западной – в звуки [k], [kh], [g], [gh]. Возьмем для примера слово «собака»: по-гречески это будет «kuon», на латыни – «сanis», эти языки относятся к западной ветви. На санскрите «собака» звучит как «svan», на литовском – «szuo», эти языки относятся к восточной ветви. Числительное «сто» на латинском языке звучит как «centum», на греческом – «Hekaton», на авестийском – «satem», на санскрите – «sata», на литовском – «szimtas», на древнеболгарском – «suto», на русском – «sto». Обычно для исследований берется какое-то общеупотребимое слово, для западной ветви

Итак, праиндоевропейцы расселились в некоем районе Старого Света. Что же это за район, спросите вы. Да, вот еще один важный вопрос исторической науки! Археология, история первобытного мира и антропология могут помочь нам отыскать ответ на него, но без лингвистики эти науки могли бы предоставить лишь небольшое количество разрозненных сведений. Только язык способен объединить их и предоставить окончательный ответ, так обратимся же снова к лингвистике. Сперва рассмотрим, какие слова были в праиндоевропейском языке, реконструированном учеными. Особое внимание обратим на существительные, обозначающие животных, здесь можно заметить, что есть слова «корова», «лошадь», «овца», «собака», «свинья», «медведь» и др., но нет слов «тигр», «слон», «лев», «осел», «верблюд». Из обозначений растений можно отметить слова «ива», «береза», «бук» и др. Поскольку в праиндоевропейском языке нет слов, обозначающих тигра, слона и льва, это может означать, что праиндоевропейцы не встречали таких животных, а значит, не могли жить в тропическом климатическом поясе; в то же время нет и слов для обозначения моря, то есть и существование вблизи от морского побережья исключается. Также нет слова для обозначения верблюда, вероятно, они не знали, что такое пустыня. Однако этих данных недостаточно, чтобы с уверенностью сделать вывод о месте, где жили наши общие предки. Посмотрим на существительные, обозначающие растения. Среди них наиболее важное – «бук». Согласно многочисленным наблюдениям и исследованиям ученых, если провести линию из крупного немецкого города Кёнигсберга[10] в Северной Европе на юг, минуя Киев, к Одессе, расположенной на Черном море, бук будет произрастать только западнее, но не восточнее этой линии. Таким образом, родина праиндоевропейцев должна располагаться к западу от нее. Подводя итог, мы можем сказать, что местность первоначального расселения праиндоевропейцев, вероятно, находилась в районе от Центральной Европы до Северной Европы и простиралась дальше на восток. Взяв за основу сведения, предоставленные лингвистами, и учитывая исследования в других научных областях, мы получили очевидный результат. Изучение этого очень важного для истории вопроса опирается на языковую науку, а археология и антропология играют здесь лишь вспомогательную роль. Установить место, откуда расселялись праиндоевропейцы, – задача сверхсложная. Выше я изложил немало данных и пришел к неким выводам, которые могут показаться окончательными. Однако этот вопрос не так прост, как мои рассуждения, поэтому его нельзя считать закрытым. Для дальнейших исследований по-прежнему требуются усилия многих ученых, но вне зависимости от того, каков будет масштаб такой работы в будущем, выводы, полученные благодаря языкознанию, опровергнуть уже не получится. Ученые только дополнят их, чтобы приблизиться к истине.

С первым вопросом связан и второй, который также поднимается лингвистами. Известно, что есть две ветви индоевропейских языков – западная и восточная, их грамматические явления и географическое распределение не противоречат друг другу. Это выглядит абсолютно естественным и не вызывает никаких сомнений, а изучением этого явления занимались сравнительные лингвисты XIX века. В начале XX века ученые открыли в Центральной Азии несколько новых языков, вне всякого сомнения, принадлежащих к индоевропейской семье, среди них оказался и тохарский. Географически тохарский язык должен относиться к восточной ветви, поскольку все письменные свидетельства о нем были обнаружены в китайском Синьцзяне. Грамматика же этого мертвого языка определенно относится к западной ветви. На тохарском числительное «сто» звучит как «kant», что говорит о принадлежности тохарского к разряду «centum». Почему же среди индоевропейцев восточной ветви появилась этническая группа, говорящая на языках западной? Сейчас нет ответа на этот вопрос, разгадка которого смогла бы приблизить нас к пониманию взаимоотношений между культурами.

Третий вопрос также относится к индоевропейским языкам. Господин А. Сталь фон Гольштейн[11] однажды отметил, что в китайском языке есть слова, которые, похоже, как-то связаны с индоевропейскими языками[12]. Например, слово «собака» («цюань»), видимо, имеет то же происхождение, что греческое «kuon» и латинское «canis». Если мы обнаружим больше подобных примеров, не исключено, что у нас получится доказать общее происхождение китайского и индоевропейских языков и объединить китайцев и индоевропейцев в одну семью. Исключать такую возможность я не стану, однако замечу, что сейчас у нас нет никаких доказательств этой теории. Для решения подобной задачи следует брать в качестве примера для подражания методы европейских ученых и с их помощью изучать древнее произношение китайских иероглифов. Так мы реконструируем пракитайский язык, а затем сможем сравнить его с праиндоевропейским. Это, конечно, очень важный вопрос для исторической науки. Здесь мы также должны использовать инструменты лингвистики.

Мой второй пример касается расовой принадлежности людей, населявших в древности земли к западу от Китая. Сейчас в Центральной Азии и китайском Синьцзяне живут в основном тюркские народы, но кто населял эти регионы до прибытия туда тюрков? В некоторых древних китайских исторических книгах описываются происходившие там события, но из этих записей сложно понять, к какой расе принадлежали эти так называемые варвары («хужэнь»). В главе «Государство Юйтянь» «Повествования о Западных землях» («Сиюйчжуань») хроник «Вэй шу» есть описание их наружности: «К западу от Гаочана у жителей всех стран глаза лежат глубоко, а носы выступают вперед. Только в одной из этих стран люди обликом похожи не на ху (варваров), а на хуася (китайцев)». То есть, отличие хужэнь от китайцев состоит в том, что «глаза лежат глубоко, а носы выпирают вперед». Безусловно, у европеоидов «глаза лежат глубоко, а носы выпирают вперед», но тюрки тоже не сильно расходятся с этим описанием, поэтому мы по-прежнему не можем с уверенностью установить расу варваров-хужэнь. После того

Из трех новых языков, следы которых обнаружены в начале XX века в Центральной Азии, тохарский образует самостоятельную ветвь. Ученые по-прежнему расходятся во мнениях по поводу этнической принадлежности народа, говорившего на нем, поэтому мы не можем подробно обсудить эту тему. Два других языка – хотанский и согдийский – после изучения были отнесены к иранской группе индоевропейской языковой семьи. Люди, говорившие на них, скорее всего, тоже были родственны иранцам. Но вернемся к вопросу, поставленному выше: какие народы жили в Центральной Азии до прихода туда тюрков? По меньшей мере мы можем ответить, что большинство представляли иранцы.

Я привел всего два примера, но на деле их гораздо больше. Моей же задачей было показать, как лингвистика способна помочь историческим исследованиям. Пусть сказанное мною – известные всем прописные истины, но их небесполезно озвучить еще раз. Множество самых разных наук помогают в исторических исследованиях, а вот лингвистике, к сожалению, не уделяется должного внимания. Я поднял этот вопрос, чтобы привлечь к нему взоры всех читателей. Кроме того, я думаю, многие лингвисты ограничивают область своих научных интересов только языкознанием, не желая выходить за его пределы. Это вызывает у меня большое сожаление. Конечно, не все результаты лингвистических исследований можно применить к истории, но некоторые подходят для этого, и выводы, полученные в ходе подобных совместных опытов, вполне достоверны. Чтобы побудить своих коллег к действию, я и написал эту статью.

Пекинский университет, 29 ноября 1947 года

Нужны ли китайским университетам иностранные профессора

Из-за академической отсталости Китая и особенно из-за нехватки преподавателей порой мы просто вынуждены приглашать иностранных профессоров на службу в наши университеты. Но, как и во всем, тут есть несколько условий и оговорок.

Поделюсь своим собственным опытом. Более десяти лет назад я был студентом одного из государственных университетов Бэйпина. Факультет иностранных языков и литературы, на котором я учился, считался одним из лучших в стране прежде всего потому, что большинство наших профессоров были иностранцами, и, говорят, видными учеными. Помню, с каким почтением и трепетом я входил в университетские аудитории и поначалу не осмеливался произнести ни слова, но постепенно стал сомневаться в компетенции некоторых преподавателей. Эти профессора в основном были приглашены из Великобритании и США, и поэтому, разумеется, говорили по-английски. Думается мне, только это у них и получалось, а какую научную деятельность они вели – остается большим вопросом. Одна женщина-профессор, магистр Стэнфордского университета, преподавала нам историю английской письменности. В первом семестре в качестве учебного пособия нам была рекомендована книга по общему языкознанию за авторством известного датского лингвиста. Текст в ней не был особенно сложным, но объяснения нашего преподавателя от занятия к занятию становились все более запутанными, например, закон Гримма[13], который сейчас мне не кажется чем-то особенным, тогда не понял никто. Вероятнее всего, профессор не знала никаких классических языков, кроме английского. Во втором семестре у нас поменялся учебник. Профессор рассказывала нам о Джеффри Чосере[14], считалось, что она очень хорошо разбирается в его творчестве. Сначала нам громко продекламировали первую часть «Кентерберийских рассказов». Все побледнели – так напугались. К счастью, мы скоро обнаружили, что все умения профессора ограничиваются одним лишь чтением первой части, тогда страх наш пропал и румянец вернулся на лица. Как оказалось, наш преподаватель не слишком хорошо понимала даже английскую грамматику средних веков, поэтому вскоре мы стали изучать Чосера в переводе на современный английский. Подумать только, и этот предмет назывался историей английской письменности!

Преподаватель истории европейской литературы тоже был американцем. В качестве пособия он использовал им же самим написанную книгу – это был увесистый том в пятьсот-шестьсот страниц в красивом твердом переплете. При одном взгляде на этот впечатляющий труд любой невольно начинал испытывать уважение к его автору, но при более тщательном изучении становилось ясно, что, помимо толщины, у книги нет никаких других достоинств. Ни одна страна не согласилась бы выделить деньги на подобное издание, разумеется, за исключением Китая: книга содержала краткие характеристики многочисленных шедевров мировой литературы. При внимательном и вдумчивом чтении было легко заметить сомнительность этих описаний, а вернее, почти все они были спорными. Очевидно, автор не читал в оригинале те произведения, о которых взялся рассуждать, более того, даже в переводе он был знаком лишь с некоторыми из них. Профессор просто переписал тексты других авторов, но и это сделал небрежно, что говорит об отсутствии усердия хотя бы для внимательного копирования чужих работ. Впрочем, это обстоятельство не помешало ему стать уважаемым преподавателем в нашем университете.

Рассказывать о каждом учителе-иностранце я не стану – все они, за некоторым исключением, были одинаковыми независимо от того, из какой страны прибыли. У себя дома они оканчивали университеты. Не знаю, какую работу им удалось бы найти на родине, но уж точно не должность университетского лектора. Кто-то из них, возможно, стал бы ассистентом преподавателя или учителем в средней школе, а кто-то – продавцом в магазине или мелким чиновником в государственном учреждении. Но такие должности не столь почетны, вот они и приехали в Китай, где их с радостью приняли.

Если бы те преподаватели, о которых я говорю, трудились честно и добросовестно, то через несколько лет наверняка достигли бы каких-нибудь успехов. Многих из них привело в Китай любопытство – им хотелось взглянуть на таинственную страну. Научившись притворно улыбаться, жеманничать, кланяться и складывать руки в знак приветствия, выучив три фразы на китайском и считая себя знатоками Китая, они возвращались на родину. Там они писали толстые книги о Китае, становились известными, богатыми и счастливыми. Некоторые из них изучали в своей стране синологию и при первой возможности отправлялись в Китай продолжать исследования. Курсы, которые они вели в китайских университетах, не были связаны с их научными трудами. Они могли преподавать историю, философию, греческий язык, латынь и классическую литературу. Немцы преподают французский, американцы – немецкий. Они все умеют. При этом не забывают и о себе – просят студентов переводить китайские древние книги и поэзию всех жанров

Нетрудно понять, чему можно научиться у таких учителей. Эти преподаватели дурачат молодых китайских студентов и не справляются со своими обязанностями. По возвращении на родину их, конечно, спрашивают, чем они занимались в Китае. Те отвечают, что были профессорами. Их родственники и друзья, разумеется, очень удивляются, что такие люди могут работать профессорами в Китае, и делают соответствующие выводы о нашем высшем образовании. Передавая друг другу сплетни, они формируют устойчивые предубеждения, с которыми очень сложно бороться, и даже рассказ об истинном состоянии китайской высшей школы становится бесполезен. Хочу уточнить – да, академические знания наших профессоров не дотягивают до уровня коллег из прогрессивных стран, но они не настолько плохи, как может показаться людям с предубеждениями! Конечно, среди наших профессоров встречаются такие, чей подход к работе не отличается от описанного мною выше. Но в Китае есть и по-настоящему видные ученые, которых с почетом принял бы любой университет мира, поэтому равнять их с теми иностранными профессорами совершенно недопустимо. Чтобы избежать подобного нелепого фарса, не следует предлагать профессорские должности иностранцам, чьей компетенции хватает только на работу учителем в средней школе или продавцом в магазине; пусть они остаются в своих странах и трудятся там. На службу в наши университеты надо приглашать иностранных специалистов с совсем иными качествами.

Например, ученый с мировым именем, американский геолог Амадеус Уильям Грэбо[15], работавший в Пекинском университете, был одним из таких. Полжизни он провел в Китае, у него учились многие талантливые студенты, и можно сказать, что китайские достижения в геологии и палеонтологии – это достижения господина Грэбо. Вот какие профессора нужны в наших университетах! Для Китая будет честью, если такие специалисты, как господин Грэбо, станут обучать нашу молодежь, пусть даже многие из них не смогут, подобно ему, прожить здесь много лет. Другой пример – Джон Дьюи и Бертран Рассел. Они просто путешествовали по Китаю, но несколько их лекций все же имели огромное значение[16].

Помимо известных ученых, университеты нуждаются и в рядовых иностранных преподавателях. Однако назначать на любую должность, будь то профессор или простой учитель, следует с большой осторожностью. Например, мы можем перенять британско-немецкий подход и считать преподавателями тех приглашенных специалистов, которые учат студентов практическому применению иностранных языков, а звание профессора давать только самым видным ученым, которые имеют его и у себя на родине. Именно об этом я и говорил в самом начале.

30 января 1948 года, Пекинский университет

Нужны ли на первом курсе университета обязательные дисциплины

Сейчас в высших учебных заведениях на первом курсе существуют так называемые обязательные для изучения дисциплины. Они есть в гуманитарных, технических, правовых, сельскохозяйственных, промышленных и медицинских университетах. Определяя эти дисциплины, Министерство образования, конечно, руководствовалось советами множества специалистов, но я полагаю, что здесь все еще есть место для дискуссии. Область научного знания, которой я занимаюсь, – гуманитарная, поэтому и говорить я буду о дисциплинах в гуманитарных вузах. Все дальнейшие рассуждения являются моим субъективным мнением, но мнение даже одного человека может быть ценно для специалистов, поэтому я решил изложить его письменно.

Итак, обязательными дисциплинами для изучения на первом курсе гуманитарного университета являются:

– китайский язык;

– общая история Китая;

– иностранный язык;

– общая зарубежная история.

Из двух следующих дисциплин следует выбрать одну:

– введение в философию;

– логика.

Далее из шести предложенных дисциплин также выбирается одна:

– общая математика;

– общая физика;

– общая химия;

– общая биология;

– общая геология;

– общая психология.

И, наконец, из следующих четырех дисциплин выбирается одна:

– общая юриспруденция;

– политология;

– экономика;

– социология.

Из всех названных выше дисциплин очевидными для изучения на первом курсе гуманитарного вуза являются лишь несколько. Например, иностранный язык – важный инструмент в научных исследованиях, а логика, возможно, помогает в рассуждениях и методологии. Общественные науки обычно не изучают в средней школе, поэтому студентам также будет полезно познакомиться с ними. Для чего могут понадобиться все прочие дисциплины, мне представляется с трудом.

Прежде всего, поговорим о китайском языке. Учебники для первокурсников сейчас обновляются, их содержание становится разнообразнее, но излагаемый материал не сильно отличается от представленного в пособиях для средней школы, чаще всего это несколько произведений на вэньяне и несколько – на байхуа[17]. Возникает вопрос – зачем заставлять студентов тратить целый год на чтение произведений, которые они, вероятно, уже прочли? Если за шесть лет в начальной и столько же в средней школе у ученика так и не сформировался хороший уровень владения родным языком, вряд ли один дополнительный год поможет решить эту проблему.

Изучение истории в университете выглядит не менее забавным. Не знаю, как дела обстоят сейчас, но в мое время историю Китая изучали сперва в начальной школе высшей ступени, затем в средней школе начальной ступени и еще раз – в средней школе высшей ступени. Параллельно с этим нам преподавали всемирную историю. Я думаю, этого времени вполне достаточно, чтобы получить представление об истории нашей страны и прочих государств. Даже если преподаватели в университете излагают материал иначе, чем в средней школе, изучать его повторно вовсе не обязательно. Я не отрицаю важности истории, для студентов-гуманитариев она очень важна. Ни в одном исследовании нельзя избежать обращения к историческим фактам, а для этого зачастую требуются специальные знания, которые не получишь на уроках по общей истории. Курсы исторических факультетов помогут студенту разобраться со сложными вопросами, если такие возникнут, а так называемые «Общая история Китая» и «Общая зарубежная история» будут мало для него полезны.

Теперь о естественных науках. Среди обязательных дисциплин их шесть. Математика[18] привносит в исследования математическую логику, но я не могу представить, для чего студентам гуманитарных университетов нужны все остальные науки. Если подразумевается получение базовых знаний, учащимся достаточно пройденного в средней школе, а в специальных знаниях, я думаю, они не нуждаются. Например, зачем исследователю арабского языка или санскрита зоология и геология? Человек, не знающий закономерности наследственности у дрозофил или особенности геологической структуры, может написать хорошую грамматику арабского языка или санскрита, так же как повар, который не умеет шить, способен приготовить вкусное блюдо.

Учеба в университете длится четыре года, и даже если с первого курса взяться за специализированные дисциплины конкретного факультета, за этот срок вряд ли удастся на должном уровне изучить весь необходимый материал. Теперь же из этих четырех лет студентам приходится тратить целый год на так называемые обязательные дисциплины. Это очень сложно понять. Административные органы в сфере образования, с одной стороны, настаивают на

Нынешняя система китайского университетского образования имеет множество недостатков. Например, немало трудностей создает смешение системы оценивания знаний и существующей организации обучения, что даже теоретически трудно вообразить. Однако более всего, на мой взгляд, нашим студентам мешают дисциплины, изучение которых мало чем оправдано – на них тратится время, которое полезнее было бы посвятить специализированным предметам. Я искренне надеюсь, что административные органы в сфере образования переосмыслят необходимость обязательных для изучения дисциплин, а лучше и вовсе их отменят.

13 ноября 1948 года

Учителя и ученики

Я прожил в Пекине более двадцати лет, сначала был здесь студентом, потом стал учителем. Учителем я остаюсь по сию пору, и, как мне кажется, буду им до конца жизни. Оглядываясь назад, я часто думаю о самом глубоком переживании, что мне довелось испытать за все это время. Речь об отношениях между учителем и учеником.

Эта связь – вовсе не новое явление. Известно, что в прошлом учителя почитали в соответствии с нормами конфуцианской морали, равняли его с небом, землей, государем и родителем. Принято считать, что учитель обладал абсолютным авторитетом, однако о том, как было на самом деле, я говорить не осмелюсь, поскольку родился слишком поздно и не застал эти времена. Начальная школа, в которую я поступил, была заведением нового типа, мы уже не начинали учебу с «Фамилий ста семей» («Байцзясин») и «Троесловия» («Саньцзыцзин»)[19]. Нас учили читать такие иероглифы, как «человек», «рука», «нога», «нож», «мера длины чи». Внешне казалось, что ученики уважают учителя, – едва завидев его, они начинали кланяться, хотя он был еще далеко, некоторые и вовсе теснились в сторонке, как мышки, прячущиеся от кошки. Ученики никогда не высказывали учителю своего мнения, ничего подобного и вообразить было нельзя. Преподаватель же был очень строг к своим подопечным: как говорится, «Обучение без строгости есть нерадение учителей»[20]. Разве может нестрогий человек быть учителем? К ученикам нередко применяли телесные наказания, чаще всего учитель выкручивал уши или бил по рукам линейкой. Конечно, воспитанникам было тяжело терпеть такое обращение, поэтому даже двенадцати-тринадцатилетние ученики шли на риск и «бунтовали».

Мне довелось участвовать в двух таких «бунтах» – в начальной и средней школе. Первый раз мы всем классом объединились против учителя рисования, который отличался особенно свирепым нравом и часто бил нас. В знак протеста мы перевернули учительский стол и устроили настоящую демонстрацию. Он сразу спасовал, уволился и больше не работал в школе. Это был успешный «бунт». Другой «бунт» произошел против учителя вычислений на счетах. Он тоже бил своих учеников, и порой, казалось, получал от этого особое наслаждение. У него действовало правило: при ошибке на одну цифру в счете ученик получал один удар линейкой. Иногда мы по невнимательности ошибались в сотнях, что приводило к невообразимо печальным последствиям. И вот однажды весь класс решил забастовать. Увы, среди нас оказался предатель, поэтому некоторые ученики все-таки явились на урок. Мы проиграли и были биты так, что наши руки распухли и болели несколько дней.

В университете ситуация немного изменилась. Поскольку мы стали студентами, по рукам нас уже не били, но порой внушительный и строгий вид преподавателей обжигал сильнее огня. Я помню одного профессора, который намеренно занижал своим ученикам оценки. Перед каждым экзаменом он словно ставил себе задачу – выставить наихудшие баллы вне зависимости от реальной успеваемости того или иного студента, и эту задачу он стремился выполнить. Он прославился на весь университет, но слава эта была, прямо скажем, сомнительная. Другой профессор поступал наоборот. Перед экзаменом он оговаривал, что, например, ответ на пять вопросов из десяти позволит студенту получить удовлетворительную оценку, а за верный ответ на каждый следующий вопрос ему будет добавляться по десять баллов. На самом деле тот профессор и вовсе не просматривал экзаменационные работы, а оценки ставил сразу, не глядя. Все были очень счастливы, отметки у всех были прекрасные. Если кто-то вдруг подольше задерживался возле профессора после экзамена, тот спрашивал: «Вам кажется, у вас плохая оценка?» – и легким движением руки прибавлял еще десять баллов.

Понятие «подхода к обучению» тогда, похоже, вовсе не существовало. О таких вещах, как учебная программа и учебные планы, никто и не слышал. Во время урока профессора бывали многословны и говорили обо всем, что приходило в голову. Они могли и о погоде потолковать, и поругаться на кого-нибудь, и рассказать историю из древних времен, и просто поболтать. Словом, поступали как им вздумается, не обращая внимания ни на кого, кроме самих себя. Некоторые засыпали прямо на уроке. Другие могли за целый учебный год не обменяться со студентами ни одной репликой. Третьи одновременно вели занятия в восьми университетах, и чтобы справиться с накладками по времени, им приходилось составлять специальный график. Конечно, не все профессора позволяли себе такое. Некоторые усердно и самоотверженно делились своими знаниями, но это, скорее, были исключения.

Как учителя относились к ученикам, так и ученики относились к учителям. Они не стремились получить пользу друг от друга, а враждовали. Учителя преподавали, чтобы заработать на жизнь или подняться по службе и разбогатеть, а студентам нужен был университетский диплом. Такими и были отношения между учителями и учениками.

Наконец наступил 1949 год[21], знаковый для нашей истории, и об этом следует поговорить особо.

Началось время стремительных перемен, и за минувшие сорок лет мне довелось стать свидетелем многих восхитительных и трогательных событий. Порой мои эмоции были так сильны, что не давали мне заснуть всю ночь напролет. Какое же счастье было узнавать новости о том, что очередной семидесятилетний профессор, известный и уважаемый ученый, невзирая на преклонный возраст, с почетом вступал в Коммунистическую партию Китая! Когда я слышал похвалу в адрес моего тогдашнего преподавателя, человека трудолюбивого и настойчивого, от переизбытка чувств я снова и снова оказывался во власти бессонницы. Мои коллеги и однокашники делали значительные успехи в современных направлениях науки, следовали самым последним веяниям. Вокруг них становилось все меньше и меньше старого, все больше и больше нового. Отправляясь на пару месяцев за рубеж, я каждый раз по возвращении чувствовал, что сильно отстал. Тогда я понимал, что наша Родина, наши преподаватели и студенты очень быстро движутся

Сейчас учителя преподают в соответствии с детальными учебными планами, а содержание занятий заранее обговаривается – время дорого, никто больше не позволяет себе болтать зря. Теперь успеваемость студентов стала важна не только для них самих, но и для их преподавателей. Более того, иногда учитель может даже прийти в общежитие, чтобы дать дополнительные консультации или справиться об учебном процессе. Порой, проходя в сгустившихся сумерках через затихший кампус, я вижу свет, горящий в окнах, – это мои коллеги-преподаватели готовятся к лекциям, просматривают литературу, штудируют словари. Верно говорят – если хочешь подать ученику чашу с водой, то сперва нужно самому наполнить ведро. Ни один из учителей не войдет в аудиторию к студентам неподготовленным.

А что же ученики? Абсолютное большинство делает то, что требует от них учитель. Они усердно трудятся и серьезно подходят к изучению материала. Однажды в стенгазете на доске я заметил такие слова: «Тихо шелестят волны, но громко читаются книги». Эта фраза ярко описывала, как студенты вслух читают книги на иностранных языках, и прекрасно отразила ситуацию в университете. Сегодня учителя преподают не для заработка и тем более не для того, чтобы продвинуться по службе и разбогатеть. Студенты учатся не ради диплома об окончании университета. Все мы обрели общую великую цель, и относимся друг к другу по-товарищески. Никогда прежде в тысячелетней истории Китая такого не было, да и не могло быть.

Если кто-то расскажет студентам о тех печальных временах, к счастью, давно минувших, они наверняка примут эти слова за шутку или сказку, ведь современная молодежь не переживала ничего подобного. Порой я и сам вспоминаю прошлое, словно это был сон. Однако это факты, которые пока нельзя считать историческими, поскольку с тех пор миновало не так много лет. Оглядываясь назад с высоты сегодняшнего дня, вспоминая об отношениях между учителями и учениками, разве я не предаюсь тяжелым думам?

Вспоминать прошлое небесполезно, ведь его переосмысление позволяет нам еще больше любить настоящее, новый Китай, новый Пекин.

Я хочу с бесконечным теплом воспеть педагогов и студентов нового Пекина.

7 апреля 1963 года

И моря книг мне мало

Во все времена и во всех странах существовали люди, ценившие книги наравне с собственной жизнью. Думаю, что я один из таких.

Книги дарят нам знания, мудрость, веселье и надежду, но порой могут добавить забот и даже привести к бедствиям. В годы «культурной революции»[22] я подвергся обвинениям и критике из-за того, что собирал книги времен феодализма и капитализма, а также некоторые иностранные издания. Когда в 1976 году произошло землетрясение[23], мне говорили, что гора книг, которую я воздвиг у себя дома, чудом не закрыла мне путь к спасению.

Критика и обвинения пронеслись мимо и нисколько меня не изменили. Я по-прежнему люблю книги, и сегодня моя библиотека занимает несколько комнат. Сколько книг у меня всего, я затрудняюсь сказать, думаю, гораздо больше, чем у других людей. Помню, как рабочий, который устанавливал в моем доме сейсмические укрепления, часто говаривал мне, что никогда раньше не видел столько книг. Теперь благодаря заботе ректора нашего университета вся моя коллекция размещена на полках в специальных кабинетах, а те времена, когда книги в беспорядке лежали повсюду в спальне, гостиной и даже коридоре, давно в прошлом.

Некоторые молодые люди, увидев мою библиотеку, удивленно спрашивают: «Неужели вы читали все эти книги?» Я откровенно признаюсь, что читал только малую их часть. Далее почти всегда я слышу: «Тогда зачем же вам столько книг?» И вот тут у меня действительно нет ответа. Я не рассматривал книги с точки зрения психологии коллекционирования и поэтому не могу ответить на этот вопрос. Полагаю, китайские и зарубежные библиофилы тоже не всегда могут дать объяснения, а если и называют какие-то причины, то все они совершенно разные.

Для проведения настоящих научных исследований моих собственных книг недостаточно. Возможно, область моего научного интереса слишком неординарна – как бы то ни было, пока я не нашел такой библиотеки, которая хоть немного удовлетворила бы моим требованиям. Отсутствие необходимой литературы порой не дает мне продолжать исследования по некоторым направлениям, что не может не огорчать. В ящике моего стола теснится немало неоконченных рукописей. Иногда я в шутку говорю друзьям: «Найти достойную библиотеку при моей специальности даже сложнее, чем провести „четыре модернизации“[24]. Когда у всего народа доход возрастет вдвое, у меня вряд ли что-то изменится».

Истинный смысл этих непримечательных рассуждений в том, что в моей специальности, как и в нашей стране в целом, немало трудностей. Фундамент, что мы заложили в прошлом, не слишком прочен, и, хотя после 1949 года проделано немало работы, нам сложно бороться с укоренившимися проблемами. Сейчас остается только возложить надежды на будущее и обратиться с призывом к коллегам. Давайте общими усилиями копить опыт и знания, чтобы наконец переломить ситуацию! В древности говорили: «Предки сажают деревья, а потомки наслаждаются их тенью». Так давайте будем теми, кто сажает деревья.

Утро 8 июля 1985 года

Особенности преподавания иностранных языков в Китае

Всю жизнь я сам изучал иностранные языки и обучал им других, и обобщить весь этот опыт довольно трудно. Говорит ли это об отсутствии у меня знаний? Конечно, нет. Просто в двух словах об этом не расскажешь.

На протяжении почти тридцати лет – до 1949 года и после всех тогдашних событий – я занимал руководящую должность на факультете восточных языков Пекинского университета: занимался административными делами, а параллельно с этим вел исследования в интересующей меня области науки. Профессиональная деятельность и умственное воспитание всегда оставались для меня приоритетом; я часто бывал на всевозможных заседаниях. Вспоминаются слова товарища Фэн Чжи[25]: «При весеннем цветении и под осенней луной сколько времени мы заседаем?» Я порой шучу, что сейчас развелось много всяких «наук», и, если вдруг появится «наука о заседаниях», было бы забавно поучаствовать в исследованиях и даже написать, например, «Введение в науку о заседаниях». Думаю, книга получилась бы яркой и образной, с теорией и практикой, чтобы в будущем открылись новые возможности для наших исследований и повысился уровень их научности. Книга бы расходилась огромными тиражами, усугубляя, тем самым, и без того нелегкую ситуацию с нехваткой бумаги в издательствах…

Часто на заседаниях поднимался вопрос о методах обучения иностранным языкам. Мои коллеги-преподаватели, работающие в учебных заведениях по всей стране, должны помнить, как в этой области обстояли дела всего несколько десятков лет назад. Сколько усилий тогда было потрачено на попытки создать эффективную методику преподавания иностранных языков! Каждые несколько лет у нас появлялся новый эталон: интенсивные курсы, методика Рахманова[26], лексический

Вспомнить, что из этого получилось, не составит труда. Конечно, нельзя сказать, что эксперименты с методами преподавания оказались совершенно провальными. После 1949 года мы продвинулись довольно далеко, наши достижения в изучении иностранных языков намного превосходили те, что были раньше. В то же время честным будет признать, что результаты тех поисков не оправдали затраченных на них усилий и времени. Мы до сих пор не можем с уверенностью сказать, какой метод самый подходящий, самый эффективный.

По моим наблюдениям, за прошедшие несколько лет в научном сообществе не возникало разговоров о новых методиках преподавания иностранных языков, равно как не рассматривались идеи возврата к способам обучения, имевшим место до «культурной революции». Означает ли это, что мы шагнули назад? Я бы так не сказал. Может быть, уровень обучения наших студентов сильно упал? И с этим нельзя согласиться. Все наши достижения в сфере изучения иностранных языков невозможно просто взять и отменить.

Некоторые, возможно, скажут: «Сначала вы говорите, что старые методики не оправдали затраченных на них усилий, потом говорите, что отказ от этих методик тоже не привел к каким-то успехам. Это смахивает на диалектику, а на самом деле просто жонглирование словами!» Я пока оставлю это и немного поговорю о другом.

Помню, в одном из произведений Лу Синя[27] я прочитал историю о том, как некий человек продавал на рынке средство для истребления клопов, завернутое в бумагу. Покупатель приобрел этот сверток, и, придя домой, принялся его разворачивать. Под первым слоем бумаги оказался второй, потом еще и еще, пока, наконец, не выпала крохотная записка со словами: «Ловите клопов с усердием». Думаю, эта притча не лишена практического смысла.

С изучением языков происходит нечто похожее. Я нисколько не отрицаю важности методик преподавания, но нам вовсе не нужно использовать их бездумно и все сразу. Следует помнить, что в основе любого обучения, в особенности если дело касается иностранных языков, лежат усердие и ежедневная практика. Ученик должен сам отыскать наиболее подходящий для себя метод, пусть он борется, пусть узнает, что все ценное дается нелегко.

Здесь я снова хочу поговорить о немецкой школе обучения. Не буду затрагивать теорию, сам я с ней не знаком, а заниматься сочинительством в данном случае не имею права. Поговорим о практике. Я начинал учить русский язык в Германии. Каждую неделю у нас было два занятия по два часа – всего четыре часа в неделю. На первом уроке мы повторяли вслед за учителем буквы русского алфавита, и мне показалось, что темп обучения установился довольно умеренный. После второго занятия учитель рекомендовал нам самостоятельно учить слова и грамматику, а также выполнять упражнения из учебного пособия, не дав более никаких объяснений. На уроке мы также делали задания из учебника, в том числе и на говорение, читали по-русски, переводили на немецкий, а когда делали ошибки, преподаватель поправлял нас. Примерно через две недели он задал нам прочитать рассказ Николая Гоголя «Нос». Для меня это стало настоящим ударом – понять, о чем говорится в тексте, было ну совершенно невозможно! Словарь тоже толком не помогал – мне удавалось найти только первую половину почти каждого слова, а во второй половине окончание менялось в соответствии со склонением или спряжением. Грамматика языка была мне незнакома, я непрерывно штудировал справочники в поисках информации по флективности. Из-за всего этого подготовка к часовому занятию занимала у меня пять-шесть, а то и семь-восемь часов. Это было действительно тяжело, зато за один семестр мы освоили учебник и полностью прочитали «Нос». Такой метод преподавания, как мне кажется, дает ученику возможность в полной мере проявить усердие и инициативность, поскольку предлагает сразу же погрузиться в практику. Этим своим опытом я не раз делился с теми, кому он был интересен, а в годы «культурной революции» меня обвинили в распространении «фашистских» методов обучения. Трагикомичность этой ситуации в том, что описываемый мною метод действительно был весьма распространен в Германии, но изобрели его вовсе не фашисты. Еще в XIX веке один европейский ученый говорил, что при обучении плаванию учитель должен столкнуть ученика в воду. Если тот не утонет, значит, научится плавать. Надеюсь, это просто метафора, и никто не воспользуется таким способом буквально, но в целом обучение языкам выглядит именно так. Возможно, кто-то посчитает этот метод диковатым, но лично мне так не кажется. Метод очень эффективный, и благодаря ему студенты получают шанс раскрыть весь заложенный в них потенциал.

Мне кажется, это немного похоже на усердную ловлю клопов, и пусть я говорю прописные истины, но прилежание и неустанная практика – вот залог успеха. Десятилетиями мы пытались найти наиболее эффективную методику преподавания, что вполне объяснимо, но забывали уделять должное внимание вовлеченности в процесс самих студентов. Я – «старый солдат» на этом поле боя. Мы долгое время топтались на одном месте, и вот, по прошествии стольких лет, я стою на пороге старости, имея в запасе такой опыт, от которого сам краснею. Возможно, с моим мнением согласятся не все, и мне было бы очень интересно узнать, что скажут по этому поводу мои шанхайские коллеги, преподающие иностранные языки.

27 июня 1986 года

Я и иностранные языки

Знакомство с иностранными языками я начал с английского. Мне в ту пору исполнилось десять лет, я был учеником первого класса начальной школы старшей ступени. Английский тогда вовсе не был обязательным предметом, его изучали в вечерней школе. Много времени я ему не посвящал, но мне запомнилось, как я возвращался с уроков поздним вечером, а в воздухе разливался сладко-терпкий аромат пионов. Конечно, это было весной.

Больше всего неприятностей мне доставили так называемые слова движения[28] – to be и to have никак, на мой взгляд, не были связаны с движением, так почему они относились именно к этой части речи? Учитель не смог вразумительно ответить на этот вопрос, равно как и все остальные, к кому я обращался. Намного позже я понял, что перевод английского слова «verb» (от латинского «verbum») как «слово движения» не слишком точный, поэтому младшеклассники и путаются.

Я и подумать не мог, что вскоре после окончания начальной школы, лишь немного освежив в памяти

В средней школе уроки английского стали регулярными, но я, к сожалению, забыл, как они проходили в течение этих двух с половиной лет. Кажется, в нашем учебнике были «Пятьдесят известных историй в пересказе», «Тысяча и одна ночь», «Сказки Шекспира», «Книга эскизов»[29] Вашингтона Ирвинга, а еще мы читали произведения Маколея[30]. Имя учителя я позабыл. Помню, что после окончания средней школы начальной ступени нам нужно было отучиться еще полгода в средней школе старшей ступени, поскольку мы начинали учебу весной. Эти полгода английский нам преподавал господин Чжэн Юцяо. Он тогда очень впечатлил меня. Судя по акценту, учитель был южанином, прекрасно знал английский и имел отличное произношение. Господин Чжэн был замечательным педагогом несмотря на то, что курил опиум. Просыпался он поздним утром и часто не успевал прийти в класс к началу урока. Тогда старосте приходилось идти к нему на квартиру и напоминать о занятии. Наши сочинения господин Чжэн проверял особым способом: обычно он ничего не исправлял в самом тексте, но заключал написанное в круглые скобки – это означало, что текст не принят. После учитель писал новое сочинение, вероятно, получая от этого процесса невероятное наслаждение. Всем это казалось странным, и, конечно, такого учителя забыть сложно. Спустя двадцать лет, уже отучившись в старшей школе и университете, поработав преподавателем и побывав за границей, я вернулся из Европы в Цзинань и посетил свою альма-матер. Почти все наши старые преподаватели к тому времени скончались, и только господин Чжэн Юцяо одиноко жил в доме неподалеку от озера Даминху. Мы оба были крайне взволнованы нашей встречей, такого смятения чувств я совершенно не ожидал. Окна одной стороны дома господина Чжэна были обращены к силуэтам гор Цяньшань, другой – к спокойным и широким изумрудным водам озера. Пейзажи были прекрасны, но одинокий старик, кажется, совершенно не восхищался этой красотой. С тех пор я больше с ним не встречался. Полагаю, он уже давно покинул этот мир.

Порой справиться с нами, учениками средней школы, было совсем не просто. Мы испытывали каждого нового учителя, нам было важно понять, на что тот способен. Полагаю, такова психология подростков. Помню, как однажды мы решили подловить только начавшего работать в школе преподавателя английского: нашли в словаре наречие «by the by», совсем не редкое, но показавшееся подходящим для нашего плана, и спросили учителя, что оно обозначает. Учитель ничего не ответил, а лицо его стало пунцовым. Мы ушли, довольные тем, что доказали: преподаватель он так себе. Вероятнее всего, после нашего ухода он сам заглянул в словарь, а при следующей встрече спросил: «Вы, наверное, нашли это „by the by“ в книге?» Мы улыбнулись и промолчали. К счастью, учитель оказался весьма великодушен и не стал мстить нам за эту обиду.

Помимо изучения английского в школе, я каждый вечер ходил на дополнительные занятия в научное общество Шанши. Директором там был Фэн Пэнчжань – уроженец провинции Гуандун, говоривший с гуандунским акцентом. Господин Фэн с семьей жил в большом доме, пять или шесть комнат которого и были отданы под классы научного общества. Частенько осенью мы слышали, как на той половине дома, где жила семья господина Фэна, трещат сверчки. Оказывается, учитель обожал этих насекомых и не жалел денег на покупку самых лучших. Мне же такие траты казались пустыми, возможно, потому, что у меня просто не было денег на покупку сверчков. Зато господин Фэн охотно приобретал их, и поговаривали, что во время сверчковых боев он делал высокие ставки.

Помимо учителя Фэна, в научном обществе Шанши работали и другие учителя. Например, господин Ню Вэйжу – полный мужчина с густой бородой и усами – знакомил нас с историей на английском, а господин Чэнь Хэчао роскошно одевался и выглядел элегантно, как аристократ. Вероятно, их английский был неплохим, и преподавали они добросовестно.

Учебники английского, по которым мы там занимались, я помню не все. Могу назвать лишь один, который сложно забыть, – это грамматика Несфилда. Тогда она казалась мне очень трудной, я преклонялся перед ней, а позже выяснил, что эта книга была специально написана англичанами для колониальных народов. Грамматика Несфилда дала мне немало ценных сведений, и впоследствии я не встречал учебника с таким богатым содержанием.

Как долго я посещал научное общество Шанши, с уверенностью сказать трудно. Мне кажется, это продолжалось несколько лет. Вероятнее всего, именно благодаря этим занятиям я подтянул свой английский до хорошего уровня и позже, поступив в старшую школе Бэйюань при Шаньдунском университете, оказался лучшим в классе. Тогда с нами занимались три преподавателя. Фамилия первого была Лю, имя я забыл, помню только прозвище – очень неприятное на слух, а второго звали Ю Тун. Этих двоих преподавателей мы уважали, чего не скажешь о третьем. Его имя и фамилию я не помню, мы недолюбливали его и однажды устроили небольшое восстание: на экзамене сдали чистые листы вместо написанных работ. После нашего «бунта» этого учителя уволили. Я тогда был старостой, и мне пришлось сильно напрячь мозги.

В старшей школе Бэйюань я начал понемногу изучать немецкий. Фамилия учителя была Сунь, его широкое квадратное лицо украшали роскошные усы, как у немецкого императора Вильгельма II. Имей он более выдающийся нос, то стал бы совсем похож на немца. Мы занимались по очень своеобразному учебнику, составленному в католическом храме города Цзинина провинции Шаньдун. Учитель наш говорил с шаньдунским акцентом – похоже, во

Подобные стихи относятся к «народному творчеству», обычно их сочиняют скверно образованные люди, каким и был наш учитель Сунь. Изучение немецкого продлилось всего полгода, мне удалось запомнить лишь несколько слов – не более того.

В 1928 году японские агрессоры оккупировали Цзинань, и целый год я не мог посещать школу. Только летом 1929 года я поступил в провинциальную старшую школу в Цзинани – то время единственную старшую школу во всем Шаньдуне. Номинально тогда правил Гоминьдан[31], однако фактически власть многократно передавалась из рук в руки и иногда переходила к местным милитаристам. В отличие от старшей школы при Шаньдунском университете в этом учебном заведении было больше новых веяний. Мы уже не читали «Шуцзин» и «Шицзин»[32], да и сочинения писали на байхуа, а не как раньше – на вэньяне. Я проучился в этой школе год. Большое впечатление тогда на меня произвели преподаватели китайского – прославленные литераторы тех лет, а вот учителей английского я совершенно не помню. Также не могу вспомнить, по какой книге мы учились в последний год старшей школы, возможно, это были «Путешествия Гулливера». Я хорошо помню несколько своих сочинений на английском языке. Однажды нас попросили рассказать о нашей школе, и я описал склон холма, который виднелся за воротами, дорогу, ведущую на его пологую вершину, и многоэтажное здание библиотеки. Я был очень доволен своим сочинением, и учителю оно тоже понравилось. Уроки велись на китайском, нам нечасто приходилось говорить на английском языке и слышать, как он звучит. Этот недостаток в те годы был присущ всем средним школам Шаньдуна, именно поэтому мы находились в невыгодном положении по сравнению со школьниками Шанхая, Пекина и Тяньцзиня. Не могло это не сказаться и на количестве поступлений в университет.

Летом 1930 года я окончил старшую школу. К тому времени я урывками учил английский уже десять лет и немного знал немецкий. Полагаю, это можно считать некоторым небольшим опытом, хотя и своеобразным. Помню, как однажды мне пришло в голову выучить наизусть весь английский словарь – я думал, что так не останется неизвестных мне слов. Не мешкая, я приступил к делу, но продлилось это недолго – мне начало казаться, что часть слов употребляется редко и от их заучивания не будет никакой пользы. Тогда я прибегнул к другому способу: подчеркивал красным карандашом каждое слово в словаре, которое запоминал. Однако спустя некоторое время я понял, что слова, выученные таким образом, очень быстро забываются, и приходится искать их снова. С некоторыми словами это повторялось неоднократно, из чего я сделал вывод, что красная черта в книжке вовсе не идеальный метод. Сейчас школьники гораздо умнее. Они вряд ли будут учить наизусть словари. Аминь! Слава Амитабхе[33]!

В конце концов я окончил старшую школу и отправился в Пекин поступать в университет. В Шаньдуне тоже есть университет, но все студенты нашей провинции стремились куда-нибудь уехать, и лишь немногие оставались и поступали в местный вуз. Большинству же непременно хотелось «сдавать экзамен в столице». Наш выпуск старшей школы состоял из восемнадцати человек, и почти все мы отправились в Пекин. В те годы поступить в известный университет было намного труднее, чем теперь. В Пекинский университет и в Цинхуа поступала едва ли одна десятая из всего потока абитуриентов. Я слышал историю, как мой земляк из Шаньдуна поступал в оба университета четыре раза, но каждый раз проваливался. В год нашего поступления этот бедняга сдавал вступительные экзамены в пятый раз, но и тогда его имя оказалось в самом конце списка. Осознав свою очередную неудачу, он помутился рассудком, добрался до горы Сишань[34] и в забытьи бродил там несколько дней, после чего, придя в себя, все-таки вернулся в город. Поступить в университет он больше не пытался, вернулся к себе на родину.

Вступительный экзамен в университете Цинхуа, который славился своим сильным английским, не был сложным: требовалось написать сочинение, теперь я даже его тему вспомнить не могу, а во втором задании – исправить ошибки в тексте. Экзамен в Пекинский университет, который, наоборот, английским не славился, был куда сложнее: помимо сочинения, нужно было выполнить китайско-английский перевод стихотворения цы Ли Хоучжу[35]:

Некоторые абитуриенты не слишком-то разобрались даже в китайском оригинале, что уж тут говорить о переводе на английский! Тема сочинения в Пекинском университете была весьма своеобразной и звучала так: «Напишите подробное рассуждение-анализ о том, что такое научные методы». Для выпускника средней школы это довольно трудная тема, но самое страшное ждало впереди – после того, как вступительные испытания по каждому предмету были пройдены, нам вдруг объявили, что мы будем писать диктант на английском. Это было словно удар обухом по голове… В средней школе мне нечасто доводилось слышать английскую речь, и справился я лишь потому, что помнил чуть больше слов, чем остальные, а также понимал некоторые из них на слух. Помню, как экзаменатор диктовал нам отрывок из притчи – что-то про лисицу и петуха. Я понял и записал все правильно, и только слово «suffer» повергло меня в смятение, и я сделал в нем ошибку. После экзамена мои шаньдунские товарищи наперебой обсуждали диктант и то, что из-за этого дополнительного задания шансы на поступление становятся ничтожными.

Мне повезло – меня приняли и в Пекинский университет, и в университет Цинхуа. Моей тогдашней мечтой было поехать учиться за границу. Пекинский университет подходящих условий для этого не предлагал, поэтому я выбрал факультет западной литературы университета Цинхуа, где такая возможность имелась. В новом учебном году мне предстояло изучать древнегреческую и латинскую литературу, литературу средних веков, литературу эпохи Возрождения, стихотворения английских

В университете Цинхуа преподавали английский, немецкий и французский, и тот, кто учил определенный язык с первого курса по четвертый, считался по нему специалистом. В действительности же уровень знаний немецкого и французского существенно отличался от английского в пользу последнего. Французский и немецкий начинали изучать с алфавита, лекции велись на английском, и уже в первый год обучения студенты в оригинале читали «Гордость и предубеждение» Джейн Остин[37].

Я выбрал специализацию по немецкому языку и практиковал его все четыре года. За время обучения я получил восемь оценок E (Excellent, наивысшая оценка – в университете Цинхуа оценки выставлялись по пятибалльной системе), но мой действительный уровень немецкого вовсе не был столь высок. Первые два года нас учил декан факультета немецкой филологии Пекинского университета профессор Ян Бинчэнь (Ян Чжэньвэнь). Он много лет провел в Германии, занимался переводами немецких классических произведений, таких, например, как «Разбойники» Фридриха Шиллера[38], словом, его знание предмета было на высоте. Господин Ян был прост в общении и даже иногда приглашал студентов к себе на ужин. Вместе с тем это был крайне безответственный преподаватель. Помню, обучение он начал с алфавита и рекомендовал при чтении буквы А разом выдыхать звук из «области ниже пупка», буквы B, C, D нужно было читать так же. Поначалу это объяснение показалось оригинальным, но потом многие студенты стали роптать: «Нам все равно, разом или не разом его выдыхать из области ниже пупка. Мы просто хотим правильно произносить звуки!» С тех пор фраза «разом выдыхать из области ниже пупка» превратилась в анекдот.

Семейная жизнь учителя Яна тоже была весьма интересной. Он занимал должность декана и получал довольно высокое жалование, если пересчитать на современные цены, эта сумма будет раз в десять выше, чем у нынешних профессоров. Однако пока у власти находилась Бэйянская клика[39], деньги редко выплачивали в срок. На раннем этапе правления Гоминьдана ситуация улучшилась лишь немного, а на позднем, с появлением всяческих фаби[40] и облигаций на серебряную и золотую валюты, обычные бумажные деньги сделались так же ценны, как туалетная бумага. Профессорам приходилось нелегко, а о господине Яне говорили, что он преподает одновременно в пяти разных университетах и его месячный доход составляет больше тысячи серебряных юаней[41]. Для сравнения – я тратил на питание всего шесть юаней в месяц и не голодал. Профессор Ян жил на широкую ногу – имел большой дом на песчаной отмели рядом с Пекинским университетом, молодую красавицу-жену и множество слуг. Каждый вечер профессор выезжал в театр на спектакли с актрисой, которую содержал, и, надо сказать, это был очень странный союз. Мировоззрение профессора было весьма необычным, он верил в какие-то фантастические вещи и преклонялся перед буддийской «пустотой». Эта его жизненная философия на деле оборачивалась крайней безответственностью. Профессия была для него лишь случайной игрой, оценки он ставил так же несерьезно. Даже не взглянув на экзаменационный лист, господин Ян мог сразу выставить отметку. Однажды мой однокурсник по фамилии Чэнь, имевший докучливый нрав, сдал лист и стоял возле учителя, не желая уходить. Учитель Ян спросил: «Вам кажется, у вас низкий балл?» – и тут же исправил S (Superior, вторая оценка) на E.

Базовые знания по грамматике и немногочисленные немецкие слова – вот и все, что я смог выучить в старшей школе под началом учителя Суня. Первый и второй годы учебы у профессора Яна также не слишком расширили мои познания.

На третьем курсе нашим преподавателем стал немец фон ден Штейнен. Он подошел к процессу учебы по-немецки добросовестно, был требователен, что, конечно, сказалось на наших знаниях и успеваемости. На четвертом курсе учитель опять поменялся, теперь это был немец Г. Экке[42] по прозвищу Эфэн. Он получал очень высокое жалование, жил один в шикарных апартаментах, где помимо огромной приемной залы была и отдельная пристройка для челяди. В Германии господин Экке изучал историю искусства, любил его и хорошо в нем разбирался, у него была неплохая коллекция древнекитайских картин. Раньше он преподавал в Сямэньском университете, Лу Синь даже упоминал его в одном из своих произведений. Сам же господин Экке был автором книги о китайских пагодах, и это произведение было отмечено в иностранных научных кругах. Однако несмотря на то, что немецкий был его родным языком, преподавал он его скверно, часто бывал рассеян. Лекции господин Экке читал на английском. Однажды мы попросили его не использовать английский и говорить на занятиях на немецком, и он заговорил, да так быстро, будто это бурлящий водопад обрушивался со скалы. Потом он спросил нас по-немецки: «Verstehen Sie etwas davon?»[43] Мы покачали головами. Нам хотелось сказать: «Wir verstehen nichts davon»[44], но даже эту простую фразу мы не могли произнести. «Раз уж вы не поняли, я продолжу объяснять на английском!» – резюмировал он. Мы были не согласны, но ничего не могли поделать, подобно больному, который вынужденно мирится с горечью лекарства. Наши занятия проходили как прежде.

Вместе с тем, господин Экке сильно повлиял на меня. Ему нравилась классическая немецкая поэзия, особенно он любил произведения Фридриха Гёльдерлина и Августа фон Платена[45]. Мне тоже понравились эти авторы, и под руководством профессора я написал дипломную работу на степень бакалавра «Ранняя поэзия Гёльдерлина» даже несмотря на то, что не слишком хорошо разбирался в творчестве поэта. Я плохо помню содержание той работы, вероятно, она была слабой.

Мое материальное положение в те годы было плачевным. Однажды я написал несколько статей и на небольшой гонорар купил полное собрание сочинений Фридриха Гёльдерлина, о котором давно мечтал. Я и по сей день бережно храню это подарочное издание. Некоторые из стихотворений я прочел, но не уверен, что они мне полностью понятны.

Помимо английского и немецкого, я взялся

Тогда же я был вольным слушателем на курсе русского языка. Преподаватель был родом из Белоруссии. Кажется, его китайское имя звучало как Чэнь Цзофу. Он был необычайно высок ростом – китайца, стоящего за его спиной, разглядеть было невозможно. Ни английского, ни китайского он не знал, поэтому приходилось прибегать к очень модному теперь «прямому методу преподавания иностранных языков». Результаты такого обучения были далеки от идеала. Я различал только фразу «Скажите, пожалуйста!», а все остальное не понимал вовсе. Конечно, такие занятия становились мне все менее интересны, и в конце концов я их совсем забросил. Результатом, которого мне все же удалось добиться, стала пара заученных фраз и с десяток слов. На этом мои первые занятия русским языком и остановились.

Как уже было сказано, хоть я и назывался «специалистом по немецкому языку», однако знал его прескверно. Как назло, каждый раз мне ставили наивысшие баллы. После окончания университета в 1934 году мне пришлось вернуться в свою среднюю школу в Цзинани уже в качестве учителя китайского. Год спустя университет Цинхуа вошел в немецко-китайскую программу академического обмена, я подал документы, успешно сдал экзамены и стал участником этой программы. Наконец-то я мог осуществить свою мечту и отправиться на учебу в Германию! Невероятно радостное для меня событие.

Однако мой уровень немецкого языка оставлял желать лучшего. Конечно, я мог свободно читать книги, но никогда не упражнялся в аудировании и говорении. Прибыв в Германию, лакомясь немецким хлебом, я, конечно, не мог быстро исправить этот недостаток. На регистрации в отделе академических обменов секретарша улыбнулась мне: «Lange Reise!»[47] Я с недоумением взглянул на нее, осознав, что не понимаю на слух даже самые простые фразы. Первые шесть недель в Берлине я посещал специальные курсы немецкого для иностранцев, организованные Институтом иностранных языков при Берлинском университете. Уже глубокой осенью меня направили в Гёттингенский университет – всемирно известное учебное заведение, о котором мне пока ничего не было известно. В первом семестре я еще не определился с тем, что буду изучать. Зная, что студентов по обмену освободили от платы за обучение, я постарался набрать как можно больше занятий. Каждый день шесть-семь часов мне приходилось проводить на лекциях. Я не всегда интересовался выбранными предметами, не всегда воспринимал материал на слух. Моя цель заключалась в повышении своего восприятия языка за счет аудирования, раньше я никогда не выполнял таких упражнений, что, конечно, негативным образом сказалось на моем уровне понимания. Тут надо заметить, что наше образование и после 1949 года оставалось отнюдь не блестящим, но часто это компенсировалось добросовестным отношением к учебе как студентов, так и преподавателей. Современная молодежь не всегда это осознает.

Другим способом развить понимание немецкой речи на слух стало для меня общение с хозяйкой квартиры, в которой я жил. У немецких университетов не было студенческих общежитий, вопрос с проживанием полностью ложился на плечи студентов, которые в основном обитали на частных квартирах. Женщина, предоставившая мне жилье, имела образование весьма посредственное. Зато она была очень общительной, и мы часто разговаривали на самые разные темы. Каждый вечер она приходила ко мне, чтобы перестелить постель, и долго рассказывала о том, как провела день. Видимо, другим не нравилась ее болтовня, а для меня это стало прекрасной возможностью поупражняться в восприятии речи на слух. Можно сказать, что хозяйка комнаты, в которой я жил, стала моим учителем немецкого, причем не брала за эти уроки никакой оплаты.

Во втором семестре я случайно увидел объявление о том, что вскоре начнутся занятия санскритом под руководством профессора Эрнста Вальдшмидта. Я ужасно обрадовался и сразу записался в группу. В Цинхуа я подумывал изучать санскрит, но у нас не было преподавателя, теперь же мне предоставилась такая возможность, и я не собирался от нее отказываться. Слушателей было всего трое: сельский священник, студент исторического факультета и я. Вальдшмидт придерживался методов преподавания, которые часто использовались в Германии. Один немецкий лингвист XIX века высказал идею, что обучение иностранным языкам сродни обучению плавать – новичка следует подвести к бассейну и столкнуть в воду, если он не утонет, значит научится плавать. С точки зрения изучения языков это означает следующее: нужно как можно раньше приступать к практике, давать студентам тексты на языке оригинала, а грамматику, которую преподаватель не объясняет на уроке, ученик может штудировать самостоятельно. Такой метод совсем не прост для студента. Мне приходилось порой тратить целый день на подготовку к часовому занятию, но это приносило свои плоды – постепенно я раскрывал свой потенциал, активно направляя все силы на учебу. Оставаясь один на один с текстом на чужом языке, не полагаясь на учителя, я самостоятельно решал грамматические задачи. И только если возникал неразрешимый вопрос, можно было обратиться за помощью к профессору. Эту методику я уже описывал в другой статье и сейчас не буду вдаваться в детали.

В немецких университетах действовало своеобразное правило: чтобы защититься на степень доктора философии, нужно было выбрать три факультета – один основной и два дополнительных. Я выбрал в качестве основной специальности санскрит, а первой дополнительной стал английский язык – так я мог облегчить собственную нагрузку. Выбрать третью специальность оказалось сложнее. Я даже серьезно думал насчет арабского и посвятил его изучению около трех семестров. Примерно в середине этого срока мы начали читать Коран. Мне очень нравился этот древний канон, его слог прост и классически изыскан. В Коране

Преподавателем русского языка оказался немец, прежде живший в России. Говорил он на русском как на родном. Его методы обучения ничем не отличались от приемов прочих немецких педагогов – то же сталкивание студента в воду. Мы занимались русским два раза в неделю по два часа. Всего за один семестр – несмотря на то, что в Германии они короткие, – мы смогли осилить учебник русского, куда входили лексика, грамматика и простые разговорные упражнения, и прочесть рассказ Николая Гоголя «Нос». Когда я только приступил к чтению рассказа, знаний по грамматике у меня было мало, и постоянно приходилось рыться в словаре. Часто там находилась только первая часть слова, вторая же часть оставалась мне непонятна из-за изменений в окончаниях, ведь слова имели склонения или спряжения, в которых я совершенно не разбирался. Иногда я целое утро тратил на разбор всего двух строчек из рассказа. Не передать, насколько это было мучительно. Не иначе как чудом, будто во сне, я все-таки прочитал «Нос» за семестр, чтобы в следующем приступить к чтению пьесы Антона Чехова «Дядя Ваня». Разумеется, она далась мне уже гораздо легче.

Сербохорватский язык нам преподавал сам декан факультета, профессор Браун. Изучив простейшую грамматику, мы сразу приступили к чтению текстов. После опыта с русским я не расставался со словарем. Конечно, эти языки родственные, но сербохорватский имеет одну интересную особенность, которая отличает его от других европейских языков: восходящее и нисходящее ударение. Этот язык я выучил ровно настолько, сколько требовалось для сдачи экзамена. Большого интереса он у меня не вызывал, и после двух семестров его изучение для меня завершилось.

Санскрит был моей основной специальностью, и на его изучение следовало отдать все силы. Как я уже говорил, профессор Вальдшмидт придерживался типично немецкой методики обучения. В качестве пособия мы использовали прекрасный учебник Адольфа Фридриха Штенцлера[48] – не слишком объемный, но весьма информативный. Грамматика санскрита известна своей сложностью, некоторые ее правила кажутся запредельно диковинными. Конечно, их не формулировал один конкретный человек, они выкристаллизовывались в процессе исторического развития и позже были разъяснены с помощью инструментов сравнительного языкознания. Штенцлер, проделав весьма непростую работу, смог в тоненьком учебнике грамматики представить основные принципы устройства санскрита. Первая часть книги содержала правила, вторая – упражнения с указанием соответствующей главы из грамматики. По указанию профессора Вальдшмидта мы самостоятельно изучали то или иное правило, а потом на уроке выполняли упражнения на его закрепление. Во втором семестре мы начали читать «Сказание о Нале» из «Махабхараты»[49] – как я слышал, такая методика обучения практикуется во многих университетах Европы и Америки.

На старших курсах уроки санскрита стали называть «семинарами», на этих занятиях мы читали древние буддийские свитки, найденные при раскопках в Синьцзяне. Также профессор задавал нам перевод какого-либо произведения на санскрите, к чему следовало предварительно подготовиться дома. Система семинаров на первый взгляд может показаться заурядной, но в действительности это отличный способ подготовить студента к будущей исследовательской работе. Например, читая древние буддийские свитки, мы учились понимать фрагменты текста, упорядочивать и толковать их, а также постигали тонкости системы знаков препинания.

Изучение пали шло отдельным курсом, но подход профессора был таким же – он не объяснял даже самую базовую грамматику. Нам предлагался какой-либо буддийский канон, написанный на пали, например «Дхаммапада», и мы сразу приступали к чтению, а все грамматические вопросы, закономерности фонетического изменения, а также лексические вопросы решали самостоятельно.

К третьему курсу я уже определился с темой докторской диссертации, но в то самое время началась Вторая мировая война, и профессора Вальдшмидта призвали в армию. Его заменил старый профессор Эмиль Зиг, который прежде работал в университете, но по возрасту вышел на пенсию. Ему было почти восемьдесят лет, однако он держался бодро, был доброжелателен и располагал к себе. Видимо, возможность вновь преподавать его очень радовала. При нашей первой встрече он объявил, что за свою жизнь изучил три вещи: «Ригведу», древнюю санскритскую грамматику и тохарский язык, и теперь хочет всему этому обучить меня. Кажется, он решил, что я непременно соглашусь. В его речи даже не звучало вопросительной интонации. Так моя судьба и решилась.

В то время в мире широкое распространение получили «левые» идеи, влиянию которых подверглось абсолютное большинство людей вне зависимости от уровня их образования. В особенности это касалось университетского сообщества, где лекции по любому предмету в той или иной степени приобретали политическую окраску, а порой превращались в прямую пропаганду агрессии и экспансии. Конечно, Эмиль Зиг не мог быть в стороне от этих тенденций и, вероятно, взялся учить меня также во имя интересов своей родной страны и проводимой ею политики. Но разве ученые империалистических государств всегда непременно должны служить этой политике? Думаю, нет. Иначе почему тогда пожилой профессор Зиг решил передать свои знания молодому человеку из чужой страны?

Моя учебная нагрузка была тогда уже довольно велика, и мне не хотелось браться за что-то новое. Однако, видя искренность старика, я уступил и изо всех сил старался не разочаровывать его. Авторитет профессора Зига в мировом научном сообществе был очень велик. Он часто получал письма от исследователей тохарского языка со всех концов света и на каждое отвечал с неизменным энтузиазмом, искренне и не пытаясь ничего утаить; одним из тех, кто состоял с ним в переписке, был американец Лейн[50]. Многие молодые ученые стремились стать учениками Эмиля Зига, но удавалось это далеко не всем, я, кажется, уже упоминал, что вместе со мной учился бельгийский профессор Вальтер Куврёр. По моим наблюдениям, господин Зиг считал науку общечеловеческим достоянием, а мировая экспансия мало его заботила. Вероятно, поэтому он и решил передать мне, иностранному студенту, все накопленные им знания и исследовательский опыт. За докторскую диссертацию и устные экзамены я получил довольно высокие баллы, и господин Зиг старался хвалить меня при каждом удобном случае. Подобное отношение оказало на меня огромное влияние и определило то, как я и сам впоследствии стал относиться к своим собственным студентам. Сейчас я уже старик, и мне известно, как важна поддержка для тех, кто только начинает свой путь. Мне хочется верить, что я могу ее оказывать, ибо только в этом случае я буду считаться достойным учеником своего

Те годы, разумеется, были сложными, порой горестными и уж точно самыми голодными. Шла война, часто нам приходилось прятаться от авианалетов и других опасностей, но теперь я вспоминаю то время как прекрасное и сладостное. Возможно, секрет здесь в том, что я проводил много времени с дорогим мне профессором. Помню, наступила зима, и улицы укрыл снег. Сумерки опускались рано, и после занятий я часто провожал господина Зига домой, помогая ему пробираться по безлюдным заснеженным тротуарам. Деревья и крыши домов томились по тяжелым белым покрывалом, тускло поблескивавшим в темноте. В душе у меня разливалась светлая грусть, и я запомнил эту картину на всю жизнь…

После возвращения на родину в 1946 году я стал работать преподавателем иностранных языков. Внешне мои собственные задачи по их изучению были выполнены, но на самом деле все было не столь однозначно. Изучение любых языков – будь то свой родной или иностранный – это бесконечный процесс длинною в жизнь. Сведущие люди понимают, что невозможно раз и навсегда выучить иностранный язык, и так называемый «уровень владения» – понятие относительное. Говорят, что в произведениях Шекспира таится немало грамматических ошибок, равно как и у китайских литераторов, философов, историков и поэтов прошлого можно найти множество лексически неверных предложений. Да и в наши дни кто из знаменитейших писателей может похвастаться идеальной грамматикой и лексикой? Если кто-то бахвалится, что достиг совершенства в устной или письменной форме какого-либо языка, он просто-напросто обманщик. Мне совершенно не хочется никого напугать, но эти слова – чистая правда.

Итак, я понимал, что мне нельзя останавливаться, и одновременно с преподавательской деятельностью я занимался переводами. Порой мне попадались тексты, смысл которых я понимал частично, или же мне только казалось, что понимал. Разумеется, не обходилось без помощи словаря или консультации с кем-то более компетентным. Нынче многие строят из себя знатоков и переоценивают собственные возможности, осмеливаясь переводить все подряд. Предпочитая ничего ни с кем не обсуждать, они гордятся своей работой, но на самом деле у них получаются переводы очень плохого качества, и для читателя это просто катастрофа. Однако эти горе-переводчики очень гордятся своей работой, даже не осознавая, что им следует стыдиться!

«Вы всю жизнь учили иностранные языки, поделитесь опытом?» – не сосчитать, сколько раз я слышал этот вопрос. Что ж, у меня хватает опыта, чтобы раздавать советы. Порой я думаю, что после длительного изучения иностранного языка достигается некий уровень, граница, черта, рубеж, порог. Для различных языков это происходит в разное время. Языки сильно отличаются друг от друга, в том числе и по сложности, равно как и сами ученики отличаются способностями и усердием. Преодолеть этот порог совсем непросто, но разница между «той» и «этой» сторонами – как между небом и землей. Не покорив предел, нельзя постигнуть тайны языка, стоить лишь чуть расслабиться – и вы рискуете забыть все изученное раньше и поставить крест на прошлых усилиях. Использование языка будет мучением, а говорящий рискует стать посмешищем в глазах других. Одним словом, карп навсегда останется карпом и не сможет превратиться в дракона[51]. Так что же необходимо для преодоления Врат Дракона? Очевидно, приложить невероятные усилия, продемонстрировать огромную силу воли и стойкость, и лишь в этом случае придет успех. Это правило применительно к любому делу, будь то каллиграфия, живопись, гравировка, игра го[52], шахматы, волейбол, футбол, гимнастика или прыжки в воду. Преодолев чудесные врата, овладев своей профессией, вы получаете прочную основу для дальнейшего роста. Если говорить об изучении иностранного языка, то по ту сторону воображаемой черты он становится инструментом, который можно с легкостью использовать, но и в этом случае не стоит относиться к предмету познания легкомысленно.

Чему бы ни учился человек, не последнюю роль в этом процессе играет методология. Мы испробовали самые разные способы обучения иностранным языкам, собрали некий опыт и благодаря этому достигли определенных результатов. Однако следует признать, что методология не всемогуща, более того, для меня куда важнее трудолюбие, постоянная практика и личная заинтересованность ученика. Когда-то я слышал шутку о том, что лучший способ избавиться от клопов – это ловить их как можно прилежнее. Не могу не заметить, что в ней содержится доля истины.

Изучению иностранных языков я посвятил более шестидесяти лет своей жизни и, оглядываясь назад, с грустью вынужден признать, что сейчас использую лишь немногие из них, те, которыми владею очень хорошо. Мне так и не удалось преодолеть Врата Дракона во многих языках, за которые я брался, и даже в тех, где определенный успех все же был, мне порой не хватает знаний. Всем, кто встал на путь изучения иностранных языков, я могу посоветовать только одно: учитесь усердно. И пусть эти слова покажутся вам жестокими, но, по-видимому, другого способа нет. Порой истина так же заурядна, как тот факт, что человеку нужно каждый день питаться. Она всем известна без громких речей и всегда остается сама собой. Я уверен, что при надлежащем терпении и прилежности любой человек сможет преодолеть те границы, о которых я говорил, и стать настоящим драконом. Сейчас наша родина крайне нуждается в специалистах со знанием самых разных иностранных языков, и совместными усилиями мы обязательно выполним эту священную задачу.

Дописано 12 сентября 1986 года

Опыт создания пособий по восточным языкам

Оглядываясь на более чем тридцатилетний опыт создания учебных материалов по восточным языкам, я не могу избавиться от ощущения, что его все еще недостаточно, а вот ошибок накоплено много. В то же время замечу, что, хоть ошибки и рассматривают как нечто негативное, если внимательно разбирать каждую из них, то и они могут принести пользу. Не следует игнорировать ошибки и бояться «пораниться», признавая их. Основной причиной отрицательного восприятия ошибок является закоснелый догматизм, «левая» идеология и одностороннее понимание лозунга о первоочередности политических критериев. Одновременно мы наблюдаем непостоянство и регулярные изменения в учебных программах и методике обучения, из-за чего руководство университетов, факультетов, кафедр, а также весь преподавательский состав постоянно заняты написанием новых учебных пособий. Однако в результате качественного материала, который можно использовать в работе, получается не так много.

В конце концов при обучении иностранным языкам на первом месте должны стоять основы самого языка, однако в прошлом эти уроки приравнивались к урокам политграмоты, где внимание студентов фокусировалось в основном на политических аспектах. Должны ли здесь присутствовать политические интенции? Конечно, без сомнений, но следует все же различать первичное и второстепенное. Изучая иностранные языки, прежде всего необходимо овладеть основами грамматики и лексики, поставить произношение, что в значительной степени является тренировкой мастерства. В случае, когда

Рассмотрим для примера факультет восточных языков Пекинского университета. За последние тридцать лет мы написали немало учебных пособий, старательно добиваясь главенства политики в основном дискурсе, и это, прямо скажем, задача не из легких. Среди внедряемых направлений значились некоторые устоявшиеся и абсолютно истинные: поддерживать коммунистическую партию, бороться за победу коммунизма, преодолевать индивидуализм, критиковать буржуазию. Однако политические движения выдвигают все новые лозунги, меняют их один на другой, словом, ситуация с ними никогда не бывает мирной. В то же время от нас требуют добросовестно писать актуальные учебные пособия, а ведь это кропотливая, требующая глубоких научных познаний работа. Это вам не рис в скороварке, раз – и готово! В результате наши преподаватели ежедневно трудятся над учебными материалами, которые не отвечают меняющимся требованиям. Многие даже нарушают порядок, принятый как в Китае, так и за границей, и начинают не с алфавита, а с фразы: «Да здравствует председатель Мао Цзэдун!» Говорят, это выражение обладает чудодейственной силой, и как только студент прочитает его, так в сердце вспыхнет невероятное чувство преданности и выучить иностранный язык станет проще простого; а еще говорят, эта фраза куда мощнее даосских заклинаний… В действительности же мы терпеливо трудимся днем и ночью и тратим годы на составление пособий. Много материала при этом отбрасывается, и лишь его малая часть остается нетронутой. Иногда мы вынуждены торопливо печатать пособия на мимеографе[53], студенты называют их «учебники-листовки».

Ниже я выделю несколько конкретных проблем.

На большинстве языков, что изучаются на факультете восточных языков, разговаривают в капиталистических странах. Писатели этих государств, кроме немногочисленных членов коммунистических партий, относятся к буржуазным элементам, поэтому перед нами встает сложный выбор, какие произведения можно использовать для пособий. Буржуазное мировоззрение полностью противоположно нашему, и даже если некоторые писатели состоят в коммунистических партиях своих стран, их взгляды необязательно совпадают с нашим закостеневшим догматизмом, долго остававшимся неизменным. Однако мы не можем не обращаться к сочинениям этих писателей, потому что их язык безупречен, гораздо лучше, чем если бы мы сами что-то написали. Сталкиваясь с такими трудностями, составители учебных пособий оказываются в безвыходном положении.

Есть и вовсе комичные ситуации, например, мы не можем отобрать произведения ныне живущих авторов независимо от их прогрессивности и соответствия нашему вкусу, поскольку их отношение к текущим событиям постоянно меняется. Сегодня этот автор прогрессивный, но можно ли поручиться, что и завтра он останется таким? Вдруг он станет «реакционером» или раскритикует Новый Китай? В этом случае он неизбежно попадет в черный список, его произведения придется удалить из текста пособия, чтобы не распространять «тлетворное влияние», или уже напечатанный учебник окажется под запретом. Мы хорошо усвоили, что ни в коем случае не следует использовать сочинения ныне живущих авторов. Но порой и за умерших невозможно поручиться! Разве мало в истории писателей, бывших в немилости и после смерти? Учитывать столько условий дело нелегкое. Получается, пока ты жив, твои произведения в учебник не входят, и чтобы они попали на страницы пособия, тебе прежде нужно умереть.

Комизм на этом не заканчивается. Я забыл, в каком году один специалист по арабскому языку отобрал для учебного пособия статью одного известного писателя, посвященную Ниагарскому водопаду на границе между США и Канадой. Язык статьи был живым и легким, описания – красочными. Это был очень хороший текст, не содержавший абсолютно никакой политики, он давал возможность не только развить навык чтения на арабском, но и привить любовь к эстетическому наслаждению прекрасными пейзажами. Однако возник вопрос: если автор так красиво описал природный объект, находящийся в капиталистической стране, то не приукрашивает ли он тем самым капитализм? Это вызвало огромный резонанс, и я, как декан факультета, не мог не вмешаться в конфликт. Текст был переведен на китайский, и состоялось коллективное обсуждение, на котором был поднят вопрос: могут ли пейзажи капиталистических стран считаться красивыми? Неужели только реки и горы пролетарских государств могут быть прекрасными? Разве наши студенты ассоциируют природу с капитализмом? Сейчас ответить на эти вопросы несложно, но тогда мы устроили вокруг них серьезную дискуссию. Мы часто смеемся над средневековыми теологическими диспутами о том, сколько ангелов уместится на острие иглы. Но так ли далеко мы оказываемся от средневековой Европы, когда обсуждаем «проблему Ниагарского водопада»?

Нужна ли учебная программа? Ответ на этот вопрос утвердительный. Более того, важно понимать, какой она будет – устойчивой или своевременно меняющейся. На мой взгляд, изменения в программе неизбежны, но они не должны происходить каждые год или два. На нашем факультете восточных языков (боюсь, прочие факультеты Пекинского университета ничем от него не отличаются) программа обучения меняется очень часто. За почти тридцать лет, что я возглавлял административный отдел, мне постоянно приходилось ее переписывать. Статистики я не вел, но уверен – ни одна программа не выдержала четырех-пяти лет, то есть не была выполнена полностью. Подробностей этих изменений я уже толком не помню, однако они совершенно точно стимулировались сверху: университет выполнял указы Министерства образования, а мы – указы университета. Разумеется, у каждого изменения программы была некая суть, которую нам перво-наперво следовало изучить и осознать. «Проникшись духом», мы направляли вектор вниз, после чего преподаватели всех кафедр начинали крутиться, словно белки в колесе. Проводились бесконечные собрания, тратились силы. И вот долгожданная программа была наконец готова, но, не успев приступить к ее использованию, мы получали очередной приказ о новом «духе» и все начиналось сызнова. Что уж тут говорить о пособиях – без утвержденной программы создать их невозможно!

Способы обучения иностранным языкам не отличаются от способов обучения другим наукам и содержат как новые, так и традиционные элементы. Своевременное обновление методики неизбежно, однако у нас она меняется слишком часто, и эти изменения весьма значительны.

В определенные периоды китайские способы изучения иностранных языков были излишне тенденциозными. Мы слепо поклонялись Советскому Союзу, и все советское считали «социалистическим», а методы, которые использовались преподавателями в капиталистических странах, включая те, эффективность которых была доказана нами самими, были названы буржуазными. В то же время стоило в Советском Союзе появиться новой «диковинке», как мы сразу ее перенимали. Самый наглядный пример – методика Рахманова. Едва узнав о ней, мы бросились осмысливать, изучать и внедрять ее на практике; весь факультет

Одним словом, стабильной рабочей методики у нас не было, так же как и программы. И, как уже упоминалось, сразу же возникала проблема с пособиями для студентов.

Потребность в фундаментальных пособиях по гуманитарным наукам для студентов высших учебных заведений возникла еще до так называемой «культурной революции». Для решения этого вопроса была создана специальная группа, возглавил которую товарищ Чжоу Ян[54]. Моей зоной ответственности стали иностранные языки, но необходимость выбора текстов по политическим критериям сильно осложняла нашу работу. Товарищ Чжоу Ян подразделял все материалы на полезные, вредные и нейтральные. Как же материалы попадали в тот или иной разряд? Наша склонность следовать догме привела к тому, что рамки полезных материалов стали очень узкими, и количество их стало крайне скудным. Безвредных текстов было много – это, например, описания природы или чувств между детьми и родителями, рассказы о друзьях, об окружающих мелочах. Такое чтение, конечно, не помогало сформировать коммунистическое мировоззрение, но могло обогатить духовный мир человека, сделать жизнь немного ярче. Сегодня подобные тексты, без сомнения, считаются полезными, но раньше включить их в учебный материал было нелегко из-за отсутствия политической составляющей. Вскоре началась «культурная революция», и товарища Чжоу Яна объявили главой контрреволюционеров от литературы и искусства, все его действия стали считаться реакционными, как и возглавляемая им группа. Он подвергся жесткой критике; против меня также были выдвинуты всевозможные обвинения, большей частью необоснованные, одно из них звучало так: «приспешник Чжоу Яна». Давление продолжилось и после того, как «пик бедствия» миновал: вместе с «революционными массами» мне пришлось отправиться в лагерь Синьхуа уезда Яньцин, где я вынужден был подняться на трибуну вместе с прочими обвиняемыми и выслушивать вопли «героев революции».

Приступая к этой статье, я ставил себе целью подытожить весь мой прошлый опыт создания учебных пособий по иностранным языкам. Читателю может показаться, что я описал исключительно негативные моменты. Что ж, по правде говоря, положительного опыта у нас было мало. Конечно, я мог бы солгать и рассказать о том, чего «нам удалось достичь», но ради чего это делать? Ведь я в самом начале статьи отметил, что ошибки могут принести пользу, если не отворачиваться от них.

Я часто говорю: нужно платить за обучение, даже если плата и высока! Исходя из описанных выше ошибок, хочу выдвинуть несколько предложений для последующей работы над составлением пособий:

1. Учебная литература по иностранным языкам непременно должна быть фундаментальной.

Нужно отказаться от «учебников-листовок». Также каждому университету не следует издавать свои пособия, это лишняя трата сил и денег. Государственный комитет просвещения выпускает единые учебные материалы, которые каждый университет волен дополнять в соответствии с собственными запросами. Пособия должны быть качественно напечатаны.

2. Следует принимать за образец чистый иностранный язык, а не иностранный «на китайский манер». Также при выборе материалов не надо отдавать слишком большое предпочтение литературным произведениям.

Язык постоянно меняется. Эти перемены должны отражаться и в учебных материалах, в которые не нужно включать «три статьи Мао Цзэдуна»[55].

3. Политические критерии.

Политические критерии отбора, несомненно, должны присутствовать, но не связывать составителей пособий по рукам и ногам. Достаточно, если они не нарушают «четыре основных принципа»[56]. Можно выбирать и полезные, и нейтральные материалы. Пособия по иностранным языкам – не учебники политической грамоты.

4. Учебная программа и методика преподавания должны быть устойчивыми.

Нужно исключить неоправданные метания из стороны в сторону. Методы обучения должны обновляться, и они, разумеется, подлежат исследованию, но это не значит, что их нужно постоянно менять. Условно следует перенимать также традиционную методику.

Китайские даосы предлагали «управлять недеянием»[57]. Невозможно управлять абсолютным «недеянием», но и чрезмерное «деяние» также вредно. Таковы мои соображения.

20 сентября 1988 года

Чтение и коллекционирование книг в Китае

Уже в преклонном возрасте я понял одну простую истину – в Китае любят коллекционировать и читать книги куда больше, чем во всех прочих странах.

Что есть книга? Я человек скромных способностей и не готов дать определение. Начнем с Конфуция[58]. Он читал «И цзин»[59] и, очевидно, с невероятным усердием изучал бамбуковые таблички (в те годы не было бумаги, тексты записывали краской на бамбуковых дощечках, которые связывались между собой кожаными ремешками, образуя книгу).

В Древнем Китае говорили: «Наукою богат на целых пять возов», то есть человек, «проглотивший» пять возов книг, имел огромные познания. Следует уточнить, что здесь уже подразумеваются бумажные книги, ведь бамбуковых дощечек на пяти возах много бы не поместилось. Когда изобрели бумагу[60], читать книги стало гораздо удобнее. Книгопечатание возникло гораздо позднее, а поначалу книги были рукописными, и, конечно, их создание представляло собой весьма сложную задачу. Переписчик текстов, действуй он в одиночку, вряд ли смог бы переписать много, даже посвяти он этому всю свою жизнь. Однако даже малое количество доступных книг не останавливало любителей коллекционирования и чтения, и в историческом наследии Китая сохранилось немало тому свидетельств. Богатейшая древняя литература и та культура, которую она в себе содержала, не исчезли за многие тысячелетия и дошли до наших дней. Благодарить за это следует библиофилов прошлого.

Затем мы изобрели книгопечатание[61], и распространение книг стало еще шире. В древней литературе появилось еще больше историй о коллекционировании и чтении. В прошлом было много книголюбов, оставивших после себя богатые библиотеки, такие как Цзянъюньлоу, Тяньигэ, Тециньтунцзяньлоу, Хайюаньгэ, а издания эпох Сун, Юань и Мин сейчас считаются бесценными. Некоторые из них утрачены, другие доступны до сих пор и служат строительству нашего нового общества. Нельзя не преисполниться благодарности к этим коллекционерам древности.

Есть немало популярных легенд о людях, всю свою жизнь посвятивших чтению. Например, всем известна история о том, как Чэ Инь собирал светлячков, чтобы читать при свете, который они излучали, а Сунь Кан для чтения по ночам довольствовался отраженным от снега сиянием луны. Неравнодушные люди провели эксперименты и выяснили, что ни один из этих способов не позволяет получить достаточно света, чтобы разглядеть написанное, но все мы способны почувствовать особую силу, скрытую в таких историях, она-то и побуждает нас к чтению. Существуют даже особые фразеологизмы, поощряющие чтение, и стихи, описывающие радость, которую получает читатель. Все знают выражение: «С книгами и в золотых хоромах заживешь, и на красавице женишься», но часто так говорят не очень просвещенные люди, большинство и вовсе не

Нельзя сказать, что в других странах нет привычки к коллекционированию и чтению книг. Но по моему скромному мнению, ни одна из них не может сравниться в этом с Китаем. Я только теперь понял: у нас больше, чем во всех других странах, любят коллекционировать и читать книги. Это краткая, но глубокая истина. Часть нашей блистательной древней культуры передавалась с помощью книг, и сегодня каждому из нас неизбежно придется решать, как нам, потомкам императоров Янь-ди и Хуан-ди[63], следует к этому относиться. Мы должны быть достойными наследниками одной из самых выдающихся культур в мире: не просто читать книги, но читать лучшие из них. Только так мы не посрамим наших предков и облагодетельствуем потомков.

5 июля 1991 года

Десять книг, которые я рекомендую к прочтению

1. Цао Сюэцинь, «Сон в красном тереме» («Хунлоумэн»)

Превосходный, выдающийся роман прошлого и настоящего. Я не буду говорить об идеологическом содержании, у каждого может быть свое мнение на этот счет, изменить которое не так-то просто. Скажу лишь о художественности. Изображение персонажей в романе достигает пределов совершенства. Мы можем не видеть героя, но сразу узнаем его по речи. В китайской и зарубежной литературе больше нет таких произведений.

2. «Новое изложение рассказов в свете ходящих» («Шишо синьюй»)

Замечательная книга, составленная в V веке н.э. Она выдержана в духе «чистых бесед» (цинтань), крайне популярных в те времена. Эти содержательные и изящные дискуссии совершенно не похожи на нынешнюю пустую болтовню, ведь язык должен быть простым, а смысл – глубоким. Такие беседы оставляют незабываемое послевкусие, как оливки. Некоторые мысли порой сложно облечь в слова, но как только они срываются с губ, смысл сказанного становится понятен, подобно тому, как на горе Линшань Будда Шакьямуни повертел в пальцах цветок, а Будда Кашьяпа улыбнулся, поняв суть учения[64].

3. «Неофициальная история конфуцианцев» («Жулинь вайши»)

Шедевр художественной прозы. Оригинальной композицией книга обязана комбинации коротких произведений, которые тем не менее образуют единый текст. Язык книги лаконичен, но природные красоты и характеры персонажей выглядят живо – автор писал вдумчиво и весьма тонко изобразил как самих героев, так и пейзажи. Это произведение наполнено глубокой иронией, но, высмеивая что-либо, автор держится с достоинством, не выдает усмешки, и читатель невольно смеется.

4. Поэзия (ши) Ли Ишаня

Из всей китайской поэзии я, в отличие от Цао Сюэциня, больше всего люблю стихотворения Ли Ишаня[65]. Конечно, у каждого из нас свои идеалы. Стихотворения Ли Ишаня написаны цветистым стилем, звучат звонко и ритмично. Порой сложно понять, о чем текст, но неизменно чувствуется его изящество, одухотворенность и яркая образность, подобная западной «чистой поэзии»[66]. Иногда вовсе не нужно понимать смысл стихотворения, особенно когда его риторическая и ритмическая эстетика напрямую обращается к человеческой душе. Кроме того, китайскую поэзию отличает также красота начертания иероглифов.

5. Ли Хоучжу, стихотворения (цы)

У Ли Хоучжу есть только несколько коротких цы. Он не прибегал к классическим сюжетам и выражениям, но его лирика полна искренних чувств и волнует сердца. Ван Говэй[67] писал о его творчестве: «Хоучжу как будто стремился взять на себя человеческие злодеяния, как Будда или Христос». Возможно, это некоторое преувеличение, нельзя обращаться к Ли Хоучжу с такими притязаниями, он совершенно не таков. Если в истории Китая появился бы еще один император, отдающий все силы во имя процветания государства, он не сделал бы китайскую историю значительнее. Но какой стала бы китайская литература без Ли Хоучжу?

6. Сыма Цянь, «Исторические записки» («Ши цзи»)

Первая китайская историческая хроника, однако истинное значение этой книги не является ни историческим, ни литературным. Сыма Цянь говорил: «Позора большего не сыщешь, чем казнь, которая „тепличною“ зовется»[68]. Полный негодования, страдающий в одиночестве, он описывал свои чувства, создавая «Исторические записки». Сейчас от надменного императора У-ди остались только «померкшие гробницы ханьского царствующего дома», а «Исторические записки» до сих пор «сияют немеркнущим светом». Поистине, история беспощадна.

7. Чэнь Инькэ, «Собрание сочинений из Зала замерзшей сливы» («Ханьлютан цзи»)

8. Чэнь Инькэ, «Собрание рукописей из Цзиньмингуаня» («Цзиньмингуань цунгао»)

Господин Чэнь Инькэ имел глубокие познания в китайских и западных науках прошлого и современности. Он унаследовал и развил идеи мастеров источниковедения, живших при цинских императорах Цяньлуне и Цзяцине, и западных ученых Нового времени и превзошел как первых, так и вторых. Чэнь Инькэ никогда не читал редких книг, но в обычных, которые читали все подряд, находил многосложности, никем не замеченные и не понятые. «Срывал покров с древних», как часто говорил он сам, и достиг в этом высочайшего мастерства, словно зажег светильник и озарил светом нечто неуловимое. Господин Чэнь Инькэ был не только величайшим исследователем, но и мыслителем. Он понимал китайскую культуру лучше многих философов.

9. Генрих Людерс, «Philologica Indica» («Индийская филология»)

Из всех ученых прошлого и настоящего более всего на меня повлияли китаец Чэнь Инькэ и немец Генрих Людерс. Последний был мастером научных изысканий. Он мог найти ответ на любой вопрос так же легко, как с банана счищается шкурка, а дойдя до самой сути, делал убедительный вывод. Я читал его статьи, написанные сухим научным языком, так, как читают романы, и для меня это было высшим наслаждением.

10. Эмиль Зиг, Вильгельм Зиглинг и Вильгельм Шульце, «Грамматика тохарского языка» («Tocharische Grammatik»)

Свитки с письменностью на неизвестном ученым языке, получившем название «тохарский», обнаружились при археологических раскопках в районе Синьцзяна. Почти тридцать лет потребовалось для того, чтобы загадочные письмена были прочитаны, после чего три названных мною исследователя с истинно немецкой скрупулезностью взялись за создание грамматики тохарского языка, с чем блестяще справились. Этот основательный труд в 518 страниц по праву считается одним из чудес в мировых научных кругах.

29 мая 1993 года

Моя библиотека

В последние годы у меня не

У меня и в самом деле есть библиотека, которую я очень люблю. Она довольно велика и занимает восемь больших и малых помещений: комнаты, зал, кухню и крытый балкон. Я никогда не подсчитывал, сколько всего у меня томов, думаю, что счет идет на десятки тысяч. Пожалуй, я заслуженно считаюсь главным книголюбом среди профессоров Пекинского университета; из всех моих книг на санскрите и европейских языках можно выделить несколько уникальных для нашей страны экземпляров. Я никогда не претендовал на звание библиофила, но как можно не испытывать самодовольства, обладая такой огромной библиотекой?

Мои книги для меня – это самые настоящие близкие друзья. Я знаю не каждую из них, но каждая из них знает меня. Когда я вхожу в свою библиотеку, они сразу оживают, как будто здороваются, машут мне руками. Если бы кто-то спросил меня, где у книг рот, а где руки, я бы просто ответил: «Слишком поверхностно ты рассуждаешь. Развивай свои способности, и однажды поймешь».

Сидя в своей библиотеке, я часто забываю обо всех горестях и чувствую умиротворение – мне начинает казаться, что во всей огромной вселенной есть только я и мои друзья-книги. За окном изумрудно переливается вода, склоняются к ней тонкие ветви ив, солнечный свет падает на широкие листья магнолий, но я не замечаю этих вещей и даже не слышу щебета птиц, который в другое время очень люблю.

Каждая из моих друзей-книг таит в себе неисчерпаемую мудрость. Я читал лишь малую их часть и глубоко это чувствую. Те из них, что еще мне не известны, будто не хотят отставать от прочитанных соперниц, и с невиданной силой стремятся ко мне, желая поделиться своим знанием. Жаль, что я еще не достиг дара всевидения и всеслышания и не могу принять эти потоки мудрости. Если бы мне это удалось, я точно стал бы самым умным человеком всех времен и народов. Однако я очень стараюсь, хотя мои друзья-книги и заставляют меня порой смущаться собственной недалекости.

Я вовсе не из тех, кому чужды чистота и порядок, но весь мой день занят решением всевозможных академических вопросов или работой над статьями, поэтому часто в доме совершенно незаметно для меня образуется целая гора из присланных мне книг, периодических изданий и писем.

Иногда в поисках необходимого мне тома я обыскиваю комнаты, потею от напряжения, но часто беспорядок побеждает, и книга так и остается ненайденной, а мне приходится брать нужное издание в библиотеке. Дописав статью, я возвращаю то, что взял, а потом, вы только подумайте, совершенно случайно мне на глаза попадается та самая книга, которая совсем недавно была так нужна! И в следующий раз эта комедия повторяется. Я знаю, что мой друг-книга видит эти бесплодные поиски и громко зовет меня, но, увы, я пока не научился понимать язык книг, хотя и очень стараюсь постичь это искусство. Возможно, в будущем мне удастся обрести истинное всевидение и всеслышание, и тогда любая книга, стоит лишь захотеть, сама будет прыгать с полки прямо ко мне в руки. Мысли во время написания статей польются из меня, как из источника, моя кисть станет кистью мастера, а сочинения – литературными жемчужинами. Когда придет это чудесное время, моя библиотека наполнится безмолвными голосами, формами, не имеющими формы. Я смогу свободно обмениваться идеями и мыслями с моими друзьями-книгами и делиться с ними чувствами. Моя библиотека станет первой волшебной библиотекой во вселенной. Как же это чудесно!

Я жажду обладать такой библиотекой.

22 июня 1993 года

Всякое чтение пользу приносит

Эта прописная истина известна каждому, но, чтобы понять, откуда она взялась, нам нужно обратиться к наследию одного императора.

В шестой части книги «Беседы ласточек с Миньшуя» («Миньшуй яньтань лу»), написанной Ван Бичжи[69] в эпоху Сун, говорится:

[Cунский] император Тай-цзун каждый день читал третий том энциклопедии «Высочайше одобренное обозрение эпохи Тайпин» («Тайпин юйлань»). Если же, имея какие-либо дела, он пропускал чтение, то наверстывал упущенное в свободные дни. Он некогда сказал: «Всякое чтение пользу приносит, и для меня чтение не утомительный труд».

Не исключено, что эти слова были написаны, чтобы польстить императору и не заслуживают абсолютного доверия, но я склонен им верить, поскольку все сказано по делу.

А вот у господина Лу Синя был другой подход. Он говорил: «перелистываю произвольно» и даже написал одноименное эссе; я думаю, такое тоже может быть. Он смог стать высокообразованным человеком с обширными познаниями благодаря такому «произвольному перелистыванию».

Все сказанное относится к чтению, но почему же книги обладают такой великой силой? С тех пор как люди обрели язык и придумали письменность, книга стала важным проводником при передаче культурных ценностей от поколения к поколению. Чтобы существовать и дальше, человечеству необходимо сохранять культуру для потомков, а значит – непременно читать книги. Особенно теперь, в эпоху «информационного взрыва», мы должны постоянно обновлять наши знания, ведь только так человек сможет свободно существовать. Получить новую информацию мы по-прежнему можем из книг, они продолжают оставаться важным ее источником, именно поэтому без чтения не обойтись.

Я уверен, что, когда для всего человечества наступит эпоха великого единения[70], чтение не просто будет необходимостью для любого из нас – более того, каждый искренне полюбит это занятие. Возможность подобного будущего меня вдохновляет, и я очень надеюсь, что когда-нибудь все так и будет. К сожалению, пока такой шаг нам не по силам. В «банде четырех»[71] говорили: «Чем больше книг читаешь, тем большим реакционером становишься». На такие высказывания невозможно закрывать глаза. Теперь есть немало «богачей», которые, как Лю Бан и Сян Юй[72], чураются чтения. Что ж, разбогатеть можно и без книг, но глупо надеяться, что подобные люди смогут передавать культуру из поколения в поколение. Однако я верю, что очень скоро все переменится. Наша надежда сейчас – это студенты, которые еще только учатся в университетах, и недавние выпускники. Они олицетворяют наше будущее, на них мы уповаем. Как велик груз на их плечах! Чтобы человечество продолжило существовать, чтобы не посрамить предков и оказаться достойным примером для потомков, студенты (конечно, и некоторые другие люди тоже) должны читать

Общаясь с дипломниками Пекинского университета и наблюдая за ними, я понял, что, несмотря на всеобщую любовь к чтению, многие испытывают замешательство, не зная, с чего начать. Они основывают общества, где совместно исследуют интересующие их вопросы, изучают человеческую жизнь, интересуются ее смыслом и ценностью. Их занимают даже тайны Вселенной! Это поколение любит мыслительные изыскания, на этих очаровательных молодых людей можно положиться. Вместе с ними я, старик, как будто возвращаюсь в юность, наполняюсь энергией молодости.

Какие же книги они выбирают? Конечно, в первую очередь – литературу по своим специальностям. Это осознанный и вполне понятный выбор. В то же время они могут и «перелистывать книги произвольно», ведь чем шире кругозор, чем больше информации поступает, тем лучше. Высокая эрудиция, несомненно, принесет пользу в собственных исследованиях, более того – поможет в общем развитии и даже в борьбе за выживание. Такого человека никогда не отвергнет эпоха.

Я хочу сказать нынешним студентам: всякое чтение пользу приносит.

5 апреля 1994 года

«Сборник стихотворений Чэнь Инькэ» – мой выбор в 1994 году

Поэзия господина Чэня отличается высоким художественным стилем и очень сложна для понимания. Мне особенно нравится определение китайской культуры, которое, по его словам, заключается в трех устоях и шести видах отношений из «Диспута в зале Белого тигра»[73]. В нем говорится об отношениях с девяти позиций: государство и народ, отец и сын, супруги, отец и братья, собственные братья, сородичи, мать и братья, наставник и друзья. Если урегулировать эти отношения, то в государстве наступит порядок. В этом мы сейчас больше всего нуждаемся.

29 декабря 1994 года

Читая рассказ Чжу Цзыцина[74] «Отцовская спина»

Это произведение, пожалуй, известно каждому; его не раз обсуждали многие критики, но мне все кажется, что многое так и осталось невысказанным. С точки зрения художественности сочинение Чжу Цзыцина совершенно простое и лишено вычурности. Язык его лаконичен и естественен, абсолютно не манерен. Да, пожалуй, именно таков авторский стиль господина Чжу Цзыцина. Лишних слов этому я посвящать не стану, поскольку мое мнение совпадает с мнением большинства критиков.

Мне же хочется затронуть идейную сторону этого произведения, поскольку, на мой взгляд, некоторые очень важные ее аспекты остались незамеченными, что сильно повлияло на восприятие этого знаменитого сочинения.

Для настоящего понимания смысла рассказа необходимо опираться на культуру и историю китайской нации. Что же можно считать квинтэссенцией нашей культуры? У каждого свой ответ на этот вопрос, а всевозможные мнения на этот счет неисчерпаемы. Как мне кажется, особой пользы от них нет.

Господин Чэнь Инькэ в «Предисловии» к «Элегии, посвященной ушедшему господину Ван Гуаньтану» писал: «Я вижу определение китайской культуры в трех устоях и шести видах отношений из „Диспута в зале Белого тигра“. Их смысл – это высший предел абстрактного идеала, напоминающий так называемый идеализм древнегреческого философа Платона». «Три устоя» из «Диспута в зале Белого тигра» – это отношения между правителем-монархом и подчиненными, старшими и младшими в роду, а также между супругами. «Шесть видов отношений» – отношения с дядьями со стороны отца, братьями, дальними родственниками, дядьями со стороны матери, наставниками и друзьями. Сейчас эти понятия неизбежно выглядят устаревшими. Есть среди них и вовсе неактуальные, например, «муж управляет женой». Что касается монархов и подчиненных в Китае, то их просто не осталось, однако этот вид отношений можно сопоставить с отношениями между государством и народом. Я хочу сказать, что здесь следует выделить суть, а не придерживаться буквы.

Помню, я прочитал в интервью знаменитого гонконгского профессора Жао Цзунъи о том, что, по его мнению, есть два фактора, благодаря которым китайская культура существует тысячи лет и обладает такой притягательной силой. Первый из них – это письменность, второй – принципы управления, то есть ритуал – ли. Профессор утверждал, что характерная особенность китайской культуры кроется именно в конфуцианском ли, и это есть наука, решающая вопросы связей между людьми. Отношения строятся на нравственности, гармония в них достигается только при разделении истинного и ложного. Поэтому в трактате «Лунь юй»[75] сказано: «При совершении ритуала согласие – вот, что ценно»[76].

Взгляды господина Жао и господина Чэня схожи, что подтверждает расхожую фразу: «Великие умы думают одинаково». Сегодня мы говорим о «стабильности и сплоченности» в нашей стране, а на мировой арене выступаем за мир и гармонию, которые «ценнее всего». И межличностные, и международные отношения непременно должны ограничиваться принципами нравственности и морали, а инструментом этого ограничения становится управление. Без грамотного руководства в государстве воцарилась бы смута, а мир между странами стал бы невозможен. Приведу простое сравнение: принципы управления подобны светофору на улице. Каким беспорядочным было бы дорожное движение без регулировщика! Разве мы не понимаем это, едва представив подобное? Кажется, я слышу протесты: почему ты увиливаешь от ответа и говоришь о таких общих понятиях? Но к чему здесь это? Ведь я не отклонился от темы, я крепко ее придерживаюсь.

В рассказе «Отцовская спина» отражен дух одного из трех устоев – отношений между отцом и сыном. В Китае издавна ратовали за почтительное отношение младшего поколения к старшему: уважение к родителям – одна из общепризнанных добродетелей. Множество императоров распространяли идею «управления Поднебесной с помощью почтения». А что же было на Западе?

В английском языке нет слова, аналогичного китайскому сяо («сыновнее почтение»). Для перевода на английский потребуется перефразировка: filial riety буквально означает «сыновнее почтение», но как это многословно в отличие от лаконичного сяо!

Некоторые скажут, что разница в словах – пустяк. А вот на мой взгляд это очень важный момент, который ярко иллюстрирует различия в западной и восточной социальной этике. Хочу уточнить: я говорю лишь о наших преимуществах, а не стремлюсь указать на чужие недостатки. Конечно, на Западе тоже есть способы ограничений общественной деятельности для достижения стабильности, иначе то общество не сложилось бы. Наши китайские способы используются тысячи лет, передают культурные ценности, особенно их квинтэссенцию – учения об устоях. Они регулируют и упорядочивают отношения между людьми, и благодаря этому обеспечивается социальная стабильность. Думаю, если внести что-то подобное в закон, Поднебесная будет благоденствовать.

Смысл рассказа господина Чжу Цзыцина гораздо шире, чем может показаться на первый взгляд, – он о порядке в семье, об управлении государством и даже об умиротворении Поднебесной. Вдумчивое чтение позволит ощутить всю идейную глубину этого произведения, восхищение же чувствами между отцом и сыном, главными героями рассказа, пусть и трогательно, но, на мой взгляд, весьма поверхностно.

21 февраля 1995 года

Что читать китайцам на пороге нового века?

Действительно, вопрос серьезный. Однако при известной доле легкомыслия можно было бы выбрать наугад несколько книг и

Однако при более ответственном подходе неизбежно возникает множество сложностей. Нынешнее население Китая – примерно 1,2 миллиарда человек. Все эти люди имеют разное образование, воспитание и интересы. Даже если бы я ориентировался на читателей со «средним уровнем культуры», их все равно оказалось бы очень много.

Известно, что примирить людей с разными вкусами невозможно, но стоит хотя бы попытаться. Я долго размышлял, нахмурив брови, и наконец решил, что надо писать шире. Поэтому прежде всего буду говорить о книгах в целом, а попутно приведу несколько названий.

Сейчас все говорят о «рубеже веков». Мне это видится так: через пять лет наступит новое тысячелетие, в котором у тех, кто в нем окажется, должно быть полностью обновленное сознание, новая духовность, новые жизненные силы. Нам нужно создавать новое, обновляться самим и обновлять других. Всем, независимо от пола и возраста, необходимо постараться стать новыми людьми.

Однако попробую все-таки сосредоточиться на книгах, которые я бы рекомендовал к прочтению, иначе этот текст потеряет смысл. Обсуждая новое, сначала необходимо познать старое, поскольку эти два понятия соотносятся друг с другом. Очевидно, что по сравнению с тем, что ожидает нас в XXI веке, устарело как настоящее, так и прошлое. Предлагаю оглянуться назад и вспомнить, что мы читали прежде и что нас интересует сейчас. Говорить за все китайское общество я не стану, скажу лишь о ситуации в наших университетах и научно-исследовательских институтах. Общее впечатление таково: знания ученых не слишком обширны, гуманитарные и естественные науки оторваны друг от друга, мало внимания уделяется новейшим тенденциям… и этот список можно продолжать долго. Ученые, занимающиеся естественными науками, с пренебрежением относятся к гуманитариям, полагаю, это связано с нынешними общественными нравами и личными инициативами некоторых персон. Подробно обсуждать это необязательно, отмечу только, что история и текущая ситуация предупреждают нас: мы не имеем прочной культурной базы, а у научно-технического развития есть свои пределы. Разделение наук на естественные и гуманитарные давно устарело, и сегодня это понимают сведущие люди как в Китае, так и в других странах. Мы не можем назвать развитие мировой науки всенаправленным, но в некоторых областях пропасть между гуманитарными и естественными дисциплинами постепенно исчезает, они начинают перекликаться друг с другом. В прошлом никому и в голову не приходило обсуждать нечто подобное, теперь же этот вопрос стал одним из главных. Раньше мы не применяли методологию, а теперь не можем без нее обойтись. Люди постепенно выбираются из мрака к свету, шаг за шагом продвигаются к истине, и это крайне важно для становления человека нового тысячелетия.

Похоже, что западные ученые уже хорошо осознали это. За последние десятилетия получили развитие несколько новых научных дисциплин. Часто отправным пунктом становятся естественные науки, но после обязательно подключаются и гуманитарные. Приведу два самых известных примера: теорию нечеткости и теорию хаоса. Обе они относятся к естественным наукам, однако влияние их гораздо шире. Сейчас на основе нечеткой математики возникают все новые и новые разделы: нечеткая логика, нечеткая психология, нечеткое языкознание, нечеткая эстетика. Почти у каждой науки появился свой «нечеткий» аналог, и порой в этом трудно разобраться, но, сделав это однажды, мы поймем, что в них есть смысл и нет пустословия и демагогии. То же и с теорией хаоса. Я не буду подробно о ней говорить.

Полагаю, таково новое направление, новое веяние мировой науки. Мы должны рассматривать академические проблемы, над которыми сейчас размышляем, и связанные с наукой вопросы как главную предпосылку. Возможно, вы согласитесь с этим, возможно, нет, но, как бы то ни было, возвращаясь к разговору о чтении, мы можем быть уверены, что теперь у нас есть общая база.

Все сказанное выше относится к идейно-теоретической категории, теперь поговорим о более практических вещах. Я считаю, что на рубеже веков все китайцы, исключая тех, кто не умеет и не желает учиться понимать книги и читать их, должны стать высокообразованными людьми, обладать широким кругозором, острым умом и весомым багажом знаний. Уровень образования, конечно, не может быть одинаковым у всех, однако следует придерживаться некоего единого стандарта, например, до известной степени знать китайскую и зарубежную, древнюю и современную историю и культуру. Начать знакомство с историей Китая можно с произведений таких старых авторов, как Го Можо, Фань Вэньлань, Цзянь Боцзань[77]. Однако несмотря на блистательность их трудов и огромное влияние в прошлом, в наступающую эпоху чтения они лишь частично удовлетворяют современным требованиям. Нам необходимо заново составить общую историю Китая, и такого же мнения я придерживаюсь по поводу истории китайской литературы. Для постижения истории китайской философской мысли можно ознакомиться с произведениями Хоу Вайлу и Чжан Цичжи[78]. Особо примечательных сочинений по зарубежной истории и культуре я, к сожалению, назвать не могу. Об истории китайской науки и техники можно прочесть в трудах Джозефа Нидэма[79]. Также обязательна к прочтению «История культурных связей между Китаем и зарубежными странами», изданная Хэнаньским народным издательством, главный редактор – Чжоу Илян.

Я не раз говорил и повторю снова: культурные связи – это один из стимулов развития общества. Часто их важность недооценивается, но в действительности это лучший материал для патриотического и интернационалистического воспитания. Независимо от масштабов и длительности исторического развития, все мировые нации внесли свой вклад в мировую культуру, а высказывание о том, что ее создает лишь единственная нация, является фашистским. Вот почему нужно популяризировать книги о культурных связях среди самого широкого круга читателей.

О теории нечеткости и теории хаоса, упомянутых выше, на Западе написано немало трудов, некоторые из них представлены и в Китае. Я очень надеюсь, что читатели сами смогут выбрать несколько произведений и внимательно с ними ознакомиться, чтобы расширить кругозор и укрепить ход своих мыслей. Культурным, умеющим читать китайцам на рубеже веков нельзя пропускать мимо эти знания.

В заключение скажу несколько фраз, которые на первый взгляд могут показаться странными, однако не лишены смысла. Деление на века придумали люди: не будь Иисуса, не было бы и никаких веков, ведь в природе нет такого разграничения. В Древнем Китае годы отсчитывались по системе двенадцатеричных циклов в соответствии с девизами правления императоров, и таким образом было написано 24 династийных истории. Теперь весь мир принял григорианский календарь, китайцы тоже пользуются им для удобства. Не следует придавать рубежу веков никакого мистического значения, поскольку это всего лишь плод мысли человека. Некоторые с опаской говорят о «конце времен», будто стоят на краю бездны или

7 мая 1995 года

О тохарском языке

Рядовой китайский читатель вряд ли знает хоть что-нибудь о тохарском языке.

Это язык этнической группы, населявшей в древности китайский Синьцзян. Сюаньцзан упоминает о нем в «Записках о Западных странах эпохи Великой Тан» («Да Тан си юй цзи»)[80], каким же этот язык был на самом деле, долгое время никто не знал. Но в начале XX века европейские исследователи на археологических раскопках в Синьцзяне обнаружили древние свитки с письменами на неизвестном языке, выполненными письмом брахми[81]. После многолетнего изучения найденных рукописей немецким ученым удалось их расшифровать. Теперь известно, что тохарские языки делятся на восточно-тохарский, который стали называть тохарский А (или «турфанский»), и западно-тохарский – тохарский В (или «кучанский»). Оба они походили друг на друга, лишь немного различаясь лексически и грамматически, поэтому их объединили в один язык.

Тохарский относится к индоевропейской языковой семье, это родственник таких языков, как английский, немецкий, французский, русский, испанский. В индоевропейской системе выделяются две языковые группы: западная – «centum», и восточная – «satem». По своему географическому нахождению тохарский язык должен бы относиться ко второй, но фактически принадлежит к первой группе, что ставит новые вопросы перед сравнительной лингвистикой и изучением переселения народов. Известно, что если перед учеными, какими бы исследованиями они ни занимались, не ставятся новые задачи, не появляются новые неразгаданные загадки, эта область науки топчется на месте. Именно поэтому открытие тохарских языков имеет колоссальное значение для сравнительной лингвистики.

Эта область науки обычно ограничивается изучением индоевропейских языков и мало касается прочих языковых семей. При традиционном исследовательском методе сравнительного языкознания индоевропейских языков за основу берут санскрит, древнегреческий и латынь, а затем дифференцированно изучают и сравнивают другие языки семьи, в результате чего выявляются некоторые закономерности их развития. Указанные выше языки очень древние, в них происходили сложные грамматико-морфологические изменения, поэтому их легко проанализировать. Современные, уже упрощенные языки, не обладают такими свойствами. Каждый раз, когда ученые открывают новый мертвый язык, их область знаний становится чуть шире; так было и с хеттским, и с тохарским языками.

Свитки с текстами на тохарском языке были найдены в пределах Китая, что, конечно, оказало воздействие на отечественные научные исследования. Китайский не относится к индоевропейской языковой семье, поэтому обнаружение нового языка отразилось не на сравнительном языкознании, а на других областях, одна из которых – литература.

Почти десять лет я по поручению Синьцзянского музея анализировал и расшифровывал часть рукописей на тохарском языке А, обнаруженных в Синьцзяне в 1975 году. После моих изысканий этот текст получил название «Пьеса о встрече с Майтрейей» («Майтрейя самити натака[82]»). Оригинал написан индийским письмом, и я не знаю, был ли это санскрит. Произведение перевели с индийского на тохарский, а затем с тохарского на староуйгурский, и, опираясь именно на этот перевод, я расшифровал большую часть 88 страниц тохарской рукописи. Это стало значительным вкладом в мировые исследования, касающиеся этого мертвого языка. Сейчас в мире очень немного ученых, способных прочесть текст на тохарском языке, еще меньше их в Китае – языки наших древних народов изучают в основном иностранные ученые. Эта ситуация не вполне нормальна, ведь государственные границы не должны влиять на научные исследования. Я считаю, что молодым китайским ученым следует приложить усилия и исправить это, пока не поздно.

«Пьеса о встрече с Майтрейей» по форме не похожа на привычные нам произведения подобного жанра. Песенно-танцевальные выступления китайского традиционного театра сицюй зародились еще в доциньскую эпоху и развивались на протяжении столетий. Пьесы же появились гораздо позже, чем в Древней Индии и Древней Греции, и почему так сложилось, доподлинно неизвестно. Песни и танцы Западных земель[83] повлияли на искусство внутренних территорий Китая, и это явление также имеет длительную историю. Синьцзян является местом слияния различных мировых культур; издавна там существовал индийский театр, музыка и танцы, но в то же время присутствовало и искусство почти всех других стран Западных земель. Было бы логично предположить, что именно отсюда они проникли во внутренний Китай, и «Пьеса о встрече с Майтрейей» предоставляет неплохой материал для исследований в этой области. Полагаю, при написании «Истории китайского традиционного театра» следует обратить на нее пристальное внимание.

Название пьесы говорит нам о сильном религиозном влиянии. В буддийском учении Майтрейя – Будда будущего, поклонение ему широко распространено в Индии, Центральной Азии, Синьцзяне, материковом Китае. Почти ни один китайский буддийский монастырь не обходится без статуи этого упитанного бодхисаттвы. Китайцам он хорошо знаком: и верующие, и те, кто не исповедует буддизм, чувствуют симпатию к будде «с большим животом, вмещающим все недопустимые дела Поднебесной, и с неизменной улыбкой высмеивающему ничтожных людей этого мира».

«Пьеса о встрече с Майтрейей», написанная на тохарском языке, – это лишь один пример, а ведь есть еще так много материалов для исследований! У китайских ученых здесь очень широкое поле для деятельности.

25 марта 1997 года

Некоторые размышления об особенностях изучения иностранных языков

Сейчас в Китае как никогда ощущаются новые веяния в сфере изучения иностранных языков. Наибольшей популярностью пользуется английский, и это абсолютно правильно, ведь он давно стал международным языком общения. Зная английский, можно разъезжать почти везде по миру, не опасаясь, что не сможешь объясниться с людьми. Порой при слабом владении языком приходится использовать жесты – что ж, это можно понять, ведь основной задачей в любом общении является передача смысла. В нашей повседневной жизни мы обычно не используем сложные речевые конструкции, и немного говорить на чужом языке вовсе не трудно – лишь бы иностранец и местный житель смогли обменяться простыми мыслями.

Трудно ли изучать иностранный язык? Есть ли какие-то быстрые способы овладеть им? В народе говорят: «Терпение и труд все перетрут». Как мне кажется, эта фраза относится в первую очередь к тем, у кого есть воля и желание шевелить мозгами. Если же сидеть и ждать, когда с неба посыплется манна, выучить язык не получится. Так вообще ничему не научишься.

Размышляя об изучении иностранных языков, я всегда вспоминаю фразу «К геометрии нет царской дороги!», произнесенную, как считается, античным математиком Евклидом. Соглашусь с ним и добавлю, что не существует никакого короткого пути и к овладению иностранным языком. В этом деле все равны, и каждый должен трудиться на совесть. Сейчас существуют самые разные методики обучения, но большинство из них не заслуживают доверия. Все дело в том, что каким бы ни был метод, без должного усердия и упорства

Мой личный опыт свидетельствует о том, что овладеть чужим языком процентов на семьдесят не так уж сложно. Но чтобы действительно понять все его тонкости, требуется более глубокое погружение. Чтобы чувствовать себя уверенно в чуждой языковой среде, нужно владеть этим инструментом общения процентов на девяносто, и всегда совершенствовать свои навыки. Слабое владение иностранным языком в некоторых ситуациях может оказаться не просто дискомфортным, но даже привести к неприятностям, и хочу заметить, эти рассуждения вовсе не противоречат сказанному выше: одно дело обменяться парой бытовых фраз, и совсем другое – заниматься философией, переводами книг или работать устным переводчиком. В последнее время растет количество дурных переводов, полных всевозможных ошибок и странностей. Все они выполнены, с позволения сказать, «специалистами», которые ленятся упражняться и штудировать словари, вследствие чего обладают посредственным знанием языка. Прозвучит неприятно, но такие переводы – подделка, и нам следует предпринять решительные меры к искоренению этой проблемы.

Я часто привожу метафору: вставшие на путь изучения иностранных языков похожи на карпов, плывущих к трудному порогу сквозь бушующую стремнину. Те из них, кого природа помимо таланта одарила упорством и желанием добросовестно и самоотверженно трудиться, не пытаясь найти пресловутый короткий путь, в один прекрасный день, оседлав волну, перепрыгнут сложный порог и превратятся в драконов, то есть станут настоящими знатокам в своей области. Теперь иностранный язык будет послушным инструментом в их руках, и они используют все его возможности. А что же станет с теми карпами, кто не приложил достаточно сил для достижения цели? Им придется сновать туда-сюда вдоль порога, не продвигаясь вперед. Можно проплавать и сотню лет, но так и не стать драконом.

Как в общении с людьми нужно быть честным и простым, так и в изучении иностранных языков не следует обманывать себя и других. Нет никакого волшебного способа овладения знанием. Через горы книг проведет прилежание, через море знаний – упорство. Это и есть способ.

Недавно я написал статью «Некоторые размышления об особенностях изучения иностранных языков», но из-за ограничений по объему текста не смог изложить в ней все свои размышления, поэтому решил немного ее дополнить.

Степень и скорость овладения иностранным языком напрямую зависят от того, как преподается предмет, иными словами, от методики обучения. Насколько мне известно, в каждой стране есть свои собственные подходы, и при сравнении, например, Китая и Германии можно увидеть эту разницу. Обучение в Китае неспешно и последовательно, наши студенты, посвятив не одну неделю изучению предмета, по-прежнему не могут самостоятельно искать слова в словаре и читать оригинал, поскольку преподаватель просто не побуждает их к этому. В Германии дело обстоит иначе. Говорят, в XIX веке один известный лингвист сказал: «Обучение иностранным языкам подобно обучению плаванию. Нужно подвести учащегося к краю бассейна и столкнуть его в воду. Если он не утонул – значит, научился плавать. Но тонут они только в единичных случаях». Когда я учил русский язык, преподаватель сперва познакомил нас с алфавитом, затем с основами спряжения глаголов и склонения существительных, после чего сразу предложил самостоятельно прочитать рассказ Николая Гоголя «Нос». Эта непростая задача полностью основывалась на инициативности учащихся; нам ничего не оставалось, как вооружиться терпением и день за днем штудировать словари. За семестр мы дочитали рассказ «Нос» и учебник грамматики. Я уверен, что практика – это единственный критерий истины, а положительный опыт немецких преподавателей свидетельствует о высокой эффективности их методики. В эпоху небывалых бедствий «культурной революции», когда на меня навешивали всевозможные фальшивые ярлыки, некоторые «маленькие генералы» критиковали мой выбор таких «фашистских» методов, а я крайне тяжело переживал эту трагикомичную ситуацию.

Исходя из своего опыта и наблюдений, я хочу еще раз напомнить тем, кому удалось, если использовать мою же метафору, преодолеть порог и превратиться в дракона, – не останавливайтесь на достигнутом, беззаботно пожиная плоды своего успеха! Крайне безответственно не учитывать отсутствие в нашем мире чего бы то ни было постоянного, это утверждение справедливо и для языковых знаний! Человек может отточить свое мастерство в знании иностранного и уверенно овладеть им, но если он не успеет отследить изменения, происходящие с языком, то однажды непременно обнаружит, что отстал от жизни. Даже наш родной язык попадает под это правило. Это становится особенно заметным, если провести много времени за границей, а потом вернуться на родину. Разумеется, знание родного языка никуда не денется, но речь соотечественников все же будет немного отличаться от прежней, в первую очередь я говорю о новой лексике, смысл которой порой становится понятен далеко не сразу.

Мне и самому довелось ощутить это в полной мере. Я почти одиннадцать лет прожил в Европе и, возвращаясь на родину через Сайгон и Гонконг, услышал, как хуацяо[84] и тамошние китайцы употребляют слова «гао» (搞, «заниматься, делать») и «шан наоцзинь» (伤脑筋, «ломать голову»). Перед отъездом за границу я не слышал ничего подобного, и мне пришлось именно «поломать голову», чтобы добраться до смысла. Что касается слова «гао», то теперь его используют повсеместно, оно чем-то похоже на английское «do». А когда я, спустя десятилетия, вновь оказался в Германии и обратился к официанту так, как это было принято в сороковых-пятидесятых годах, он посмотрел на меня с нескрываемым удивлением, поскольку такое обращение давно вышло из употребления.

Поэтому, даже став великолепным драконом и познав множество тайн иностранного языка, все равно необходимо отслеживать происходящие в нем изменения и своевременно обновлять свои знания, иначе есть риск оказаться в нелепой ситуации. В Древнем Китае говорили: «Учиться – это как плыть против течения. Если не прилагать усилий – бурный поток отбросит назад», и эти слова следует всегда помнить. Также я считаю, что нашим нынешним университетским и школьным преподавателям иностранных языков будет полезно раз в пять лет выезжать на полгода за рубеж. Это поможет им не отстать от времени.

Недавно я опубликовал в «Чарке из лунного света» две статьи об изучении иностранных языков, в которых представил свое видение этого важного вопроса. Высказанные мной довольно ординарные идеи неожиданно вызвали у читателей огромный интерес. Редакция получила много писем с вопросами, некоторые из них были адресованы мне лично. Поэтому я принял решение написать еще одну статью с ответами. Однако те ограничения по объему текста, которые я вынужден соблюдать, чтобы уместиться на одной странице рубрики, позволяют мне ответить только на один вопрос, который я выбрал. Его задал товарищ Ху Инцюн из Шанхая.

В двух предыдущих статьях я делился своим мнением, сведу его к коротким тезисам. Во-первых, нужно как можно

После изучения английского второй иностранный язык, немецкий, дался мне гораздо легче. Английский и немецкий относятся к одной языковой ветви. Грамматика английского языка на первый взгляд не кажется сложной, однако в действительности овладеть ей в совершенстве непросто. Немецкий отличается флективностью, особенно тяжело запоминать, к какому из трех родов – женскому, мужскому или среднему – принадлежит то или иное существительное. Это вызывает головную боль даже у немцев. Заучивая слова, их следует запоминать вместе с артиклями der, die, das, а не просто учить по-отдельности, как в английском. С другой стороны, в английском очень сложное произношение, и в словарях необходимо приводить транскрипцию с использованием международного фонетического алфавита. В немецком же каждой букве или определенному сочетанию букв соответствует один звук, поэтому транскрипция здесь не нужна.

Не устану повторять: следует как можно раньше приступать к чтению текстов в оригинале и не стесняться обращаться к словарю; это наилучшая методика, на мой взгляд. Путь она трудоемка, но очевидно же, что лентяй не сможет выучить никакой язык, даже свой родной! Конкретная ситуация и конкретные требования товарища Ху Инцюна мне совершенно не понятны. В письме говорится только о научно-технических материалах на немецком языке. Кажется, товарищ Ху хочет собраться с силами и преодолеть эту сложность.

Я осмелюсь предложить товарищу Ху и другим читателям «метод самостоятельного изучения». Найдите человека, хорошо знающего немецкий, и за два-три часа вы выучите алфавит, что даст вам возможность более не «опираться на посох учителя» и двигаться самостоятельно. Найдите немецкую техническую книгу с чертежами и надежным переводом на китайский, а также несложный материал по немецкой грамматике. Сначала изучите общую грамматику, не слишком в нее углубляясь, после чего сразу приступайте к чтению оригинала. Будьте готовы к тому, что вам придется не выпускать из рук словарь, да и грамматика тоже должна быть поблизости. Сперва все будет казаться крайне туманным и запутанным, вас не должно это пугать. Если после однократного прочтения осталось непонимание, следует прочесть текст снова, а в некоторых случаях придется проделать это много раз. Только когда вы решите, что разобрались в смысле оригинала, можно для проверки точности вашего понимания заглянуть в достоверный китайский перевод. Так, страница за страницей, вы прочтете весь оригинальный текст. Если продолжить прикладывать усилия и учиться, то потихоньку текст на немецком станет доступным без всяких китайских переводов.

В немецком и английском языках много схожих научно-технических терминов, запомнить которые не так уж сложно. К тому же грамматика в подобных книгах довольно проста и лишена той витиеватости, что присуща художественным текстам. Важно помнить – перевод на китайский, которым вы пользуетесь, должен быть действительно качественным. Почему я повторяю это раз за разом? Все просто – слишком уж много появилось в последнее время неточных, сомнительных переводов, и они могут сыграть с вами злую шутку.

27 марта 1997 года

Проблемы современной китайской лингвистики и пути их решения

Мы живем в конце XX века, на стыке второго и третьего тысячелетий. Через несколько лет наступит новый век – двадцать первый, новое тысячелетие – третье.

На рубеже веков и тысячелетий в научной среде принято оглядываться на прошлое и строить планы на будущее. Мы, ученые-лингвисты, не исключение. За минувшие сто лет в науке произошли разительные перемены в подходе к изучению иностранных языков. Общим является постепенный переход от равнодушия начала века к безудержному благоговению. Сегодня английский не только преподают в школах и университетах, он появляется на вывесках магазинов, в названиях товаров, даже в именах детей. Нигде не обходится без некой «дани западному стилю». Даже правительственная радиостанция называется ВTV, и таких примеров очень много. Хорошо это или плохо? Прогресс это или упадок? На такой важный вопрос не ответишь двумя фразами, поэтому пока не будем в него углубляться. Что до меня – я всегда считал это общей, мировой тенденцией, противиться которой бессмысленно.

Мы, лингвисты, не можем действовать без учета этих тенденций, нам нельзя идти против течения. Гораздо конструктивнее будет, учитывая прошлый опыт, намечать планы на будущее и, исходя из подобных размышлений, решать множество сложных задач в области языкознания. Конечно, таких вопросов немало, и все сразу их не решить. Поэтому прежде всего я хочу обратить внимание на те из них, которые часто встречаются в ежедневных научных исследованиях, касающихся китайского и иностранных языков.

Мне хотелось бы сосредоточиться не на обстановке в обществе в целом (впрочем, выше я уже высказался об этом), а на ситуации, сложившейся в Пекинском университете, поскольку она довольна характерна и показательна.

Пекинский университет – не райский уединенный оазис; он не изолирован и так же подвержен внешнему влиянию. Сейчас наше общество накрыла волна благоговения перед всем иностранным, а если уж быть совсем конкретным – перед английским языком. Это актуально и для Пекинского университета, скажу более – такой восторг меня несколько настораживает. Судя по моим тщательным и многолетним наблюдениям, популярность английского языка здесь растет день ото дня. Однако среди студентов есть и такие, кому учиться вовсе не нравится, и цели их вызывают беспокойство.

Кто должен изучать английский? Прежде всего это сами педагоги, причем не только специалисты по какому-то одному конкретному предмету, а абсолютно все. Следует признать, что наш мир становится глобальным и интернациональным, и в особенности это объединение касается научной сферы, которая ни в коем случае не должна замыкаться в себе. Изоляция лишает каких-бы то ни было перспектив развития. Кроме того, следует учитывать, что в других странах также ведутся синологические исследования, их научная база, традиции, угол зрения и модель исследования совершенно иные, что дает нам возможность исследовать то, что мы еще не исследовали. Найти подтверждение моим словам совсем не трудно, более того, древние китайцы давно осознали эту истину. Именно об этом говорит наша пословица: «Камень с чужой горы можно использовать для полировки своей яшмы». Иностранные синологи часто занимаются незначительными, узкими вопросами, не представляющими научного интереса для китайской науки, но они также изучают направления, недоступные нам в силу лингвистических ограничений. Подобные исследования в значительной степени благоприятствуют развитию науки в Китае и компенсируют недостаток наших знаний. В других международных дисциплинах также есть своя специфика, особая для каждой страны, поэтому следует изучать и фиксировать эти изменения, не отрываясь от действительности. Как мне кажется, дополнительные разъяснения

Однако, чтобы сделать этот шаг, нужно владеть иностранными языками.

Сейчас в Пекинском университете модно говорить: отечественная наука движется по одним рельсам с зарубежной. Эти прекрасные слова ярко описывают наши стремления и говорят о прогрессе в китайских научных кругах. Чтобы данная метафора не осталась лишь красивой, но пустой фразой, нам нужно осознать, где эти рельсы находятся, иначе мы не сможем пристыковать к зарубежным рельсам свои.

Итак, давайте посмотрим, где же лежат эти самые условные рельсы. Очевидно, что в некоторых случаях они находятся буквально у нас под ногами. Например, наши ученые принимают участие в международных симпозиумах по своим дисциплинам наравне с иностранцами. То есть эти рельсы можно сразу пристыковать к зарубежным, а единственной возможной преградой здесь мне представляется отсутствие общего языка. Я неоднократно участвовал в подобных мероприятиях за границей – Китай периодически направляет довольно крупные делегации, в составе которых часто присутствуют именитые ученые. Каждый из этих корифеев науки славится огромной эрудицией как у себя на родине, так и за рубежом. Когда они представляют свои материалы на китайском языке, их речь всегда остроумна и увлекательна, а сам доклад обширен и информативен. Китайский язык занимает первое место в мире по количеству людей, говорящих на нем, но, к сожалению, по разным причинам он пока не стал международным, и за пределами нашей страны его путь очень сложен. Международные научные конференции не выбирают китайский в качестве лингва франка для публикации своих статей и отчетов, и нам приходится их переводить. Более того, регламент многих конференций не позволяет участникам использовать переводчика во время чтения доклада, поэтому глава делегации (внутри страны он часто занимает чиновничью должность), не знающий иностранного языка, вынужден сидеть на галерке без возможности выступить. Таким образом, много отличных докладов остаются не представленными публике.

В перерывах на конференции есть возможность выйти в холл, перекусить, выпить кофе или чай. Этот момент неформального общения всегда был хорош для новых знакомств между учеными из разных стран, для укрепления дружбы. Каждый человек может, непринужденно держа в руках чашку, переброситься парой фраз на интересующую тему, и зачастую именно в таких разговорах можно узнать о новейших научных исследованиях. Если бы у ученых был один общий язык, им было бы очень комфортно беседовать и не выходя из зала узнавать о делах в мире. К сожалению, наши ученые из-за слабых языковых навыков не успевают даже заговорить и могут лишь кивать и улыбаться, а фразы вроде «Сегодня хорошая погода, ха-ха-ха» для них уже недоступны. Они неловко топчутся рядышком с соотечественниками и беседуют с ними по-китайски, буквально олицетворяя собой простой вывод: для полноценного участия в международных конференциях необходимо владеть иностранными языками.

Приводя эти примеры, я не стремлюсь к некой «полноте смысла», однако по моему мнению их вполне достаточно, чтобы доказать самому взыскательному читателю необходимость изучения иностранных языков. И речь идет не только об университетских кругах, но и о сотрудниках всех прочих научно-исследовательских учреждений. Скажу больше – государственные служащие в любой сфере, будь то экономика, образование или оборона, непременно должны поддерживать контакты с соответствующими ведомствами за рубежом, и, если их собственные навыки не позволяют поддерживать коммуникацию на должном уровне, значит нужно иметь штат профессиональных и высококлассных переводчиков. Это элементарные истины, не буду их более обсуждать.

Можно также посмотреть на затронутую нами тему и с другой стороны. Первое, чему учат в университете и без чего потом не обойтись в научных изысканиях, какую бы сферу исследования вы ни избрали, – это навык работы с библиографической информацией. Даже выдающиеся китайские ученые, жившие при цинских императорах Цяньлуне и Цзяцине, а также многие другие исследователи, достигшие прекрасных результатов в различных западных науках, не миновали этого. В науке невозможно двигаться вслепую, а не разбираясь в библиографии, не читая свежую научную периодику, невозможно даже верно выбрать тему для исследования. Только представьте себе: вы наугад взялись изучать некий материал, прилагаете усилия, а спустя некоторое время узнаете, что западные ученые уже давно написали по этой теме целую монографию! Они добились успеха, а ваши труды и время пропали даром. Особенно это актуально для исследований в области естественных наук. Подобные случаи нередко становятся поводом для насмешек в научных кругах. Несколько иначе ситуация выглядит в социально-гуманитарных науках, где одну и ту же тему могут изучать несколько исследователей. Многие вопросы здесь не разобраны досконально, поэтому результаты исследований могут и будут различаться. Однако несмотря на это любой ученый-гуманитарий обязательно должен иметь представление о развитии своей области науки как в Китае, так и за рубежом. Совпадение взглядов может придать уверенности, различие во мнениях сподвигнет более внимательно изучить свои собственные выводы. Научные исследования – это не стихотворное творчество. Здесь нужно добросовестно подходить к подбору материалов, разыскивать их с рвением охотника. Наши древние ученые использовали исключительно китайские данные, но теперь, в эпоху информационного взрыва, ограничиваться лишь отечественными источниками нельзя. Мы должны охватывать весь мир, таково веяние нашего времени. А чтобы сделать этот шаг, необходимо знать иностранные языки.

Приведенных мою примеров вполне достаточно, чтобы понять, насколько важным становится изучение иностранных языков для современного Китая, и речь идет не только о преподавателях Пекинского университета, но и обо всех прочих «людях науки». К сожалению, многие из них владеют иностранным либо очень слабо, либо вообще никак, не говоря уже о нескольких языках. Еще грустнее, что часто они имеют неоправданно высокое мнение о себе и не обращают никакого внимания на такой стыдный пробел в своем образовании. Надеюсь, это скоро изменится.

Хочется также сказать и о так называемых любителях учиться. Желание изучать иностранный язык – это прекрасно, но методы и цели обучения вызывают у меня большое беспокойство. Только подумайте, молодые студенты учатся очень много и упорно, кроме обязательных занятий посещают специальные интенсивные курсы английского языка, некоторые даже забывают про еду и сон. Действительно ли они понимают значение таких уроков? Как выяснилось, да, они прекрасно это осознают. Английский – золотой ключ, который позволит им распахнуть двери поездок за границу, получить «зеленую карту», отдалиться от китайских корней… Вот она, цель обучения, и ей подчинены зарубежные методы. Многие сдают прославленные экзамены TOEFL и GRE. Они следуют за каждым взмахом этой «дирижерской палочки», не смея уклониться в сторону. Результаты здесь вполне предсказуемы. Разве обучение иностранным языкам с такой целью и такими методами не вызывает беспокойство?

Ознакомившись с изложенными мной суждениями, некоторые могут подумать, что я не одобряю получение образования за рубежом.

Нет-нет, это совсем не так. Я не только не

Мы давно смирились с тем, что наш мир становится все меньше. Минула пора, когда поход в гости к ближайшему соседу представлял собой целое событие, а чтобы изучать буддизм в Индии, Фасяню, Сюаньцзану и Ицзину приходилось преодолевать немалые тяготы. Теперь оказаться в любой далекой стране не так уж и сложно. Да что говорить, люди даже добрались до Луны, которая некогда считалась «небесным дворцом»! Оставаться сейчас с узким кругозором человеку невозможно, тем более если говорить о людях науки или студентах – нужно удерживать в поле зрения весь мир, иначе ни в учебе, ни в работе не будет перспектив. Поэтому я высказал выше свои мысли и ожидания.

Надеюсь, и молодые, и уже заслуженные ученые Китая смогут поехать за границу не с той целью, с какой нынешняя молодежь (а я не могу сказать, что таких мало) сдает TOEFL и GRE. Хотелось бы, чтобы их цель была иной. Пусть они посещают другие страны и учатся там, но после обязательно возвращаются на родину; пусть знания и навыки, приобретенные за границей, способствуют благосостоянию нашей страны. Многие отличающиеся усердием молодые люди отказываются от пищи и сна и учат иностранные языки, чтобы только сдать необходимый экзамен, отправиться за границу, получить вожделенную «зеленую карту» и отказаться от китайского гражданства. Как гласит пословица, если кидаться в собаку мясными пирожками, то их уже не вернешь. Я решительно возражаю против подобного поведения и не уважаю его.

После таких слов может показаться, что я какой-то ультранационалист, но это вовсе не так. В наше время изменение гражданства – это личное дело каждого, и такой поступок не является чем-то противозаконным. Я думаю, что справедливо было бы выяснить, по какой причине и в какие страны переезжают люди, а от каких стран отказываются. Вопрос непростой, и чтобы не запутаться в нем, я буду говорить прямо. Возьмем две станы – Китай и США. Моя родина бедна, а Америка богата, и сейчас это самое заметное отличие. Стремление к обогащению всегда было свойственно человеку, однако в китайской морали оно всегда презиралось. Вероятно, западная мораль абсолютно противоположна.

Несколько лет назад я написал статью «Голос души старого интеллектуала», в ней говорилось о том, что за тысячи лет китайские интеллигенты приобрели две отличительные черты: патриотизм и стойкость духа. Эти понятия неравнозначны, но, вне всякого сомнения, между ними есть связь. Бытие определяет сознание. Эти особенности также обусловлены и китайской историей. Каждая эпоха, начиная с доциньской, приносила Китаю все новые столкновения с вражескими нашествиями на границах. Сейчас эти иностранные захватчики, возможно, уже влились в большую семью китайской нации, но тогда они были врагами, умерщвляли наш народ и захватывали наши земли. Тысячелетняя угроза границам страны определила китайский патриотизм. Без внешней агрессии в Китае не появились бы такие известные каждому герои, как Юэ Фэй, Вэнь Тяньсян, Линь Цзэсюй[85].

Твердость духа также связана с этим и имеет свои национальные особенности. Не хвататься за жизнь перед лицом врага – это тоже своеобразный патриотизм, но китайцы демонстрируют твердость духа и в другом. Они предпочитают голодать, но не просить подачки, и такое поведение в Китае принято уже тысячи лет. В эпоху Троецарствия Ми Хэн обличал Цао Цао под барабанный бой. В эпоху Республики Чжан Тайянь, босой, держа в руках веер, с орденом «За особые заслуги» на груди, стоял перед воротами Синьхуамэнь и бранил Юань Шикая. Накануне образования Китайской Народной Республики Чжу Цзыцин предпочел американской продовольственной помощи голод. Множество подобных свидетельств непреклонности китайского народа стали легендарными.

Сейчас для нашего общества наступил поворотный период, но по многим причинам мы по-прежнему остаемся бедной страной. Заработная плата большинства наших граждан, в том числе работников интеллектуального труда, крайне мала; если мы сравним себя с другими странами, то покраснеем от стыда. Я считаю это временным переходным явлением, и в будущем ситуация непременно изменится. Сейчас мы живем не очень богато, но я не видел ни одного интеллектуала, который бы по-настоящему голодал. По старой китайской традиции, чем труднее живется, тем большую твердость духа следует демонстрировать.

Прискорбно, что эти прекрасные, действительно самобытные традиции, которые превозносят и другие нации, напрочь забывает китайская молодежь. Чтобы жить немного лучше, чтобы добыть себе побольше американских долларов, они молча переносят все обиды и с готовностью отправляются в страну, где их рассматривают даже не как второсортную нацию. Каждый день они питаются подачками. Я хочу спросить: в ваше горло еще лезет американский хлеб? Когда в собственной стране все плохо, твердые духом люди сжимают зубы и, преодолевая трудности, выполняют свою работу, а не сбегают бесстыдно в чужую страну!

Поймите меня правильно – я вовсе не против, если кто-то решит получить гражданство другой страны. Многие китайцы стали гражданами США, но даже в чужой стране они сердцем обращены к отчизне, пытаются помочь китайскому образованию и научным исследованиям, верят, что Китай станет сильным и богатым. Такой истинный патриотизм не свойственен западным людям. Часто новоиспеченные граждане Америки отказываются от своей родины, как от поношенных ботинок, и не испытывают при этом никаких угрызений совести.

Повторюсь, я уважаю тех немногочисленный людей, которые волею судьбы оказались в чужой стране, но сохранили в сердце привязанность к родине. Однако добавлю, что мои чувства к ним весьма умеренны. Куда больше меня вдохновляют те, кто вернулся после окончания учебы домой и готов лицом к лицу встретиться с трудностями.

Значение родного и иностранных языков в нашей жизни

Что такое язык? Те определения, которые предлагают мировые лингвистические школы, кажутся мне односторонними и несколько предвзятыми. Однако данный текст не является монографией по языкам, поэтому я не стану отвлекаться на термины, а приведу лишь традиционное мнение: язык – это средство обмена мыслями между людьми. Не хочу ли я тем самым сказать, что с появлением человечества появились мысли, а следовательно, и инструмент для обмена ими? Все не так просто. Возьмем, к примеру, язык жестов – люди, лишенные от природы возможности говорить, передают свои мысли, не используя голос. Для меня, наверное, навсегда останется загадкой, как они воспринимают окружающий мир. Судить об этом я не могу, а потому оставлю данный вопрос.

Принято считать, что звери и птицы не обладают языком, однако некоторые зарубежные лингвисты придерживаются иного мнения. В любом случае, и этот вопрос не

Я хочу поговорить о том, какую роль играет знание языков в нашей жизни. Обмениваясь мыслями между собой, мы, разумеется, в первую очередь используем свой родной язык. А вот при общении с иностранцами, вероятнее всего, придется перейти с китайского на тот, который будет понятен собеседнику. Когда-то я слышал историю, что в тридцатые годы один посланник от гоминьдановского правительства в Италии (тогда еще не было послов) использовал только одно итальянское слово, которое значило «это». Подумать только, и с таким, прямо скажем, не выдающимся словарным запасом он мог руководить итальянскими работниками! Указывая на окно, посланник говорил: «Это, это!» Работник-итальянец смотрел на окно, и если оно было открыто, то закрывал его, а если закрыто – открывал. Все просто, все рады выполнению задачи. Остальные свои дела посланник выполнял аналогичным способом. Чжао Пу[86] управлял Поднебесной с помощью половины «Лунь юя»[87], а наш посланник управлял целым посольством с помощью одного слова «это». Времена меняются, а темы для анекдотов остаются прежними, и может показаться, что роль иностранных языков не так уж значительна.

Приведенный мною пример смешон настолько, что может вызвать сомнения в его правдивости, однако это действительно реальная история. Впрочем, я могу рассказать еще об одном случае. В пятидесятые годы я с представителями Китайской академии наук ездил на конференцию в Восточную Германию. Добирались мы через Москву, где в гостинице случайно встретили руководительницу Китайской демократической женской ассоциации, знаменитую международную активистку, которая ехала на конференцию в Женеву и тоже проездом оказалась в советской столице. Так вот, она, в отличие от гоминьдановского посланника в Италии, не знала даже слова «это» ни на одном иностранном языке. Переводчика у нее также не было, однако ничего из перечисленного не помешало ей проделать такой длинный путь. Мы немного поговорили, но я так и не сумел понять, как она справлялась по дороге с бытовыми ситуациями. Роль иностранных языков и здесь кажется незначительной, однако, несмотря на эти примеры, я должен торжественно заявить, что они всего лишь исключения.

Конечно, оказавшись на конференции в Женеве, та активистка воспользовалась услугами переводчика, да и посланник Гоминьдана вряд ли вел дипломатические переговоры с помощью одного только слова «это». Не стоит думать, что я советую вам не особо усердствовать в изучении иностранных языков, напротив, следует заниматься ими как можно больше. Основная моя мысль была в том, что ни китайский, ни любые другие языки не имеют абсолютного значения. Мы обладаем речью, но порой нам никак не обойтись без языка жестов. В Древнем Китае различали слова и мысли. Слов было недостаточно, чтобы полностью изложить мысль. Мой личный опыт показывает: чем лучше владеешь китайским или любым иным языком, тем меньше приходится прибегать к жестам. И наоборот – чем больше задействуешь жесты, тем чаще может возникнуть недопонимание. Подобные ситуации препятствуют полноценному общению и могут привести, например, к срыву важных переговоров. Именно поэтому нужно направить все усилия на то, чтобы хорошо овладеть как родным китайским, так и иностранными языками.

Овладеть даже одним иностранным языком непросто, не говоря уже о нескольких. Но в современном мире люди должны иметь возможность коммуницировать друг с другом, тем более если речь идет о взаимоотношениях на уровне руководителей государств. И здесь никак не обойтись без помощи переводчиков.

В Китае переводные тексты появились намного раньше, чем в других странах, – их можно найти уже среди доциньских литературных источников. Начиная с эпохи Хань в Китай из Индии стал проникать буддизм. Китайские и индийские буддийские наставники, а также учителя из различных государств Центральной Азии переводили канонические тексты. В конце эпохи Мин на Восток проникло западное влияние, началась активная работа по переводу текстов на китайский язык. Помимо этого, и в древности, и в наши дни малые народности, такие как тибетцы, монголы или уйгуры, также перевели немало религиозных трактатов. В Новое и Новейшее время сфера переводов стремительно расширялась, их важность становилась очевидной, а в некоторых областях без них уже нельзя было обойтись.

Из приведенного мною весьма краткого описания можно сделать вывод, что с древних времен и до наших дней, как в теории, так и в практике перевода Китай был лидером. Однако сейчас, и в этом утверждении я опираюсь на свой собственный опыт и наблюдения, искусство перевода в нашей стране переживает серьезный кризис. По объему переведенных текстов мы занимаем первое место в мире, но по внешним характеристикам, особенно по своевременности выполнения, Китай уступает многим странам, например, Японии.

Не возьмусь судить о качестве японских переводов, поскольку не занимался внимательно этим вопросом, зато совершенно точно могу сказать, что тексты, переведенные китайскими переводчиками, не могут не вызывать беспокойства. Я сталкиваюсь не с таким уж большим количеством переводных текстов, но даже этого достаточно, чтобы составить определенное мнение. Некоторые переводчики откровенно слабо владеют языком, но хуже всего то, что они при этом не хотят учиться, а стремятся к сиюминутным результатам. Они не сомневаются в своей непогрешимости, не желают даже лишний раз заглянуть в словарь, но хватают книгу и бросаются переводить как бог на душу положит. Результаты этой поспешности и самоуверенности очевидны. Другие так называемые ответственные редакторы владеют иностранными языками в должной мере, но по неизвестной мне причине не сверяют свой перевод с оригиналом. Полагаю, что в издательских кругах не хватает системы проверки и контроля. Бывают такие тексты, которые даже не нужно сверять с оригиналом, чтобы угадать в них проблемные места. К сожалению, в обществе, а особенно в литературных и научных кругах, этому пока не уделяется должного внимания. Закрывая глаза на проблему, многие просто делают вид, что все в порядке.

Я не могу себе такого позволить, поскольку глубоко убежден в важности перевода. Какой бы впечатляющей ни была эрудиция автора, каким бы талантливым и ярким ни был его слог, он все равно останется непонятым, если его оригинальный текст не будет достойно переведен и представлен иностранцам на понятном им языке. Ни у кого из людей нет такого мастерства, как у Будды, никто из нас не имеет дара всевидения и всеслышания и не может знать все языки мира. Сколько бы вы ни изучали язык, постичь его в абсолютном совершенстве невозможно. Даже люди, которые знают несколько языков, зависят от переводчиков, что уж говорить о всех прочих! В целом мы, китайцы, по разным причинам владеем иностранными языками хуже, чем жители других восточных стран, но не устаем твердить, что у нас в стране много талантливых

Поверхностное изучение иностранных языков не представляет никакой сложности, однако для овладения ими на достойном уровне потребуются огромные усилия. Также не стоит забывать и о том, что следует обладать определенными способностями. Одно без другого невозможно. Приведу в пример устный перевод. В пятидесятые и первой половине шестидесятых годов премьер Чжоу Эньлай[88] нередко принимал самых разнообразных иностранных гостей – политиков, именитых ученых и деятелей культуры. Представители китайской науки, искусства и литературы также часто присутствовали на этих встречах. Я не раз бывал на подобных приемах, и в таких обстоятельствах нельзя было обойтись без устного переводчика. После отбытия иностранных гостей премьер Чжоу просил китайских сопровождающих лиц остаться, чтобы обсудить встречу. Моя обязанность заключалась всего лишь в том, чтобы отвечать на приветствия иностранных гостей и сопровождать их к предназначенным им местам. Ничего говорить было не нужно. Когда гости расходились, мы, только что стоявшие истуканами, сразу оживали и начинали общаться. Однажды премьер Чжоу с улыбкой спросил переводчика:

– Сколько вы сегодня от нас утаили?

Переводчик улыбнулся в ответ:

– Немного, немного! Не больше двадцати процентов!

Го Можо также присутствовал на той встрече и вступил в разговор:

– Я много лет жил в Японии, дома у нас говорили на японском. Если бы я сегодня переводил на японский, я бы тоже смог перевести только восемьдесят процентов. Вас нужно похвалить!

Премьер кивнул.

Однажды премьер в разговоре с иностранными гостями употребил выражение, которое значило «опираясь на старость, продавать старость»[89]. Переводчик передал его смысл, но чувствовалось, что далось ему это с большим трудом. Премьер заметил неуверенность переводчика, и, когда иностранные гости ушли, стал обсуждать с нами, как лучше перевести это выражение на английский. Все наперебой стали предлагать свои варианты, но не придумали такого, который понравился бы всем и не утратил бы очарования оригинала.

Эти два примера дают представление о том, насколько сложна работа устного переводчика, но и письменный перевод дело непростое. За свою жизнь я изучал немало иностранных языков, занимался письменными переводами с санскрита, пали, английского, немецкого и даже редкого тохарского на китайский язык. Устный перевод требует определенной степени владения языком, и на таком уровне я знаю только немецкий и английский. Как любитель, я лишь немного успел поработать устным переводчиком, но прекрасно понимаю сложности данной профессии – это действительно очень тяжелый труд. Устный переводчик, вытянувшись в струнку, сидит на пиршестве и чувствует себя неловко, с трудом проглатывая изысканную пищу. Познать весь вкус этой профессии можно только на практике. Сколько всего я «утаил» при переводе, сказать сложно. Должен заявить: я десять лет упорно изучал эти иностранные языки, а вовсе не готовился к переводам впопыхах.

Зачем я снова и снова повторяю все это? Изучать иностранные языки очень непросто, и весь нынешний кризис перевода, по моему мнению, связан с умышленным или неумышленным заблуждением переводчиков, будто выучить иностранный язык легко. Необходимо решительно исправить это заблуждение. Только тогда у нас появится надежда.

Я уже не раз подчеркивал важность изучения иностранных языков. В нашем мире множество народностей, почти каждая из которых имеет свой язык или диалект. Общее их количество до сих пор точно не установлено – пока никто не сказал с уверенностью, сколько на земле существует языков. Языковые группы и методы классификации у разных ученых отличаются, и единого мнения, которого бы все придерживались, просто не существует. Сейчас перед нами встает вопрос выбора – какой или какие языки лучше учить нам, китайцам? В действительности ответ на него давно получен: в школах и научно-исследовательских учреждениях, как и во всем обществе, наибольшей популярностью пользуется английский. И это совершенно правильно.

Маркс и Энгельс, возглавившие мировое коммунистическое движение, в своем соавторстве приветствовали некое «разделение труда» – первый занимался экономическими вопросами и теоретическими изысканиями, а второй, помимо прочего, вел военные исследования (зная о военной службе не понаслышке, Энгельс даже получил от своих друзей прозвище – Генерал). Оба они были полиглотами, греческий и латынь изучали еще в школе, и говорят, что Маркс помнил наизусть некоторые литературные произведения на древнегреческом языке всю свою жизнь. Также известно, что Маркс и Энгельс имели некое представление об Индии и санскрите. Но, конечно, учитывая обстановку тех лет, большинство их сочинений написано на английском (о немецком не говорю – это и без того понятно). Энгельс обладал талантом к языкам и говорил относительно свободно более чем на десяти, таким образом, когда он со своими родственниками путешествовал по Северной Европе, дополнительный переводчик им не требовался.

Шестьдесят лет назад, когда я учился в Германии, немецкие студенты-гуманитарии еще со средней школы учили не меньше трех языков: греческий, латынь, английский или французский. Их знания латыни после восьмилетнего изучения в школе были такими основательными, что можно было смело браться составлять речи на этом языке. Конечно, европейская культура восходит к Древней Греции и Древнему Риму, и студентам было не так уж сложно освоить английский, французский, нидерландский или любой другой североевропейский язык, родственный немецкому, – им не приходилось прилагать для этого много усилий. По моим наблюдениям, среди них не было ни одного, кто не умел бы говорить по-английски. Словом, их курс в изучении иностранных языков можно описать словами «необходимый и полезный».

А что же у нас, в Китае? Наши критерии выбора иностранных языков для изучения также учитывают пользу и необходимость, и именно поэтому все большее значение сейчас приобретает английский язык; за последние сто лет в нашей практике мы сознательно или бессознательно придерживались этого курса. Перед Движением 4 мая[90] английский уже был довольно популярным, через него мы познакомились со многими западными произведениями и даже переводили на китайский «английскую версию» сочинений, изначально написанных на немецком, французском, русском или итальянском языках. Английский язык преподавали в средней и старшей школе, и несмотря на то, что Шаньдун – провинция, не отличающаяся особыми достижениями в образовании, все выпускники шаньдунских старших школ знают этот язык. В наших учебниках были «Пятьдесят известных историй в пересказе», «Тысяча и одна ночь» и «Сказки Шекспира», а грамматику мы изучали по пособию Несфилда – уже по одним только этим книгам видно, что школа была основательная. Однако по моим наблюдениям и опыту, наш уровень не мог сравниться с уровнем выпускников Пекина и Шанхая – в этих городах, а также в Тяньцзине некоторые школы даже на уроках

Итак, за минувшие сто лет Китай определился с выбором в пользу английского языка. Это весьма благоразумно и соответствует мировым тенденциям.

Всем известно, что английский – государственный язык Великобритании, США, Канады, Австралии, Новой Зеландии и некоторых других стран. Даже в Индии он считается одним из официальных языков – в конституции этой страны прописано, что английский будет служить общеупотребимым до того момента, пока его естественным образом не вытеснит язык коренного населения. Однако в Индии очень большое количество диалектов, которые сильно различаются между собой, так что без английского даже индийский парламент не смог бы проводить свои заседания. Поэтому статусу английского в настоящее время ничего не угрожает. Похожая ситуация сложилась и в некоторых африканских странах. Одним словом, английский уже давно стал мировым языком, и если бы мы, китайцы, знали его получше, то путешествовать по свету нам было бы куда легче.

При словах «международный язык» многие могут подумать об эсперанто, искусственном языке, представленном широкой публике в 1887 году поляком Заменгофом. Этот язык действительно когда-то распространялся по планете: была основана Всемирная эсперанто-ассоциация, писались литературные произведения, проводились конференции, но теперь это веяние потеряло актуальность. Следует отметить, что Заменгоф был не единственным, кто пытался создать искусственный язык, – в разное время многие лингвисты предпринимали подобные попытки, но ни одна из них не привела к сколько-нибудь значимым результатам. Некоторые эксперты считают, что язык складывается естественным образом.

Однако существует мнение, что однажды все множество мировых народностей достигнет-таки гармонии, и когда это произойдет, человечеству понадобится общий язык. Он не будет искусственным, а сложится сам собой, но для его формирования все равно нужна определенная основа. Какой же из существующих языков сможет ее предоставить? Судя по нынешней обстановке, в приоритете находится английский, но сможет ли он стать истинным мировым языком? Некоторые утверждают, что английскому будет сложно достичь этого статуса самостоятельно – его структура порой противоречит логике человеческого мышления. Я слышал даже рассуждения, что новым мировым языком может стать сочетание английской лексики и китайской грамматики. Сперва эта идея может показаться совершенно нелепой, но если разобраться, то смешного тут немного. Уже давно существует язык под названием «пиджин-инглиш»; он появился как способ коммуникации между матросами в международных торговых портах, говорившими на взаимно непонятных языках. Китайские матросы не отличались высоким культурным уровнем, времени и способностей добросовестно выучить английский у них не было, поэтому они использовали смесь английского и китайского. Я не слышал такого пиджин-инглиша уже очень давно, и вдруг в третьем выпуске «Ду Шу» за 1998 год прочитал статью: «Почему иностранные языки сложно учить?» В ней говорилось, что у языка есть две системы: функция выражения мыслей и эмоций и формы выражения. Обе сливаются в единое целое и оказывают влияние на изучение языка. Автор брал в качестве примера английский. Когда дети только учатся говорить, они стремятся просто выразить мысль, не обращая внимания на форму, допуская ошибки, которые могут даже показаться пугающими. Например, «I done it» (правильно «I did it» – «я это сделал»); «she no sleeping» («she is not sleeping» – «она не спит»); «nobody don’t like me» («nobody likes me» – «никто меня не любит»). Ребенок растет, учится и постепенно овладевает как функцией, так и формой выражения. А вот те, кто учиться не желает, не осознают ошибок до конца жизни. С иностранными языками все происходит наоборот, учащийся уже знает, что он хочет сказать, однако ему не хватает формы выражения. В этих размышлениях автора я нашел для себя немало откровений. Из трех приведенных примеров два соответствуют закономерностям пиджин-инглиша: так, фраза на китайском 不能做 («не мочь делать») звучит как «no can do». Почему английские дети вдруг начинают употреблять выражения, похожие на пиджин-инглиш, когда учатся говорить? Возможно, это свидетельствует о том, что в китайском нет флективности, но логика этого языка близка к обычной человеческой логике? Кроме того, многие формы в английском выглядят перегруженными. Так что идея создания всеобщего языка с английской лексикой и китайской грамматикой не кажется такой уж иллюзорной. Мы совместим экспрессивные функции и форму. Такой язык будет искусственным, но одновременно сохранит непосредственность и совсем не будет похож на эсперанто Заменгофа и прочие ему подобные.

Это один из самых популярных вопросов, и задают его люди, действительно заинтересованные в развернутом ответе. В 1997 году я написал три статьи для рубрики «Егуанбэй» шанхайской газеты «Синьминь ваньбао». Они озаглавлены «Некоторые размышления об особенностях изучения иностранных языков» и содержат исчерпывающий ответ на этот вопрос. Я ссылаюсь здесь на эти свои работы не только потому, что уклоняюсь от написания новой статьи, но и просто чтобы не повторять уже высказанные мысли. Мне хотелось бы сохранить целостность тех трех статей, а ведь если слова подобраны правильно, их можно послушать и не один раз.

13 июня 1998 года

О поездках за границу

В наши дни молодежь, особенно студенты университетов, все больше стремится поехать за границу. Некоторые уже сдали экзамены TOEFL и GRE, но многие только готовятся пройти эти испытания. Зарубежные страны, особенно держава на противоположном берегу Тихого океана, представляются им раем из буддийских канонов: повсюду золото и жемчуг, круглый год не увядают цветы и не сохнет трава. Им кажется, что это обитель блаженства и радости.

Шестьдесят-семьдесят лет назад, когда мое поколение еще училось в университете, многие из нас мечтали поехать за границу, но возможность осуществить это желание предоставлялась далеко не всем. Поэтому тогда сложилась очень жесткая конкуренция, которая, по правде сказать, только подстегивала наш энтузиазм. Известный китайский специалист в области эстетики Чжу Гуанцянь говорил так: «Лучше преодолевать трудности на пути к мечте, чем осуществить ее, ведь тогда она станет обыденностью». Вот и мы тогда преодолевали трудности ради прекрасной мечты. Если бы мы могли, например, посмотреть на пятьсот лет назад и на пятьсот лет вперед, то очень позавидовали бы современной молодежи. Мотивы поездок за границу времен моего студенчества сильно отличаются от нынешних. Мы никогда не мечтали о виде на жительство и карте зеленого цвета, о том, что не вернемся на родину и сами станем иностранцами. В моих словах нет негативного оттенка – каждый может сменить гражданство, которое, как бы странно это ни звучало, напоминает входной билет в общественный парк: после того как люди нагуляются, они могут выйти. Однако я прошу читателя обратить внимание: эти слова верны только для того волшебного мира, где не существует богатых и бедных стран и все равны. Будем честны: люди не меняли бы гражданство ради увеличения благосостояния.

Но какова же

Поймите, я вовсе не возражаю против поездок за границу и даже приветствую их. Посещение другой страны расширяет кругозор, что в свою очередь положительно сказывается на работе и учебе. Но мне решительно не нравится то, о чем говорится в пословице: «Кинешь собаке мясной пирожок – он пропадет с концами». Каждый человек, и я в этом абсолютно убежден, должен обладать определенной силой духа. И если уж довелось родиться в небогатой стране, то следует проявлять стойкость в стремлении трудиться на благо Родины. Разве человек без стойкости духа не вызывает жалости? И если другие смогли разбогатеть, то почему мы не сможем? Я не испытываю пессимизма по поводу будущего нашей страны. Патриотизм глубоко укоренился в сердцах китайцев за тысячелетия истории, а не свалился на них с неба. Сейчас очень многие наши соотечественники уезжают в другие страны, но даже если они уже сменили гражданство, я надеюсь, что Китай по-прежнему остается в их сердце.

12 ноября 1998 года

Берегите книги

Книги – это вся моя жизнь. Эта любовь зародилась еще в школьные годы и остается со мной всегда, где бы я ни оказывался волею судьбы. Можно даже сказать, что я стал одержим книгами. Почти за восемь десятилетий мне удалось собрать библиотеку из нескольких десятков тысяч томов, и таким образом стать первейшим библиофилом Пекинского университета.

Когда мне было шестнадцать лет, я учился в старшей школе Бэйюань в Цзинани. Моя семья была бедна, а я – еще беднее. Но, будучи бережливым, я экономил свои ежемесячные деньги на еду, а когда набралась достаточная сумма, написал письмо в японский книжный магазин «Марудзэн» с просьбой «обменять деньги на книгу». Заказал я тогда новеллы Редьярда Киплинга. Чтобы забрать свою покупку из почтового отделения в порту, мне пришлось пройти пешком тридцать с лишним ли, и когда книга наконец оказалась у меня в руках, сердце мое возликовало. Помню, как бережно я нес ее домой, словно это была великая драгоценность. Та радость до сих пор отзывается во мне.

Поступив в университет Цинхуа, я стал зарабатывать самостоятельно – усердно писал статьи для разных известных изданий и получал за них гонорары. Денег стало чуть больше, но в целом мое финансовое положение оставалось довольно стесненным. Однако я был неисправим: продолжал экономить отведенные на питание деньги и в итоге заказал на них в немецком книжном магазине в Посольском квартале одно из моих сокровищ – полное собрание сочинений Фридриха Гёльдерлина. Я горячо люблю эти книги.

Во время учебы в Германии ситуация с деньгами стала совсем безрадостной – практически вся моя крошечная стипендия уходила на еду и оплату жилья. Однако даже в такой крайней нужде мне удалось за десять лет собрать несколько сотен специализированных книг на европейских языках. Вернувшись на родину, в Китай, я попросил своих немецких товарищей, невзирая на трудности, переслать мою библиотеку из Гёттингена в Пекин. Эти книги я ценю как настоящее сокровище.

До образования Китайской Народной Республики оставалось три года, и в это послевоенное время я перезнакомился со многими владельцами книжных лавок на рынках Люличан и Дунъань в Пекине, а особенно близко мы сошлись с Сунь Чжулянем, управляющим зала Сюгэнтан в храме Лунфусы – наша дружба крепла, и большинство моих старых книг я приобрел благодаря ему.

После бедствий, которые мы пережили в период «культурной революции», небо наконец-то «прояснилось», но многие шедевры древней литературы были уничтожены, а сама эта область доведена до крайнего истощения. Я уже не мог найти прежней радости в разыскивании старинных книг, а потому переключился на новые издания. Так вышло, что у меня куда больше книг, полученных в подарок, чем тех, что я приобрел самостоятельно. В моем доме книги занимают целых семь комнат – и знаете что? Для такого книжного червя, как я, и моря книг мало!

Однако в мире не все то золото, что блестит. Мог ли я думать, что однажды моя «книжная крепость», которая казалась такой незыблемой, вдруг может местами обвалиться? Меня подвело излишнее доверие к людям, и вот во время переезда случилась катастрофа: я потерял некоторые из книг. Что ж, пропавшие однотомники несложно купить вновь, но помимо них были утрачены четыре тома из «Полного собрания сочинений Ван Ли», три тома из «Полного собрания сочинений Чжу Гуанцяня», два тома из «Полного собрания сочинений Цзун Байхуа»… Где мне теперь найти их?!

Это стало для меня настоящим ударом и заставило очнуться, но было, увы, уже поздно. Да, в современном мире нравы дурные, а чужая душа – потемки. Я смотрю уже в девятый десяток, но столкнувшись с тем, что даже культурные люди могут повести себя недостойно, я не могу не сокрушаться. Господин Кун Ицзи говорил: кража книги кражей не считается. Я категорически не согласен и вполне мог бы оспорить его утверждение. Эту заметку я написал потому, что среди читателей «Егуанбэй» наверняка много книголюбов. Призываю вас обратить внимание на мой печальный опыт и, чтобы не оказаться на моем месте, рекомендую повесить на дверь вашей библиотеки табличку. Пусть на ней будут написаны три слова: «Посторонним вход запрещен».

9 января 1999 года

Лучшее и худшее

За минувшие десять лет в китайских литературно-исторических кругах распространилось выражение: «Подвергнуть критике и перенять». Оно означает, что древнюю китайскую культуру необходимо рассматривать с двух сторон, разделять лучшее и худшее, наследовать первое и критиковать второе. Все сразу и единодушно приняли этот лозунг, бездумно повторяли его, никто не возражал и не требовал доказательств или проверки на практике.

Но что же является лучшим, а что худшим, и какая между ними связь? Я никогда не задумывался над этим, да и другие, как мне кажется, тоже. На первый взгляд лучшее и худшее диаметрально противоположны, и разделить их не составит особого труда. Достаточно написать об этом в статье и сказать несколько слов на собрании, чтобы постулат обрел мощь шестислоговой мантры[91].

В последнее время мой старый недостаток – метаться от одной идеи к другой – снова берет надо мной верх, и я возвращаюсь к размышлениям над этим вопросом. Не так давно меня осенило: оба понятия лишь внешне противоречат друг другу, на деле же они довольно слабо разграничены. Более того,

Но, возможно, некоторым читателям они покажутся слишком простыми. Действительно, с древнейших времен и до наших дней реальная ситуация более сложна. Смена лучшего и худшего – это непрерывный цикл, и я хотел бы, чтобы, глядя на эти мелочи, читатели смогли увидеть всю картину целиком. Где найти ее истоки? Я думаю, что наше общество постоянно меняется, эпоха сменяет эпоху, и у каждого периода, у каждого социума возникают свои требования в области политики, экономики, консолидации управления, поддержания стабильности и сплоченности, развития культуры и образования, повышения уровня нравственности, культуры и так далее. Теории, доктрины и события прошлого или современности, которые отвечают этим требованиям, и есть лучшее, а все остальное приобретает статус худшего. Эпохи и общества непрерывно сменяют друг друга, требования постоянно обновляются, и ничто не устоит под натиском этих перемен. Мне хотелось бы напомнить всем нам, что прежде, чем произнести очередную шаблонную фразу из серии «Подвергать критике и перенимать» или «Нужно четко разграничивать лучшее и худшее», сперва немного подумайте. Пусть шаблоны не становятся пустой болтовней. Пожалуй, это все, что я хотел сказать.

12 января 1999 года

Каким должно быть образование?

Образование является основой государства. Это главный закон, и китайские правящие династии придерживались его на протяжении более чем двух тысяч лет. В феодальном обществе все действия правителя, включая деятельность в сфере образования, всегда были направлены на укрепление власти, однако мотивы и результаты этих действий не всегда совпадали и часто помогали талантливым людям, которые приносили пользу стране и передавали знания и культуру будущим поколениям.

Сегодня времена изменились, изменилось и общество. Мысль о том, что образование – это фундамент любого государства, прочно укоренилась в умах людей. Правительство объявило курс на развитие Китая через науку и просвещение, и это веяние получило широкую поддержку населения. Качественное образование – вот залог процветания в будущем, а бережное сохранение и наследование тысячелетних традиций обеспечит нам вечное благоденствие. Сегодня, в эпоху бурного развития инновационной экономики, эти слова приобретают особое значение, а освоение мыслительного потенциала и получение новых знаний становится делом первостепенной важности. Как можно добиться грандиозных целей, не вложив достаточно сил и средств в образование? Однако пока прогресс у нас больше на словах, чем на деле. Для примера достаточно вспомнить, что в валовом национальном продукте расходы на образование занимают ничтожную долю – она не просто меньше, чем в развитых странах, но даже не дотягивает до некоторых развивающихся государств. Китай сейчас находится в фазе энергичного строительства, деньги нужны во многих областях – это понимают все, никто не спорит. Однако если важность образования так превозносится, почему тогда расходы на него столь мизерны? Пространные объяснения в газетах не выглядят убедительными, однако, насколько я понимаю, система финансирования учебных заведений устроена довольно сложно и включает в себя различные источники. Неравенство между бедными и богатыми вузами крайне велико, поэтому часто главной задачей партсекретарей, ректоров и даже деканов становится получение дополнительного дохода. Если они недостаточно постараются или у них просто не получилось принести прибыль своему вузу, то сотрудники не получат премии.

Основные задачи учебного заведения – преподавательская деятельность, подготовка кадров, исследования и получение результатов научной работы. Сейчас в университетах преподают, забывая о главном и увлекаясь второстепенным, а этот путь, как мне кажется, не приведет страну к процветанию. Именно поэтому я считаю, что первым делом нам необходимо увеличить финансирование образования.

Второе мое чаяние – это воспитание высоких моральных качеств учеников начальной и средней школы, а также студентов университетов. Показатель нравственности моих соотечественников сегодня не слишком-то высок. В сложившейся сейчас обстановке молодые люди и особенно студенчество не могут достичь и достойного уровня мышления. Такому закоснелому консерватору, как я, сложно понять их взгляды на жизнь. Сейчас весь мир проходит через глобальную метаморфозу, которая затронет каждого человека, и в особенности – молодежь. Они чувствительны к переменам, а потому очень подвержены влиянию.

Говорят, у японцев появился такой новый термин – «движение „Новое поколение“»[92], из которого видно, как глубок этот конфликт. И у нас, в Китае, дела обстоят примерно так же. Я всю жизнь провел в университетах, как наших, так и зарубежных, но идеи и чувства нынешних китайских студентов становятся все более и более чуждыми для меня. Некоторые их мысли и поступки попросту шокируют, и мне трудно придумать, что может исправить эту ситуацию, кроме повышения качества образования. Как я понимаю, уроки идеологического воспитания в университетах сейчас непопулярны. На занятиях по политической грамоте тяжело и преподавателям, и студентам. Первые монотонно рассказывают, вторые – равнодушно слушают. Если эта ситуация не изменится, то сложно вообразить, к чему она может привести!

Полагаю, браться за идеологическое воспитание подрастающего поколения нужно с начальной школы. Когда я сам был младшеклассником, меня особенно интересовали два предмета. Первый – гражданское или нравственное воспитание, а второй – краеведение, где мы узнавали о географии, людях, природных условиях и взаимоотношениях между жителями нашего региона. Помню, что мне и моим одноклассникам очень нравился этот урок, и мы с интересом слушали нашего учителя. Как известно, патриотизм начинается с любви к малой родине, и такие занятия приносят много пользы. На уроках гражданского воспитания мы узнавали простые, но основополагающие вещи – как нужно себя вести, что такое любовь к родине, почему нужно с почтением относиться к родителям и с уважением к учителям, зачем дружить с одноклассниками и многому другому. Нас учили не лгать, а говорить правду; совершать хорошие поступки и не делать дурных; руководствоваться нормами общества и не быть эгоистами; помогать другим людям, а не вредить; вести себя скромно, незаносчиво и так далее… Все это – основные нормы морали. Говорят, сейчас в начальной школе

Рассуждая о том, каким должно стать образование в нашей стране, я вовсе не ограничиваю себя этими двумя пунктами. Однако в этой статье мне хотелось лишь дать повод к размышлению всем тем, кто не просто интересуется обозначенной проблемой, но и обличен властью – в первую очередь я говорю о правительственных органах, занимающихся образованием. Возможно, мое скромное мнение будет кому-то полезным.

21 февраля 1999 года

Гениальность, которой я боюсь

Как известно, у всех людей разный IQ, возразить тут нечего. Более того, это утверждение справедливо и для животных. Вот, например, пожив некоторое время в деревне, я часто видел там свиней. Прежде мне казалось, что у этих возящихся в грязи существ одинаковый IQ, и по уровню интеллекта они равны друг перед другом. В действительности же свиньи отличаются по этому признаку. Сам я люблю кошек – у меня дома их несколько, и я много лет за ними наблюдаю. У кошек тоже разный уровень IQ и даже характеры. Это открытие в свое время очень удивило меня.

Я не берусь судить о том, бывают ли гениальными кошки или свиньи. Но какого же человека можно считать гением? Помню, как-то прочитал историю про одного математика, который легко и свободно, словно рыба в воде, «плавал» в море цифр и математических формул. Он мог увидеть проблему там, где другие не видели ее, решал уравнения, которые у прочих не получалось решить. Коллеги считали его гением. Но когда возникала необходимость решить какие-то простые бытовые задачи, его IQ будто становился меньше, чем у простого школьника. Например, один цзинь[93] свинины стоил три цзяо и три фэня[94]. Сколько стоили пять цзиней свинины? Математик не мог ответить и лишь стоял, разинув рот.

Поэтому я сделал такой вывод: гениальность – это одаренность только в одной области. Для китайской литературы и искусства характерно выражение «превосходный» (цзюэ), или же сочетание «трех превосходных» (сань цзюэ) – поэзии (ши), каллиграфии (шу) и живописи (хуа). Здесь выражение «превосходный» указывает нам на то, что, например, некто обладает исключительными способностями в какой-либо из перечисленных мной областей. Проще говоря, в чем-то одном он – точно гений. Если же мы начнем разбираться, то станет ясно, что во всех прочих сферах жизни никакое «превосходство» этому нашему взятому для примера человеку вовсе и не свойственно. Поэтому «гениальность» в упомянутых «трех превосходных», да и во всех других видах искусства, на мой взгляд, несколько ущербна.

Однако, к сожалению, как в прошлом, так и ныне, как в Китае, так и в других странах мало кому удается постичь эту, казалось бы, простую истину. Зато претендентов на звание «гения» – хоть отбавляй; они встречаются среди степенных старцев и людей среднего возраста, не чурается подобного и молодежь. Эти люди напоминают мне будд, которые, отойдя от древа познания истины, тут же заявляют миру: «На земле и на небесах – я превыше всего!» Едва успев достигнуть чего-то на одном поприще, они сразу начинают мнить о себе слишком много, смотрят на всех свысока, будто несут на себе «печать гения». Лично меня от подобного поведения только тошнит. Эти люди подрывают сплоченность любого коллектива, а некоторые из них становятся прямо-таки «паршивыми овцами». Помню, в одном университете преподавал молодой профессор истории, вообразивший себя таким вот «гением» и совершенно не считавшийся с другими. Он имел привычку называть людей, с которыми каждый день сталкивался на работе, подлецами и мерзавцами. Что ж, на его «любезности» ему стали отвечать ттем же, и так он приобрел весьма оскорбительное прозвище. Такие люди, как он, в нашем современном обществе вовсе не редкость, и хорошего от них точно ждать не приходится.

Мишель де Монтень[95] в своей книге «Опыты», в главе «О самомнении», писал: «Существует и другой вид стремления к славе, состоящий в том, что мы создаем себе преувеличенное мнение о наших достоинствах. Основа его – безотчетная любовь, которую мы питаем к себе и которая изображает нас в наших глазах иными, чем мы есть в действительности»[96].

Я совсем не против, чтобы человек ценил собственные способности, но эту любовь следует направлять в нужное русло. Если же использовать ее ради провозглашения себя «гением», то не получится принести пользы ни себе, ни людям.

Такой «гениальности» следует опасаться.

25 июля 1999 года

Мои литературные «наставники»

Я очень скучный человек, настолько скучный, что у меня даже увлечения никакого нет. Пожалуй, чтение – это единственное занятие, которое неизменно доставляет мне радость и умиротворение. Порой я сравниваю себя с деревом, у которого есть ствол и ветви, но кроны нет, и цветы на нем тоже никогда не распускались.

Я прочел множество самых разнообразных книг, ознакомился с классическими каноническими, историческими, философскими и художественными произведениями, но считаю это знакомство весьма поверхностным. В начальной и средней школе я больше всего любил беллетристику (бесполезные книги), например, «Дело господина Пэна», «Дело господина Ши», «Жизнеописание Цзигуна», «Трое храбрых и пятеро справедливых», «Пятеро молодых рыцарей», «Сказание об уделах Восточного Чжоу», «Сказание о Юэ Фэе», «Повесть о династии Тан» и другие. Я пьянел и глупел от этого чтения, что же касается классических романов, таких как «Сон в красном тереме», то их я прочел гораздо позже. Хороши или плохи подобные книги? Мой дядюшка полагает, что плохи. Я же считаю, что они хороши и даже полезны, по крайней мере с точки зрения письма.

Из всех книг, прочитанных мною, наибольшее влияние на меня оказали, как мне кажется, произведения двух авторов. В Германии это были книги Генриха Людерса (учителя моего учителя), а в Китае – труды господина Чэнь Инькэ. Оба этих автора – мастера исследования; их методы настолько остроумны и точны, что порой кажутся настоящим откровением. Мой личный интерес вызывало всегда еще и то, что

Генрих Людерс – известнейший немецкий востоковед и буддолог. Область его научных интересов была весьма необычна и широка – он проводил глубокие исследования древнеиндийских мемориальных надписей. Авторитет его был непререкаем, и, если вдруг в Индии обнаруживалась некая новая надпись, которую невозможно было расшифровать, вся надежда была только на господина Людерса. Известнейшая индийская эпическая поэма «Махабхарата» – это монументальное произведение, которое формировалось семьсот-восемьсот лет, обрастая, как снежный ком, различными дополнительными вставками. Известно, что в этой поэме есть более ранние и поздние слои, именно этой проблемой и занимался Людерс. Кроме того, он предположил, что в основе буддийского канона на пали и санскрите лежит некий «протоканон» (Urkanon) на древнем языке магадхи. Правда, его теорию оспаривали некоторые европейские и американские ученые, хотя и не предоставили в качестве подтверждения никаких доказательств; у меня же нет никаких сомнений в том, что она верна.

Генрих Людерс написал множество сочинений, в том числе и сборник статей «Philologica Indica» («Индийская филология»), эта книга оказала на меня сильнейшее влияние. Возможно, многим она может показаться монотонной, но для меня данный труд невероятно интересен и полон вдохновения. Чтение этого сборника подобно распитию божественного нектара.

Из книг китайских авторов важнейшими для меня стали труды Чэнь Инькэ, особенно его сборник «Собрание сочинений из Зала замерзшей сливы» («Ханьлютан цзи») и «Собрание рукописей из Цзиньмингуаня» («Цзиньмингуань цунгао»). Методы исследования Чэнь Инькэ схожи с методами Генриха Людерса и заключаются в том, чтобы не тратить слов понапрасну и не приводить сомнительных фактов. Оба автора обладали высочайшим мастерством, однако методы их отличались. Как мне кажется, господин Инькэ погружается в проблему постепенно, будто делает сначала небольшой надрез на стебле бамбука, а затем, счищая слой за слоем, проникает глубже и глубже. Так, с каждым новым срезанным слоем перед нами раскрываются все более убедительные доказательства, и просто невозможно не последовать за ним туда, где в самой сердцевине притаилась истина. Он умел видеть большое в малом, где зачастую и скрываются многие довольно существенные проблемы. Например, в исследовании о том, была ли Ян-гуйфэй[97] девственницей, когда ее сделали наложницей императора, он постарался через малое поднять глубокие и важные темы. Не спорю, вопрос весьма деликатный. Неудивительно, что один из ученых даже заявил, что это слишком trivial (мизерно).

Так почему же господин Инькэ решил исследовать нравы императорской семьи Ли эпохи Тан? Взгляды ханьцев и малых народностей в этом вопросе разнятся. Господин Инькэ, взявшись за изучение незначительного, казалось бы, предмета, постепенно добрался до исследования национальных и культурных особенностей в самом широком смысле. От малого он шел к большому, постепенно укрепляя свои аргументы. Кажется, ученый, который посчитал эти вопросы недостойными внимания, просто не разбирается в истории.

Как-то в личной беседе господин Инькэ спросил меня, на каком языке передается звон колокольчика в «Жизнеописании наставника Фотудэна» девятого цзюаня «Жизнеописания достойных монахов» («Гаосэн чжуань»). В оригинале говорится, что это язык цзе, однако доподлинно неизвестно, что здесь подразумевается. По крайней мере, я этого до сих пор не знаю. Этот вопрос дает представление о том, как вдумчиво господин Инькэ читал книги и какое пристальное внимание уделял тексту. Читая его сочинения, я испытываю истинное наслаждение, когда же книга заканчивается, в сердце словно образуется пустота.

Между этими моими наставниками существовала прочная связь. Генрих Людерс был учителем Чэнь Инькэ, кроме того, им обоим пришлось столкнуться с бедствиями войны. Генрих Людерс всю жизнь посвятил изучению «Уданаварги»[98] и созданию комментариев к этому сборнику, но, к великому сожалению, во время Второй мировой войны его рукопись была утрачена. Господин Инькэ всю жизнь посвятил изучению текста «Новое изложение рассказов, в свете ходящих», трудясь над ним десятки лет и написав к нему множество комментариев. Но, когда нагрянули японские агрессоры, он скрылся в Юньнани и потерял все свои наработки во Вьетнаме.

Если бы труды этих великих ученых сохранились, то несомненно обогатили бы буддологию и синологию. Как жаль, что они утрачены безвозвратно!

30 июля 1999 года

Мои любимые книги

Пожалуй, здесь я расскажу только о моих любимых китайских литературных произведениях, исключив книги зарубежных авторов. Также умолчу и о книгах по своей специальности, поскольку они будут интересны лишь узкому кругу читателей.

1. «Исторические записки» («Ши цзи») Сыма Цяня

Многие считают «Исторические записки» не только подробнейшей исторической хроникой, но и величайшим литературным произведением, и я с этим мнением совершенно согласен. «Двадцать четыре династийных хроники» («Эршисы ши»)[99] неоднородны по составу, но какая из них не оглядывалась на «Ши цзи»?

Конечно, «Ши цзи» появились благодаря таланту и трудолюбию Сыма Цяня, но перенесенные им испытания имеют здесь еще большее значение. Эмоции, переполнявшие несправедливо оскопленного историка, не позволяли ему бросить свой великий труд. Эти чувства полностью проявились в его «Ответе Жэнь Шао-цину».

2. «Новое изложение рассказов, в свете ходящих» («Шишо синьюй»)

Это не историческая хроника и не собрание сочинений одного литератора или поэта, а сборник, составленный из множества коротких рассказов. Некоторые из них и рассказами-то не назовешь, они состоят всего из пары-тройки поучительных предложений. На первый взгляд они могут показаться простоватыми, но на деле обладают глубиной и производят невероятное впечатление. В эпоху Шести династий и в более ранний период смуты было немало людей, которые отличались довольно странным нравом. Внешне они выглядели распущенными, но в душе были глубоко несчастны; их поступки отличались от поступков обычных людей. В этой книге говорится о таких людях, о том, что они говорили и какие поступки совершали. Такие чудные рассказы невозможно забыть.

3. Поэзия Тао Юаньмина

Некоторые называют Тао Юаньмина «поэтом полей и садов» – что тут сказать, на мой взгляд, это вполне уместный эпитет. Стоит вспомнить, например, известные почти каждому строки:

По содержанию поэзия Тао Юаньмина перекликается с идеями даосизма[101], где центральное место занимает природа. С точки зрения литературного стиля его стихи очень просты и ничуть не приукрашены, чем резко отличаются от популярного при жизни поэта затейливого парного стиля пяньвэнь. Именно поэтому литературное наследие Тао Юаньмина не особенно ценилось как его современниками, так и в более поздние времена. Например, в «Категориях стихов» («Ши пинь»)[102] его произведения занимали среднюю позицию. Признание и достойную оценку стихи Тао Юаньмина получили гораздо позже, и в конце концов он был назван одним из величайших поэтов Китая.

4. Поэзия Ли Бо

Ли

Стиль поэзии Ли Бо одухотворенный и свободный, начав читать его стихи, остановиться очень сложно – хочется наслаждаться еще и еще. Лирика Ли Бо наполнена особым духом, ему трудно противиться, поэтому оставить любое из стихотворений недочитанным просто невозможно. Нечасто я встречал подобное у других поэтов; в эпоху Тан, да и в последующую тысячу лет творчеству Ли Бо высказывалась только похвала и почти не было критики.

5. Поэзия Ду Фу

Ду Фу – это великий поэт, которого уже более тысячи лет упоминают в паре с Ли Бо. Однако несмотря на это их лирика очень разная: стихи Ли Бо возвышенны и свободны, Ду Фу – глубоки и сильны. Также заметны отличия в ритме, например у Ли Бо мало семисловных уставных стихов (люйши), Ду Фу же нередко прибегал к такому способу. Избавившись от оков строгих правил просодии, поэзия Ли Бо пустилась в свободный танец, а поэзия Ду Фу, хоть и искусного в уставных стихах, осталась несколько скованной. Оба они, без сомнений, достигли невероятных высот в стихосложении, но я должен сказать, что в истории литературной критики Ду Фу часто приходилось сталкиваться с неодобрением, а вот нарекания в адрес Ли Бо единичны.

6. Стихотворения цы последнего императора Южной Тан Ли Юя (Ли Хоучжу)

До наших дней дошло лишь тридцать стихотворений цы Ли Хоучжу. Его творчество можно разделить на два периода: ранний, когда он еще был императором небольшого царства к югу от Янцзы, и поздний, когда Южная Тан уже сдалась Сун. Именно тогда им были созданы те немногие цы, каждое из которых – несомненный шедевр. Для цы характерен простой и чистый язык без излишних украшений. Классические сюжеты в них не используются, а слова напоминают обычную разговорную речь, понятную всем и каждому. Так же легко воспринимаются основные образы этих стихотворений – печаль и скорбь, сотни и тысячи лет волнующие сердца людей. В истории стихотворений цы Ли Хоучжу, неудачливый как император, смог занять достойное место, и его творчество было высоко оценено литературными критиками. Однако я до сих пор не могу понять, почему Ван Говэй в своей книге «Разные суждения о поэзии жанра цы» сравнил его с Буддой.

7. Стихотворения и проза Су Ши

В Древнем Китае, восхваляя образованного человека и литератора, говорили, что он достиг высочайшего уровня в «трех превосходных» (сань цзюэ): стихотворениях ши, каллиграфии и живописи. Су Ши смог покорить «пять превосходных», то есть, помимо уже названных искусств, он также овладел прозой вэнь[104] и стихотворениями цы. Поэтому Су Ши совершенно заслуженно можно назвать гением в истории китайской литературы и искусства. Прочитав его стихотворения ши, не остается сомнений – он первейший поэт эпохи Сун, что же касается прозы, то он один из восьми корифеев эпох Тан и Сун[105]. Его узнаваемый стиль изложения серьезен и величественен. Также следует сказать, что Су Ши – первый из четырех мастеров каллиграфии эпохи Сун, за ним следуют Хуан Тинцзянь, Ми Фу и Цай Сян. В жанре стихотворений цы Су Ши смог избавиться от направления «изящных и нежных цы» (ваньюэ цыпай) и вместе с Синь Цицзи[106] стал родоначальником «свободных цы» (хаофан цыпай).

8. Стихотворения цы Налань Синдэ

После эпохи Сун поэзия цы пережила новый подъем в эпоху Цин. Появилось множество прекрасных поэтов, писавших в разных стилях, у каждого из них было свое непревзойденное очарование. Из всех этих сверкающих, будто звезды, авторов я люблю только Налань Синдэ. Он был сыном великого советника (дасюэши) Минчжу и вырос в богатстве и знатности, но в его сердце таились печальные думы, которые он изливал на бумагу. Я до сих пор не могу объяснить это, но в художественном отношении его стихотворения цы совершенны.

9. «Неофициальная история конфуцианцев» («Жулинь вайши») У Цзинцзы

Господин Ху Шичжи[107] очень высоко оценил «Неофициальную историю конфуцианцев», большим ее поклонником был Фэн Чжи. Я тоже очень люблю эту книгу. Очевидно, что основной идейный посыл этого произведения – борьба с системой государственных экзаменов кэцзюй, а примечательной особенностью является его художественность. У Цзинцзы писал вдумчиво и старался избегать ненужного многословия. Каждый из многочисленных персонажей книги имеет свои особенности характера, их образы – живые и яркие – предстают перед читателем благодаря точным описаниям автора. Подобное мастерство встречается очень редко.

10. «Сон в красном тереме» («Хунлоумэн») Цао Сюэциня

Это яркая жемчужина, сильнейший роман всех времен и народов. В подтверждение своих слов хочу напомнить, что ни один другой китайский роман не стал предметом столь многочисленных исследований, а вот красноведение[108] – это целое научное направление. В романе рассказывается о том, как одно богатое семейство приходит к упадку. Книгу отличает особая художественность, в ней множество персонажей: мужчины и женщины, старики и дети, хозяева и слуги, ремесленники и торговцы. Галерея портретов очень разнообразна. Иногда автор описывает персонажа всего лишь несколькими словами, но они подобраны так талантливо, что образ предстает перед читателем абсолютно живым и понятным. Читая эту книгу, невозможно не восхититься авторскими художественными приемами, а голословные утверждения, политизирующие роман, я считаю, совершенно неприемлемыми.

21 марта 2001 года

Столетний юбилей Шаньдунского университета

В этом году моей альма-матер, Шаньдунскому университету, исполнилось сто лет. Сначала я был здесь учеником, потом стал преподавателем и в общей сложности провел в этих стенах 75 лет своей жизни, а это, ни много ни мало, – три четверти от всего срока существования этого вуза. Боюсь, сейчас таких старожилов, как я, здесь почти не осталось. Пожалуй, мне стоит сделать небольшое пояснение. Сразу после окончания средней школы в 1926 году, будучи пятнадцатилетним юношей, я поступил в старшую школу при Шаньдунском университете. Ректором тогда был Ван Шоупэн, получивший степень чжуанъюаня[109] в эпоху Цин; некоторое время спустя он стал начальником департамента образования провинции Шаньдун. Как звали директора старшей школы, я запамятовал, кажется, он не особенно часто жаловал нас своим присутствием. Зато я хорошо помню, насколько меня поразила церемония поклонения Конфуцию. Она проходила в основном кампусе Шаньдунского университета, где собрались все ученики. Главные ворота, кажется, выходили на улицу Чжэнцзюэсыцзе. На территории старого кампуса находился источник Цзиньсяньцюань, от близлежащего источника Баотуцюань его отделяла стена. Теперь же этой стены больше не существует, ее разобрали, и знаменитые цзинаньские источники Баотуцюань, Цзиньсяньцюань и Шуюйцюань оказались на одной территории.

Церемонией поклонения Конфуцию в то время распоряжался

Старшая школа при Шаньдунском университете была неотъемлемой частью этого знаменитого учебного заведения. Корпус, где преподавали гуманитарные науки, находился в Байхэчжуан в Цзинани. Неподалеку протекала чистая речка, на ее тенистых берегах зеленели ивы, словом, пейзажи вокруг были исключительные. Мои однокашники оказались честными молодыми людьми, не искавшими благоволения со стороны сильных мира сего. Учили нас, скажу без преувеличения, лучшие люди эпохи; их знания и эрудиция были глубоки и многосторонни. Историю и географию нам преподавал Ци Юньпу. Он отлично разбирался в мировой политике, а еще у него всегда можно было попросить свежий номер одного из многочисленных японских периодических изданий по экономике. Помимо обычных занятий, он часто устраивал открытые лекции, на которых говорил об общих тенденциях мирового развития. Китайский язык нам преподавал Ван Куньюй. Он был последователем тунчэнской школы[111], у него даже имелось собрание собственных сочинений, но мне довелось прочесть только черновик, так никогда и не опубликованный. Фамилия преподавателя английского языка была Лю, еще я помню его прозвище, а вот имя позабыл. Кажется, он был выпускником Пекинского университета. Математике нас учил господин по фамилии Ван, его имя также стерлось из моей памяти. Преподаватель канонической литературы, чье имя я не помню, любил приговаривать: «Вы – Китайская Республика, а мы – Цинская империя». Так мы его и прозвали – «Цинская империя». Однако он обладал глубокими знаниями своего предмета и занятия обычно проводил без книги. Говорили, что он может рассказать наизусть без запинки «Пятикнижие», «Четверокнижие» и все комментарии к ним. Что тут скажешь – многие из наших тогдашних преподавателей действительно обладали глубоким знанием своего предмета и были довольно известны в цзинаньских научных кругах. Да, именно в такой учебной среде – с прекрасными учителями и в окружении чудных пейзажей – я с головой погрузился в образовательный процесс и прилежно проучился два года, заложив прочный фундамент для развития своей будущей научной карьеры. Оставить учебу мне пришлось в 1928 году, когда Цзинань захватили японские агрессоры. Спустя год захватчики отступили, и провинция Шаньдун учредила Цзинаньскую старшую школу, где я и продолжил свое образование. Это место уже не имело отношения к Шаньдунскому университету, а следовательно, вдаваться в подробности я не буду.

Я стал учеником старшей школы при Шаньдунском университете 75 лет назад. За это время многое изменилось, мой университет, как и другие известные вузы Китая, прошел долгий путь, который не всегда был усыпан розами. Порой этот путь преграждали неприступные стены и колючие заросли, а небо скрывалось за грозовыми тучами. Так сложилось, что университету пришлось несколько раз переезжать, например до основания Китайской Народной Республики он около тридцати лет располагался в Циндао. Многие именитые ученые и писатели читали там лекции, и мне даже доводилось слышать мнение, что именно то время было для этого учебного заведения эпохой наивысшего расцвета. Однако в итоге университет вернулся в Цзинань, где и обосновался окончательно. Хочу отметить, что любой вуз – неважно, китайский или какой-либо другой страны, – не может всегда и во всем быть первым, особенно если говорить об отдельных факультетах, и Шаньдунский университет здесь не исключение. Однако с момента основания и вплоть до сегодняшнего дня мой родной университет не раз бывал на высоте, и сейчас это один из самых прославленных вузов страны.

Вся моя жизнь так или иначе связана с различными учебными заведениями, у меня есть опыт работы преподавателем как в отечественных университетах, так и за границей. Несмотря на это я не считаю, что это мое призвание, – да, у меня есть некое чувственное восприятие преподавательского дела, но я не возвел его до высот теории. По моим наблюдениям, достижения каждого факультета (и, как следствие, успешная деятельность всего университета в целом) прежде всего зависят от квалификации преподавателей. Китайская поговорка гласит: «У хорошего учителя и ученики хорошие» – что ж, с этим сложно спорить. Студенты в большинстве своем народ молодой и гибкий, и учителя, разумеется, оказывают на них огромное влияние. Как уже было сказано, нельзя всегда находиться на пике возможностей, но, чтобы добраться до этого пика, любому вузу требуются усилия хороших преподавателей.

Приведу яркий пример: в начале ХХ века на факультете математики Гёттингенского университета читали лекции великие ученые, имена которых известны всему миру, – Феликс Христиан Клейн и Давид Гильберт. Студенты со всего света приезжали в надежде попасть к ним на курс, а сам университет считался центром мировой математики. Однако когда на смену знаменитым ученым пришли другие, расстановка сил изменилась, и тот самый центр, о котором я говорю, переместился в другое место. Еще один хороший пример – Исследовательский институт национальной науки при университете Цинхуа. Он просуществовал всего восемь лет, но почти все его выпускники стали известными профессорами. Бывший ректор университета Цинхуа Мэй Ици как-то высказал мысль, что высшее учебное заведение называется высшим не из-за высоты его здания, а из-за высокого уровня подготовки его преподавателей. Спустя некоторое время, уже после образования Китайской Народной Республики, товарищ Чжоу Ян практически слово в слово повторил эти слова, то есть, несмотря на «взгляд из разных эпох», их отношение к университетскому образованию было схожим. Шаньдунский университет во все времена славился сильными преподавателями, благодаря которым он и занимает одно из ведущих мест в стране. Сейчас значимость профессии педагога несомненна; в газетах нередко встречаются объявления об открытых вакансиях для учителей, и заработная плата им предлагается весьма достойная. Некоторые зарплаты так высоки, что невольно удивляешься. Но мне кажется, что учебные заведения это делают лишь для того, чтобы переманить к себе преподавателей.

На мой взгляд, в краткосрочной перспективе, для обмена опытом и контактами университетам было бы полезно приглашать на работу преподавателей из других учебных заведений. Но если мыслить шире, так сказать, «на будущее», то, конечно, каждому вузу нужно сосредоточиться на взращивании

Нынешний год – первый год нового, XXI века и нового тысячелетия. Дела у Китая идут хорошо: в обществе установилась политическая стабильность и сплоченность, с точки зрения экономики тоже все прекрасно – мы лидируем среди азиатских стран и находимся в центре внимания всего мира. Что ж, Шаньдунский университет отмечает свою сотую годовщину в прекрасное время! Для человека сто лет – это очень много. Но история многих университетов с мировым именем исчисляется веками, так что наш юбиляр выглядит на их фоне младшим братом. Я хочу сравнить его с солнцем на рассвете, которое со временем поднимется еще выше и будет светить еще ярче. А под руководством партийного комитета университета и молодого, подающего надежды ректора мою альма-матер ждут впереди самые блестящие перспективы. Я посвятил Шаньдунскому университету 75 лет своей жизни и сегодня от всего сердца хочу пожелать ему всего самого наилучшего!

11 августа 2001 года

«Записки Цзинъи» – мои впечатления

За последние несколько лет мое зрение сильно ухудшилось, поэтому я читаю не так много, как прежде. Недавно меня навестил господин Фань Цзинъи и подарил свои «Записки Цзинъи». Просмотрев несколько страниц, я неожиданно увлекся и довольно быстро прочел все книгу. Конечно, дела на некоторое время пришлось отложить, но зато передо мной раскрылась вся суть человеческих чувств; в равной мере я получил и величайшее эстетическое наслаждение, которое дарит чтение. Хочу выразить искреннюю благодарность господину Фаню, а также выразить признательность госпоже Сяо Ган, поскольку именно она открыла для Цзинъи специальную рубрику в «Егуанбэй».

Все тексты в книге короткие и очень разнообразные по содержанию. В некоторых автор говорит о событиях мирового масштаба или делах государственной важности, но в большей части речь идет о личных чувствах и обывательских мелочах. Язык заметок правдив, в них нет хвастовства, пустой болтовни или шаблонности. Автор открыто и смело высказывает свои мысли о волнующих его темах. Если меня попросят описать эту книгу четырьмя словами, то они будут такими: подлинность, ясность, искренность, душевность. «Записки Цзинъи» достигли предела этих качеств.

Особого внимания, на мой взгляд, заслуживает авторский стиль изложения – свободный и плавный, обладающий некой естественной красотой. Когда читаешь эту книгу, текст с первых строк захватывает все мысли и чувства, то развертываясь, то сжимаясь, и дарует огромную свободу и непринужденность восприятия.

Однако предчувствую, что сейчас меня спросят: разве вы не говорили прежде, что создание прозаического текста – это тяжкий труд? Неужели теперь ваше мнение изменилось? Отвечаю: нет, не изменилось. Я по-прежнему считаю, что тексту нужно отдавать всего себя. Китайская литературная школа справедливо считается одной из самых сильных в мире. Она существует несколько тысяч лет, и за это время было создано великое множество превосходных произведений. Читая именно нашу, китайскую прозу, я убедился в том, что рождение литературного произведения требует от автора невероятных усилий.

Великие прозаики прошлого сталкивались с определенными обстоятельствами. Когда они писали свои торжественные, изысканные тексты, им и впрямь приходилось отдавать этому труду много сил: выстраивать композицию и ритм, подбирать каждое слово, снова и снова обдумывать эти аспекты, быть внимательными и добросовестными. Однако, когда они испытывали яркие впечатления, текст как будто сам собой лился из-под кисти, а слова сами собой складывались в прекрасный узор. Есть ли связь между этими явлениями? Думаю, да. Текст, являющийся плодом вдохновения, рождающийся без всяких усилий, – следствие долговременного кропотливого труда.

Здесь можно провести параллель с каллиграфией и живописью. В каллиграфии первым делом следует овладеть стандартным стилем написания иероглифов кайшу – он позволяет четко различить каждую черту. И только после этого, взяв кайшу за основу, можно приниматься за создание собственной манеры письма. Если базовые знания отсутствуют или же недостаточно глубоки, вероятнее всего у начинающего мастера каллиграфии получится невразумительная мазня. То же и с рисованием – сначала художник выполняет наброски с натуры, а если пренебречь этой тяжелой работой и начать красить кое-как, то вместо живописи тоже получится мазня.

Фань Цзинъи назвал свое сочинение «записками», но в действительности это прекрасные небольшие эссе. Благодаря многолетнему опыту работы с самыми разнообразными текстами его собственный стиль изложения приобрел удивительную легкость. Скажу больше – господин Цзинъи не только мастер прозы, он хорош во всех «трех превосходных», как сказали бы в Древнем Китае. А если уж быть полностью откровенным, то он даже превзошел древних мастеров, поскольку овладел стихосложением, каллиграфией, живописью и прозой. Боюсь, древние не могли бы с ним сравниться, так что, на мой взгляд, вполне справедливо будет назвать его мастером «четырех превосходных».

Я вдруг подумал о предке господина Фань Цзинъи, великолепном литераторе и военном деятеле эпохи Сун Фань Чжунъяне, чей труд «В башне на Юг от Юэ» («Юэянлоу цзи») – одно из самых известных прозаических произведений древности. Там есть такие слова: «Печалится он прежде всех – и той печалью, что мир объяла весь кругом. И рад он после всех тогда лишь, когда весь мир объяла радость»[112]. Это высказывание до сих пор не потеряло актуальности. Также известны и слова Мэн-цзы[113]: «Наследие добропорядочного мужа прекращается через пять поколений»[114], и вот тут можно поспорить. Ведь если сегодня среди нас есть такие замечательные люди, как Фань Цзинъи, значит, благодеяния Фань Чжунъяня присутствуют в нашем мире и по сей день, спустя уже не один десяток поколений.

Позволю себе дать читателям «Егуанбэй» совет – обязательно обратите внимание на «Записки» Фань Цзинъи!

6 апреля 2002 года

Не стоит заниматься писательством, если нет новых идей

Спасем прозу малой формы

Стоило господину Лу Синю провозгласить очерки сяопиньвэнь безделицей, как они, прежде пребывавшие в забвении, сразу привлекли к себе самое пристальное внимание. Однако я бы не стал считать эту внезапную популярность удачей.

В Китае этот литературный жанр пользуется большой популярностью, и чтобы убедиться в этом, достаточно небольшого сравнения. На Западе существует три рода литературы: эпос, лирика и драма;

Первые ростки будущего литературного жанра появились еще в древности, но, кажется, злая судьба преследовала их с самого рождения. Сильные мира сего руками писателей оформляли свои идеи в очерковую прозу, и только начиная с эпох Вэй и Цзинь, а также в период Шести династий авторы стали предпринимать первые попытки выразить и свои собственные мысли. Как водится, поначалу это вызывало лишь насмешки, и те сочинения постигла незавидная участь. Позже, в конце эпохи Мин, снова появились тексты, в которых авторы предлагали свой взгляд на некоторые вопросы, но и они не были оценены по достоинству. К тому же была велика вероятность, что эти произведения будут запрещены маньчжурскими властями. Таким образом, очерку, как литературному жанру, выжить было очень непросто, и долгое время ни о каком развитии и речи не шло.

Позже появилось мнение, что успех новой литературы – это успех очерков, включая и тексты конца эпохи Мин. Слышать это было отрадно – наконец-то нашлись ценители, которые смогли под грудой сарказма рассмотреть перспективный жанр! Но недавно я познакомился с их творчеством поближе и понял, что эти авторы – самозванцы. Только они могут щедро посыпать разговорный язык вэньянизмами и гордо называть это «подражанием юйлу[115]». Помимо этих самодовольных литераторов, боюсь, есть и люди с «утонченным вкусом». Но нам, простым обывателям, они напоминают обезьян, наряжающихся людьми, и вызывают лишь рвотный рефлекс. Очерки конца эпохи Мин хороши, но я вовсе не хочу, чтобы призраки воскресали при живых!

Несмотря на то, что мастера короткой прозы у нас наконец появились, удача не спешила улыбаться этому жанру.

И вот в один прекрасный день господин Лу Синь разглядел гибельное положение очерка и громко заявил об этом, после чего все сразу зашумели и заговорили. Разумеется, Лу Синь лишь выражал свои мысли, но в возникшем шуме мы кое-что так и не расслышали. На очерки стали яростно нападать, появилось ощущение, будто само это слово несет в себе нечто контрреволюционное; писателей очерковой прозы одного за другим объявляли прихвостнями феодальных пережитков. Поскольку в Англии особенно много авторов прозы малой формы, в частности эссе, наши умные и смелые критики поразмыслили и вынесли вердикт, что это абсолютно безнадежная нация. Один повторял слова другого, шум затянулся, некоторые продемонстрировали нам свои физиономии, но в этом хаосе я видел только лишь невежество и банальность!

Однако вскоре наступил переломный момент. Обнаружилось, что в очерках можно затрагивать любые темы, и тут же возмущение улеглось, критиковали только откровенно плохие произведения. Читатели требовали все больше подобной прозы, один текст следовал за другим, многие снова продемонстрировали свои физиономии, шум продолжился. Выступавшие держали в руках «бумажные кинжалы», сидели в креслах и вопили, но не двигались с места. Они никогда и не видели настоящего оружия, лишь рисовали тени из своих видений. Они требовали многого, но у кого из них был реальный стальной кинжал? О том известно лишь Небу. Очерки принесли пользу этим людям, однако самому жанру снова не повезло, и эта полоса невезения все длится и длится.

И вот в таком хаосе и неразберихе я призываю спасти прозу малой формы. Нам нужны подобные «пустяки», если они исходят из наших сердец. Мы больше не будем смущенно лепить безделушки из бумаги. У нас будут кинжалы, причем настоящие, стальные, ведь нельзя недооценивать силу литературы и искусства.

23 августа 1934 года

Некоторые взгляды на новую поэзию[116]

Прежде всего я должен заявить, что никогда не писал стихов и не занимался изучением поэзии. Однако у меня есть к ней интерес, равно как и собственное мнение по поводу новой лирики, которым я с удовольствием поделюсь с неравнодушным читателем.

С тех пор, как родилось Движение 4 мая, новая китайская поэзия определенно добилась успехов. Она освободилась от старых форм, обрела новое содержание, отразила дух эпохи, что определенно можно считать значимым этапом развития, но я не стал бы преувеличивать ее достижения. Например, в новой поэзии необязательно выражаются новые веяния, а председатель Мао может отлично излагать свежие идеи с помощью прежних методов. Все это очень интересно. Новая поэзия в известной степени оторвана от масс, не только от рабоче-крестьянских, но и от части интеллигенции, и я – как раз один из таких интеллигентов, которым не слишком-то нравится новая поэзия. Как по мне, так действительно хорошие стихотворения сейчас встречаются редко. Большинство из них я забываю сразу после прочтения, а вот примеры из старой поэзии глубоко меня трогают, я помню каждую строчку полюбившегося стиха.

Отчего так происходит? Возможно, дело в том, что я по натуре консервативен, но, конечно, это не единственная причина. На мой взгляд, поэтическому произведению должны быть присущи соответствующие признаки, которые и делают поэзию поэзией, а китайскую новую поэзию – китайской новой поэзией. Эти особенности относятся как к содержанию, так и к форме, и, на мой взгляд, многим стихам не хватает именно этого. Иногда я просто не могу понять, почему некоторые новые произведения относят к жанру поэзии. Сколько я ни вчитывался, мне постоянно казалось, что у них есть только одна общая черта – это деление на строки. Если же записать подобное произведение сплошным текстом, то выходит нечто, почти не отличающееся от прозы, причем настоящая проза изначально более логична, а потому и читается легко и складно, проза же, переработанная из стихотворных строк, выглядит непоследовательной и не очень стройной. Особенно странно смотрятся китайские стихи, выстроенные наподобие поэзии Маяковского. Русский язык я знаю плохо и не осмелюсь судить, какое впечатление производит творчество Маяковского на тех, кто свободно им владеет. Китайские подражания Маяковскому кажутся мне тяжеловесными и искусственными, честно говоря, я ощущаю это не только морально, но даже физически. Например, фраза «Мы должны объединиться и освободить Тайвань!», написанная сплошным текстом, выглядит очень естественно, но в манере Маяковского она превратится в следующее:

Одно предложение превращается в пять строк, и для меня остается загадкой, какой глубокий смысл таится в такой форме, не говоря уж о том, что это просто неразумное расходование бумаги. Помнится, когда-то я говорил своим друзьям, писавшим стихи: «Проза – это беглая, складная речь, а поэзия – речь с запинками». Неужели в этой фразе, помимо некоторой

Однажды я высказал эту «чепуху» одному поэту, и он ответил: «Форму стихов определяет содержание». Известно, что форма и содержание едины, причем второе куда важнее первого, с этим постулатом марксизма-ленинизма трудно спорить. Но я полагаю, что в литературном творчестве не следует придерживаться этого принципа абсолютно буквально. Одни авторы выражают свои мысли посредством поэзии, другие – прозы, и часто бывает, что говорят они об одних и тех же вещах, просто выбирают разные способы донести до читателя свои мысли, чувства и идеи. Если же полностью придерживаться процитированного выше постулата, то придется признать: Сыма Цянь всю жизнь мыслил как прозаик, а Ду Фу, за редкими исключениями, мыслил как поэт, но ведь мы точно знаем, что это не так! Думаю, что при определении степени «поэтичности» произведения содержание, конечно, имеет значение, но и формой не следует пренебрегать. Иными словами, поэзии обязательно должна быть присуща поэтическая форма. Это могут быть концевые рифмы, внутренняя рифма, аллитерация, формирование ритма из неударных и ударных слогов в строке или из долгих и кратких звуков. Также важно и количество слогов. Лингвистические условия разных стран отличаются, равно как и закономерности развития поэзии, нельзя требовать от них единства. Для наглядности приведу пару примеров. Старая китайская поэзия ши, с одной стороны, ограничивалась закономерностями чередования ровного и косых тонов (ровный тон один, косых – три), с другой – концевыми рифмами. Еще сложнее были правила написания старых стихотворений цы. Не буду вдаваться в детали этих общеизвестных фактов.

В древнеиндийской поэзии на санскрите не было концевых рифм, но существовали правила, связанные с формированием ритмического рисунка посредством чередования в строке долгих и кратких звуков, а также с количеством слогов. Например, в первом стихе «Шакунталы» Калидасы в каждой паде[117] содержится ровно двадцать один слог. Ритм выглядит следующим образом:

– – U —, UUUUUU—, —U – U–

Такой размер называется срагдхара, а «свободные стихи» появились только при Рабиндранате Тагоре[118]. Бенгальского языка я не знаю, говорят, Тагор пишет на нем ритмичные произведения (см. «Вступительное слово к жертвенным песням» Е Цы), и при переводе на английский они принимают вид свободных стихов. Мне кажется, в свободных стихах Тагора отражаются тонкие оттенки чувств и очень детальные наблюдения. Вдохновение озаряет, как вспышка молнии, и поэт может передать его несколькими короткими фразами, которые будут на редкость точно отражать момент, а тяжеловесная проза, напротив, создает ощущение стрельбы из пушки по воробьям. Кроме этого, я не могу разглядеть других черт подобной поэзии. Китайский перевод оставляет у меня такие же чувства.

Однако нельзя сказать, что новая китайская поэзия состоит только из свободных стихов. В прошлом немало поэтов трудились над созданием новых форм, однако зачастую результат их деятельности представлял собой обычную кальку с форм иностранных. Очевидно, что они в большей степени стремились подражать западной, чем старой китайской поэзии. Так по какому же пути должна следовать китайская новая поэзия? Еще несколько лет назад решение этого вопроса представляло собой известную сложность, но с тех пор, как широкие массы трудящихся активно занялись поэзией, полагаю, основное направление уже определилось. Сейчас такое явление, как рабочий или крестьянский поэт, стало повсеместным, более того, многие, прежде и вовсе неграмотные люди, теперь научились писать стихи. Обычно они используют очень однообразные средства художественной выразительности, что вовсе не случайно и восходит к традиционным формам китайской поэзии. Если же мы примем как данность, что авторы, о которых я говорю, находятся под влиянием старой поэзии, то возникает вопрос, откуда это влияние взялось. Если такие крестьянские поэты, как Ван Лаоцзю, раньше были малограмотными или вовсе не умели читать и писать, то им вряд ли знакомы сочинения Ли Бо и Ду Фу. Зато поэтам из кругов интеллигенции наверняка известна поэзия этих авторов, но по какой-то причине не оказывает на них сколько-нибудь серьезного воздействия. Разве это не странно? Вот это действительно тема, достойная размышления…

Однако я вовсе не считаю популярный сегодня «стиль народных песен» (назовем его так) единственной приемлемой формой. Этой форме еще предстоит развиться в нечто большее, а если она остановится на нынешнем этапе, то довольно скоро перестанет удовлетворять нашим требованиям. Любое развитие должно иметь под собой прочную основу, и, на мой взгляд, в данном случае такой основой являются народные песни. Другие формы, конечно, также могут играть определенную роль в этом процессе, но для того, чтобы стать основой, они не годятся.

Завершая эту статью, хочу еще раз напомнить читателям, что я вовсе не эксперт в поэзии, а поэтому все вышесказанное может считаться всего лишь поверхностными и неубедительными суждениями дилетанта.

14 мая 1959 года

Беседа об исторических сюжетах

После разгрома «банды четырех» китайская литературная общественность вступила в период расцвета, когда самые разные жанры начали соперничать между собой, подобно цветам, состязающимся в красоте. Многие писатели, оклеветанные «бандой четырех», восстановили свою репутацию, почувствовали душевный подъем и исполнились самых высоких стремлений. Некоторые из них, будучи уже в весьма преклонном возрасте, вновь взялись за перо в надежде посвятить этому остаток своей жизни и максимально поспособствовать осуществлению «четырех модернизаций». Также появилась целая когорта молодых писателей, чьи сочинения наполнены боевым духом и стройной и понятной идеологией. Эти новые авторы не боятся задавать вопросы и пробивать запреты, а их книги заставляют задуматься и любимы народом. Словом, литература в Китае переживает подъем, чему нельзя не порадоваться.

Но неужели проблем больше нет? Полагаю, что сказать так будет слишком самонадеянно. До сих пор некоторые работники литературы и искусства не избавились от былых страхов, не освободили свое мышление, действуют по-прежнему опасливо и нерешительно, что совершенно не соответствует нынешним обстоятельствам. Идеи некоторых товарищей косные или чересчур консервативные, при встрече с запретным они в страхе отступают, в разговоре о тайных обществах – меняются в лице, вечно беспокоятся, подчиняются мелочным предписаниям и не осмеливаясь брать на себя ответственность. На III пленуме Центрального Комитета Коммунистической партии Китая одиннадцатого созыва было вынесено решение по переносу ключевых пунктов работы партии в сторону реализации модернизации социализма. На второй сессии Всекитайского собрания народных представителей пятого созыва, которая уже началась, курс партии был подтвержден. В такой поворотный исторический момент подобное духовное состояние совершенно недопустимо. Народ надеется, что будет больше выдающихся произведений, и работники литературы и искусства должны прислушаться к этому голосу и удовлетворить его чаяния.

Конечно, проблем немало, однако я выскажусь только по поводу выбора литературных сюжетов (равно как и сюжетов для всех прочих видов искусства).

Губительное влияние «банды четырех» ощущается в этом вопросе так же остро, как и

Сокращу пределы обсуждаемой темы до использования китайских и зарубежных древних исторических сюжетов. В эпоху своевольства «банды четырех» никто не осмеливался даже заикнуться об этом. Запрещалось писать, например, об исторических личностях и событиях столетнего периода после Опиумных войн, а также о семнадцати годах после образования Китайской Народной Республики, где уж тут рассуждать о древних исторических сюжетах! Но для истории литературы всех стран мира характерна совершенно другая ситуация, и многие великие писатели использовали такие источники в качестве основы для своих произведений. Например, в литературном наследии одного из величайших писателей, Уильяма Шекспира, есть немало пьес исторического содержания, и они до сих пор горячо любимы читателями. Такие величайшие немецкие авторы, как Иоганн Вольфганг фон Гёте и Фридрих Шиллер, также создали немало пьес на основе исторических событий. Помимо англичанина Шекспира и немцев Гёте и Шиллера, в истории литературы других стран тоже есть драматурги, поэты и прозаики, использовавшие в своих произведениях сюжеты, опирающиеся на реальные исторические факты.

Множество таких примеров существует и в китайской литературе. Скажем, никто не станет спорить, что Сыма Цянь – великий историк, и его «Основные записки»[121] – это в первую очередь историческая хроника, но не менее важно и то, что он стремился выразить через действия персонажей и свою собственную тоску. Именно поэтому я считаю «Исторические записки» Сыма Цяня литературным произведением. Конечно, это не «исторический сюжет» в полной мере, но привести здесь в качестве примера «Основные записки» вполне уместно.

Зато историческая основа в полной мере используется в известной поэме Бо Цзюйи «Вечная печаль» («Чан хэнь гэ»), где автор рассказывает историю любви двух реальных людей – императора Тан Сюань-цзуна и красавицы Ян-гуйфэй. В эпоху Сун появилось немало новелл чуаньци[122] и «рассказов об удивительном» (чжигуай сяошо) на исторические сюжеты, например, «Неофициальная история госпожи Ян» («Ян Тайчжэнь вайчжуань») Юэ Ши, где также за основу берется история Ян-гуйфэй, или «Неофициальная история Чжао Фэйянь» («Чжао Фэйянь вайши») на основе истории о Чжао Фэйянь[123]. В повестях хуабэнь[124] эпохи Сун прослеживается еще больше исторических мотивов, например, в «Записках о том, как танский император Тай-цзун спускается в загробный мир» («Тан Тай-цзун жу мин цзи») или в произведении «Преданный сын Дун Юн» («Сяоцзы Дун Юн чжуань»). Начиная с эпох Сун и Юань в качестве фабулы литературных произведений часто стали использовать историю паломничества монаха Сюаньцзана за священными книгами в Индию. Известные каждому «Путешествие на Запад» («Си ю цзи»), «Троецарствие» («Саньго яньи») и «Речные заводи» («Шуй ху чжуань»)[125] также имеют в основе своей исторические сюжеты. Начиная с эпохи Юань и театральное искусство начало черпать вдохновение в истории, и вплоть до эпохи Цин популярность и традиции театра оставались неизменными. В основе очень многих пекинских и прочих драм[126] опять же лежат реальные исторические события. Некоторые пьесы повествуют о делах государственной важности, в других излагаются незамысловатые истории, популярные среди обывателей. Сегодня, когда информация стала так доступна, каждый человек имеет массу возможностей, чтобы ознакомиться с основными вехами на историческом пути своей родины, но в прошлом театральные представления зачастую были для простых и в большинстве своем неграмотных людей единственным способом узнать нечто новое. Как бы то ни было, сейчас уже практически невозможно определить величину вклада старых китайских театральных драм в «народное образование».

Великий писатель современности Лу Синь также писал рассказы и повести на исторические сюжеты, которые были объединены в сборник «Старые легенды в новой редакции» («Гуши синьбянь»). Лу Синь очень серьезно относился к подобным темам. Для разработки сюжета некоторых рассказов, например «За заставу» («Чу гуань») или «За папоротником» («Цай вэй»), он проводил целые исследования, облекая новое содержание в старую форму. Любовь и ненависть, похвала и насмешка, выраженные в этих рассказах, были нацелены на его современников и текущие события. Здесь позиция Лу Синя совершенно очевидна и однозначна.

Так для чего же авторы прибегают в своем творчестве к историческим сюжетам? Полагаю, что современная литература (впрочем, как и все другие виды искусства), в первую очередь должна отражать текущие реалии. Прямо сейчас вокруг нас рождается великое множество сюжетов, которые мы можем и должны представить на суд публики, описать все волнующие события, происходящие с нами на пути к «четырем модернизациям», и вдохновить молодежь на движение вперед. Необходимо бороться за раскрепощение сознания, ответственное отношение к делам, сплоченность и единство, ведь все это важные составляющие прогресса. Мы должны воспеть наших героев – передовых коммунистов, таких как павшая в революционной борьбе Чжан Чжисинь[127], и в то же время не забывать о немеркнущих подвигах старшего поколения революционеров. Все это непременно поспособствует скорейшему осуществлению «четырех модернизаций» и в итоге приведет к реализации идей социализма и коммунизма.

Однако порой мне кажется, что и этого недостаточно. Способность литературы и искусства существовать и развиваться зависит от того, насколько они могут быть разнообразными; отсутствие же каких бы то ни было изменений почти наверняка приведет к упадку. Нельзя зацикливаться на единственном сюжете, следует выступать за многообразие жанров, форм, стилей и образов. Искусство подобно пище: если каждый день есть одно и то же, то можно и вовсе потерять аппетит. Однако стоит учитывать и тот факт, что, создавая сверхсложные, а потому малопонятные для простого народа произведения или, напротив, пичкая его примитивной литературой, рассчитанной уж на совсем невзыскательного читателя, ничего хорошего мы в итоге не достигнем. И тут нам на выручку должны прийти сюжеты из древней истории. Они во многом схожи с современными, и если внешние различия поначалу бросаются в глаза, то стоит присмотреться внимательнее, и тогда становится ясно, что суть одинакова. Они не просто дарят нам художественное наслаждение, но и в определенной степени углубляют наши познания в истории, помогают нашему народу обобщать исторический опыт, обогащают народную мудрость, повышают чувство собственного достоинства и помогают извлекать уроки из

Однако использование исторических сюжетов в качестве основы произведения вовсе не означает, что в итоге непременно должен получиться учебник истории. Разумеется, не следует искажать факты, но вовсе необязательно слишком уж сильно углубляться в исторические детали. Старый сюжет вполне может получить новое идейное содержание, и так мы, опираясь на историю, можем выразить и свои собственные мысли и чувства.

Господин Лу Синь писал:

По моему мнению, основной вопрос тут – является ли автор революционером? Если да – неважно, какое событие он описывает и какими источниками пользуется. Все это революционная литература. Из фонтана бьет только вода, из артерий – только кровь.[129]

Сейчас нам нужна литература о борьбе. Если автор сам по себе борец, то, что бы он ни написал, его произведение непременно будет о борьбе.[130]

Прежде всего мы должны стремиться к тому, чтобы стать настоящими борцами, истинными революционерами. А когда это произойдет, исторические сюжеты в качестве основы для любого вида литературного творчества, будь то проза или поэзия, станут нам отличным подспорьем. Полагаю, что только так мы сможем уверенно идти по пути «четырех модернизаций» и достигнем в итоге небывалого расцвета.

30 июня 1976 года

Примеры языковой путаницы

Написать хорошую статью – дело непростое. Для того чтобы точно изложить свои мысли и достоверно передать информацию, необходимо следить за стилистикой и грамматикой, стараться избегать буквализмов, четко следовать логике и сохранять живость слога, чтобы не получилось так, что текст не может понять никто, кроме самого автора.

Пожалуй, приведу несколько примеров.

20 февраля этого года одно крупное издание выпустило в своей передовице статью, которая называлась «Надеюсь, таких явлений будет меньше». В ней говорилось о том, что рестораны отменили залог за винную посуду, а сберегательные кассы запаслись очками для чтения, что «достойно похвалы». Далее автор писал: «Однако после этого шага в сфере обслуживания стали происходить сносные явления: половина винной посуды исчезла из ресторанов, у очков в отделении сберегательной кассы на Саньлитунь тоже словно выросли крылья». Вопросы вызывает выражение «Ча цян жэнь и» (差强人意), которое переводится как «сносно, терпимо». Оно впервые появляется в главе «Жизнеописании У Ханя» («У Хань чжуань») «Истории Поздней Хань» («Хоу Хань шу»)[131]. В «Современном словаре китайского языка» так раскрывается его значение: «в целом быть удовлетворительным». То есть кража винной посуды и очков «в целом может быть удовлетворительной» – разве это звучит не чудовищно? Было бы неплохо спросить у автора той статьи, не поощряет ли он подобные «в целом удовлетворительные» аферы?

Другой пример таков: в одной газете 18 мая текущего года вышла статья «Не следует возвращаться к вопросу после упорядочения партийных рядов». Одно из предложений гласило: «Так сказать нельзя, недостаточно для получения». Думаю, автор хотел сказать «нельзя брать за образец» или «неприемлемо». Он перемешал эти два выражения[132], и получился очень странный речевой оборот, буквально означающий «недостаточно для получения».

Третий пример я также увидел в одном крупном издании в статье от 24 мая этого года, которая называлась «Весенний ветер». Сбор отрядов учеников младших школ там был описан так: «На розовеющих личиках – сосредоточенные, запутанные выражения». Интересно, что, по мнению автора, означает слово «запутанные»? Я, признаться, и сам немного запутался. Все знают, что это выражение восходит к известной «Песне о Мулань» («Мулань ши»)[133] и обозначает нечто с трудом различимое, чего уж точно никак нельзя соотнести с лицами школьников.

В заключение хочу сказать, что язык постоянно развивается, а люди все время придумывают всякие правила и выискивают способы их систематизировать. Что тут сказать, вполне понятное желание, ведь иначе каждый говорил бы, как ему заблагорассудится, и понять друг друга было бы довольно затруднительно. Таким образом, с одной стороны, язык меняется, с другой – унифицируется, и таково противоречие его развития. И нам, использующим этот великий инструмент коммуникации, следует стремиться к соблюдению языковых норм, чтобы избежать путаницы.

9 июня 1984 года

О «Десяти записках о возвращении на родину»

Решение навестить родные края я принял не сразу, однако после некоторых раздумий все же отправился в места, где прошла моя юность. Минуло, кажется, около девяти лет с тех пор, как я был здесь в прошлый раз. Стояла жаркая погода, однако, невзирая на духоту и зной, мы за шесть-семь дней посетили четыре уезда, а это, ни много ни мало, почти половина округа Ляочэн. В поездке меня сопровождали товарищи из окружного парткома и кое-кто из руководства пединститута Ляочэна, вероятно, им пришлось ради этого отложить свои текущие дела. Ежедневно мы проезжали на машине километров 150 или даже 250, и увиденное в этой поездке, признаться, произвело на меня глубокое впечатление. Иногда от волнения мое сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, ведь я всегда любил свой родной край, свое Отечество. Каждый раз, когда я задумывался о том, как бедна моя Родина и сколько нуждающихся крестьян живет во всем Китае, слезы наворачивались на глаза. Но придумать способ, который помог бы всем и сразу обрести достаток, у меня не получалось. Эти мысли часто лишали меня сна по ночам.

Но вот чудо все-таки свершилось, и однажды, открыв утром глаза, я вдруг обнаружил, что крестьяне моей малой родины, а может быть даже всего Китая, неожиданно разбогатели. Никогда прежде я не любил так свой родной край, свою родную страну, как в тот момент, – меня переполняло ощущение невероятного счастья. После разгрома «банды четырех» в моей жизни еще было множество радостных событий, столько, что и не сосчитать. Однако радость такой силы я почувствовал, пожалуй, впервые. У меня даже нет подходящих слов, чтобы описать ее, я не могу подобрать ей достойного названия. Пусть она пока будет называться радостью среди радости.

Прошлая моя поездка не вызвала у меня никакого желания браться за перо – я был подавлен и не написал даже пары иероглифов. Тогда мое собственное будущее, как и будущее всей страны, виделось смутно, я влачил, прямо скажем, мучительное существование – так откуда же было взяться вдохновению?

На этот раз, спустя девять лет, особых планов, связанных с сочинительством, у меня также не было. Я хотел лишь увидеть, как живет моя малая родина, после чего мне предстояло вернуться в университет к своей обычной, хотя и несколько запутанной и напряженной, жизни. Но, к удивлению своему, оказавшись в родных местах, я понял, что непременно хочу записать все мысли и чувства, какие вызвало у

Поначалу я решил фиксировать лишь свои сиюминутные впечатления. Однако стоило только взяться за описание настоящего, как мысли тут же уносили меня в прошлое. Мне то хотелось говорить без умолку (и в подобные моменты слова действительно лились неудержимым потоком), то вдруг накатывала меланхолия, и я погружался в воспоминания о былом. Как бы то ни было, каждый свободный момент я старался использовать, чтобы набросать в своей тетрадке хотя бы несколько строк, и поверьте мне, никогда прежде за весь мой многолетний опыт с текстами работа не шла так быстро! Словно не я создавал эти строки, а они сами жаждали родиться. В древности говорили: «Увидеть во сне, как на кончике кисти распускается цветок»[134]. Но смею ли я равнять себя с древними? В моих снах на кончике кисти вовсе не цветут цветы, а вырастают только колючки. Конечно, красивыми их не назовешь, но зато они острые. Вот и сейчас они колют меня самого, и я продолжаю писать, не в силах остановиться.

Чтобы выразить все мои чувства, не хватит двадцати, да что там говорить, даже и сотни заметок! Разумеется, писать бесконечно невозможно, и следует наметить некий предел – но где же провести эту ограничительную линию? Когда-то один автор написал роман «Шесть записок о быстротечной жизни» («Фушэн лю цзи»)[135], теперь вот появились «Шесть записок о школе для кадровых работников» («Гань сяо лю цзи»). Превосходные названия. Мне даже захотелось в подражание назвать свое сочинение «Столько-то записок о возвращении на родину». Я согласен, что шесть – это чудесное число, но все же мне не хочется заниматься плагиатом.

Известно, что в Древнем Китае многое измерялось десятками, а в современном китайском языке есть выражение «совершенный во всех отношениях» – 十全十美 («ши цюань ши мэй»). Дословно его можно перевести как «десять совершенных и десять красивых», и если слегка перефразировать это изречение, то получится, что «десятка – высшее из чисел». Признаюсь, я теперь ленюсь много писать, но обещаю справиться с этим досадным обстоятельством, поскольку задумал создать десять текстов в соответствии с порядком посещения различных мест в моем родном краю и озаглавить их «Десять записок о возвращении на родину». Мне кажется, что таким образом я не просто смогу выразить свои чувства и эмоции, но и раскрыть могущество этого крестообразного символа – числа десять[136].

Написано 17 сентября 1982 года в Ляочэне

Отредактировано 19 октября 1982 года в Пекине

Первые пробы пера

Честно говоря, я не могу с уверенностью сказать, что можно считать моей самой первой пробой пера. Если предположить, что речь идет о сочинениях, которые мне приходилось писать в начальной школе, то их я просто не помню. А вот о своем первом опубликованном очерке мне есть что рассказать, но обо всем по порядку.

Итак, регулярно писать сочинения я начал в старшей школе. Китайский язык нам преподавали Ху Епинь, Дун Цюфан (Дун Фэнь) и Ся Лайди. Это были заметные фигуры в литературном сообществе того времени, так что каждый из них так или иначе повлиял на мои взгляды и, соответственно, на жизнь в целом. В те далекие годы я написал несколько работ, среди которых было и сочинение о теории пролетарской литературы и искусства. Эти мои довольно непритязательные очерки никогда и нигде не печатались, поэтому считать их полноценной пробой пера не совсем справедливо. Однако они получили положительные отзывы учителей, и с тех самых пор я оказался навсегда связан с сочинительством. И вот сейчас, спустя пятьдесят лет, несмотря на то, что работа моя мало связана с художественным творчеством, я по-прежнему пишу короткую прозу, и если вдруг лишаюсь такой возможности, то чувствую, будто мне чего-то не хватает.

Окончив старшую школу, я, девятнадцатилетний юноша, покинул родной дом и отправился в Пекин с твердым намерением поступить в университет. Впервые в жизни я проделал столь длинный путь, а позади меня – будто пропасть разверзлась. Я имею ввиду не только буквальное расстояние до дома, но и разницу между учеником старшей школы и студентом. Что ни говори, а зачисление в университет – это важнейшая веха на дороге человеческой жизни. В те годы поступить в хороший вуз было гораздо сложнее, чем теперь, – из тысячи абитуриентов успешно сдавали вступительные экзамены не более двухсот человек. Конкуренция и психологическая борьба были отчаянными, и настроение мое менялось сообразно тому, сколько надежды все-таки стать студентом еще оставалось. Иногда мне казалось, будто внутри у меня открылся магазинчик приправ, – мне было то кисло, то горько, то сладко, то остро, словом, я испытал все вкусы. Как бы то ни было, в итоге я все же был зачислен на первый курс факультета западной литературы Пекинского университета.

Однако пока длились вступительные испытания, меня порой охватывала настоящая буря чувств, которым не было выхода. Я даже поговорить о них не мог – слова будто застревали в горле. К тому же я впервые оказался в Пекине – огромном городе, который был для меня необыкновенным и удивительным, а постоянные волны настроения от прекрасной, благоухающей, как весенний сад, надежды до серого и мрачного, как грозовая туча, отчаяния порой просто пугали. И тогда, чтобы справиться со всем этим, я начал писать небольшие сочинения, которые, наверное, можно считать эссе. Первое из таких сочинений было опубликовано в «Художественном приложении» к тяньцзиньской газете «Дагунбао». Оно называлось «Дерево годжи».

После зачисления в университет все мои волнения и страхи исчезли, но память о них осталась со мной навсегда. Очевидно, я пережил тогда очень сильное психологическое потрясение, и те чувства, что я испытывал, оставили глубокий след в моей душе. А на бумаге в память о тех временах осталось

Что же можно сказать об этом очерке? Чем он интересен и как связан с более поздними моими сочинениями? При внимательном изучении этого небольшого текста становятся видны любопытные особенности, которые прежде всего проявляются в композиции. Здесь я имею в виду саму структуру сочинения: начало, конец и в большей степени его основную часть. На мой взгляд, любой очерк должен обладать такой силой, чтобы читатель не смог остановиться, пока не прочтет его целиком, от первого до последнего предложения.

Подобное отношение к прозе вовсе не редкость в истории китайской литературы. Например, известен эпизод о мастере эссе эпохи Сун Оуян Сю. Он долго и усердно трудился над текстом «Надпись для зала Чжоуцзиньтан в Сянчжоу» и, закончив работу, передал рукопись гонцу. Посланник тут же отправился в путь. Немного погодя Оуян Сю вдруг понял, что вступительная часть его сочинения все-таки была недостаточно хороша. Тогда он повелел другому гонцу догнать первого и вернуть его обратно. Когда сочинение Оуян Сю вновь оказалось у него в руках, великий мастер дополнил его такими словами: «Если тот, кто служит в чиновниках, стремится дослужиться до высшего чина, разбогатев и живя в почете, должен он вернуться в родные места. Бытовало это и в былые времена, бытует и ныне». Теперь Оуян Сю был полностью удовлетворен началом своего сочинения, и посланник снова отправился в путь.

Приведу еще один пример. Известное произведение знаменитого автора эпохи Сун Су Ши «Запись о Хань Вэнь-гуне для стелы в Чаочжоу» начинается так: «Простой человек смог стать великим учителем, одно только слово смогло стать законом Поднебесной». Составители «Шедевров древней литературы» («Гувэнь гуаньчжи»)[137] дали этому высказыванию следующее разъяснение: «Составляя этот текст для стелы, Су Ши не мог найти подходящего начала. Испробовав несколько десятков вариантов, он неожиданно сложил эти две фразы. И смог сложить он их, начав размышлять о мудрецах древности».

Подобных примеров много, все их приводить не имеет смысла – и без того очевидно, что выдающиеся китайские авторы подходили к первым словам своих сочинений обдуманно и серьезно.

Также в истории китайской литературы есть и знаменитые концовки. Приведу финальные строки всем известного стихотворения ши «Духи реки Сян играют на сэ» поэта эпохи Тан Цянь Ци:

Эти строки полны неисчерпаемого очарования, не правда ли?

Если погрузиться в лирику древних китайских поэтов более вдумчиво, то можно заметить, что концовке уделялось особенно много внимания. Стихи не могут заканчиваться просто и безыскусно – финал должен оставлять тонкое послевкусие…

Но вернемся к моему первому очерку. Даже сейчас очевидно, что в его вступление и концовку я вложил немало сил. Помню, с каким трудом мне дались первые строки, но в итоге я все же остался ими доволен, к тому же один из моих однокурсников, которому я дал прочитать свое сочинение, отметил: «У тебя очень интересное вступление». Что конкретно он подразумевал под словом «интересное», я так и не понял, но был рад, что он хотя бы не выступил с критикой.

Необходимо упомянуть еще один важный момент, связанный с этим моим сочинением. Незадолго до его создания я перевел на китайский язык рассказ «Шиповник» английского прозаика Л.П. Смита. Композиция этого рассказа имела одну особенность, которая мне очень понравилась. В самом начале текста было одно предложение, которое меня поразило, и я хорошо его помню по сей день: «Весь городок сверкал и мерцал в небе, как круг из искорок, похожий на гнездо». Вероятно, именно такое сильное впечатление тот городок произвел на автора. А в финале рассказа это предложение повторялось. Такой стилистический прием показался мне очень интересным, и при написании «Дерева годжи» я его использовал.

Порой я представляю себе, что лирическую прозу (не публицистику и не эссеистику) можно создавать так, как создается музыкальное произведение. Если многократно повторять основную тему, то сочинение превратится в серенаду, а чтобы усилить настроение, углубить впечатления и дать возможность содержанию и форме оттенять друг друга, можно использовать дополнительные художественные приемы. Считаете, это лишь моя фантазия? Признаюсь, я несколько раз пробовал так писать. Был ли достойным результат моих стараний? Не могу сказать определенно, но, кажется, последователей у меня не появилось, и я остался в одиночестве. Что ж, среди китайских авторов было много новаторов в области формы, например известное сочинение Оуян Сю «В беседке Пьяного Старца». Честно говоря, я считаю, что современные писатели, особенно прозаики, уделяют очень мало внимания форме. Возможно, пришло время это изменить.

Кажется, я слышу укоризненный вопрос: «Уж не призываете ли вы к написанию восьмичленных сочинений[139]?» Буду откровенен – если текст написан искусно, пусть это даже восьмичленное сочинение, то почему я должен быть против? Однако несмотря на то, что лет мне уже немало, восьмичленных сочинений я все-таки не застал. Но некоторые записи эпохи Цин, что попадали мне в руки, позволили составить о них личное мнение, и должен сказать, на мой взгляд, это совершенно пустые, бессмысленные произведения. От подобного содержания нужно было полностью отказаться, равно как и от чересчур отполированных, фальшивых оборотов речи. Пожалуй, нелишним будет позаимствовать у восьмичленных сочинений их логику и систематичность – это позволит говорить кратко, выражать самую суть и выделять основные пункты. Претворяя свой художественный замысел в жизнь, нужно всегда учитывать и техническую сторону, это обязательное правило. Однако в прошлом среди восьмичленных сочинений встречались и довольно неплохие. Я уже приводил в пример стихотворение Цянь Ци «Духи реки Сян играют на сэ». Эта экзаменационная ода – как раз один из видов восьмичленного сочинения. Да, господин Лу Синь отрицал достоинства этого специфического литературного жанра, но разве можно не признать прекрасным упомянутое мной произведение? К слову, оно остается популярным и в наши дни. Конечно, среди древнего литературного наследия встречаются и такие тексты, в которых слова текут свободно, и возникает ложное чувство, будто техническая сторона совсем не занимала автора. Поверьте, это ощущение, будто творец полностью доверился кисти, – иллюзия. В действительности же, чтобы создать нечто подобное, необходим очень высокий уровень художественного восприятия. Именно его и называют «избавлением от наносного, близостью к природному», и достичь такого уровня очень непросто, и ошибкой будет сопоставлять его с легкомысленным отношением к сочинительству. Такого мнения придерживаюсь не я один, однако оставим между нами эти рассуждения.

4 июля 1985 года

Международный поэтический фестиваль Вальмики в Индии: в кругу единомышленников

В конце февраля в Нью-Дели повсюду цветут цветы и сочно зеленеет трава. Для жителей Индии наступает прекрасная весенняя

Название фестиваля не позволяет ошибиться в его основной тематике – разумеется, он посвящен поэзии. Талантливые поэты всех возрастов приехали сюда из двадцати восьми стран мира, чтобы принять участие в этом грандиозном празднике и представить свои стихи на суд публики. Значение этого фестиваля было так велико, что сам глава государства, а также вице-президент Индии и дипломатические представители различных стран лично приняли в нем участие.

Здесь собрались люди с разным цветом кожи, говорящие на разных языках и с разными политическими убеждениями, объединяло же их то, что все они были поэтами. Возможно, у каждого из участников и гостей фестиваля было свое собственное отношение к поэзии, ведь она всегда воспринимается субъективно, однако в главном все были едины. Наиболее полно это всеобщее единение выразил президент Индии в своей речи на Международном форуме мировой литературы, где особенно отметил, как важно сохранять взаимопонимание и мир между всеми странами.

Поэтом я себя никогда не считал, однако мне всегда была интересна поэзия, как китайская, так и зарубежная. Поэтому, подумал я, не будет совсем уж неправдой оказать себе немного чести и назваться «поэтом, не пишущим стихи», что позволит мне принять участие в этом фестивале. Хотя, должен признать, что «поэт, не пишущий стихи» – это все же не настоящий поэт.

Площадка для выступления участников была устроена прямо на изумрудно-зеленой лужайке сада дома премьер-министра Джавахарлала Неру[141] – там установили специальный навес и оборудовали места, где можно было присесть. Поначалу меня удивило это решение организаторов праздника, поскольку обычно для проведения таких мероприятий использовали торжественный, богато украшенный зал для конференций, где обстановка требовала соблюдать правила и демонстрировать изысканные манеры. Но на этот раз поэты декламировали свои произведения на лоне природы, и, признаюсь, это было прекрасно – сердце мое словно соприкоснулось с каждым из гостей и участников фестиваля. Действительно, очень удачная идея для такого мероприятия!

Атмосфера царила непринужденная, и вскоре по инициативе великого поэта Рабиндраната Тагора все мы вышли из-под навеса и уселись прямо на траве под большим деревом. Места хватило каждому, в то же время сохранялось ощущение уюта, который, возможно, дарил вечный огонь, зажженный здесь в память покойного премьер-министра Джавахарлала Неру. Солнце сверкало в голубом небе, весенний ветер доносил благоуханные ароматы. Мы сидели в тени деревьев и пальм, где с ветки на ветку перескакивали всевозможные пичужки и заливались трелями на все лады. Им вторили голоса поэтов из разных стран, нараспев декламировавших свои стихи. Эхо птичьих и людских голосов разносилось среди зеленых деревьев и цветущих ветвей и сливалось в единую симфонию. Возможно, это прозвучит не совсем уместно, но мне в голову пришло мысль о единстве Неба и человека.

Слыша заливистые трели птиц и наблюдая, как они непринужденно порхают с ветки на ветку, я не смог сдержать вздох сожаления, ведь в Пекине пернатые стали редкостью. Прежде на территории Пекинского университета, в этом укромном уголке, окруженном водой и деревьями, водилось немало птиц. Однако в последнее время из-за загрязнения окружающей среды и намеренного уничтожения некоторых видов птиц даже самые обыкновенные и порой раздражающие воробьи практически исчезли, а о каких-то редких птицах и говорить нечего. Здесь, в Индии, все иначе. Религия, которую исповедуют индийцы, не позволяет им убивать живых существ, и этому правилу следуют даже озорные дети. Несколько тысячелетий такого мирного сосуществования привели к тому, что птицы, кажется, потеряли всякую осторожность. Справедливости ради замечу, что воздух Нью-Дели также сильно загрязнен; я жил в гостинице «Канишка» на двенадцатом этаже, и клубы пыли практически достигали моих окон. Местные орлы и голуби парили в этой желтоватой взвеси, словно в облаках. Каждый день я открывал окно, и голуби по одному, а иногда и парами влетали ко мне в комнату. Вели они себя, надо сказать, очень надменно и не обращали на меня никакого внимания – прятались под диваном и беспрерывно ворковали, видимо, объясняясь друг другу в любви.

Сад, разбитый вокруг дома премьер-министра Джавахарлала Неру, был настоящим птичьим раем. А сейчас, когда здесь звучала поэзия, птахи словно решили аккомпанировать чтецам и запели еще старательнее. И я поддался этому всеобщему настроению, в моей груди теснились волнующие и пронзительные чувства, какие, вероятно, и должны быть у настоящего поэта.

Во все времена поэты относились к птицам с особым трепетом и посвятили им немало лирических строк. В китайской поэзии этот образ также часто используется, достаточно вспомнить такие известные стихотворения, как «Птицы запели, и стало укромней в горах»[142], «Стремительных птиц улетела последняя стая»[143], «Поют – не смолкают над вешней влагой речной»[144], «Я отовсюду слышу крики птиц»[145], «К пению птиц вкус потерял»[146].

В некоторых произведениях даже упоминался конкретный вид птиц:

Кажется, что сама судьба связала неразрывными узами поэтов и неугомонное птичье племя, и не будь вторых, первым попросту неоткуда было бы черпать вдохновение. Тем сильнее становится мое беспокойство о нынешнем бедственном положении птиц в Китае. Если в ближайшее время ситуация усугубится, тогда под угрозой вымирания окажутся не только некоторые виды птиц, но и сама наша поэзия будет поставлена на грань выживания. Оговорюсь, что все это – лишь мои личные рассуждения, и поэты других стран могут думать совершенно иначе.

Авторы стихов живут в разных уголках мира, говорят на разных языках, пишут о разном и придерживаются разных политических взглядов. Но всех их объединяет поэзия, и это чувство сопричастности дарит настоящее счастье. Стихи становятся способом найти единомышленников, и пусть нам не избежать некоторых незначительных разногласий, но перед искренним призывом защищать мир и дружбу все они теряют какую бы то ни было значимость.

Хочу еще раз уточнить, что по-прежнему не считаю себя поэтом несмотря на то, что принял участие в поэтическом фестивале. Мне не раз предлагали здесь прочесть свои стихи, но я вежливо отказывался. Однако время, проведенное в чудесном уголке Нью-Дели, где растет вечнозеленая трава и круглый год не увядают цветы, разбудила в моей душе особые чувства, и теперь меня занимает вопрос – если бы фестиваль Вальмики продлился, например, полгода, неужели я смог бы стать настоящим поэтом? Пожалуй, над этим стоит поразмыслить…

18 марта 1985 года

Как родилось эссе «Весна возвращается в Пекинский университет»

Мне нравится писать в жанре короткой прозы, и я часто и

Как разобраться во всех тонкостях, я объясню на примере эссе «Весна возвращается в Пекинский университет». На мой взгляд, это хорошее эссе, мне оно нравится. Я написал его в конце осени – начале зимы 1978 года, и для того, чтобы понимать контекст, нам придется оглянуться на шестнадцать лет назад. Этот небольшой текст был опубликован, совершенно неожиданно для меня получил массу положительных отзывов и породил мощную реакцию. Студенты писали мне хвалебные письма, эссе включили во многие школьные и университетские учебники. Помню, как спустя несколько лет я услышал от первокурсников, что они изучали этот текст в школе.

Для того, чтобы представить себе, в каком душевном состоянии я писал это эссе, нужно понимать политическую ситуацию тех лет. С 1957 года в Китае началась так называемая «борьба с правым уклоном», то есть «левое» течение все более и более «левело». За следующие два года борьба с правым уклоном сделалась нездоровой и провалилась с треском. В то же время пышным цветом расцветало безудержное хвастовство и дутые успехи – неоправданно завышались показатели сбора зерновых, звучали заверения в том, что вот-вот настанет коммунизм. Расплата последовала скоро и была беспощадной – три года неурожая. Тогда часто употребляли выражение «природное бедствие», но перекладывать вину на природу несправедливо, нам следует честно признать, что человеческое хвастовство и всяческие преувеличения привели к величайшему несчастью[148]. К 1962 году в головах у всех будто бы прояснилось. Изменилась политика, в том числе и по отношению к интеллигенции. На совещании в Гуанчжоу премьер Чжоу Эньлай и вице-премьер Чэнь И[149] с уважением говорили об интеллигенции, что стало для последней настоящим глотком свежего воздуха, благодатным дождем, пришедшим на смену засухе, и небом, прояснившимся после бури. Всем казалось, что перед страной открывается блестящее будущее.

Поскольку я тоже представитель китайской интеллигенции, то чувство весенней благодати охватило и меня. Оно пустило ростки и расцвело в моей душе, вызывая небывалую радость. Той весной я выполнял особенно интересные задачи по приему иностранных гостей, и раз в несколько дней мне приходилось бывать в Линьхусюане[150]. Помню, что в большом зале там на стене висел рисунок Чжэн Баньцяо[151], на котором тушью был изображен бамбук. Над рисунком было написано стихотворение:

Особенно мне нравились две последние строчки этого стихотворения. Иногда я специально приходил пораньше, и пока не прибыли иностранные гости, садился на диван в приемном зале и постигал поэзию. Мысли мои уносились далеко, и казалось, что весь мир наполнен весной, а всю даль овевает теплый ветер; и это незримое присутствие чего-то нового, свежего и непременно радостного не заканчивалось. Каждое утро я видел в университетском кампусе студентов, и в один из таких дней мой душевный настрой слился с пейзажем, в сердце что-то шевельнулось, и в результате родилось эссе «Весной полнится Пекинский университет». Не буду скрывать, оно мне очень нравится, а самое главное достоинство этого текста – в его правдивости.

Но, увы, свежие веяния и радостные надежды были недолгими – наступила очередная смута. Крайнее «левачество» снова набрало силу, и в 1966 году стала разыгрываться уникальная и невиданная доселе в истории человечества трагедия – так называемая «культурная революция». Немало людей тогда в буквальном смысле лишились рассудка, поскольку все определялось крайне абсурдными идеологическими моделями и псевдологическими умозаключениями, каких не встречалось прежде в истории Китая. Стали привычными и выдавались за «правильные действия» осуждение без оснований, манипуляции цитатами, измышление слухов, клевета.

В древности говорили: «Желтого золота колокол брошен, разрушен совсем, котел же из глины громами гремит»[152]. Что ж, именно так все и было в то время. Не знаю, какой «гений» (вернее, какой тупица) измыслил, что слово «весна» олицетворяет собой капитализм. Весна – это пора зарождения новой жизни, так что может быть естественней для человека, чем воспеть любовь к ней? Теперь же на весну стали смотреть как на нечто тлетворное. У меня не хватает слов, чтобы передать, до чего эта «революция» противоречила человеческим чувствам и нарушала законы самой природы! Если кто-то радовался весне, считалось, что он превозносит капитализм. Если кто-то надеялся, что весеннее настроение будет постоянным, значит он мечтал устроить реставрацию капитализма. Я же не только воспел весну, но хотел, чтобы ею «полнился Пекинский университет», чтобы сам дух весны никогда не исчез. Это оказалось величайшим преступлением, вопиющей дерзостью и своеволием.

4 июня 1966 года меня впервые призвали вернуться в Пекинский университет с базы «четырех пережитков»[153] для участия в «революции». Появилось дацзыбао[154] с осуждением моего эссе «Весной полнится Пекинский университет», претензии к тексту были такие, как я уже описал выше. Моя политическая сознательность в те годы была очень низкой, «культурную революцию» я поддерживал, но, увидев ту ужасную критику своей работы, почувствовал себя так, будто объелся мух. Накатила тошнота. Я недоумевал, почему весна, прекрасное время года, вдруг стало олицетворять капитализм? Однако «преступность» моего эссе заключалась не только в этом. Я упоминал в нем утренние занятия студентов, а «герои культурной революции» назвали это «главенством интеллектуального компонента» и посчитали, что «профессиональная деятельность принимает командование», то есть углядели в моих словах «голый ревизионизм». Этого я совершенно не мог понять. Университет для того и необходим, чтобы люди учились, занимались исследованиями, так почему же поощрение обучения вдруг стало ревизионизмом?

Я стоял перед этим висящим на доске исписанным страшными словами листком бумаги, ничего не мог понять и поэтому невольно издал возглас: «Гм!» Этот короткий возглас, занявший долю секунды, не скрылся от пристального внимания «молодых революционеров». Они сделали это «гм!» поводом для дальнейших критических замечаний в мой адрес, а когда я сам высказался против печально известного «первого марксистско-ленинистского дацзыбао», мои «преступления» стали еще более многочисленными. Меня критиковали сотни раз, обвиняли в неисчислимых злодеяниях, навесили все ярлыки, какие только

Затем последовали десять мрачных томительных лет. Я перенес немало невзгод, до глубины души ощутил то, что древние называли человеческой изменчивостью. Я будто стал индийским неприкасаемым[155]. На восемь месяцев меня отправили в коровник, а когда выпустили, то предложили работу сторожа и уборщика туалетных комнат. Я жил между человеческим и нечеловеческим, революцией и контрреволюцией, членами партии и не членами партии, народом и не народом. Я стал настоящим «героем в подвешенном состоянии». Подобных персонажей я не встречал ни в каких литературных источниках (хотя, возможно, есть некое сходство с судьбой Тришанку[156] из индийских легенд). Этот тип персонажа породила наша «беспрецедентная революция», это полностью ее детище. Для китайской нации в нем нет никаких достоинств. Понять, каково это, невозможно, пока не испытаешь на собственной шкуре. Несколько лет я существовал в таком состоянии и уж точно «не тратил время впустую». Надеюсь, однажды какой-нибудь великий писатель создаст хороший роман, где опишет этого «героя в подвешенном состоянии», такое произведение непременно обогатит мировую литературу. Потерял ли я надежду? Ни в коем случае! Признаюсь, у меня была минута отчаяния, но я справился со своей слабостью. И все это время я не переставал удивляться, как некоторые люди (конечно, не все) могут дойти в своем помешательстве и подлости до того, что станут хуже зверей…

Мои слова о надежде относились ко всему Китаю, а что до меня самого, я не слишком рассчитывал на перемены. Мне казалось, что жизнь моя кончена, в будущем меня отправят в какую-нибудь деревню на трудовое перевоспитание, где я и проведу остаток дней. Но в моих глазах наша страна все еще хранила былой блеск, и в глубине души я верил, что мы не можем пасть так низко. В особенно трудные моменты я мысленно цитировал строки из стихотворения Перси Биши Шелли:

Воспев весну, я обрушил на свою голову много бед, но мое врожденное упрямство заставляло меня даже в «подвешенном состоянии» думать о ней. И не важно, сколько людей могли бы чувствовать к ней отвращение: она каждый год приходит без опозданий и ни у кого не просит на это разрешения. Я по-прежнему верил Шелли, по-прежнему верил, что весна придет.

И вот в 1976 году, как гром среди ясного неба, прогремело известие о том, что «банда четырех» повержена. Наконец-то эти подонки, напрочь лишившись былого высокомерия, попали под суд. Наступили светлые дни для народа и тягостные – для контрреволюционеров. В обществе чувствовался подъем, все буквально были вне себя от радости, покупали вино, чтобы отметить счастливое событие. Тогда стояла глубокая осень, и я слышал рассказы о том, как городские торговцы крабами на потеху толпе связывали соломенным жгутом четырех крабов: трех самцов и одну самку[158]. Весь Пекин пил, скупили все вино – как плохое, так и хорошее. Лица людей светились от счастья, каждый понимал, что темные времена прошли. Именно тогда я понял, что истинную любовь, как, впрочем, и глубинную ненависть, изменить никому не под силу.

После основания Нового Китая на долю нашего народа выпало немало хорошего, но ничего радостнее падения «банды четырех» не было. Большинство простых людей наверняка не знали всего закулисья этой четверки. Зато прекрасно были видны их абсурдные, противоречащие здравому смыслу действия. В народе ходило множество слухов, толков и пересудов, часть их была достоверной, а ложные так или иначе отразили реальные настроения общества. Во все времена непреложной остается одна истина – нельзя не считаться с народом. «Банда четырех» не брала этого в расчет, на чем и погорела, как и многие другие реакционеры, которых знает история.

Когда это страшное десятилетие закончилось, ни один руководитель не объяснил мне, чем же была «культурная революция». Однако по настроению, царившему в обществе, отношению ко мне людей, улыбкам, все чаще появлявшимся на их лицах, я понял, что мой статус изменился или по крайней мере на пути к этому.

С 1976 по 1978 год в нашей стране был переходный период, мы двигались от разобщенности и нестабильности к устойчивости и единству. Мгновенно перемениться я не мог, мне предстояло преодолеть некоторые препятствия. Превращение из контрреволюционера в революционера, из беспартийного в члена партии, из противника народа в его часть, из нелюдя в личность шло медленно. Во время «культурной революции» было популярно выражение «стать новым человеком». Согласно его значению, я был контрреволюционером, бандитом, буржуазным элементом, ученым-реакционером и мне следовало попрощаться с собой старым и стать собой новым, из плохого преобразиться в хорошего, осознать свои заблуждения. Вероятно, я действительно стал новым человеком, но не в том смысле, какой вкладывали в это понятие активисты «культурной революции», а в том, как я сам его понимаю. Из неприкасаемого я превратился в «прикасаемого», из «нечеловека» – в человека, почувствовал, как все невероятно быстро меняется, и те, кто самоуправствовал у власти, быстро ее лишались, а те, кого прежде притесняли, подняли головы. Отношение людей ко мне становилось все лучше, и втайне я испытывал волнение оттого, что «молодые революционеры», прежде занимавшиеся разбоем, тоже преобразились и стали продолжателями дела настоящей революции.

Все изменилось, и я радовался возможности снова свободно воспевать весну, учебу студентов и другие прекрасные вещи – тому, что обрел обыкновенные человеческие права. Я никак не мог пренебречь этим, и мое взволнованное душевное состояние выразилось в эссе «Весна возвращается в Пекинский университет».

Я написал его поздней осенью 1978 года. Еще не провели третий пленум Центрального комитета XI созыва, но обстановка во всей стране уже переменилась. Я подсознательно чувствовал, что наступила настоящая весна, несмотря на то, что стояла поздняя осень. Прекрасные цветы давно увяли, лето кончилось, когда «листья лотосов в отраженье небес неиссякаемо бирюзовы»[159], и лишь пожелтевшие деревья покрывали склоны гор, резко дул западный ветер, а в небе перекликались дикие гуси. Однако сердце было полно весной, чувства мои невозможно было удержать, и мне захотелось еще раз написать такое эссе, каким в свое время получилось «Весной полнится Пекинский университет». Я помню, как шел вокруг озера Вэйминху, где в пожелтевшей роще на берегу старательно учились взрослые дети – студенты, снова слышал тихий шорох страниц и легкое эхо, летевшее над озерной водой. К слову, во времена смуты даже на «озерную воду» налепили сумасбродный ярлык, теперь же репутация прекрасных пейзажей была

Осень в моих глазах разом превратилась в весну, «в инее листья красней цветов второго месяца года»[160]. Мне хотелось петь, смеяться, прыгать и чествовать ее так, как требовало мое сердце.

Эссе «Весна возвращается в Пекинский университет» подарило мне куда больший душевный подъем, чем «Весной полнится Пекинский университет», и это вполне объяснимо. Воспевая весну в первый раз, я еще не обладал тем опытом, какой приобрел спустя годы, не вкусил горя в полной мере, а радостных событий в моей жизни было значительно больше, чем печальных. Но «вторая весна» была написана человеком, познавшим множество невзгод, побывавшим на краю гибели и неожиданно получившим избавление.

Приступив к работе над эссе, я для начала сформулировал несколько вопросов. Сейчас, десять с лишним лет спустя, я нашел на них ответы. Думаю, что каждый автор в процессе работы проходит некие стадии, сходные у всех писателей. Сначала мы вынашиваем идею, и кажется, что статья должна получиться прекрасной, мы продолжаем обдумывать текст, мысли о нем не отпускают нас даже во сне и в один прекрасный момент изливаются на бумагу. Мы трудимся, пишем, что-то получается, что-то – нет, иногда приходит вдохновение, и мы додумываемся до того, что прежде нам не приходило в голову. Наверное, это и есть так называемые «плоды вдохновения». Но иногда все случается наоборот: ход мыслей прерывается, и статья получается посредственной, такие тексты и самому автору не нравятся. В большинстве случаев, закончив работу, следует отложить ее на несколько дней, чтобы потом посмотреть свежим взглядом и понять, хороша она или нет. Оба эссе, которые я привел в пример, были, на мой взгляд, неплохими. Если спросят, когда я это осознал, отвечу – сразу же, как только закончил писать. Авторы статей, вероятно, понимают, о чем я говорю, – то, что они сами считают хорошим, нравится и читателям, их оценки полностью совпадают. Поэт Ду Фу говорил: «Сочинения писались с незапамятных времен, и потери, и приобретения, и ум, и сердце в них отражены». Мой же опыт говорит о другом – кроме ума и сердца автора, есть также чаяния народа, и его понимание более глубоко, более пристально, более объективно, более надежно.

Как бы то ни было, я вовсе не считаю свои эссе непревзойденными. Не знаю, как у других авторов, а у меня есть собственный эталон сочинения, к которому я стараюсь приблизиться всю свою жизнь, но пока тщетно. Так горный пейзаж издали выглядит прекрасным, но при близком рассмотрении становится заурядным. Мне уже перевалило за семьдесят, но мои стремления нисколько не ослабли. Надеюсь, что однажды я напишу такой текст, которым буду доволен в полной мере.

29 июля 1986 года, Лушань

Мои впечатления об издательстве «Байхуа»

Мне давно нравится издательство «Байхуа», однако я никогда не задумывался о причине этой симпатии. Правда, они напечатали одну мою книгу, что дает повод хорошо к ним относиться, но это вовсе не главное.

Из тех книг, выпущенных издательством «Байхуа», что мне доводилось держать в руках и читать, я особенно полюбил небольшие сборники эссе. Выглядели они очень незаурядно, и все в них, от переплета до содержания, дышало новизной. Вероятно, это и стало основой моих теплых чувств к издательству, но я решил проанализировать наши взаимоотношения, чтобы понять, что же на самом деле нас связывает.

Прежде всего само название издательства[161]. Оно наполняет вдохновением и фантазиями – только представьте, как прекрасен даже один цветок, не говоря уже о целой сотне! При упоминании этого названия лично мне представляются прелестные весенние пейзажи, пышные распустившиеся цветы и яркие краски; и сразу хочется предаться восторженным мечтам.

Каждый из этих ста цветов совершенно особенный – так с какими же из них у меня ассоциируется издательство «Байхуа»? Уж конечно, не с изнеженным и роскошным пионом, который «на заре пировать начинает, к ночи ароматом напитывает одеяния»[162], ибо этот цветок слишком великолепен, и аромат его чересчур насыщенный. Это и не цветы персика или абрикоса, такие тонкие и слабые, что кажутся немного жалкими – им, на мой взгляд, не хватает благородства. Пожалуй, я могу сравнить «Байхуа» только с цветами яблони, чей аромат не слишком силен, но и не слаб, а вид их прелестен и изящен, услаждает взор, но не режет глаз. В глубине души я чувствую, что издательство «Байхуа» именно такое.

Однако несправедливо, что я упомянул только весенние цветы, а что же другие времена года? Думаю, издательство «Байхуа» можно уподобить летним лотосам и осенним хризантемам. А из зимних цветов с ним могут сравниться цветы сливы, и как же прекрасен будет этот образ: «Редкие тени ложатся на мелкую воду, в сумерках в свете луны нежный плывет аромат»[163]!

Вот каким предстает передо мной это издательство после нашего многолетнего знакомства. Я прочел немало книг, выпущенных «Байхуа», и если обобщить мои впечатления, то, пожалуй, они сведутся к уже упомянутым свойствам – новизне и незаурядности. И больше мне тут добавить нечего, я думаю, что сказал достаточно.

Сейчас мне даже сложно поверить, что это издательство, всегда удивлявшее своими блестящими новаторскими идеями, отмечает уже тридцатый день рождения. За прошедшие годы оно сохранило и приумножило свои прекрасные качества и продолжает оставаться молодым и перспективным. В нынешних литературных кругах очень сложно придерживаться единожды выбранной дороги, и я хочу пожелать «Байхуа» не сбиться со своего пути. В преддверии юбилея этого прекрасного издательства я хочу пожелать ему всего самого доброго и наилучшего!

15 января 1998 года

Я и «Всемирная литература»

Я и «Всемирная литература» – старые друзья. Этот журнал начал выпускаться после основания КНР и унаследовал все традиции такого издания, как «Переводы» Лу Синя. С тех самых пор и по сей день я являюсь постоянным членом редакционной коллегии, за исключением того беспрецедентного десятилетия, когда журнал не выпускался вовсе. Также я весьма преданный изданию читатель. Надо сказать, что каждый месяц мне присылают множество разнообразной периодики, но нравится мне далеко не все. «Всемирная литература» – одно

Почему так сложилось? Что ж, первая причина очень проста. После образования КНР я был членом многих редакционных коллегий, что, конечно, подразумевало участие в заседаниях. Главным редактором «Всемирной литературы» тогда был Цао Лао (Цзин Хуа). Заседания проводились часто, и каждое из них я ожидал так, как дети ждут празднования Нового года. Эти встречи были в первую очередь отличным поводом пообщаться с теми друзьями и коллегами, которых в обычной жизни я видел редко. В то же время мы советовались по поводу важных дел, делились впечатлениями от прочитанных рукописей, говорили о своих личных ощущениях от знакомства с тем или иным текстом. Общение на любые темы шло совершенно свободно и непринужденно, и это труднодостижимое, особое наслаждение я помню до сих пор. Увы, те годы миновали, и многие из моих бывших соратников уже давно отошли в мир иной. Порой я с грустью вспоминаю о них.

Другая причина кроется в самой «Всемирной литературе». Этот журнал начал выпускаться несколько десятков лет назад, когда в мире не было стабильности, а наша страна переживала страшные потрясения. Пути, которыми пришлось пройти изданию, далеко не всегда оказывались прямыми и светлыми. Трансформировалась политика центра, постоянно менялся вкус читателей, и наше издание не могло оставаться неизменным посреди этой подвижности. Мы часто сталкивались с трудностями, иногда наше положение и вовсе казалось беспросветным. В таких обстоятельствах велик риск «отдаться на милость волн и ветра», утратить ориентиры и дрейфовать, потеряв всякую надежду на спасение. Наша «Всемирная литература» не поддалась такой слабости и, подобно силачу, несущему тяжести на железных плечах, стойко хранила дух, присущий ей с самого рождения. Возведя во главу угла честность и неподкупность, мы сумели добиться благосклонности китайских и зарубежных читателей и сохранили это отношение на долгие десятилетия. Без излишней скромности скажу, что изданий, подобных этому, в Китае единицы.

Но не означает ли сказанное мной, что «Всемирная литература» была лишена гибкости? Вовсе нет. Это издание всегда следовало верному политическому курсу, но вместе с тем наполняло его жизненной энергией. Тенденции в мировой литературе и искусстве постоянно меняются, и мы старались не упустить ни одного нового течения или теории, ни одного нового произведения и своевременно рассказывали о них читателям. Мы никогда не потакали людям с дурным художественным вкусом, не отказывались от своих принципов ради денег, ни в коем случае не пропускали в Китай иностранный мусор и не загрязняли литературный мир нашей страны.

«Всемирная литература» с уверенностью и высоко поднятой головой шагает по прямым и извилистым, ухабистым и ровным дорогам вот уже несколько десятков лет. Я искренне верю, что в будущем эта дорога будет становиться только шире и светлее.

Я люблю «Всемирную литературу» и буду вечно ее любить.

9 марта 1993 года

Секрет создания хорошего эссе

В китайских литературных кругах устоялось мнение, что вся прелесть произведений в жанре эссе кроется в их легкости и «рассыпчатости»[164]. Для создания хорошего текста достаточно лишь взяться за перо и писать, долго не раздумывая. Не следует слишком глубоко погружаться в размышления о композиции или тщательно подбирать слова, напротив, нужно писать, как заблагорассудится и до тех пор, пока хочется. Таковы нынешние теория и практика. Подобные «рассыпчатые» тексты публикуются в изобилии и заполонили Китай.

Всю свою жизнь я занимался сочинительством, и сейчас могу сказать, что заслуг у меня не так уж много, а вот потрудиться пришлось изрядно. И пусть успехи мои незначительны, зато я получил много ценных уроков. Сейчас литераторы часто вздыхают, что текстами денег не заработаешь. Но такие «рассыпчатые» тексты и правда ничего не стоят. Во времена династии Сун Люй Мэнчжэн[165] отправил аиста к Небесному владыке с жалобой: «Отчего в мире людей сочинения ничего не стоят?» Если бы речь шла о нынешних текстах, которые пишутся, как заблагорассудится, то его бы назвали смутьяном, а это письмо – ложным доносом.

Из критических текстов прошлых эпох мы знаем, как серьезно образованные люди Древнего Китая относились к красоте слога и как тщательно подбирали слова. В первую очередь речь идет о поэтах, и примеров их кропотливой работы немало. Так, всем известны строки Ду Фу: «Коли слова мои весь мир не удивляют, до самой смерти буду их искать». Да и Ван Аньши остановил свой выбор на слове «озеленил» в строке «Весенний ветер вновь озеленил берега Цзяннани» только после долгих раздумий. Ван Говэй также высказывался о «шлифовке» текста и утверждал, что «в цы важней всего достичь предела». Но что же такое «предел»? Вероятно, это и есть оттачивание слога. Ван Говэй писал: «Предел полностью проявляется в слове „играет“ в строке „На кончиках тонких ветвей абрикоса, алея, играет весна“». Без сомнения, верное слово нашлось у поэта не сразу, а лишь благодаря вдумчивому и тщательному подбору. Это связано с характерной для китайского языка проблемой выделения частей речи. В других языках все не совсем так.

Выше я говорил о стихотворениях ши и цы, так что можно сказать об эссе саньвэнь? Полагаю, сказанное мной в некотором смысле относится и к короткой прозе. Есть немало записей о том, что, например, Оуян Сю обдумывал и взвешивал каждое слово в своих эссе. Приведу в качестве примера отрывок из трактата «Записи о падающем снеге» («Фэй сюэ лу»):

Мастера сочинений прошлого не боялись вносить изменения в свои сочинения. Ныне же люди со знаниями неглубокими изменений вносят немного. Всякий раз, когда Оу-гун [Оуян Сю] писал новое сочинение, он непременно правил текст так, что от первоначальной версии не оставалось ни единого иероглифа. Таким обстоятельным он был при создании даже самых коротких произведений. Как только появлялось его новое сочинение, все ученые чиновники переписывали его и декламировали друг другу – текст читался легко, и невозможно было вообразить, сколько кропотливого труда вложил в него автор.

Поистине, это прекрасный ориентир для современных писателей.

26 декабря 1993 года

Особенности выбора тематики статей

Термин «статья» – это довольно широкое понятие, и, прежде чем приступить к работе над текстом, следует определиться с темой, в противном случае писать будет просто не о чем. Откуда же берутся темы для статей? Тут есть всего два варианта: вы можете выбрать тему статьи самостоятельно, исходя из собственных интересов, либо ее предложит кто-то другой.

В Древнем Китае темы школьных или университетских экзаменационных сочинений традиционно предлагал учитель. Экзаменующиеся не имели права ни на шаг отойти от выбранной темы, в противном случае они не только не получили бы ученых степеней, на которые рассчитывали, но при некоторых обстоятельствах и вовсе могли лишиться головы.

Темы для научных изысканий часто выдвигаются руководящими

Повторюсь, во всех упомянутых выше случаях автор статьи не выбирает тему самостоятельно. Пресловутая «свобода выбора» вообще чаще всего понятие относительное. О какой свободе может идти речь, если нужно писать сочинения «по толкованию трудов древних мудрецов»? Да, тему вы выбираете сами, но говорите не обязательно свои слова, а если и свои – то необязательно от чистого сердца. Именно поэтому в Китае сложилась своеобразная форма восьмичленного сочинения, когда дозволялось говорить лишь определенные речи и в строго определенном объеме. История, как отечественная, так и зарубежная, имеет множество примеров, доказывающих, что развитие науки может идти только в эпоху «соперничества ста школ»[166]. Особенно тормозит развитие приверженность какой-либо одной установившейся парадигме. Старшее поколение исследователей и ученых помнит, как долгое время идеи для статей, взятые из журналов, подвергались критике. Могу предположить, эти, с позволения сказать, «ученые» на самом деле никогда не читали научных изданий и не писали статей, а только подчинялись приказам и не отступали от «толкования древних мудрецов».

Каждому, кто хоть немного близок миру науки, известно, что новые концепции, равно как и результаты научных исследований, публикуются прежде всего на страницах специализированных журналов, а в монографиях они появляются гораздо позднее. Любой уважающий себя ученый просто обязан читать китайскую и иностранную периодику по своей специальности. Сходные точки зрения на научные вопросы позволят ему еще раз осмыслить ту или иную теорию, а разница во взглядах даст возможность выдвинуть свою. Регулярное чтение периодической литературы способствует более глубокому пониманию предмета изучения, что позволяет постепенно сформировать собственные концепции, изложение которых в научных статьях приводит к дальнейшему развитию определенной области научного знания. В последнее время я стал замечать, что многие деятели науки не уделяют достаточного внимания чтению отечественной и зарубежной научной периодики. Следствием этого становится их отсталость в своей области – свежие тенденции им не известны, они лишены созидательного вдохновения и держатся за отжившие, устаревшие шаблоны десятилетней давности. Так разве они могут писать хорошие статьи? Нет! Не устану повторять, что регулярное и своевременное чтение научных журналов, как китайских, так и зарубежных, необходимо для успешного написания своих собственных статей.

31 марта 1997 года

Размышления о сочинительстве

В те годы, когда я учился (сначала в школе, а затем – университете), в программе у нас были обязательные уроки родного китайского языка. Непременным атрибутом этих уроков, конечно же, были сочинения. Темы нам задавал учитель, а мы старательно писали работы и сдавали ему на проверку. После получения своего сочинения с учительскими исправлениями нам надлежало внимательно изучить свои ошибки, чтобы не допускать их в дальнейшем. Этот способ обучения позволял обобщить весь свой опыт и добиться успехов на поприще сочинений на китайском. Да, кстати, такие ученические сочинения называются цзовэнь. Если же после окончания университета выпускник выберет карьеру писателя, то написанные им «взрослые» произведения станут называть более изысканным словом вэньчжан.

Существует ли секрет написания хороших цзовэнь и вэньчжан? Говорят, да. Вплоть до 1949 года многие издательства публиковали книги с многообещающими названиями вроде «Все приемы написания сочинений». Стоит ли говорить, что содержание их было сплошной чушью, и нацелены они были в основном на кошельки студентов. Наивные до безрассудства, покупатели этих книг стремились найти прямой путь с изнанки, жаждали узнать некие «секретные техники», а в итоге оказывались одураченными за собственные деньги. По моим наблюдениям, ни один значимый писатель ни в какие эпохи и ни в какой стране не задумывался о «секретах», чтобы стать великим. Кажется, Лу Синь (а может быть, и какой-то другой писатель) однажды сказал: «Такие книги, как „Все приемы написания сочинений“, ни в коем случае не заслуживают доверия». Для того, чтобы написать хорошее сочинение, нужно много читать, а еще больше – размышлять. Пожалуй, именно с этой целью и были составлены такие сборники, как «Шедевры древней словесности» («Гувэнь гуаньчжи») или «Сборник древних сочинений» («Гувэнь цылэй цзуань») эпохи Цин. Этим книгам уже несколько сотен лет, но они пользуются заслуженным вниманием до сих пор.

Несколько десятков сочинений из «Шедевров древней словесности» я знаю наизусть с детства и до сих пор могу цитировать их по памяти. В начальной школе и до первой половины средней школы нам приходилось писать сочинения на вэньяне. Мне часто с трудом давался зачин, и я сперва выводил фразу: «Человек рождается в мире», а затем уже сосредоточенно думал над тем, что же писать дальше. Полагаю, что в своих сочинениях я – вольно или невольно – подражал произведениям из «Шедевров древней словесности».

Так, в процессе чтения и письма я пришел к некоторым выводам. Например, некоторые современные писатели, проповедуя так называемый вольный стиль, пытаются создать такую прозу, чтобы в ней виделся свободный полет мысли, подобный небесному скакуну, а проще говоря – чтобы сочинение выглядело естественным. Возможно, идея и неплоха, но на деле, читая такие произведения, вместо небесного скакуна я вижу одну только старую клячу, волочащую тяжкий груз. Текст воспринимается с трудом, в нем нет вкуса, он не интересен.

Древние авторы относились к написанию сочинений куда менее легкомысленно, они вкладывали в свое сочинение всю душу, с осторожностью и тщанием обдумывали, а затем создавали превосходное произведение. И если вы не отличаетесь небрежностью и обладаете хоть каким-то вниманием, эта истина откроется и вам. Разве «В беседке Пьяного Старца» Оуян Сю, где на протяжении всего текста используется частица 也 (е)[167], – не самый очевидный тому пример?

Лю Сюнь, живший в эпоху Юань, в восемнадцатом цзюане «Уединенной жизни и понимания смыслов» писал: «В сочинениях древних была различная структура, был стержень, была нить изложения, выделялись ключевые моменты». Эти слова как нельзя лучше позволяют постичь суть тех сочинений. Откуда появлялись эти составляющие? Ответ может быть только один: они стали результатом нелегкого труда писателя.

Я понял еще одну истину о сочинениях древних: труды великих прозаиков прошлого всегда ритмизованы, и несмотря на то, что ритм и метр изначально были присущи поэзии, они есть и в прозаических произведениях. В первую очередь, ритм проявляется в структуре. Я сравнил бы это с нотной записью, где мелодические узоры развиваются вокруг главной темы и затем сливаются в единое гармоничное и безупречное целое. Чтение

Другая характерная особенность, какую я бы отметил в сочинениях древних писателей, – их изысканность и изящество. Ощущение, возникающее при чтении таких произведений, сродни вкусу, его практически можно почувствовать на языке. В древнем трактате «Категории стихов» («Ши пинь») Чжун Жуна слово «вкус» (цзывэй) имеет схожий, но не идентичный смысл со словом «изящество» (юньвэй). Изначально это слово и обозначало приятный вкус, который можно ощутить языком, а потом было перенесено в теорию литературы и искусства. Честно говоря, я считаю, что подобные явления заслуживают отдельных серьезных исследований. Мы часто говорим, что «текст написан со вкусом», и у этой фразы все тот же первоисточник. Ощутить то, о чем я пытаюсь сказать, можно, например, читая превосходную древнекитайскую короткую прозу или выдающиеся английские эссе.

Важную роль в тексте играют и афоризмы, те самые «ключевые моменты», как их называл Лю Сюнь. Здесь хорошим примером может послужить фраза из известного произведения «Вызов Сюй Цзинъе к императрице У Цзэтянь» великого поэта Ло Биньвана: «Не засохла в пригоршне земля, отчего же держат ее осиротевшие дети?» Даже сама У Цзэтянь была потрясена и признала талант Ло Биньвана. Танский поэт Ван Бо в предисловии к стихам «Во дворце Тэнского князя» писал так: «Опускается с неба заря и летит наравне с одинокою уткой, и осенние воды слились в один цвет с бесконечной небесной далью»[168]. Эта фраза стала одной из показательных, прекрасно отточенных поэтических строк и неизменно вызывает восхищение. Ван Говэй говорил, что высший предел в стихах может проявляться даже в одном иероглифе. Я же перенес «теорию предела» Ван Говэя, касающуюся цы, на жанр короткой прозы и вовсе не считаю, что это опрометчиво.

История китайской прозы насчитывает много тысячелетий. Ритмизованные оды фу и сочинения саньвэнь появились уже в доциньский период. В эпоху Хань они продолжали сосуществовать и развиваться, мастером жанра саньвэнь был, например, Сыма Цянь, а мастером фу – Сыма Сянжу. Период Шести династий ознаменовал новый этап развития жанра короткой прозы – появился пяньвэнь с парными строками по четыре и шесть иероглифов, где многое зависело от рифмы и красоты слога. Такие тексты были роскошно украшены и сверкали как драгоценности, но, достигнув предела в развитии, этот жанр стал шаблонным. На смену ему пришла легкая для понимания проза Хань Юя[169], которую Су Ши описывал так: «Язык уходит из темных времен».

Тексты Хань Юя, а также «восьми корифеев литературы эпох Тан и Сун» считаются классическими, но не следует забывать, что все названные мастера слова писали ритмизованные оды фу и тексты, похожие на пяньвэнь, но непосредственно не относившиеся к этому жанру. Среди них, например, «О продвижении в учении» Хань Юя, «Голос осени» Оуян Сю, две части фу «Красная скала» Су Ши.

Вспомнить эти произведения прошлого полезно, но нам следует вернуться к насущным проблемам.

Так какой же вопрос не дает мне покоя? Ответить несложно – чаще всего я размышляю над тем, как же следует писать сочинения в наши дни.

Среди современных китайских мастеров короткой прозы немало выдающихся авторов, и пишут они в разной стилистике. Условно их можно разделить на две большие группы: у одних сочинения простые, без особых изысков и украшательств, другие, напротив, стремятся к цветистости, что иногда выглядит искусственно. Мне ближе простой и лаконичный подход, я и сам всегда старался писать легко, искренне и естественно.

Снова приведу в пример древних мастеров. Шэн Жуцзы эпохи Юань во второй части «Сборника изречений ученого старика Шучжая» («Шучжай лаосюэ цунтань») писал: «Господин Чжу Си говорил, что достоинства сочинений Оуян Сю и Су Ши в том, что истину они излагают просто. <…> Еще говорил он, в сочинениях нужно не беспочвенную искусность преследовать, но правдивость. Две трети внимания следует уделять правдивости и лишь одну – языку. В лучших своих сочинениях Оуян Сю только на правду и опирался, и выходило у него стройно и разумно».

Выше я уже приводил цитату из восемнадцатого цзюаня «Уединенной жизни и понимания смыслов» Лю Сюня, там же есть и такие слова: «Ничто не может сравниться с каноническими текстами в их красоте, происходящей из естественности, не допускавшей и капли искусственности. У Цзо-ши[170] имелась некая искусственность, сочинения Великого историографа [Сыма Цяня] полнились естественностью, а Бань-ши[171] – искусственностью. У Хань [Юя] естественность встречалась, но искусственности также было много. У Лю [Цзунъюаня] сплошь наблюдалась искусственность. У Оуян [Сю] и Цзэн [Гуна] заметна естественность, как и у Дунпо. У Су Сюня[172] сплошь искусственность. У Цзин-гуна[173] встречается естественность, что напоминает сочинения Цзэн [Гуна]. Стихи его также естественны. Хоть и писались сочинения, искусственности было не избежать. Потому [Тао] Юаньмин не имеет равных на протяжении тысяч лет, что шедевры его совершенно естественны. Вэй [Инъу] и Лю [Цзунъюань], подражая Тао [Юаньмину], полностью отдались искусственности. Поэтому критики говорят: Тао Пэнцзэ[174] подобен облакам на небосводе: гибок и свободен». В этом коротком отрывке критикуются стихи ши, а также противопоставляются естественность и искусственность, что весьма примечательно и наводит на размышления.

Как уже было сказано, современных китайских мастеров короткой прозы можно разделить на две группы, которые полностью соотносятся с двумя критериями Лю Сюня. Если внимательный читатель поближе познакомится с сочинениями некоторых авторов, то легко обнаружит, что, несмотря на их кропотливый труд, искусственность этих текстов сразу бросается в глаза. Чтобы проникнуться чувствами автора, приходится напрягать силы, и это ложится на читателя тяжким бременем. В чем радость от такого чтения?

Разумеется, есть и по-настоящему искренние сочинения, они читаются естественно и свободно. Авторские формулировки обходятся без излишней жесткости и чеканных форм, в тесте нет нарочитости, а чувствуется только безмятежность и легкость. Такой литературный материал приносит огромное удовольствие читателю.

Повторюсь, есть литераторы, которым близок вольный стиль, они пишут свободно, без особых усилий. На мой взгляд, подобные тексты никогда не обретут той естественности, которая свойственна произведениям, чьи авторы избрали более серьезный подход. В трактате «Тихая беседа в глубоком омуте» («Чжань юань цзин юй») цитируется ответ Лю Цзунъюаня Вэй Чжунли, привожу его здесь: «Поэтому, когда я пишу, никогда не осмеливаюсь отнестись к тексту с легкомыслием». С этим, видимо, связана и цитата Лю Сюня: «У Лю [Цзунъюаня] сплошь наблюдалась искусственность». Древние мастера вовсе не относились к текстам легкомысленно и после многолетних трудов смогли вернуться от наносного к природному, раскрыть «естественность». В этом мы, учащиеся писать сочинения, должны усматривать истину, разгадывать ее.

30 октября 1997 года

Заметки

Я очень люблю эссеистику, но отношусь к ней с некоторым предубеждением. На мой взгляд, именно в этом литературном жанре, живом и гибком, легче всего раскрыть свое мастерство. Так откуда же взялось предубеждение? Все дело в том, что мое восприятие эссе и мой стиль их написания не каждому нравится.

Я не читал работ по теории литературы и не знаю, как специалисты определяют содержание и понятие саньвэнь, но, на мой взгляд, это слово весьма неоднозначно. В самом широком смысле под ним подразумевается проза – литературный жанр, отличный от поэзии, в котором рифма и ритм отсутствуют. В узком понимании это жанр, противоположный жанру пяньвэнь, не использующий парные строки из четырех и шести иероглифов. В еще более узком смысле под термином саньвэнь объединяют заметки суйби, миниатюры сяопиньвэнь, критические очерки цзавэнь и прочие жанры, появившиеся позднее. На английском он называется «essay, familiar essay», на французском – «essai», на немецком – «essay». Очевидно, что речь идет об одном и том же понятии, но все эти иностранные слова не избавляют меня от недоумения. Я перерыл словари и нашел немало переводов: например, еssai Монтеня на китайском называются суйби («заметки»), английское familiar essay переводится как саньвэнь («эссе»), суйби («заметки») или сяопиньвэнь («миниатюра»). Саньвэнь гунъаньской (Гунъань пай) и цзинлинской (Цзинлин пай) школ конца эпохи Мин в прошлом в основном назывались сяопинь («миниатюры»). Словом, под конец своих поисков я совершенно запутался. Конфуций говорил, что нужно начинать «непременно с выпрямления имен»[175], но это «имя» мне не выпрямить, так что придется отступить от темы.

Китайская нехудожественная проза славится на весь мир, и это вовсе не вымысел, а признанный факт. Существуют объективные различия между эссеистикой Западной Европы и Азии, но и на самом Западе положение дел разнится от страны к стране. Так, например, в Англии крупные авторы, яркие, как ночные звезды, появлялись из поколения в поколение, а вот германских эссеистов немного, их можно сравнить со звездами уже на утреннем небе. В Древней Индии встречались трактаты, но лирическая проза там была редкостью. Как известно, у всякого следствия есть причина. Какова она здесь, пожалуй, в двух словах и не объяснишь. Могу только сказать, что, на мой взгляд, это связано с национальным характером. Продвинуться дальше в этом объяснении я не сумею.

Оставлю пока данный вопрос и вернусь к текущей ситуации в нашей стране. Важным событием новейшей истории Китая стало Движение 4 мая, когда китайская словесность с вэньяня перешла на байхуа. За минувшие семь десятков лет китайская литература прогрессировала, однако разные стили развивались неравномерно. Художественная проза – романы, повести и рассказы, а также драма – совершенно вестернизировалась. Благословение это или проклятие? Мне не доводилось читать специализированные статьи на эту тему. В чем современная китайская художественная проза превосходит романы древности, сказать сложно, и то же самое относится к драме, так что я не буду говорить об этих жанрах. Китайскую новейшую поэзию я считаю провалом – никому до сих пор так и не удалось найти подходящую форму стихов на байхуа. У поэзии должна быть поэтическая форма, в противном случае это какой-то иной жанр, и, возможно, ему еще не придумали названия. Мне известно, что некоторые специалисты считают такое суждение о поэзии незрелым и низводят его до уровня «детского сада». Но я придерживаюсь именно такого мнения, а все ваши неясные, но такие глубокие и таинственные теории, которые вы считаете верными, для меня просто ветер в ушах.

Оставим это и рассмотрим исключительно саньвэнь. Этот литературный жанр оказался наиболее востребованным в Китае после Движения 4 мая. Причину угадать несложно – здесь оказала свое влияние давняя и богатая китайская традиция написания таких текстов. Во всех четырех разделах традиционной китайской библиографии – это каноны, исторические труды, сочинения мыслителей и сборники – встречаются превосходные образцы жанра саньвэнь, и в этом ни одна страна мира не может сравниться с Китаем. Саньвэнь не имеет определенной установленной формы, поэтому в авторской среде возникает живая конкуренция, что в конечном итоге идет на пользу читателям. В прошлом соискатели ученых степеней нередко могли продекламировать наизусть несколько десятков или даже сотен текстов жанра саньвэнь. После Движения 4 мая от автора требовалось только изменить вэньянь на байхуа, и, обладай он даже самым скромным литературным талантом, его проза, будь то лирическая или повествовательная, получалась великолепной. По моему скромному мнению, в этом и кроется причина популярности жанра саньвэнь.

Однако не стоит считать, что в эссеистике на байхуа нет никаких проблем, коих на самом деле немало. Мне доводилось слышать рассуждения некоторых писателей, которые говорили так: «Ключ к прекрасным текстам саньвэнь таится в иероглифе „сань“ (散)». Этот иероглиф означает свободу, разрозненность. Другие утверждали: «Основу при написании записок суйби должен составлять иероглиф „суй“ (随)». Этот иероглиф означает произвольное написание. Такие рассуждения вполне понятны, ведь они позволяют писать эссе и заметки как заблагорассудится, а останавливаться – когда захочется, словно сочинению и вовсе не нужен замысел и тщательный подбор слов. Мне кажется, что некоторые авторы порой и сами чувствуют, насколько однообразны и бедны по содержанию их тексты. Возможно, им хочется создать что-то хорошее, но недостаток начитанности не позволяет им вырваться из собственной ограниченности. А может быть, наоборот – авторам нравятся эти сочинения, и они искренне удивляются, отчего читатели от них не в восторге. Что до меня, то могу сравнить такое чтение с поеданием риса с песком – его не проглотишь, но и не выплюнешь. Хотя справедливости ради замечу, что эти плохие эссе так или иначе куда-то пристраиваются, некоторые из них открыто публикуются в государственных печатных изданиях и даже пользуются спросом. Поделать с этим, увы, ничего нельзя, и остается только сожалеть.

Проследить причины этого феномена ничуть не сложно. Многие выбирают путь наименьшего сопротивления, хотят получить многое малым трудом или вовсе не трудясь. Имея лишь поверхностное представление о древних китайских текстах жанра саньвэнь, к выдающимся зарубежным произведениям они также безразличны. Главное их стремление – добиться известности и выставить себя напоказ. Благодаря таким горе-авторам и появляются вышеупомянутые откровенно плохие тексты.

Выше я писал о своем предубеждении к жанру саньвэнь, но оно не распространяется на лучшие работы этого типа. Для меня ценны не тексты саньвэнь в широком смысле, а отдельные примеры этого литературного жанра, их немного, но даже в этой весьма узкой категории я выделяю совсем редкие образцы. Полагаю, квинтэссенция эссеистики заключается в понятии «искренность» (真情, чжэньцин). Это слово, состоящее из двух иероглифов, можно разделить, тогда мы получим: чжэнь

Подобные шедевры жанра саньвэнь я читаю и перечитываю уже более семидесяти лет, а многие из них помню наизусть. Декламируя их, я каждый раз получаю ни с чем не сравнимое эстетическое наслаждение. Слова, подобно превосходному чаю, оставляют аромат и послевкусие, чувства, которые они вызывают, сходны с теми, которые испытываешь по отношению к доброму другу. Они позволяют мне полностью отрешиться от действительности, погрузиться в них целиком. Помню, как в старшей школе и позже, в университете, я познакомился с превосходными английскими произведениями, которые отличались от китайских как слогом, так и чувственной составляющей. Поразмыслив, я все же сумел обнаружить черту, которая была у них общей, – и в тех, и в других уделялось внимание мелочам и не переоценивались главные события. На мой взгляд, это очень трогательно. Окончив чтение и закрыв книгу, читатель еще долго будет находиться во власти изящных слов. Полагаю, что немалому числу авторов хотелось бы позаимствовать из этих текстов основу для своих сочинений.

Я знаком и с произведениями своих современников, китайских прозаиков последних шестидесяти-семидесяти лет. Удачнее всего их творчество опишет фразеологизм «пусть расцветают сто цветов», и надо сказать, что успешных авторов намного больше ста. У каждого из них свои особенности и свой стиль, а все вместе они напоминают дивный цветущий сад, несомненно, ожививший китайскую литературную сцену после Движения 4 мая. Глубочайшее впечатление на меня произвела горестная и выразительная проза Лу Синя, утонченная и очаровательная – Бин Синь, простая и безыскусная – Чжу Цзыцина, легкая и искусная – Шэнь Цунвэня, затейливая и красочная – Ян Шо, солидная, но естественная – Фэн Цзыкая. Хороших писателей много, и у каждого из них есть достоинства, восхвалять которые здесь я не берусь.

Возвращаясь к мысли о том, что по-настоящему великая проза как китайских, так и зарубежных авторов прошлого и настоящего не создается «произвольно» и не в коем случае не «разрозненна», следует сказать и о композиции. Хорошие сочинения отличает безупречная композиция, их никак нельзя назвать легкомысленными записками, выполненными как заблагорассудится. «Опыты» Мишеля де Монтеня впечатляют нас своей свободной подачей. Я считаю, что их идейное содержание невероятно глубоко, но вот художественности ему недостает. Монтень не столько эссеист, сколько философ и мыслитель.

После многолетних размышлений я пришел к выводу, что ни один из великих прозаиков Древнего Китая не писал «произвольно» и «разрозненно». Напротив, авторы прошлого кропотливо трудились над текстом, тщательно продумывали композицию, выбирали языковые средства, вкладывали в свое произведение всю душу. При этом завершенное сочинение читалось легко и свободно, выглядело естественным, но эта непринужденность и была отражением мастерства автора. Не желая быть голословным, приведу в качестве доказательства один пример. «В беседке Пьяного Старца» Оуян Сю – знаменитое произведение, пользующееся неизменной популярностью уже много лет. В нем повсюду используются предложения, завершающиеся элегантной частицей 也 (е), что свидетельствует о кропотливой работе автора над текстом. Таких произведений немало, все их приводить здесь нет смысла. Предоставлю читателю судить о жанре саньвэнь прошлого по шедевру Оуян Сю.

С точки зрения композиции в тексте очень важно выделять начало и конец, и это утверждение справедливо как для прозы, так и для поэзии. Вероятно, что вдумчивый читатель понимает это и без подсказок. Перечислить все примеры таких вступлений и концовок невозможно, я приведу здесь лишь несколько самых известных. Начало «Надписи для зала Чжоуцзиньтан в Сянчжоу» Оуян Сю выглядит так: «Если тот, кто служит в чиновниках, стремится дослужиться до высшего чина, разбогатев и живя в почете, должен он вернуться в родные места. Бытовало это и в былые времена, бытует и ныне». В одном из древних источников мы узнаем, что первоначальный текст рукописи не содержал этих строк. Вероятно, Оуян Сю долго размышлял над текстом, а когда наконец закончил работу, то вручил готовое сочинение посыльному, и тот отправился в путь. Неожиданно Оуян Сю пришло в голову, что текст нуждается в некоторых исправлениях, поскольку все еще не идеален. Тогда он приказал другому гонцу седлать коня и мчаться во весь опор, чтобы догнать первого посыльного. Рукопись была возвращена, Оуян Сю дополнил ее упомянутой фразой, и только после этого на душе у него стало спокойно. Эта история показывает, насколько серьезно относился Оуян Сю к началу текста, и мы, читатели следующих поколений, можем взять его опыт на заметку. По моему мнению, сила такого вступления сокрушительна, она словно пронизывает весь текст, ей совершенно нельзя противиться. Однако я привел лишь один пример, и он подходит далеко не ко всем сочинениям.

Древние тексты предлагают нам немало различных видов вступлений. В некоторых из них выделяется основная суть текста. Так, в «Изначальном дао» Хань Юй пишет: «Всеобщая любовь зовется гуманностью жэнь, а воплощаться ей следует в справедливости и. Следовать по пути гуманности и справедливости – значит идти по пути дао, совершенствуя себя без сил внешнего мира, что и зовется нравственностью дэ». Есть вступления мягкие и неспешные, как у Лю Цзунъюаня в его сочинении «О горке каменных стен»: «От Западной горы и выходной ее дороги идя на север прямо, мы пройдем через перевал Желтеющих Пыреев, вниз спустимся затем, и перед нами две дороги»[176]. Другие, напротив, резкие, как в оде фу «Дворец Эпангун» Ду Му: «После гибели шести царств Поднебесная объединилась. Облысели горы Шу, был возведен дворец Эпангун». Словом, примеров великое множество, перечислять их все нет необходимости – серьезный читатель и сам может постичь эту разницу.

Примеры концовки я приведу из поэзии, ведь там она имеет особое значение. Две последние строки в стихотворении «Взирая на священную вершину» Ду Фу звучат так:

Последние строки стихотворения Цянь Ци «Духи реки Сян играют на сэ»:

Стихотворение Ду Фу «Посвящаю Вэй Ба, живущему на покое» заканчивается так:

У стихотворения Ду Фу «Связанный цыпленок» такая концовка:

Подобных примеров также не счесть – читатель и сам может сделать выводы о различных концовках. Стихи и проза взаимосвязаны, и причину этого понять совсем не сложно. Древняя лирическая проза или стихи ценятся именно за глубокий скрытый смысл в небольших по объему текстах подобно тому, как маслины ценятся за послевкусие. Завершающие строки сочинений уносят читателя в туманную даль, рождая в душе у него невыразимые чувства. Не осмелюсь сказать, что это относится к каждому сочинению. Стезя писателя сложна и многообразна, а секреты искусства заключены в глубоких размышлениях. Думаю, что многие авторы хотели бы достичь высот тех мастеров слова, чьи произведения я привел в пример.

Но, кажется, я слышу упрек: «Не значит ли это, что вы прославляете восьмичленные сочинения?» Я степенно отвечу: «Да, уважаемый господин!» Я говорю именно о восьмичленных сочинениях и делаю это намеренно. Как и все в нашем мире, этот вид произведений имеет двойственную природу. С точки зрения содержания они «толкуют учения древних мудрецов», поэтому тут никак не обойтись без некоторого однообразия и шаблонов. С другой стороны, в их структуре и композиции немало ценного. Большое внимание уделяется логике, балансу, отсутствию повторов, лаконичности. Таковы достоинства восьмичленных сочинений. Принято считать, что они оказали серьезное влияние на композицию эссе тунчэнской школы эпохи Цин, и это мнение вполне обоснованно. Современным прозаикам и поэтам стоит обратить внимание на восьмичленные сочинения, это может оказаться полезным.

Подводя итог сказанному и опираясь на собственный шестидесятилетний опыт и понимание, могу сказать: написать эссе не «сложнее, чем подняться в синее небо», но и не легче. Глубокие размышления и упорный труд – вот ключи к созданию хорошего произведения. К этой работе нельзя относиться легкомысленно.

В мире существует огромное количество самой разнообразной прозы. Предпочтения читателей также отличаются, и я ни в коем случае не призываю, чтобы все увлекались одним и тем же, – это просто невозможно. Как по мне, идеальное эссе должно быть написано просто, но со вкусом, серьезно, но без формализмов, изысканно, но без приукрашенности. Автору следует избегать плоских суждений и невыразительности, в противном случае даже сочинение, написанное по всем правилам и без грамматических ошибок, будет очень скучно читать. Зато такие тексты часто оказываются в учебниках начальной и средней школы и, возможно, исключительно хороши как пособия. А вот особой художественной ценности, на мой взгляд, они не представляют. Также я считаю, что монотонное изложение способно испортить любое литературное произведение. В тексте обязательно должны быть подъемы, изгибы и даже тайны – только тогда он будет интересен читателю. В некоторых случаях можно прибегнуть к риторическим фигурам вэньяня или иностранному синтаксису, добавить немного просторечий. Эта горчинка поможет избежать однообразия. А еще я мечтаю написать эссе, используя методы музыкальной нотации. Дело в том, что в музыке дополнительные мелодии развиваются вокруг основной темы, которая может многократно повторяться с некоторыми изменениями. Думаю, что таким образом можно будет достичь гармонии в сложности, равновесия в необузданности, максимально вовлечь читателя и подарить ему чувство глубокого и возвышенного эстетического наслаждения. Подобные тексты способны передать истинные чувства и тронуть до глубины души.

Полагаю, что далеко не каждый писатель согласится с моим мнением. Стилей написания прозы не счесть, и каждый из них рано или поздно находит своего ценителя. Выше я привел доказательства собственных суждений, которые мне показались уместными. В нашем огромном мире было, есть и будет великое множество авторов, способных творить, и, если это разливающееся милостивое море оставит мне место для философствований на этот счет, я непременно буду растроган до слез.

25 мая 1998 года

О старой поэзии нового стиля

Волна интереса к поэзии байхуа поднялась в Китае после Движения 4 мая. Однако я не считаю это безусловным успехом в первую очередь потому, что вдохновившая многих новая лирика так и не обрела до сих пор подходящую форму. На мой взгляд, очевидно, что раз уж она называется поэзией, то и форма ее должна быть поэтической. Теории, противоречащие этому утверждению, мне по моему невежеству представляются чем-то не до конца ясным.

В понятие формы я включаю две составляющие: количество иероглифов в строке и ритм. Исторически количество иероглифов в строке двигалось от меньшего к большему, от четырехсловных к пятисловным строкам, а от пятисловных – к семисловным. Иногда встречаются стихотворения и с другим количеством иероглифов, но это скорее редкость. Также можно долго рассуждать, почему не произошло дальнейшего развития в сторону девятисловных строк, но пока оставим это.

Лично я полагаю, что в понятии формы наиболее важен метр, зачастую именно благодаря метру перед слушателем раскрывается вся поэтическая эстетика. Примером тому могут служить песни первобытных народов или колыбельные. Способность наслаждаться благозвучием присуща человеку (и животным?). Нет ни одной народности в мире, у которой не было бы музыки. Стихи, конечно, музыкой не являются, но часть их все же обладает музыкальными функциями, одна из которых – стихотворный метр, сплавляющий вместе содержание стихотворения и музыкальность. Я считаю, что современной поэзии на байхуа недостает именно этого важного компонента; она не способна растрогать, а тем более – подарить эстетическое наслаждение. Возможно, это рассуждения дилетанта, ведь я не поэт, мне просто нравится читать стихи. Лирика многих авторов – китайских и зарубежных – близка мне, и, несмотря на свой почтенный возраст, я не избавился от этой привязанности.

Сделав такое длинное вступление, я, пожалуй, перейду к главному и выскажу свои взгляды на новую поэзию, перспективы развития которой представляются мне весьма туманными, если отношение к ней не будет переосмыслено. Сейчас я порой слышу рассуждения о старой поэзии нового стиля. Думаю, поэтам стоило бы попробовать писать в такой манере.

Огромной проблемой является рифма. Недавно я прочитал сборник профессора Линь Цзоханя «Не чувствую сожаления», в предисловии к этой книге автор цитирует семисловное стихотворение профессора Чэн Сянхуэя:

Под «рифмами» здесь подразумевается система рифмовки пиншуй юнь[181], которая была основана на древнем чтении иероглифов, а не на реальном произношении того времени. Цзили, упомянутый в стихотворении, – это не кто иной, как Чэнь Ди, живший в эпоху Мин. Рассуждая о рифмах, он говорил так: «И в древности, и ныне на Cевере и Юге обновлялись слова, оттого непременно менялось и их произношение». Не могу не согласиться с этими

15 июня 1998 года

Предисловие к «Избранным произведениям Цзи Сяньлиня»

Признаюсь честно, мне никогда и в голову не приходило, что однажды сборник моих сочинений будет издан в Гонконге. Всю жизнь я провел в более северных провинциях моей родины – там учился в начальной и средней школе, а затем поступил в университет. Однако оказалось, что с Гонконгом, расположенном на юге, я связан теснее, чем можно было бы предположить.

Впервые я оказался в этом удивительном месте в середине сороковых, когда возвращался из Европы в Китай. Мне даже пришлось пожить там некоторое время, в ожидании возможности продолжить свой путь домой. Спустя четыре года, сразу после образования Нового Китая, я вновь отправился за границу, на сей раз в составе культурной делегации, и путь наш опять лежал через Гонконг. Еще через четыре года я снова возвращался в Китай через Гонконг, то же случилось и прошлой весной.

Первое мое жилище в этом удивительном месте находилось у подножия горы, а в следующие три посещения я жил на горе Мосинлин. Надо сказать, что эти две стороны Гонконга радикально отличаются, но если сложить обе половинки, то получится более или менее цельная картина.

Каким же видится мне этот южный город?

У подножия горы места совсем мало, улочки очень узкие и битком набиты людьми. Толпы пешеходов, привлеченные пестрыми вывесками и светом неоновых ламп, снуют вдоль прилавков, на которых громоздятся многочисленные товары. Повсюду открыты маленькие ресторанчики с гуандунским жареным мясом и сосисками, и вся эта снедь, по местному обычаю, развешана в витринах и источает аромат, возбуждающий аппетит. Длинноволосые девушки и юноши в брюках-клеш гордо ходят по улицам, высоко держа голову и выпячивая грудь, а откуда-то сверху то и дело доносятся прерывистые голоса игроков в маджонг.

Но стоит подняться чуть выше на гору, темную, будто выкрашенную краской, и атмосфера меняется. Улицы становятся светлыми и чистыми, а воздух – свежим. Роскошные виллы утопают в зелени деревьев, а если посмотреть в сторону океана, то можно видеть, как гору ясным зеркалом огибают воды залива. Морская панорама меняется очень быстро – суровые бушующие волны тают, водяная поверхность разглаживается и настает полный штиль. Вода, обычно яркая, как зеленое стекло, иногда по утрам отливает жемчужно-белым, а всходящее солнце окрашивает горизонт в красноватые тона. Тени парусных лодок переплетаются, мельтешат, и кажется, что их дрожь передается морской воде. Все это так восхитительно, что может показаться, будто находишься в стране блаженства у персикового источника[183].

Виды у подножия горы и на ее вершине сильно отличаются, но каждому их них присуще свое особое очарование. Именно такой Гонконг я знаю и очень люблю, вот почему мне так радостно писать об этом городе, а тем более – издать здесь книгу.

Признаюсь, меня не отпускают сомнения – какая может быть польза от моих сочинений гонконгским читателям, гонконгским соотечественникам? Я знаю, что у некоторых старых китайских интеллигентов есть дурная привычка считать свои произведения хорошими, но смею надеяться, что меня эта болезнь затронула не сильно. Мне, как автору, известны все достоинства и недостатки собственных писательских трудов. В то же время я никак не могу избавиться от ощущения, что мои эссе не слишком-то полезны. С другой стороны, сравнивать мои сочинения с никчемной грудой мусора я тоже не стал бы. Словом, у меня достаточно храбрости, чтобы издать свой сборник в Гонконге.

Так что же я хочу сказать своим гонконгским читателям?

С самого детства мне нравится писать. В жанре короткой прозы я пишу вот уже пятьдесят лет. Созданные за это время произведения (не берусь судить – много их или мало, хороши они или посредственны) всегда были для меня способом выразить печаль или радость, горечь или сладость, ярость или умиротворение. Спокойная и размеренная жизнь, которую я веду, обычно не дарит много вдохновения – бывает, я и за полгода могу не написать ничего. Обыденность порой поглощает. Каждое утро я иду на работу, посещаю заседания, учусь, веду уроки, вечером возвращаюсь домой, изредка принимаю гостей… Дом, кабинет в университете, аудитория, снова кабинет и опять дом. Повторюсь, моя жизнь проста и однообразна, и в подобной монотонности нет особых стимулов и больших перемен. Скудность новых впечатлений не дает ощутить творческий подъем, без которого не возникает и потребность созидать. Обычно в таком состоянии я ничего не пишу, я просто не хочу писать. Если в силу каких-то причин я пересиливаю себя и берусь за эссе, оно выходит пресным, как восьмичленное сочинение, что плохо сказывается на моей репутации как писателя и совершенно не нужно моим читателям.

Вероятно, именно поэтому во все времена создавалось очень мало хороших стихов на заданную тему. У Синь Цзясюаня, великого поэта эпохи Сун, есть цы на мелодию «Чоунуэр»:

Хочется заставить себя петь о печали, но чувства пусты и фальшивы, а написанное не может растрогать даже меня самого. Так как же оно растрогает других?

Писать по принуждению – это все равно что стонать, не испытывая боли. Но даже испытывая муку, не следует сразу сетовать, это тоже надо уметь делать с мастерством. Бесполезно выть во всю глотку, прежде стоит пристально вглядеться в ситуацию, обдумать ее как следует, чтобы глубже постичь. Наблюдать нужно и за людьми, и за явлениями, ведь только так можно осознать их. В нашем невероятно разнообразном мире жизнь есть повсюду, везде люди взаимодействуют между собой. Необходимо лишь осторожно наблюдать за ними, и, уверяю вас, это непременно окажется полезным. Попробуйте стать более внимательными к самым простым

Итак, будем считать, что вы уже немало поразмышляли, и к вам пришло вдохновение, но как же следует начать сочинение? Есть существенная разница между работой над публицистической статьей и эссе. В статье необходима логичность и не должно быть беспричинности. Конечно, логика в тексте также должна быть, но одной ее недостаточно, нужна и художественная составляющая. В древности говорили так: «Слово, сказанное без литературного таланта, очень скоро будет забыто». Также: «Кто не учит „Ши“, тот не сможет ничего сказать»[185]. Язык эссе не должен быть сухим и монотонным, как у бухгалтерской книги. Скупость на слова и одноликость – вот главнейшие враги искусства, так что прежде всего следует обращать внимание на выбор слов и построение предложений. Само собой разумеется, что у любого языка есть свои уникальные особенности, в китайском они очевидны. Одной из таких особенностей является размытость границ частей речи, очень характерная для китайского языка, и это дарит поэтам большие возможности. Говорят, в эпоху Сун великий прозаик Ван Аньши написал стихотворение, в котором изначально была фраза: «Весенний ветер снова прилетел на берега Цзяннани». Строка показалась ему плохой, и он исправил ее на «Весенний ветер вновь пронесся над берегом Цзяннани». Этот вариант тоже не устроил автора, и после нескольких правок Ван Аньши написал так: «Весенний ветер вновь озеленил берега Цзяннани». Этот вариант ему понравился, а позже стихотворение оценили по достоинству и читатели. Слово «люй» («зеленый») в первом варианте было прилагательным, но в результате поисков оно приняло форму глагола. Этот пример очень характерен для китайского языка, но приведу еще один – знаменитые строки из стихотворения Цзя Дао[186]:

Первоначально фраза была такой: «Монах под луной толкает ворота». Но слово «толкает» было слишком тяжелым и не звучным, а после его замены на «стучится» строка по-настоящему ожила. Вероятно, именно так и появилось слово «туйцяо», которое буквально переводится «толкать и стучаться», а в переносном смысле означает, что автор текста обдумывает и тщательно взвешивает каждое слово. В другом примере воспевается рано расцветшая слива: «Ночью вчерашней под снегом и ветром раскрылись сливовые ветви». При замене фразы на «раскрылась сливовая ветвь» сразу появилось ощущение того, что эта слива – ранняя. Древние китайские поэты прикладывали огромные усилия, шлифуя свои тексты. Вероятно, и зарубежные авторы – в разной степени – посвящали этому свое время. Прозаики же не только подбирают слова и складывают их в предложения, их задача – сделать текст живым, образным и в то же время лиричным. В идеале после прочтения эссе должно оставаться ощущение, будто прочел хорошее стихотворение, и надо сказать, что большинство прославленных эссе древности и современности именно такие. Поэты Древнего Китая в разные периоды выдвигали различные теории – некоторые стремились к духу и ритму, другим важнее была одухотворенность. Формально все поэтические школы разнородны, однако в действительности у них общая цель, ведь любой автор стремится писать оригинально, трогательно, небанально, и эссеисты здесь – не исключение.

На мой взгляд, подход к написанию эссе должен быть таким же, как к написанию стихотворения, и одной только шлифовки текста, конечно, будет недостаточно. Работа над отдельными словами и предложениями обсуждается во многих древних трактатах по поэтической критике, однако на уровне всего сочинения первостепенное значение имеет композиция. К сожалению, книг на эту тему не очень много, полагаю, что этому вопросу в литературных кругах пока просто не придавалось большого значения. В действительности же он очень важен.

Шлифовка текста – тема очень широкая, однако прежде всего следует продумать начало эссе. Те, кто написал хотя бы пару-тройку сочинений, знают, что это вовсе не праздный вопрос, поскольку начинать всегда нелегко. Пожалуй, с подобной трудностью сталкивались писатели во все времена.

В китайской древней прозе и поэзии есть немало прекрасных вступлений. Некоторые из них величественны, как вздымающиеся в небо горные пики. Такими, например, являются начальные строки стихотворения Цэнь Шэня[188] «Вместе с Гао Ши и Сюэ Цзюем взбираемся на ступу-башню в храме Милостивого Благодетеля (Будды)»:

Это вступление рисует перед читателем могучую пагоду, и предстающая перед внутренним взором картина поражает своей красотой.

Другие вступления медлительны, они погружают нас в размышления подобно журчанию весенних вод. Так, стихотворение «В беседке Пьяного Старца» Оуян Сю начинается со слов: «Чучжоу сплошь окружают горы». В оригинале эта строка заканчивается частицей 也 («е»), которая ставится в конце предложений всего текста. Эта частица будто охватывает сердце и не позволяет прервать чтение. Говорят, Оуян Сю сочинял «Надпись для зала Чжоуцзиньтан в Сянчжоу» несколько дней. Он тщательно обдумывал каждое слово и наконец, завершив свой труд, поручил отправить рукопись по назначению. Однако вдруг ему пришло в голову, что вступление недостаточно хорошо, и тогда он повелел другому человеку как можно скорее догнать посланника и изменить начало сочинения на следующее: «Если тот, кто служит в чиновниках, стремится дослужиться до высшего чина, разбогатев и живя в почете, должен он вернуться в родные места. Бытовало это и в былые времена, бытует и ныне». Это очень мощное вступление задает тон всему сочинению, а сама история стала весьма известной в литературных кругах. Стоит заметить, что подобных примеров – не одна сотня. Также не могу не сказать, что хорошее вступление вовсе не является гарантией качества всего текста целиком. Работа по шлифовке только начинается, и придется немало потрудиться и поразмышлять над общей композицией. Предложения должны быть связаны между собой, абзацы согласованы, в текст в целом – представлять собой логичное повествование. Если одна часть текста противоречит другой, это неправильно.

Также крайне важно избегать монотонности и штампов. Писатель должен совершенствовать свой собственный авторский стиль, который может изменяться от сочинения к сочинению. В тысячелетней истории китайской литературы

После того как дописана основная часть текста, следует работа над концовкой. И тут нужно помнить, что если уж начать текст непросто, то закончить его еще сложнее. Для наглядности приведу несколько примеров из китайской классики. Сочинение «В беседке Пьяного Старца» заканчивается таким образом: «Но кто же тайшоу? То Оуян Сю из Лулина». Напомню, что это произведение начинается строкой с частицей 也 (е), завершает его предложение с такой же частицей. Более того – многочисленные предложения с этой частицей на конце перекликаются друг с другом и как бы формируют единое целое.

Другой пример – знаменитое стихотворение Ду Фу «Посвящаю Вэй Ба, живущему на покое», которое заканчивается так:

Создается ощущение, что в этих кратких строках таится бесконечный смысл.

Также можно вспомнить поэму «Вечная печаль» Бо Цзюйи – длинный текст в несколько сотен строк, события в котором происходят и на земле, и на небе. Заканчивается он так:

Эти строки оставляют у читателя длительное и приятное послевкусие.

Вот концовка известной оды «Духи реки Сян играют на сэ» Цянь Ци:

Об этой фразе давно идут споры. Мне, например, кажется, что данная концовка совершенно не относится к экзаменационным одам. Она уносит читателя в вечные пределы.

Таковы в целом мои рассуждения о вступлении, основной части и концовке текста. Повторюсь, к каждой из этих составляющих следует относиться со всей серьезностью, в то же время не забывая и о центральной теме. Нельзя к концу текста позабыть, о чем писал в начале, произведению следует быть целостным, одновременно выдержанным, живым и обязательно логичным. В то же время при необходимости следует не бояться использовать гротеск и неожиданные повороты, а также тщательно вымерять объем сочинения. Словам, хорошее эссе – это совершенное единое целое.

Мне нравится сравнивать написание эссе с сочинением музыкальной симфонии.

Возможно, меня спросят: «Что такого необыкновенного в написании эссе? Разве ваши многочисленные педантичные предписания не связывают нас по рукам и ногам?» Что ж, любая форма литературы и искусства имеет свои закономерности, без которых она не может считаться таковой. Именно в теоретических основах и заключается разница между теми или иными видами искусства, включая, в частности, литературу. Конечно, все они могут вдохновляться друг другом и заимствовать некоторые элементы, и чем больше этих заимствований, тем стремительнее развивается тот или иной вид искусства. Доказательства этому есть в истории литературы и искусства любой страны.

Вероятно, кто-то скажет: «Среди древних и современных эссе многие написаны произвольно, свободно и кажутся естественными. Это вовсе не так обременительно и запутанно, как вам кажется». Пожалуй, такие эссе и вправду есть, но выглядят они произвольными только при поверхностном знакомстве. В действительности же автор приложил немало усилий и долго размышлял над изменениями в тексте, чтобы постепенно довести его до совершенства. Именно благодаря закономерностям и создается ощущение, будто эссе отклоняется них. Это правило высшего порядка, которым весьма непросто овладеть.

Уже пятьдесят лет я учусь писать эссе, и давно бы окончил школу или университет эссеистов или даже исследовательский институт эссеистики, если бы такие учебные заведения существовали. Однако я, похоже, все еще на уровне начальной, самое большее – средней школы. Да, мне известны правила, по которым создаются эссе, но сам я не слишком умело их использую. Многие из них – только лишь цели, к которым я стремлюсь, учусь и уповаю, что когда-нибудь их достигну. По тем же самым критериям я оцениваю сочинения и других авторов, но порой думаю, что сам я никогда не приду к желаемому результату. В разное время я выполнял самую разную работу и возвращался к эссеистике время от времени, скорее, как любитель. Но этот жанр никогда не переставал интересовать меня, и поэтому я накопил немного так называемого опыта, а вернее, составил свое собственное мнение о том, каким должно быть хорошее эссе. Специалистам в области эссеистики мои суждения, возможно, покажутся странными или тривиальными. Но сам я верно храню эти заветы, поскольку считаю их своим детищем.

В главе «Ян Чжу» трактата «Ле-цзы» рассказывается следующая история:

Некогда в царстве Сун жил землепашец. Одевался в очесы конопли, только чтобы зиму провести, а весной, принимаясь за работу, грел спину на солнце. Он не ведал, что в Поднебесной существуют просторные палаты, теплые покои, вата и шелка, [мех] лисиц и енота. И [как-то] сказал он своей жене: «Никто не знает, как греет спину солнце. Если доложу об этом нашему государю, получу большую награду».[192]

Так вот, здесь я изложил свои мысли подобно тому землепашцу, и пусть они станут предисловием к собранию моих сочинений. Надеюсь, эти размышления не превосходят того, как землепашец грел спину на солнце. Большой награды мне не нужно, я лишь хочу, чтобы со мной согласились, а может быть – и возразили. И пусть эта моя новая откровенная повесть старого сельчанина вместе с ее достоинствами и недостатками, радостями и тревогами доберется до читателей!

17 апреля 1980 года

Предисловие к «Сборнику эссе Цзи Сяньлиня»

Я пишу уже более полувека – мне с малых лет очень нравится это занятие. Становиться писателем мне и в голову не приходило, но искоренить свою склонность к сочинительству я никак не могу и при всякой возможности берусь за перо. За долгие годы у меня накопилось множество сочинений, три книги даже были изданы – «Сборник светлого и сияющего», «Впечатления об Индии» и «Избранные сочинения Цзи Сяньлиня» (Гонконг). Но эти сборники вместили только часть моих эссе. И вот теперь

Все сочинения в ней относятся к жанру саньвэнь. Я действительно люблю этот жанр, о чем уже упоминал в предисловии к «Сборнику светлого и сияющего», и с тех пор пристрастия мои не изменились. Китай – страна с долгой историей и великими достижениями в области литературы, у нас есть множество талантливых писателей и превосходных сочинений. Тут с нами не может сравниться никто. Возможно, причина кроется в китайском языке и его своеобразных преимуществах: максимально лаконичных выразительных средствах, благодаря которым передается богатое содержание. Скажу, используя современные термины: при минимальных затратах труда наши тексты передают максимальное количество информации. По части мелодики, подбора слов и составления предложений китайский имеет некоторые особенности, которые делают его более подходящим для лирических и повествовательных произведений. Иногда он может быть несколько туманным, но в этой туманности скрывается свое очарование. Верно говорят, что стихи не могут толковаться ясно – если лирические сочинения написаны слишком уж прозрачно, то они могут показаться недостаточно глубокими.

Мне довольно сложно объяснить, почему жанр саньвэнь стал для меня любимым. Помню, еще в средней школе одноклассники дали мне прозвище «поэт». Я и вправду тогда писал стихи, но совсем немного и, боюсь, весьма посредственные. Так почему же меня вдруг так прозвали? Увы, мои приятели уже давно покинули наш бренный мир, и теперь некому ответить на этот вопрос. Думаю, здесь сыграла свою роль моя любовь к лирической литературе. В книгах наподобие «Шедевров древней литературы» меня особенно трогали «Ответ Жэнь Шао-цину» Сыма Цяня, «Персиковый источник» Тао Юаньмина, «Представленье государю, излагающее чувства» Ли Ми, «Плач по двенадцатому отпрыску рода» Хань Юя, «Памятник на горе Шуанган» Оуян Сю, конечно же, первая и вторая части оды «Красная скала» Су Ши, «Эпитафия Сян Цзисюаню» Гуй Югуана и многие другие. Все эти произведения я неоднократно перечитывал и до сих пор помню наизусть некоторые из них. Однако у меня есть одно предубеждение: по моему мнению, основу хорошего эссе всегда состовляет лирика. Что касается рассуждения, то оно также должно присутствовать, иначе эссе не будет настоящим.

Также мне хотелось бы вернуться к так называемым повседневным мелочам. Кажется, до образования Китайской Народной Республики некоторые прогрессивные работники литературы и искусства выступали против того, чтобы писать о них, и в то время это было совершенно правильное решение. Тексты, ослабляющие боевой дух, недопустимы, когда кругом бушует ураган борьбы. Некоторые сочинения, в которых описывались рутина и повседневность, вероятно, и в самом деле могли бы отвлечь людей от главного и уничтожить их решительный настрой. В тех обстоятельствах неприятие подобных текстов вполне закономерно и оправданно.

Однако из этого не следует, что житейским сюжетам и вовсе не стоит уделять внимания. Мы уже извлекли достаточно уроков из истории и поняли: мелочей, недостойных внимания, не бывает. В период беззаконий «банды четырех» и даже намного раньше на литературной сцене появился ряд пустых, фальшивых, затянутых литературных произведений, полных необоснованных аргументов и написанных в соответствии с методом «тройного выдвижения». Совершенно непонятные герои и книги постоянно выдвигались, выдвигались и выдвигались вперед, создавая полную неразбериху. Конечно, тут не могло быть настоящих чувств. Возможно, некоторые произведения и были когда-то популярными, но кто сейчас захочет читать их? Все признают, что суть литературы и искусства заключается в правдивости – так было и в древности, так происходит теперь, и актуально это для любой страны. Если содержание произведения лживо, то каким бы огромным это сочинение ни было, о каких бы великих государственных, мировых или вселенских событиях ни повествовало, какие бы прекрасные риторические фигуры в нем ни использовались, какой бы внушительной манерой письма оно ни отличалось, выгоды от всего этого не будет – тронуть душу читателя не получится. Для любого литературного текста оказаться в подобном положении – настоящая трагедия. Нам нельзя возвращаться на этот путь.

Но вернемся к повседневным мелочам. В прошлом и в настоящем, в Китае и за рубежом многие авторы описывали в своих произведениях бытовые ситуации, а не государственные дела. Чувства их были искренни, а язык изложения прост, такие тексты по-настоящему трогали читателя, находили отклик в его душе. Как можно не дать таким произведениям высокую оценку? Разве «Отцовская спина» и «Лунный свет над лотосовым прудом» Чжу Цзыцина или лирическая проза Лу Синя говорят нам о делах государственной важности?

Полагаю, что повседневность достойна внимания не менее «глобальных» дел – ведь из нее состоит наша жизнь. И рамки этих «мелочей» очень широки. Например, в упомянутых мной классических текстах огромное значение имеют родственные чувства, но можем ли мы считать их незначительными? Встречи и расставания друзей и родственников всегда находят эмоциональный отклик у читателя и трогают самые тонкие сердечные струны. Об этом обязательно нужно писать.

Также немало прозы посвящено описанию чудесных пейзажей. Читая подобные тексты, мы легко поддаемся буре чувств, невольно думаем о собственном отношении к близким да и вообще всем добрым людям и прекрасным вещам. Если же эссе посвящено родине, то вполне естественно, что оно пробудит горячую любовь к отчему краю, а описания красот природы, возможно, заставят трепетать от осознания их величия. Такие сочинения очищают чувства, воспитывают лучшие качества человеческой души и учат видеть большое в малом, истину – в обыденности, душу – в мелочах.

Сегодня времена изменились, а наш кругозор – расширился. Теперь как никогда нам важно писать о заводах, деревне, реформах и прогрессе. Но разве можем мы на фоне всего этого забывать о человеческих чувствах, духовности и простой жизни? Нет, я так не думаю. Конечно, коли есть такая необходимость, можно написать и о государственных делах, но ни в коем случае не возвращаться к фальшивым, пустым, затянутым произведениям.

Именно так я и понимаю те всевозможные повседневные события, вещи и разговоры, которые принято называть мелочами. Почти каждое эссе этого сборника посвящено им. Возможно, мой стиль немного неуклюж, а уровень мастерства не слишком высок, но размышления и чувства, которые я испытываю, – совершенно искренни.

У меня есть золотое правило: если нет темы, которая по-настоящему меня трогает, то я ничего и не пишу (поэтому моих сочинений не так много). Не осмелюсь заявить, что все произведения, вошедшие в сборник, действительно хороши, но и абсолютно негодными я не могу их назвать. Посчитай я их мусором – выбросил бы, а не стал вытаскивать наружу, не стал бы

Однако я вовсе не хочу сказать, будто считаю, что мои сочинения могут принести какую-то пользу людям. Кажется, я упоминал об этом в предисловии к «Сборнику светлого и сияющего», – дело в том, что я хочу собрать воедино сочинения, написанные до и после образования Нового Китая. Это позволит читателям увидеть, как отличаются мои произведения, написанные по ту и другую стороны этого рубежа, и, возможно, догадаться, почему в них выражаются столь разные мысли. К сожалению, мои чаяния не были учтены при составлении «Сборника светлого и сияющего», но я не отказался от этого замысла. И вот теперь он воплотился в жизнь. Для меня это очень значимое событие. Более всего мне радостно от осознания того, что мы, интеллигенты старого общества, будь то «высшего» или какого-либо другого уровня, должны и, более того, можем изменить наше мышление. Думаю, это очень важно.

Сегодня нечасто говорят об идеологическом перевоспитании, похоже, разговоры о нем считаются «ультралевыми». А я вот считаю, что оно необходимо. Объективный мир стремительно движется вперед, постоянно возникают новшества, и нашему мышлению также необходимо меняться, иначе как же поспеть за поступью века? Все эти замечания сделаны на основе личного опыта и вовсе не напрасны. Верю, что внимательный читатель разглядит в этом сборнике следы моего идеологического перевоспитания. Он различит и то, что я отметил в предисловии к «Сборнику светлого и сияющего»: до образования Китайской Народной Республики перспективы развития нашей Родины и народа мне не были видны, равно как и свои собственные. Мои сочинения того времени были полны пессимизма, надрыва и уныния. Но после образования Нового Китая их настроение постепенно становилось все более жизнерадостным, а тон – звучным.

Подобная перемена в мыслях и чувствах весьма значима, поскольку показывает, что наше социалистическое государство действительно имеет свои достоинства и заслуживает наших горячих патриотических чувств. Она способна повлиять на мысли и других людей, а возможно, даже поспособствовать резкой перемене мировоззрения. Сейчас некоторые полагают, что достоинства социализма невнятны, зато очевидны его недостатки. Но мой личный пример показывает совсем иное, и я могу это доказать!

Внимательный читатель, возможно, заметит, что в эссе, написанных до образования Нового Китая, встречаются необычные слова. Эту новую лексику я придумал сам – именно так проявлялось мое тогдашнее безрассудство. В текстах, написанных позднее, особенно за прошлый год, неологизмов практически нет. Признаюсь, у меня становится все меньше и меньше смелости. Бывает, ухватив какое-то слово, вдруг засомневаюсь в нем и тут же обращаюсь к словарю. Если в словаре его нет – значит, и в моем тексте не будет. Хорошо это или дурно? Сложно сказать… Словотворчество одобрять я стану несмотря на то, что к нему сейчас прибегают многие авторы. На мой взгляд, такие новинки зачастую выглядят тяжеловато. С другой стороны, как развивался бы китайский язык на протяжении тысяч лет, если бы новые слова вовсе не появлялись? Как бы он двигался вперед? А если каждый начнет произвольно выдумывать неологизмы, не приведет ли это к анархии и хаосу в языке? У меня нет ответов на все эти вопросы. Поэтому я решил оставить придуманные мной слова в текстах, написанных до 1949 года, и представил их на суд читателей.

Что ж, пожалуй, я высказал все, что хотел. Возможно, манера изложения может показаться несколько небрежной, однако все эти мысли, какими бы странными или наивными они ни казались, действительно важны для меня (иначе я просто не стал бы их записывать). В то же время я вовсе не настаиваю, что их надо разделять.

Оглядываясь на свой полувековой опыт литературного труда, я радуюсь от осознания того, что сегодня вышедшие из-под моего пера тексты оказались в этом сборнике. Даже мимолетные впечатления всегда оставляют следы. За прошедшие пятьдесят лет в мире произошли немалые перемены. Наш народ и я сам прошли долгий путь, и он не всегда был светел. Моя книга отразила это. Сейчас наша страна наконец разогнала облака и увидела ясные небеса, а я разменял восьмой десяток. Отправляться на тот свет я пока не планирую и впредь, так и не избавившись от своего пристрастия, если меня и правда охватит какое-нибудь чувство – подчеркну здесь слово «правда», – непременно продолжу писать. Наша страна и наш народ, невзирая на трудности, уверенно идут к процветанию и могуществу. Хочу своим неуклюжим слогом призвать всех к миру и спокойствию, чтобы восхищаться славой и радостью социалистического строительства.

Рукопись составлена 10 октября 1985 года в Яньтае

Переписано и завершено 7 ноября 1985 года в Пекинском университете

Предисловие автора к «Избранным научным работам Цзи Сяньлиня»

Я пишу уже пятьдесят лет, но никогда не задумывался о создании сборника. Ведь в этом случае мне пришлось бы отбирать свои сочинения, оценивать их, искать среди них лучшие. К тому же старость приближается. И вот издательство Пекинского педагогического института предложило мне самостоятельно составить такой сборник из тех сочинений, что я посчитаю достойнейшими. Поначалу эта идея увлекла меня, но вскоре я начал сомневаться, опасаясь, что все равно из этого ничего путного не выйдет. Мне пришло в голову отказаться от этого предложения, поскольку большинство моих текстов странноватые, и их будет сложно набирать и печатать. Однако мои слова не отпугнули издательство, и товарищ Ху Найюй из редакции на полном серьезе решила изучить мои сочинения. Я же до поры пребывал в полной уверенности, что моя мастерская отговорка сработала.

Однако через некоторое время товарищ Ху Найюй позвонила мне и сказала, что издательство ознакомилось с моими произведениями и по-прежнему решительно настроено их издать. Не передать словами, что я ощутил в тот момент. Уважаемые люди со всей серьезностью отнеслись к моей работе, а я придумал такую легкомысленную отговорку! С моей стороны это было проявлением неуважения. Мне надлежало исправить это и ответить им таким же честным и ответственным отношением. Я взялся за дело. С помощью товарищей Лин Кэ и Ли Чжэна я составил список всех своих сочинений, написанных в течение жизни, и расположил их в хронологическом порядке. Древние говорили: «Сочинения хороши, когда сам ими доволен». Что ж, некоторые тексты мне и вправду нравятся. Однако лишь немногое из написанного мной может считаться сочинениями действительно высокого уровня. В них есть свежие мысли, но вряд ли они очень глубоки. Читая статьи великих китайских и иностранных ученых, познавая их потрясающий образ мыслей, я будто пью прекраснейший нектар. Такие тексты можно перечитывать многократно, неизменно испытывая глубочайшее уважение к их авторам. Но как же мне отобрать лучшее среди собственных сочинений? Не будет ли это

Обдумав это замечание, я принялся размышлять, какие же из текстов мне действительно нравятся. И с удивлением понял, что, руководствуясь данным мне советом, выбрать хорошие сочинения совсем не сложно. За последние несколько десятилетий я написал научные статьи общим объемом примерно два миллиона иероглифов. Из них я выбрал самые, на мой взгляд, достойные и тем самым выполнил поставленную задачу. Выбранные статьи были тщательно отредактированы – товарищи Ху Найюй и Ли Чжэн исправили в них ошибки и неточности, и в таком обновленном виде мои работы попали в новое издание.

Выбирая сочинения для сборника, я открыл для себя нечто новое. Стараясь не быть предвзятым с собственным работам, я, однако, обращал внимание лишь на те сочинения, которыми и сам был доволен. В большинстве своем это оказались статьи-исследования. Так я осознал, где на самом деле кроется мой интерес и к чему у меня есть способности.

Яо Най, глава тунчэнской школы эпохи Цин, говорил так: «Все научные знания делятся на три вида: „логические умозаключения“ (философия), „сочинения“ (цычжан, литература) и „исследования“ (каоцзюй, история). Они преследуют разные цели, но между ними много общего, и отказаться от какого-либо из них невозможно». Думаю, такая классификация вполне соответствует действительности, поэтому ее и приняли ученые последующих эпох. Я также ее придерживаюсь.

Из трех названных категорий менее всего мне поддаются логические умозаключения, поэтому я их и не особенно люблю. Я часто думаю, что такую диковину, как теории, очень сложно постичь, ведь в подобных рассуждениях каждый по-своему прав. Идеализм и материализм тысячи лет состоят в противоречии, но ни один теоретик до сих пор не сумел высказаться по-настоящему. Как по мне, так чистейших идеализма и материализма и вовсе не существует. Утверждение, что история философии – это история борьбы между идеализмом и материализмом, я тоже считаю неверным. На протяжении последних десятилетий некоторые теоретики либо писали одни догмы, либо заменяли аргументы административными приказами, либо рассматривали теорию как детскую игру: сегодня говорили одно, а завтра – уже другое, вызывая у читателя полнейшую растерянность. Теория гуманитарных наук не похожа на естественнонаучные эксперименты – в ней можно безнаказанно говорить всякий вздор. Если вы вслепую ковыряетесь в естественных науках, то можете тут же расплатиться за это и понести наказание. Если же вы ошиблись в теории гуманитарных наук, то на другой день можно исправиться, и краснеть не придется. Поэтому я уважаю теории, но отношусь к ним с опаской. Такие статьи мне не под силу, а написанное другими я не осмеливаюсь читать. Мое предубеждение относительно теории становится все глубже, но я смирился с тем, что не силен в ней, и не стремлюсь двигаться по этому пути.

Однако это вовсе не означает, что я отказываюсь от всех теорий. Я благоговейно преклоняюсь перед фундаментальной теорией марксизма. Пережитый опыт и испытания последних десятилетий дают мне право утверждать, что эта теория полностью отражает объективную реальность, включая историю, общество и природу. Марксизм непрерывно развивается, и на нынешнем этапе я осознаю необходимость всецело ему довериться.

Возможно, кто-то посчитает такое пренебрежительное отношение к теории неискоренимым предрассудком. Путь так, ведь человеку от природы свойственно сомневаться, и даже если это предрассудок, мне совсем не хочется его искоренять. Также я не сторонник жарких споров, где каждый стремится доказать свою точку зрения, – мне кажется, что в таких дискуссиях путаница только увеличивается. Хочется надеяться, что внимательное и усердное изучение своего предмета позволит теоретикам познать его глубже. Когда же эти теории достигнут или хотя бы приблизятся к уровню фундаментальной теории марксизма, спорить будет не о чем, и я чистосердечно это признаю.

Теория в области сочинений развивается в двух направлениях: исследовательском, нацеленном на изучение концепций, и практическом – это письменные труды. Создание литературных произведений – задача для поэтов, эссеистов, романистов (последние ранее не были включены в число литераторов). Если сочинения хороши, можно гордо называть себя поэтом (романистом, эссеистом), если нет – то говорить об этом не стоит. Исследователи, занимающиеся теоретическими вопросами, во главу угла ставят поиск истины, скрытой как в больших, так и в малых делах. А насколько хороши их сочинения – не слишком-то и важно. В древности говорили: «Слово, сказанное без литературного таланта, очень скоро будет забыто». Конфуций по понятным причинам весьма ценил в своих учениках способности к ораторскому искусству и поощрял их. Качество работ специалистов-теоретиков, как и всех прочих, конечно же, отличается своей спецификой. Стоящие, правильно написанные тексты запоминаются читателям, истина, заключенная в них, раскрывается легко и без остатка. Дурные тексты также влияют на восприятие, и это очевидно. Полагаю, для ученых, не занимающихся только сочинительством, навык создания хороших текстов весьма важен.

Мне ближе всего исторические исследования, в особенности труды источниковедов эпохи Цин. Сразу после образования КНР некоторые из них подверглись критике. Недавно я написал небольшую заметку «Оправдывая исследования», содержание которой приводить здесь не стану, но озвучу свои взгляды на этот вопрос.

Прежде всего в исследованиях нет ничего таинственного и поразительного, а иногда они и вовсе не имеют того значения, которое иногда им приписывают. Важность исследований не стоит преувеличивать, но также не нужно и винить их во всех неприятностях. Исследования – это неотъемлемая составляющая научной деятельности. Занимаясь гуманитарными науками, ученые постоянно обращаются к всевозможным источникам информации, в надежности которых должны быть уверены. И вот здесь как раз и может помочь исследование. Допустим, вы собираетесь использовать несколько слов или фраз в качестве аргумента. Чтобы основание для вашей доказательной базы было прочным, нужно выяснить, какими эти слова или фразы были изначально, какими они стали впоследствии и нет ли в них чего-то привнесенного или измененного позже. Буквальные фразы и слова или необдуманно приведенные цитаты мгновенно разрушат все ваши рассуждения, словно это замок на песке. Какими бы выдающимися ни были ваши рассуждения – без достоверной основы они ничего из себя не представляют. Сейчас порой критикуют перегруженность исследованиями, так вот я с этим совершенно не согласен. Время, потраченное на них, всегда окупится стократ. К тому же зачем бояться того, без чего все равно не обойтись? Однако не стоит забывать и о том, что порой автор просто хочет покрасоваться и чрезмерно наполняет свое произведение совершенно излишними рассуждениями.

Аргументируя свои мысли, я придерживаюсь двух правил – «смело выдвигаю гипотезы и с осторожностью их доказываю»

Думаю, что во все времена в Китае и других странах ни ученым-естествоиспытателям, ни гуманитариям при работе не удастся обойтись без этих двух правил. Действительно, начиная исследование, необходимо иметь общее представление о проблеме – это и есть гипотеза. И дальше нужно смело идти вперед, не сковывать себя старыми воззрениями или выводами, но решительно разбивать эти оковы, выдвигать новые, оригинальные предположения, дать раскрыться собственному воображению. Чрезмерное осторожничание, педантичные ограничения и отсутствие фантазии не позволят прийти ни к какому выводу. Вот, например, Николай Коперник после тщательных наблюдений предположил, что многие явления невозможно объяснить вращением Солнца вокруг Земли, и выдвинул гипотезу о гелиоцентризме. Это была поразительная гипотеза, дерзкая. Не выдвини ее Коперник, Солнцу, возможно, пришлось бы еще долго «вращаться вокруг Земли». Этот яркий пример показывает, что без новаторских идей мировая наука станет шаблонной и не сможет двигаться вперед.

Так за что же тогда этот лозунг так критиковали?

Гипотеза не равносильна выводу, она лишь определяет направление вашего исследования. Каждую выдвинутую гипотезу нужно доказывать и проверять на основе научных экспериментов, и вот тут как раз понадобятся данные из надежных источников. Некоторые гипотезы необходимо последовательно совершенствовать. То, что подтверждается объективными показателями, – учитывать, то, что расходится или не вполне согласуется с результатами исследований, – корректировать. Этот процесс может повторяться десятки и даже сотни раз, а следовательно, и первоначальная гипотеза будет меняться десятки и сотни раз. Только после этого она становится выводом. Некоторые идеи не находят подтверждающих наблюдений и примеров, порой от них и вовсе приходится отказаться, чтобы выдвинуть новые. А дальше все повторяется сначала – изучение объективных данных, корректировка и так далее… Каждый, кто хоть немного занимается научными исследованиями, может ощутить их особый вкус – то сладкий, то горький. Это и подразумевает осторожный сбор доказательств.

А в чем провинился осторожный сбор доказательств?

Новая гипотеза – это вспышка вдохновения, и тот, кому она пришла в голову, часто самозабвенно упивается ей. Но нередко научные эксперименты и полученные на их основе объективные данные демонстрируют ее несостоятельность, и это критический момент для любого исследователя. По-настоящему совестливые ученые должны найти в себе силы отказаться от гипотезы, как бы красива она ни была, и искать новый путь, выдвигать новые идеи. Это верный поступок. Но бывает и так, что гипотеза кажется автору слишком хорошей, чтобы от нее отказываться. И он, не тушуясь, искажает факты, использует только те материалы, которые выгодны для доказательства, формирует вывод, подстроенный под идею. Иначе как мошенничеством это не назовешь.

Но неужели эти так называемые ученые – единственны в своем роде?

Вот так я понимаю смелое выдвижение гипотез и осторожный поиск доказательств, и в этом нет ничего зазорного.

Иногда ученые идут другим путем – сначала формулируют вывод, а затем собирают материалы, чтобы его доказать. К этому склонны те научные школы, которые «пишут историю на основе выводов». Например, из каких источников взялось утверждение, что крестьянские войны в Китае привели к освобождению производительных сил? В стремлении доказать эту гипотезу ученые использовали только те материалы, которые ее подтверждали, а противоречащие данные не принимали во внимание. Другой пример – исследование коррупции в чиновничьей среде. Тут можно высказать предположение, что продажные чиновники намного лучше честных, потому что честные защищают феодальное правление, а благодаря коррупционерам действующий режим гниет изнутри, что в конце концов приведет к революции. И таких казусов очень много. Что тут скажешь – с подобными методами исследования никакие гипотезы и вовсе не нужны. Именно такие научные деятели безоговорочно критикуют все смелые гипотезы и осторожные доказательства. Их выводы априори являются истиной, в которой нельзя сомневаться, а можно только принять ее. Пишут они закоснело, как в прошлом толковали учения древних мудрецов и составляли удобные для самих себя комментарии к каноническим книгам.

Где же окажется наука, если проводить научные исследования такими методами и с таким отношением? Я твердо знаю, что многолетняя критика смелых гипотез и осторожных доказательств основывалась именно на подобных аргументах. Выбирая статьи для этого сборника, какими бы поверхностными они ни были, я заботился о том, чтобы в них содержались хоть сколько-нибудь новые подходы, нетривиальные мысли и интересные гипотезы. Свежая идея – еще не вывод, и какой бы необычной она ни была, нельзя считать ее непреложной без достаточных доказательств. Мне часто приходилось вносить правки в собственные гипотезы, а иногда и отказываться от них. Суждения, казавшиеся поначалу верными, рассыпались в прах, стоило мне только взяться за поиск доказательной базы. Не без колебаний, а иногда и с большим трудом, я все же отбрасывал их. Таковы, если говорить в общем, мои методы. Я не могу и не желаю копировать других, действовать по их шаблонам. И в то же время я не осмелюсь заявить, что мои подходы абсолютно истинны. История научного знания говорит нам, что наука должна двигаться вперед, вслед за ходом времени. Если в будущем обнаружатся новые материалы или появится иная точка зрения, мне также неизбежно придется изменить свои подходы или выводы.

Резюмируя, скажу, что за пятьдесят-шестьдесят лет своей научной деятельности я шел путем исследований, поначалу даже не понимая этого. Только теперь, проведя выборку своих сочинений, я в полной мере и недвусмысленно это осознал. Великий ученый Альберт Эйнштейн говорил, что тому, кто в малых делах относится к истине несерьезно, нельзя доверять и в больших делах. Это высказывание можно толковать по-разному. Что такое истина? Вряд ли она едина для всех. Возможно, для некоторых из нас истина имеет этический смысл. Что касается меня, то истиной я считаю реальные факты. Для меня истина – это материализм. Полагаю, именно такой смысл вкладывал Эйнштейн в свои слова.

Истина едина, но дела могут быть малыми и большими. К малым, например, относятся филологические исследования, когда специалисты по классическим текстам пытаются понять, как читались и что значили в древности определенные слова или фразы. А вот выдвижение Николаем Коперником теории гелиоцентризма – это большое дело. Истина присутствует и в тех, и в других, но приравнивать познание

Да и я сам вот уже более полувека ищу истину в той области исследований, которая мне интересна. Меня нельзя упрекнуть в тщеславии – намерения становиться ученым я не имел ни в начальной школе, ни позже, став студентом. В университете я не создал никаких настоящих научных статей, разве что несколько эссе, и ценность их не слишком высока. Стечение обстоятельств открыло передо мной писательскую стезю. И едва сделав первый шаг, я понял, что буду следовать по ней всю жизнь. В прошлом, в период бесчинства крайне «левых», если кто-то хотел что-то написать или тщательно исследовать, на него навешивали ярлык: карьерист и стяжатель, ревизионист. Долгие годы я занимался административной работой. Пожалуй, десять лет из прошедших сорока, что я работаю, мне пришлось провести на бесконечных заседаниях, а также выполняя разнообразные общественные поручения. Но каждую свободную минуту я посвящал литературному труду и чтению. Мой день такой же, как у прочих, – не длиннее ни на минуту. Пред лицом времени все равны.

Меня почитали за человека, выступающего за гегемонию интеллектуальной составляющей в образовании. Факультет восточных языков Пекинского университета, связанный с моей работой, тоже стал образцовым местом, где главенствует профессионализм. Я не перестаю радоваться этому и упорно придерживаюсь единожды выбранного пути. Во время каждого последующего политического движения я прежде всего критиковал себя за уже упомянутый «ревизионизм», пока все вокруг полагали, что уловили его суть и спокойно переживали волнения политического движения. Я же, закоренелый упрямец, прекратив самобичевание, когда это стало возможным, продолжил заниматься своей «ревизионистской» деятельностью, где главенствует мысль и высокий уровень квалификации. Беспокоюсь ли я о следующем движении? Да, но не чрезмерно. Моя способность к самокритике поможет мне, не сомневаюсь. Однако порой на меня накатывают воспоминания, и тогда я испытываю запоздалый страх. Одно лишь чистое упрямство не позволило мне покончить с «ревизионизмом» и отказаться от превосходства интеллекта в образовании. Только благодаря своей упертости я смог оставить хоть какое-то научное наследие и не сгорел в огне самокритики. Теперь я с уверенностью могу вам сказать: упрямство иногда бывает полезно.

Может быть, кому-то покажется, что я гонюсь за славой и наживой. Что ж, сказать, что вовсе нет, правдой не будет. И именно поэтому я вновь и вновь возвращаюсь к своим мотивам. Выдвинув гипотезу, многократно проверяя ее, а затем формулируя приемлемый вывод, мы испытываем такую огромную и неожиданную радость, с какой не сравнится никакая другая в мире. Потому я и занимаюсь исследованиями, не щадя себя и не сворачивая с пути, презирая все опасности и принимая нужду за игру, стремлюсь не к славе и наживе, а к истине. Думаю, тем же руководствуются многие научные деятели.

Хочу рассказать об одном случае. Выше я уже упоминал о списке моих сочинений, составленном товарищами Лин Кэ и Ли Чжэном. Так вот, я не только выбрал лучшие из своих текстов и расположил их в хронологическом порядке, но и на скорую руку осмотрел все свое литературное наследие, накопившееся за минувшие десятилетия. Начиная с 1932 года, я, в то время двадцатилетний молодой человек, почти каждый год писал какие-нибудь сочинения. Период с 1937 по 1942 год особо не отмечен, но именно тогда я учился усерднее всего. За одиннадцать лет, с 1967 по 1977 год, не было написано ни строчки, но это и не удивительно. Я тогда смутно осознавал происходящее, но полного отчета себе не отдавал, и так было не только со мной, но и с десятками тысяч людей по всей стране. Сейчас, перечитав тот самый список, причины этого стали мне ясны, однако не сделались от этого менее удивительными. Думаю, что в глубине души каждый китаец понимает эту причину, и нет нужды ее объяснять. Все это – тяжелые последствия так называемой «культурной революции». Даже сейчас, спустя много лет вспоминая те события, я не могу унять дрожь в руках. Если такие «культурные революции» будут случаться раз в семь-восемь лет и длиться столько же, то, боюсь, их последствия уничтожат всю нашу интеллигенцию и накопленные ей знания. И никакие спутники не поднимутся в небо, более того, под сомнением окажется не только «водружение красного знамени», но и само красное знамя.

Я уже более семидесяти лет иду по дороге жизни. Как говорили древние, девяносто ли пройдено из ста – считай за половину пути. Это метафора, конечно. Нужно признать, что дорога, лежащая передо мной, имеет свой конец, но я вовсе не хочу выносить себе вердикт – думаю, время для этого еще не пришло. Идти по пути, который я избрал, непросто. На нем есть и высокие горы, и широкие реки, и глубокие ущелья, и отвесные скалы, и ровные дороги, и непрочные мостики. Мне довелось пройти долгий путь, и честно признаюсь – было очень нелегко дожить до сегодняшнего момента. Порой меня посещают мысли об отдыхе, но сразу вслед за ними появляется непреодолимое желание идти дальше – будто какая-то неведомая сила влечет меня на поиски истины. Я словно путешественник из стихотворения в прозе Лу Синя – не могу не двигаться вперед. И если бы у меня была возможность прожить жизнь заново, я без малейших колебаний выбрал бы тот же самый путь. Я стремлюсь постичь истину, но боюсь, что эту жажду никогда не утолить.

Завершая предисловие, я хочу выразить искреннюю благодарность издательству Пекинского педагогического института, так решительно настоявшему на издании этой книги, что, в свою очередь, позволило мне занять место, которого я не стою. Также я благодарю товарища Ли Чжэна, который добросовестно помог мне привести в порядок черновик и чистовик. И, наконец, благодарю ответственного редактора этой книги, товарища Ху Найюй, за филигранную работу с текстом. Одних лишь благодарных слов, конечно, не хватит, чтобы выразить всю глубину моей признательности. Товарищ Ху Найюй – это живой пример для меня, и я с глубоким уважением говорю себе: «Работать надо так, как работает Ху Найюй!»

Дописано 18 апреля 1988 года

Предисловие к «Собранию сочинений Цзи Сяньлиня»

Мог ли я думать, что однажды будет издано мое «Собрание сочинений»? Нет, мне это и в голову не приходило! Помните, у Бо Цзюйи есть такое стихотворение: «Составляю пятнадцать свитков своих стихов. Последнее из них ради шутки дарю Юаню Девятому [Юань Чжэню] и Ли Двадцатому [Ли Шэню]». Там есть такие строки:

Величайший поэт Бо Цзюйи составил всего лишь пятнадцать цзюаней стихов, но готов винить себя за «хвастовство»! А самый обычный человек, такой как я, вопреки собственным ожиданиям составил более двадцати крупных книг, «Собрание сочинений» объемом более восьми миллионов иероглифов. Так неужели мне нужно скрывать свою беспримерную радость?

Я пишу уже более шестидесяти лет, и даже преклонный возраст не может этому помешать. Вероятно, мне самой судьбой было предопределено заниматься научными исследованиями. Фактически же это ошибочное представление. Я хорошо себя знаю, и могу с уверенностью сказать, что мне недостает амбиций. О нет, это вовсе не ложная скромность! Помню, когда мне исполнилось десять лет, я не смог набраться достаточной смелости, чтобы записаться на экзамен в знаменитую первую среднюю школу города Цзинань, и лишь из-за своей трусости был вынужден поступить в частную среднюю школу. Подумать только, ведь ее тогда называли «разваливающейся»… Особо старательным учеником я не был, и часто вместо того, чтобы корпеть над учебниками, развлекался ловлей лягушек и креветок. Однако в старшей школе, как слепая кошка, нашедшая мертвую мышь, я вдруг достиг среднего результата в 95 баллов и неожиданно для себя самого стал лучшим учеником школы. Меня даже похвалили ректор Шаньдунского университета и глава департамента образования. Окрыленный славой, я решил учиться более усердно, но ни о каких научных исследованиях по-прежнему не думал, полагая, что это занятия для кого угодно, но только не меня. И даже поступив в университет Цинхуа, я не изменил своего отношения к науке, намереваясь после выпуска стать рядовым учителем в средней школе, заботиться о стариках и детях, словом, вести спокойную жизнь. Но в мои планы вмешался случай, который заставил меня ступить на путь научных исследований (произошло это в Германии, куда я приехал учиться). По этому пути я следую уже более пятидесяти лет.

Опытные путники знают: стезя научных исследований не легка. Вдоль этой дороги растут и розы, и тернии, пересекает она и горы, и реки, встречаются на ней и яркие пейзажи. Мне даже случалось терпеть голод и холод, потому что я забывал одеться и поесть. Временами сон бежал от меня – так много мыслей теснилось в голове, а нервы сдавали. Помню, однажды меня даже сбил велосипедист, потому что я, задумавшись, не заметил, как оказался на его пути. Скорее всего, окружающие считали меня странным из-за моей вечной рассеянности и ответов невпопад. Например, не желая терять драгоценное время, я не обращался в больницу, даже если болел. Меня не смущали косые взгляды продавца в магазине, я знал, что ему не нравится мой внешний вид и небрежность в одежде, а иногда и мои разговоры о том, что не касается покупок. Я могу вспомнить множество подобных деталей, но, наверное, не стоит их все здесь перечислять.

В последние несколько десятков лет мне порой приходилось сталкиваться с ярлыками «главенства интеллектуального компонента и профессионализма», не забыл я и о «дубинке ревизионизма», а также насмешки о том, что я излишне «погружен в профессию и аполитичен» и «стремлюсь к личной славе и наживе». Что тут сказать – тот, кто выбрал дорогу научных исследований, должен быть готов и к горечи поражений, и к радости побед.

Мой собственный опыт говорит о том, что если уж человек ступил на этот путь, то сойти с него будет очень сложно. Я смело и без колебаний продолжаю идти вперед. И пусть мой первый шаг определил случай, зато второй шаг стал для меня неизбежностью. К тому же теперь, когда моя жизнь постепенно клонится к закату, у меня уже нет ни возможности, ни необходимости отступать. Я так далеко прошел по этой дороге, что оказался в пункте, где издается собрание моих сочинений, и без ложной скромности скажу – не каждому такое под силу. Но раз уж мне довелось стать именно таким человеком, то я готов поделиться своим опытом и рассказать как об успехах, так и об ошибках, и тем самым оказаться полезным и себе, и другим.

Однако затем я подумал: а не лучше ли подождать еще лет пять, пока мое «Собрание сочинений» не будет издано целиком. Ведь рассказ об ошибках и опыте уместен, когда читатели так или иначе ознакомились с произведением. А пока я создам интригу и разрекламирую сам себя: «Мои дорогие друзья-читатели! Настоятельно рекомендую вам мое „Собрание сочинений“! Произведения, вошедшие в него, глубоки, написаны мастерски и известны во всем мире! Обещаю, вы не будете разочарованы!»

И в этих мои словах будет одновременно звучать истина и фальшь, самоирония и надежда. Я уверен, что мои читатели смогут ясно различить их, – так зачем же мне тратить время на пустые слова и ненужные вразумления? Путь через несколько лет собрание моих сочинений будет полностью издано, но разве это станет для меня поводом сойти с того пути, что я выбрал когда-то? Умирать я пока не собираюсь, верю, что еще поживу и продолжу идти по дороге научных исследований… Сейчас пришло в голову, что это движение похоже на эстафету, – знания, полученные одним поколением, передаются другому, потом следующему, и так будет, пока существует наш мир. Эта эстафета никогда не закончится – пусть никто и не мечтает прибежать с палочкой к финишу и, совершив яростный рывок, ухватить-таки абсолютную истину.

Кажется, я немного отклонился от темы, мне следует все же высказать то, что я считаю важным. Сегодня издательское дело в Китае переживает непростой период. Однако несмотря на это «Просветительское издательство провинции Цзянси» и «Новостное издательство провинции Цзянси» решили напечатать мои сочинения. Но и я хорошо знаю себе цену и не стану фальшиво утверждать, что все мои сочинения – мусор. Хотя справедливости ради замечу, что и от идеала они далеки (да, излишне восхвалять себя тоже не годится). Правда же такова, что среди написанного мной есть и посредственные работы, и весьма достойные. Я пробежал свой отрезок эстафеты с палочкой в руке и сыграл свою ничтожную роль. Это самое большее, что я могу сказать, и оно же – самое правдивое. Издательства вправе выбирать, труды какого автора достойны публикации, а поскольку этой чести удостоен я, то мне остается лишь сказать: «Благодарю!» В одном этом слове, конечно, не могут уместиться все чувства, что я испытываю сейчас. Я глубоко признателен товарищам Сюн Сяндуну,

Большинство сочинений из этого собрания уже публиковались или издавались, некоторые – даже неоднократно. Из-за множества языков и причудливых вещей, описанных в них, а также из-за недочетов системы корректуры в нашей стране избежать ошибок и опечаток никак не удавалось. Сейчас, получив такую возможность, мы решительно взялись за исправление этого недостатка, чтобы послужить интересам китайских и зарубежных читателей. Мы учредили особую редколлегию, в которой собрались эксперты в интересующих нас областях. Трудами редакторов тексты, вошедшие в собрание, были вычитаны самым тщательным образом – настолько, насколько это вообще возможно, – и избавлены от неточностей. Также были сверены все цитаты. Некоторые сочинения были написаны за границей, поэтому процитированные в них книги не представлялось возможным найти ни в одной китайской библиотеке, и, пожалуй, только это обстоятельство позволило нам быть чуть снисходительнее к финальной редактуре.

Пословица гласит: лиха беда начало, и это сложное начало мы положили. Я состарился, но еще не одряхлел и решительно иду вслед за молодыми, пытаясь, насколько позволяют мои скромные способности, выполнять свою работу должным, верным образом.

15 февраля 1992 года

Предисловие к тексту «Бесконечное раскаяние»

Считать себя знаменитостью мне никогда и в голову не приходило, тем более что никаких особенно известных сочинений у меня нет. Но когда товарищи из издательства «Жэньминь жибао» предложили мне издать мою книгу в серии «Знаменитые люди», я согласился не раздумывая. Действительно, чего тут долго размышлять? Оказаться в одном ряду с такими корифеями литературных кругов, как Бин Синь, Ба Цзинь, Сяо Цянь и другие мои наставники и друзья, – разве это не величайшая радость? Человек я простой, а потому без неуместного кокетства признаюсь, что предложение издательства мне весьма польстило.

Всю свою жизнь я занимаюсь сочинительством и написал за эти годы немало самых разных текстов, включая эссе и заметки. Хороши они или посредственны – судить не берусь, как говорится, со стороны виднее. То есть, разумеется, у меня есть свое мнение на этот счет, другое дело, что я никогда не давал никаких комментариев по этому поводу, опасаясь ложных суждений. Комментарии же других людей мне известны, но я не принимаю их во внимание. Как сказал один философ, нечего думать чужой головой вместо своей собственной.

И есть лишь один принцип, одна идея, одно убеждение, которого я придерживаюсь в своей работе, – писать нужно искренне, лгать нельзя ни в коем случае. Три моих друга и наставника, упомянутые выше, имеют огромный авторитет, и не потому ли я восхищаюсь ими, что они осмеливаются говорить правду? И да, я решил использовать здесь именно слово «осмеливаются», пусть оно станет моим решающим жестом. Ведь чтобы говорить правду, надо быть хоть сколько-нибудь храбрым, а порой даже очень храбрым. Сколько писателей прошлого и настоящего в Китае и за рубежом пострадали лишь за то, что осмеливались говорить правду? Бессмертными становятся лишь те произведения, авторы которых не струсили и не солгали в своих текстах. Увы, нельзя сказать, что среди писателей нет лжецов, но они могут быть лишь отрицательным примером. Их следует пригвоздить к позорному столбу истории.

Однако, чтобы называться литератором, одной лишь правдивости недостаточно – тут необходим литературный талант. Это в чем-то сходно с проблемами идейности и художественности в литературе, о которых мы часто спорим, но такое сходство не абсолютно. Правда неотделима от идеи, последняя же может быть возвышенной или, напротив, не особенно выдающейся. Мелкие, низменные идеи, даже если они и правдивы, не трогают людей. Литературный же талант позволяет выразить любую идею, поэтому я и хочу особенно подчеркнуть здесь его важность. Мысль сама по себе, какой бы глубокой и верной она ни была, не может считаться литературным произведением. Я не раз говорил, что в правилах литературы и искусства на первое место следует ставить художественность, и все вышесказанное можно считать теоретическим обоснованием этой мысли.

Говоря о литературном таланте, необходимо также упомянуть и об индивидуальном стиле каждого автора. Например, Ду Фу так высказывался о лирике Ли Бо: «И свежесть стихов Юй Синя в них есть, и Бао Чжао незаурядность». То есть Ду Фу оценивал стили Юй Синя и Бао Чжао именно таким образом. Его же собственный стиль всегда считался «глубоким и сильным», а стиль Ли Бо – «возвышенным и свободным». С древних времен такие суждения о сочинениях проистекают из впечатлений или ощущений, но, по мнению западных ученых, а также тех китайских представителей науки, кто преклоняется перед западным сциентизмом, это «не научно». Ну конечно, ведь они непременно возьмутся за свой привычный аналитический научный скальпель, которым разделят по волокнам все сущее в мире, включая эстетические категории, и вскроют их, чтобы проанализировать до мельчайших подробностей. К сожалению, они совершенно не учитывают, что от такой процедуры живое станет мертвым. А вот восточное интуитивное и целостное понимание ближе подводит нас к истине.

Я снова отклонился от темы, поэтому остановлюсь. Вернемся к нашей проблеме литературного таланта и стиля. Предположим, кто-то спросит: «К чему вы стремитесь в своем литературном творчестве?» И это будет очень хороший вопрос. Я более шестидесяти лет занимаюсь сочинительством и, конечно, часто мысленно спрашиваю себя о чем-то подобном. Многое в ответ уже было сказано, поэтому тут ограничусь лишь несколькими фразами. Думаю, суть сочинительства заключается в той истине, которой я уже посвятил немало строк, – только испытывая настоящие чувства, можно написать текст, способный тронуть читателя. Это условие необходимо для реализации литературного таланта и формирования стиля. Я стремлюсь к простой и спокойной манере письма; она естественна и доступна, без внешних прикрас, но с глубоким внутренним содержанием, в ней чувствуется труд автора, есть ритм и уравновешенность, как в музыкальной мелодии, где начало перекликается с концом. Такому тексту автор отдает все свои помыслы, избегая равнодушия и нескладности. Это высокий идеал, к которому я стремлюсь. И пусть его не одобрят другие, мне этого и не нужно. Придерживаться какого-либо стиля – право каждого автора, а вмешиваться в чужие дела никому не следует. Менее всего мне приятна нарочитая полировка текста, полная самолюбования и приводящая в конце концов к тяжести и неестественности слога. Также мне не по душе ординарные и безжизненные тексты. Вероятно, тот идеал, к которому я стремлюсь, вообще недостижим.

Мои знания по теории литературы и искусства поверхностны, я профан в области эстетики и не претендую ни на какие звания. Все, сказанное выше, – всего лишь речи дилетанта, не стоящие

3 ноября 1995 года

Предисловие к сборнику «Мое сердце – зеркало»

Не так давно мне представился случай познакомиться с товарищем Цзя Жуем из издательства Яньбяньского университета. Мы довольно быстро нашли общий язык. Буддизм говорит о предопределении, в него верит и китайский народ. Я не религиовед, но тоже верю в это просто потому, что не могу иначе. И в философии говорится о случайности, но можно ли найти ей объяснение? По-моему, случайность – это предопределение, исключающее суеверие.

В моем случае, предопределением стала госпожа Ван Вэньхун, доцент Яньбяньского университета, жена товарища Цзя Жуя. Она приезжала в Пекинский университет на переподготовку у профессора факультета китайского языка Лю Сюаня, так мы с ней и познакомились. Ван Вэньхун очень добрая молодая женщина и выдающийся, талантливый, трудолюбивый ученый. Именно она и познакомила меня с товарищем Цзя Жуем, своим мужем. Вот уж и правда, поневоле задумаешься о предопределенности жизненного пути. Если бы не предопределение, как бы я встретился с Вэньхун, живущей за тысячи километров от меня?

Товарищ Цзя Жуй несомненно обладает издательским чутьем, можно даже сказать, инстинктом ловить «удобный случай», благодаря чему я и получил предложение опубликовать свои сочинения. Поначалу мы планировали назвать сборник «Голос сердца», но потом изменили название на «Мое сердце – зеркало». Выбор этот определило словосочетание, встречающееся в двух моих текстах. Особенно задумываться над этим мне было некогда, к тому же содержание книги оставалось прежним. Куда больше меня волновало само предложение о публикации, от которого я поначалу отказывался. Конечно, мне было лестно его получить, и выход книги бы меня обрадовал, но в то же время я четко осознавал, что эта работа очень далека от исследовательской, к которой были обращены мои помыслы. Лирические эссе или заметки появляются, когда иным способом нельзя выразить свои чувства, а вот придумывать смыслы ради текста я никогда не умел. Как говорится, не «затворялся я в башне, чтоб вызвать печаль»[194], а потому и не отношусь к подобным своим сочинениям с излишним трепетом. Я никогда не претендовал на звание писателя и не придаю большого значения тому, какой славой пользуюсь на литературной или иной сцене. Кроме радости от сочинительства, меня мало что интересует. Боюсь, подсознательно я не мог не понимать, что эта книга – не слишком-то серьезный труд.

Но у меня была еще одна причина сомневаться в необходимости публикации этой книги. Дело в том, что за последние несколько месяцев издательства в Пекине, Шанхае, Чжэцзяне и Тяньцзине выпустили несколько моих сборников. Несмотря на разные цели и принципы выборки текстов для этих сборников, предпочтение неизбежно отдавалось одним и тем же сочинениям, на что неоднократно жаловались мои уважаемые читатели.

Конечно, великие писатели могут многократно публиковать одно и то же, но подобное не пристало мелким сошкам вроде меня, я так считаю. Поэтому, исходя из своего «эгоистичного желания» и, наверное, некоего чувства справедливости, я сперва отказался от предложения товарищей Цзя Жуя и Ван Вэньхун. Однако они оставались непреклонны, привели мне множество доводов, среди которых был и такой, что в Яньбяне не купить моих книг, и были так настойчивы, что даже камень согласился бы с ними, что уж говорить обо мне, живом человеке. К тому же у меня было одно личное соображение, которое можно посчитать эгоистическим. Дело в том, что любой автор надеется, что его произведения обязательно найдут своего читателя. Даже если предположить, что существует какой-то писатель, которому не нравятся его сочинения, и он не хочет, чтобы кто-то прочел их, то сразу же возникает вопрос – зачем он вообще пишет? Смахивает на кривляние и фальшь, а я этого не приемлю. Словом, после трудных и запутанных размышлений, взвесив все за и против, я наконец согласился.

Итак, сборник называется «Мое сердце – зеркало». Это хорошее название. Думаю, что сердце любого человека – зеркало. Есть большие зеркала, есть маленькие; есть светлые, а есть тусклые; а бывают и такие, что светлы лишь иногда. Некоторые осознают их, другие – нет, третьи осознают и отражаются в зеркалах, четвертые осознают, но не отражаются. Что поделать – в нашем многогранном мире все так запутано и беспорядочно! В безграничной вселенной везде, где есть жизнь, можно наблюдать подобное явление. Оно слишком сокровенно и глубоко, так что, боюсь, постичь его под силу лишь всеведущему Будде или богу, а простым людям вроде меня и пытаться не стоит.

Однако сейчас я хочу сказать несколько слов именно о простых людях, таких, как я.

Я ни в чем не превосхожу прочих. У меня, как и у всех, пара ушей, пара глаз и, как положено, одно сердце. Пожалуй, я могу себя утешить тем, что не бестолков, ну или, по крайней мере, не слишком. Я испытываю чувства и реагирую на них, и все сущее в мире, все живые создания, красоты природы, состояния погоды и времена года, если они трогают меня, непременно отражаются в зеркале моего сердца. Это зеркало умеет различать добро и зло, отделять истину от фальши, может отразить негодяя в подлинном обличье, не позволяя ему скрыться. Я уверен в своем зеркале. Несмотря на изменчивость мира и солидный возраст – мне уже перевалило за 85 – оно по-прежнему светло и ясно. Хотя, признаюсь, порой мне кажется, что бремя этого зеркала слишком тяжело, и тогда я начинаю жалеть себя.

Я начал писать короткую прозу еще в старшей школе, произошло это под влиянием некоторых моих тогдашних учителей. Впоследствии все свои силы я отдавал другому пути, но отказаться от былых пристрастий так и не смог – когда какое-то событие трогало меня, отражалось в зеркале моего сердца, я брался за перо и описывал это отражение. У меня появилось множество друзей, я побывал в Азии, Европе и даже Африке. В нашей стране и за рубежом я сталкивался с самыми разными людьми: благородными мужами и ничтожными личностями, с зажиточными землевладельцами, с контрреволюционерами и вредными элементами, с правыми и левыми, с изменниками, шпионами и каппутистами и много кем еще… Да и сам я попадаю под клише вращающегося среди них лаоцзю[195]. Но каждый год я неизменно видел бескрайнее море, величественные горы, прекрасные весенние цветы, краснеющие летом листья лотосов, лед и снег в зимние месяцы, и все эти беспорядочные, сложные, пестрящие в глазах люди и события неизменно находили свое отражение в зеркале моего сердца. Когда меня посещало вдохновение, я выражал его на

Особенно стоит упомянуть прекрасные город Яньцзи и Яньбяньский университет, отразившиеся в моем сердце, гору Чанбайшань, озеро Тяньчи и реку Туманную[196]. Я не раз посещал Яньбяньский университет по приглашению тогдашнего ректора и моего старого друга профессора Чжэн Паньлуна – выступал там с научными докладами и познакомился со многими весьма эрудированными профессорами. Мне оказывали самый радушный прием, такой, что я действительно чувствовал себя как дома. Господин Чжэн Паньлунь проявлял чудеса гостеприимства, также как и начальник Лу, Ван Вэньхун, Цзинь Куаньсюн и другие мои друзья, а шофер Цзинь-шифу и Сяо Ся наперебой стремились показать мне свое дружеское расположение, это их радушие сложно забыть. Так пусть же в зеркале моего сердца вечно сияют красоты горы Чанбайшань и озера Тяньчи, навсегда останутся волны реки Туманной, причудливый город Яньцзи и его смелые жители, поглощающие пиво не бутылками, а ящиками, храбрые молодые люди, поедающие змей и пьющие вино. Из этого зеркала родилось несколько эссе, уже изданных на китайском и вроде бы ожидающих публикации на корейском. Товарищ Цзя Жуй, по совпадению, на тот момент был в командировке, так что познакомиться с ним мне удалось только спустя несколько лет уже в Пекине. Яньцзи и Яньбяньский университет в зеркале моего сердца играют яркими красками, и я ощущаю все более глубокий интерес к ним, а также восхитительное спокойствие и счастье.

Как уже было сказано, решение Издательства Яньбяньского университета опубликовать сборник эссе «Мое сердце – зеркало» стало для меня полной неожиданностью. Но это же и привело к укреплению дружеских связей – близкие мне люди словно стали еще чуточку ближе (поначалу я хотел тут использовать слово «увековечить», но решил от него отказаться – разве могут что-то увековечить мои неуклюжие сочинения?). Повторюсь, поначалу я отказывался от этого предложения – вырву из контекста цитату Чжэн Баньцяо и оправдаю себя тем, что «притворился глупым». Возможно, тут следует вспомнить о взглядах буддистов, которые считают, что на человека может снизойти «внезапное озарение», или же он познает истину постепенно, двигаясь к ней шаг за шагом. Мне с моей врожденной глупостью почти не удавалось пережить моментов «внезапного озарения», вероятно, я из тех, кто идет долгой дорогой. Но и это гораздо лучше, чем вообще ничего. Подготавливая эту книгу к выпуску, я столкнулся с некоторыми неизбежными трудностями, но в конце-концов преодолел их, а сделанные ошибки – исправил. Что ж, такого ребенка, как я, все же можно кое-чему научить… Радуясь этому, я написал такое предисловие.

13 марта 1996 года

С настойчивостью и усердием идти по жизни

Задачи современных лингвистов

25 июня 1951 года в газете «Правда» была опубликована работа И.В. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», следом за которой было напечатано несколько писем с обсуждением. Это заинтересовало не только ученых Советского союза но и исследователей из новодемократических стран. Все признают, что и сама статья, и письма имеют эпохальное значение, а их влияние будет беспрецедентно широким – Сталин не только наметил новые пути в языкознании, но и развил общие вопросы марксизма. Горячий отклик ученых на эту статью абсолютно оправдан.

Однако, что касается лингвистов, я думаю, что они и рады, и обеспокоены одновременно. Сегодня, когда все пребывают в смятении и нерешительности, Сталин наметил верную дорогу, избавил от путаницы, позволил увидеть перспективы исследований, к которым наконец-то стало можно двигаться семимильными шагами. Конечно же, это повод для радости. Но о чем же тогда можно беспокоиться? В своих статьях и письмах Сталин дал руководящие указания, но не изложил, каким должно быть новое языкознание, как оформить эту область научного знания в целостную систему. В нескольких коротких сочинениях подробного ответа на эти вопросы, к сожалению, нет. И вот теперь эта обязанность легла на плечи лингвистов всего мира.

Согласно исследованиям Н.Я. Марра[197], в языкознании можно выделить две школы. Первая использует метод исторического сравнительного анализа, это направление развивалось в течение многих лет в капиталистических странах; вторая – это «материалистическое» языкознание, так называемое новое учение о языке.

До публикации этой сталинской статьи отношения между обеими школами выглядели странно. Некоторые исследователи, например, были уверены, что они отличаются друг от друга, как огонь и вода. Я же полагаю такое сравнение неуместным и склонен называть его абсолютно ошибочным. Могу описать связь между ними поговоркой: «У трубки только одна сторона прогревается». Н.Я. Марр яростно нападает на «идеалистическое» языкознание, безостановочно высмеивает его, будто хочет перечеркнуть все достигнутое капиталистическими странами за сотни лет. Сам Сталин писал: «Н.Я. Марр внес в языкознание несвойственный марксизму нескромный, кичливый, высокомерный тон, ведущий к голому и легкомысленному отрицанию всего того, что было в языкознании до Н.Я. Марра»[198].

Впоследствии приспешники Н.Я. Марра впали в еще большие крайности, одинаково обожествляя все его произведения – и плохие, и хорошие. Каждую новую книгу по языкознанию они непременно посвящали своему великому учителю и писали под его знаменем. Любой, кто возражал против воззрений Марра, назывался контрреволюционером, отстранялся от должности и попадал под репрессии. И так постепенно стал формироваться некий воинствующий строй, препятствующий развитию этой области науки. Приведу еще одну цитату Сталина: «Можно подумать, что до Н.Я. Марра не было никакого языкознания, что языкознание началось с появлением „нового учения“ Н.Я. Марра»[199].

Но что же враги, против которых эти воинствующие лингвисты вели борьбу? Не знаю, как относился к ним сам Н.Я. Марр, но, похоже, мало кому из них вообще было известно об этой войне. В их сочинениях редко или вовсе не упоминается его имя, а тем более отсутствует критика в его адрес или отражение его нападок. Люди просто продолжали спокойно делать свою работу, использовали те же методы, к которым великие лингвисты прибегали на протяжении сотен лет. Ученики поступали так, как их учили учителя, полностью погружались в исследования в своей области, штудировали выбранные темы и по-прежнему выпускали статью за статьей, книгу за книгой.

Когда в СССР вторглись войска фашистов, один немецкий лингвист издал брошюру, в которой знакомил читателей с учением Н.Я. Марра. Конечно, это было сделано с недобрым умыслом – сам профессор там изображался шутом, а его «новое учение» называлось откровенной чепухой. Эта брошюра была написана с единственной целью – дискредитировать все научное сообщество советского государства, мол, если такие вот исследования считают наукой, то можно представить, в каком состоянии у них там находится все остальное. И отсюда тут же делался вывод, что священной обязанностью «высшей» арийской расы становится захват

У представителей этой старой школы были свои горести, связанные уже не с идеализмом, а с отсутствием новых материалов. Их несчастье заключалось в том, что они по собственной воле изучали уже полностью раскрытые темы.

Более ста лет назад Генри Томас Колбрук (1765–1837), Вильям Джонс (1746–1794), Франц Бопп (1791–1867) и другие ученые, опираясь на исследования санскрита, обнаружили родство между индоевропейскими языками. Так родился сравнительно-исторический метод, который успешно применялся на протяжении всего девятнадцатого столетия. На его основе были изучены почти все индоевропейские языки, среди которых стали находиться связи, о которых раньше никто и не подозревал.

Например, впервые прибыв в Индию в XV–XVI веках с торговыми и военными целями, европейцы пренебрежительно называли местное население «цветными» из-за темного цвета кожи. «Избранные богом» европейцы даже и представить не могли, что спустя столетия обнаружатся доказательства их родства с представителями так называемой низшей расы! Лингвисты XIX века доказали, что индийцы – братья европейцев, отделившиеся от них несколько тысяч лет назад. Для «избранных богом» европейцев в этом, конечно, было мало счастья, но факты оставалось только признать.

В первой половине XIX века в европейской науке господствовала теория, что санскрит – предок всех индоевропейских языков. Даже Карл Маркс говорил: «…мы с уверенностью можем ожидать <…> возрождения страны, которая является колыбелью наших языков, наших религий и которая в джате дает нам тип древнего германца, а в брахмане – тип древнего грека»[200].

Точка зрения ученых середины XIX века вполне понятна, однако для лингвистов важен в первую очередь собственно язык. В своих исследованиях они все больше учитывали морфологию, использовали сравнительный метод, изучали формирование корней и суффиксов, а также изменение грамматических норм. Огромный интерес вызывали также и фонетические изменения – в этой области были проведены самые тщательные исследования и достигнуты выдающиеся результаты. Одна за другой открывались закономерности фонетических изменений, например, закон Гримма, закон Вернера и прочие. Здесь, как мне кажется, есть некое сопоставление с естественными науками, которые тоже эволюцинируют по своим законам.

Во второй половине XIX века эти методы продолжили развиваться, и так постепенно была заложена основа общих принципов лингвистики. В то же время проводились широкие исследования разговорного языка и синтаксиса, который прежде упускали из вида. Многие принялись изучать даже неевропейские языки. Появилась целая плеяда талантливых ученых, первый среди них – Карл Бругман (1849–1919). Обобщив результаты всех своих исследований, Бругман написал «Сравнительную грамматику индоевропейских языков» в нескольких томах – великолепный труд! Данный этап ознаменовался невероятным подъемом лингвистики. Каждый ученый верил, что перспективы этого пути блестящие. И знаете, китайской грамматики, которая превзошла бы грамматику Ганса Георга Конона фон дер Габеленца (1840–1893), нет до сих пор.

Однако к началу двадцатого столетия постепенно свет сменился тьмой. Один за другим уходили в мир иной великие деятели науки: Карл Вернер – в 1896 году, Иоганнес Шмидт – в 1901, Генри Суит – в 1912, Фердинанд де Соссюр – в 1913, Карл Бругман – в 1919, Бертольд Дельбрюк – в 1922, Герман Пауль – в 1921, Герман Остхоф – в 1907, Вильгельм Томсен – в 1927, Вильгельм Штрейтберг – в 1925. Великий ученый Ульрих фон Виламовиц-Мёллендорф скончался в 1931 году, его научная деятельность пришлась по большей части на XIX век. Поколение молодых лингвистов было слишком малочисленно и не могло тягаться с ушедшими корифеями. Наука держалась лишь на нескольких ветеранах, таких как швейцарец Якоб Ваккернагель, немец Вильгельм Шульце или француз Антуан Мейе. Книг и статей по языкознанию издавалось все меньше, и качество их оставляло желать лучшего. Темы для исследований, вокруг которых проводились дискуссии, были мелкими и незначительными. Языкознание зашло в тупик.

Возьму для примера греческий язык – значительных трудов оказалось очень мало, ученые в основном выбирали какие-то узкие и пустые темы, собирали материалы, прежде обойденные вниманием, и писали статьи вокруг этого. Греческий перестал быть интересен, изучали в основном надписи на диалектах, а Гомера и авторов классических трагедий более не выбирали в качестве объекта исследования. Да и с санскритом было то же самое. В конце XIX – начале XX века возник интерес к Ведам[201], индийской классической литературе, грамматике, индийской философии – исследования в этой области проводили сразу несколько крупных ученых. Сейчас мало кто из европейских и американских санскритологов занимаются чем-то подобным, почти все они изучают основные буддийские каноны. Они учат китайский и тибетский языки для того, чтобы иметь возможность заниматься сравнительным изучением буддийских норм и правил по недавно обнаруженным буддийским свиткам. Так и в остальных областях языкознания. Небольшим примером может послужить иллирийский язык, из которого до нас дошло только несколько имен и географических названий, а также немногочисленные надписи на памятниках. Однако, несмотря на это, иллирийский язык стал объектом многих исследований, о нем написано несколько книг и немало статей. Вся область лингвистики индоевропейских языков клонилась к каким-то мелочам, утратила энергичность, потеряла творческий дух. Мы уже не слышим, чтобы кто-то открывал законы фонетического изменения, не читаем ярких произведений, все потускнело…

Теперь о моем собственном опыте, из которого можно увидеть, что старые лингвисты думают о своих исследованиях. Оказавшись впервые в Германии, я намеревался заняться исследованиями по сравнительному языкознанию индоевропейских языков, однако по традиции всякий, кто имел такое желание, должен был знать не меньше трех языков: санскрит, греческий и латынь. Я решил для начала изучить греческий язык, однако все никак не мог начать. Мне пришло в голову спросить у одного весьма авторитетного в немецких научных кругах лингвиста Эдуарда Германа, что он думает по этому поводу. Герман удивился и ответил, что, по его мнению, лучше не тратить силы на исследования по сравнительному языкознанию, поскольку перспективы этой науки весьма туманны. Материалы, с которыми все прекрасно знакомы, давно и неоднократно исследованы, они подобны костям, с которых уже обглодали все мясо, найти на них уже ничего невозможно. Без новых материалов эта область научного знания не будет развиваться. Но где же найти эти самые новые материалы? Старый ученый со вздохом покачал головой и добавил, что в деле лингвистических исследований есть только два пути: первый – изучение архаических индоевропейских языков, открытых в Центральной Азии, а второй – изучение азиатских языков, например тибето-бирманской языковой группы. В этих областях изучено немного, там еще можно найти что-то интересное. Таким был взгляд старого профессора на свой предмет, который он исследовал более пятидесяти лет.

Каковы причины такой точки зрения,

Итак, отсутствие новых данных привело в начале ХХ века к объяснимому замедлению развития. Осталось лишь два направления, в которых еще теплилась жизнь – я говорю про хеттский и тохарский языки. А ведь крупные ученые XIX века в свое время и представить не могли, что эти два языка будут открыты. Но с появлением новых материалов в языкознание будто прилила свежая кровь, горизонты будто снова расширились. Научное сообщество увлеченно взялось за последние данные – от такой возможности не отказывался ни один лингвист. Буквально все, кто так или иначе занимался сравнительным языкознанием, прошлись по этим языкам хотя бы поверхностно, и поначалу создалось ощущение, что вот-вот наступит новый рассвет. Но на деле это был только один слабый луч света, и тьма по-прежнему оставалась тьмой. Новые материалы уже не могли спасти эту науку.

Вторая причина, на которую нельзя не указать, кроется в методологии. Лингвисты, изучающие индоевропейские языки, в основном пользуются так называемым сравнительно-историческим методом, применение которого в прошлом действительно было очень широко. Сталин писал так: «…сравнительно-исторический метод, несмотря на его серьезные недостатки, все же лучше, чем действительно идеалистический четырехэлементный анализ Н.Я. Марра, ибо первый толкает к работе, к изучению языков…»[202]. Я считаю, это очень важное критическое замечание.

Лингвисты XIX века, пользуясь сравнительно-историческим методом, обнаружили родство между языками индоевропейской семьи, определяя скорость их развития и степень взаимосвязи (близкое или дальнее родство). Знаменитые законы фонетических изменений были открыты также благодаря сравнительно-историческому методу. Например, на санскрите «отец» будет Pitr, на древнеиранском – Pita, на греческом – Pater, на латыни – patar, на готском – fadar, на немецком – Vater, на английском – father; «мать» на санскрите – mātr, на греческом – māter, на латыни – mater, на русском – мать, на немецком – Mutter, на английском – mother; «брат» на санскрите – bhrātr, на древнеиранском – brātar, на греческом – phrater, на латыни – frater, на готском – brothar, на русском – брат, на немецком – Bruder, на английском – brother. Даже не разбираясь в лингвистике, можно заметить связь между этими языками.

При более внимательном рассмотрении можно обнаружить феномен фонетических изменений. Например, почему немецкие «tt» и «d» перешли в английское «th»? После того, как было собрано достаточное количество подобных примеров и были сформулированы законы фонетического изменения.

Однако при всем вышесказанном, у сравнительно-исторического метода есть свои недостатки. Прежде всего, следует учитывать, что этот метод применим лишь в определенных границах – внутри одной языковой семьи. Это необязательно должны быть индоевропейские языки, многие ученые применяли его к языкам, не относящимся к индоевропейской семье, и достигали прекрасных результатов. Отличный пример – «Сравнительная грамматика семитских языков» немецкого лингвиста-арабиста Карла Брокельмана, который применял сравнительно-исторический метод в изучении семитских языков и написал этот труд на основе своих исследований.

Но, к сожалению, не все языки мира относятся к одной и той же языковой семье, а поэтому опираться только на сравнительно-исторический анализ невозможно. Лингвисты прошлого века, помимо использования этого метода, также располагали многочисленными материалами, благодаря чему и достигли хороших результатов в своих исследованиях. Они очень подробно изучили интересовавшие их вопросы, может быть, порой даже чересчур вдаваясь в детали. А в XX веке стало очевидно, что двигаться дальше некуда – перед исследователями оказалась непреодолимая стена. Такие лингвисты, как, например, уже упомянутый мной Э. Герман, обладавшие тонким чутьем и пониманием предмета, осознали, что, если придерживаться старых методов, то у их науки нет будущего.

Но надежда все-таки теплилась. Н.Я. Марр был твердо уверен, что нашел новый путь, но теперь-то мы знаем, что это направление было ложным. Марр усердно трудился несколько лет, но создал лишь «воинствующую» школу. Его последователи были уверены, что материалистическая наука о языке единственно верная, и совершенно искренне гордились ее основоположником – советским ученым. Но тупик оставался тупиком, еще более непроходимым, чем «идеалистическая» наука о языке. И тем актуальнее звучат слова Сталина: «Я думаю, что чем скорее освободится наше языкознание от ошибок Н.Я. Марра, тем скорее можно вывести его из кризиса, который оно переживает теперь»[203].

Итак, по старому пути идти некуда, но и подход Марра совершенно неработоспособен. Как же преодолеть этот кризис? Нужно искать способ внедрить марксизм в языкознание[204]. Это и есть новая задача лингвистов всего мира.

Сталин уже обозначил для нас это направление. В нескольких статьях и письмах он дал принципиальные указания, отметив, что язык не является надстройкой на базисе, не имеет классовости; основа языка – грамматический строй и словарный фонд. Однако, какими бы ценными эти указания ни были, они – лишь фундамент, заменяющий новое учение о языке. А как на этом фундаменте возводить новый дом – вот задача для лингвистов, решение которой займет не один день. Работать нужно всем вместе, и каждая сторона должна вносить свои замечания, чтобы достойно справиться с поставленной целью. Но прежде всего необходимо снова критически изучить старую лингвистику, отметить, что в ней стоит принять и перенять с точки зрения материалов, методологии и выводов. С той же целью еще раз нужно проштудировать теорию Марра, поскольку, несмотря на серьезные недостатки марризма, Сталин так говорит о ней: «У Н.Я.

То есть полностью исключать теорию Марра не следует, нужно отнестись к ней с должным вниманием.

Я мало знаю о лингвистике, как старой, так и новой, но уж коль скоро взялся рассуждать об этом, то возьму на себя смелость, невзирая на собственное невежество, изложить некоторые незрелые измышления и представить их на рассмотрение специалистам по новому языкознанию.

Начать хочу с проблемы основной отправной точки. Опять приведу цитату Сталина: «…главной задачей языкознания является изучение внутренних законов развития языка…»[206]. Также он писал: «Язык относится к числу общественных явлений, действующих за все время существования общества. Он рождается и развивается с рождением и развитием общества. Он умирает вместе со смертью общества. Вне общества нет языка. Поэтому язык и законы его развития можно понять лишь в том случае, если он изучается в неразрывной связи с историей общества, с историей народа, которому принадлежит изучаемый язык и который является творцом и носителем этого языка»[207].

Эти слова многое объясняют, но лингвисты прошлого не использовали такой подход, поскольку абсолютно не понимали, что такое исторический и диалектический материализм, равно как не знали и путей развития общества. Они часто обособляли язык и, изучали вне социального контекста, игнорируя их взаимное влияние. Конечно, выводы не могут полностью удовлетворить современных исследователей. Сейчас нужно изучать язык и наблюдать за ним с точки зрения исторического материализма, чтобы понять, можем ли мы связать его внутренние законы с этапами развития общества.

Также я хотел бы коснуться теории праязыка с точки зрения сравнительно-исторического метода.

Первым реконструировал праиндоевропейкий язык немецкий лингвист Август Шлейхер и даже рискнул написать на нем небольшую басню. После Шлейхера и другие лингвисты занимались праязыком, но басен не писали, а, напротив, относились к предмету с максимальной серьезностью и даже отдельные слова реконструировали с величайшей осторожностью. Но что можно сказать точно – никто более не сомневался в существовании такого праязыка, поскольку сравнительно-исторический метод вел к единственно возможному выводу. И если бы лингвисты не выдвинули сначала гипотезу о его существовании, то закономерности фонетических изменений оказались бы бессвязными, а феномен присутствия их в каждом языке объяснить было бы невозможно. Разве кто-то встречался с таким языком? Разве после него остались какие-либо следы? Надписи или литературные памятники? Ничего подобного! Никто никогда не сталкивался с подобной иллюзорной вещью.

А вот Марр всеми силами противостоял теории о праязыке, да и Сталин, похоже, ее не одобрял, но родство между языками признавал. По его мнению, изучение этого родства «могло бы принести языкознанию большую пользу в деле изучения законов развития языка»[208]. Боюсь, некоторые спросят: если предположить, что никакого праязыка не существовало, как тогда складывалось это самое родство? Почему один язык настолько схож с другим по грамматическому строю и словарному фонду или почему у двух языков есть нечто общее? Полагаю, эти вопросы придется исследовать с помощью сравнительно-исторического метода, учитывая, однако же, все его достоинства и недостатки. Все это требует тщательного изучения и долгих размышлений.

Наконец, стоит обсудить «переход от одного к множеству или от множества к одному», то есть развился ли один язык из нескольких или несколько – из одного? Этот вопрос неотделим от теории праязыка. Индоевропейская школа признает его существование, а следовательно, и развитие из него множества других, а это значит, что все существующие мертвые и живые индоевропейские языки имеют общего предка. Марр яростно оспаривал точку зрения индоевропейской школы, хотя эти лингвисты и не отрицали, что язык впитывает многочисленные заимствованные слова. Например, английский язык относится к германской ветви индоевропейской языковой семьи, однако в нем немало заимствований из латыни и французского. Никто не сомневается в этом факте и не считает его странным. Некоторые даже утверждают, что в мире нет ни одного «чистого» языка без заимствованных слов. По этой причине нападки Марра выглядят бесцельными. Интересно, а что если нет вообще никаких «чистых» языков, если во всех языках присутствуют заимствования, зачем же тогда изучать принадлежность языка к определенной семье или группе? Если в английском, выбранном для примера, столько заимствований из латыни и французского, то как понять, что он относится к германской ветви? Думаю, можно прибегнуть к формулировке Сталина: «мы определяем принадлежность языка обычно на основе его грамматического строя и словарного фонда»[209]. Если языки схожи с этой точки зрения, тогда можно установить родство между ними. Так, в персидском очень много арабских слов, и это никак не влияет на принадлежность персидского к индоевропейской языковой семье. Как бы то ни было, я лишь грубо наметил эту проблему. Здесь также требуются исследования и размышления.

Повторюсь, я не силен в языкознании, как новом, так и старом. Мои мысли, изложенные выше, весьма незрелы, и потому-то я и записал их, ведь мои заметки могут стать поводом для начала дискуссии. Одно мне совершенно ясно – на нынешнем этапе языкознание не может развиваться по-старому. Сталин задал главное направление, а двигаться лингвистам всего мира по этому пути придется уже самостоятельно.

11 января 1951 года

Сохраним самобытность китайской письменности

Закономерность структуры нашего письменного языка заключается в том, что каждому слову соответствует один слог. Наши глаза давно привыкли к иероглифической письменности – видя иероглиф, мы произносим один слог. Если только в будущем не проведут масштабную реформу письменности и иероглифическое письмо не упразднят, феномен соответствия одного слога одному иероглифу не будет и не должен быть изменен.

Однако сегодня при создании текстов многие писатели используют иероглифы, соответствующие многосложным словам. То есть, одному иероглифу соответствует уже не один слог, а два или даже четыре. Наиболее часто встречаются следующие: ‘’ (革命, революция), ‘’ (共产, коммунистический), ‘’ (同志, товарищ), ‘’ (问题, вопрос), ‘邗’ (干部, кадры), ‘’ (历史, история), ‘’ (博物馆, музей), ‘’ (帝国主义, империализм), ‘’ (资本主义, капитализм), ‘’ (无产阶级, пролетариат), ‘’ (资产阶级, буржуазия), ‘’ (阶级, класс), ‘’(支部, ячейка), ‘’ (国际, международный). Относительно написания этих иероглифов нет единого мнения, похоже, каждый прибегает к своему собственному «творчеству». Например, слово 革命 (революция) также записывается как 苪, а 问题 (вопрос) – ‘’. Есть еще более фантастические творения, такие как ‘’. Думаю, никто даже и не знает такого «иероглифа»! Это преобразованная в один иероглиф фраза 禁止烟火 («Запрещено разжигать огонь»)[210].

Из приведенных примеров видно, как складывались эти иероглифы: если бы голова одного

Составные иероглифы по форме тоже вписываются в квадрат, но некоторые соответствуют двум, другие – четырем слогам, а третьи – даже пяти-шести слогам. При виде их мы непроизвольно останавливаемся, нам приходится размышлять над их чтением, в итоге читать становится неудобно, это сильно влияет на эффективность восприятия. Почему? Потому что такие иероглифы противоречат закономерностям структуры китайской письменности и, как следствие, приводят к хаосу. Кроме того, их ведь придется запоминать, а это увеличит и без того немалую учебную нагрузку! Словом, особой необходимости я в них точно не вижу. Хотя такие иероглифы-стяжения существовали и в прошлом. Примером тому служат стяжения иероглифов 不可 (bùkě, «недопустимо») в 叵 (pǒ), 不用 (bùyòng, «ни к чему») – в 甭 (béng), 勿曾 (wùcéng, «никогда прежде») – в 朆 (fēn), 勿要 (wùyào, «не надо») – в 覅 (fiào). Такие стяжения отличаются от иероглифов, соответствующих нескольким слогам. Они появились в результате слияния двух иероглифов, но их инициаль бралась из первого, а финаль – из второго иероглифа, поэтому эти знаки читались как один слог. Так соблюдались закономерности структуры китайского языка.

Насколько мне известно, первым таким иероглифом был 圕, tuān (=图书馆, túshūguǎn, «библиотека»).

Его история насчитывает двадцать-тридцать лет. Поначалу к этому странному иероглифу отнеслись с осторожностью. Некоторые восхищались им, другие, наоборот, возражали против его применения. Из-за удобства написания им стали пользоваться, и он появился в печати. Дело народного освобождения ширилось, китайскому языку неизбежно приходилось сталкиваться с изменениями, причем, довольно стремительными. Появилось множество новых слов и новых упрощенных иероглифов, возникли письменные знаки, читавшиеся как несколько слогов. В соответствии с законами развития языка нет ничего удивительного, что и в китайском, вслед за переходом от старой модели общественного устройства к новой, произошли перемены. Некоторые из них следует одобрить. Можно понять людей, чей культурный уровень и желание учиться возросли; слушая доклады и делая записи, они пришли к выводу, что некоторые иероглифы писать слишком долго, и упростили те, что чаще всего использовали, так и появились эти скорописные варианты. То есть польза от них все же есть.

Но по причинам, указанным выше, эта незначительная выгода не оправдывает тот беспорядок, который они вносят в структуру китайской письменности, равно как не решает проблем и не имеет значения для ее реформы. Чтобы в дальнейшем избежать путаницы и трудностей, нужно пресечь произвольное создание иероглифов, соответствующих многосложным словам.

Июль 1952 года

Научные исследования в области восточных языков: проблемы и пути их решения

В прошлом году делегация Китайской академии наук побывала с визитом в СССР, после чего в научных кругах Китая постепенно оживился интерес к научно-исследовательской работе. Конференция многопрофильных университетов, проведенная Министерством высшего образования, четко определила, что научно-исследовательская работа учебных заведений не может быть отделена от реальной ситуации в стране. Также в ходе этой конференции было намечено точное направление для дальнейшего развития. Приобщение к генеральной линии государства в переходный период углубило наше понимание научных исследований. Китай стремительно движется к социализму, а объективная обстановка меняется постоянно и быстро. Если уровень нашей науки не сможет расти в соответствии с требованиями времени, тогда мы не сумеем решить вопросы, которые своевременно ставит перед нами наше государство. Кроме того, качество и количество молодых кадров для этого глобального строительства не смогут ему соответствовать. Поэтому вопрос, нужно ли вообще заниматься исследованиями, даже и не возникает, важно другое – как ими заниматься?

Отличия в условиях и базе различных областей научного знания обуславливают разницу подходов и требований к исследовательской работе. Так, может сложится впечатление, что товарищи из Пекинского университета, выбравшие областью исследований восточные языки, заняли позицию сторонних наблюдателей. В Китае немногие изучают это направление лингвистики, и все они заняты, помимо прочего, еще и преподавательской работой. Их задачи непросты, а научная база бедна, но несмотря на эти трудности каждый из них крайне загружен. Один товарищ рассказал мне, что даже ночью во сне видит, как читает лекции. Да, в научных журналах (особенно в последнее время) публикуется множество любопытных исследований, а многопрофильные вузы регулярно проводят конференции, преподавательское сообщество отчего-то делает вид, что с ними это не слишком связано. Все, похоже, пришли к молчаливому согласию: мы пока не обсуждаем научные исследования, пусть этим занимаются те, чьей непосредственной работой это является, а мы, возможно, вернемся к ним через несколько лет!

Прежде и я придерживался похожей точки зрения, хотя на самом деле этот вопрос не давал мне покоя. Я внимательно читал все, что по этому поводу написали другие, но сам сознательно избегал дискуссий с товарищами, опасаясь, что заставлю их испытать смятение чувств и они не смогут больше спокойно преподавать. Я утверждал, что нельзя противопоставлять научные исследования преподавательской деятельности, не следует рассматривать их по отдельности, однако в действительности я то ли сознательно, то ли бессознательно подразделял научно-исследовательскую работу на две категории. Низшую, касающуюся преподавательской деятельности, я мысленно брал в скобки и перед словом «исследования» добавлял фразу «так называемые». К высшей категории я относил собственно научно-исследовательский труд: тематические исследования или длинные научные работы. Не знаю, что думали по этому поводу другие. Многие из моих друзей, занимающихся восточными языками, понимали ситуацию без слов, никто из них не говорил о научных исследованиях. Все это несколько отличалось от ситуации на других факультетах и выглядело особенно странно в таком учебном заведении, как Пекинский университет, ведь именно он определял уровень науки в нашей стране.

Недавно из Индии вернулась делегация Общества дружбы Индии и Китая. Я прослушал несколько их докладов, принял участие в ряде симпозиумов. Все были единодушны относительно важности изучения языков, литературы, истории, географии, политики и экономики различных стран Востока и полагали эту исследовательскую работу священным, безусловным долгом новой китайской науки, осознавая, что она сможет углубить понимание и дружбу между китайским народом и народами других стран Азии. Одновременно я думал о чаяниях советских историков, о чем поведала нам делегация Китайской академии наук, посетившая СССР. Советские ученые надеются, что китайские историки будут с большим интересом относиться к истории Азии. Все это дало мне понять, что пришла пора вернуться к научным исследованиям восточных языков.

Итак, изложу свои незрелые и

Как известно, условия бывают благоприятные и неблагоприятные, начну с последних. До образования Китайской Народной Республики на протяжении долгого времени страной управляли реакционеры, в то время мало кто придавал значение исследованию восточных языков. На протяжении всей своей многотысячелетней истории Китай успешно создавал и развивал торговые, культурные и дипломатические отношения со всем остальным миром. Все мы тесно связаны друг с другом. При династии Цин многие интеллектуалы, преклоняясь перед Европой и Америкой, считали себя «высшими китайцами», а к соотечественникам относились с особым презрением, равно как и к прочим азиатским народам. Разумеется, несмотря на подобное мнение, жить и работать большинству из них приходилось среди «презренных китайцев», что они и делали, упиваясь одним лишь своим статусом «высших». Поскольку эти настроения главенствовали в научных кругах, изучать восточные языки никому и в голову не приходило. Эти люди видели перед собой Европу и Америку и были убеждены что учить английский и французский выгодно. Выбор для изучения любого восточного языка (за исключением японского) расценивался как сумасбродство. Постепенно все это привело к обеднению научной базы, материалов было крайне мало, и занимались восточными языками немногие. Население Китая составляет свыше пятисот миллионов человек, но некоторые из восточных языков знают буквально единицы, да и уровень владения этими языками вызывает вопросы. Чтобы воспитать молодые кадры, необходимы преподаватели, в идеале – носители языка, искать которых придется в соответствующих странах. Об исследовательской работе говорить в такой ситуации очень сложно. Поскольку материалы для научных изысканий не накапливались, за короткое время создать доступные для исследовательской работы читальные залы или архивы невозможно. История некоторых библиотек СССР насчитывает более сотни лет, а у нас нет даже самого минимального – учебных и вспомогательных материалов. О какой тогда литературе для исследований можно говорить?

Но, несмотря на безусловно драматическую ситуацию, существуют и положительные моменты. На мой взгляд, именно ими нам и следует руководствоваться. Географически наша страна находится в Азии, как и интересующие нас государства. У нас общие границы, а потому нам удобно поддерживать контакты, да и просто иметь общее представление друг о друге. Я называю это «географическим преимуществом». А еще важнее история. Китай – древняя цивилизация, которая на протяжении всей своей истории имела торговые, дипломатические и культурные связи с другими странами Азии. За последние несколько тысячелетий в Китае сменилось много династий, и каждая в период своего подъема прежде всего составляла историю предыдущей. Взгляды, которые отражены в исторических документах, необязательно верны, а записи не могут быть абсолютно точными и детальными. Возможно, их писали с некими определенными целями, но эти хроники неизменно составлялись. Более того, они основывались на реальных фактах. Помимо официальных, составлялись и частные летописи в различных стилях и с различной композицией. Все вместе это огромное богатство. Ни по количеству, ни по качеству наши исторические источники не уступают историческим источникам других народов мира. В большинстве этих документов повествуется о событиях внутри Китая, но в некоторых из них самым подробным образом излагается история других стран, например Кореи, Японии, Бирмы, Сиама, Индии или арабских государств.

Также немало монахов и последователей буддизма отправлялись из Китая в чужие края за новыми знаниями. Почти во всех путевых заметках, составленных ими, объективно и тщательно описаны конкретные события и места. Эти источники – ценнейшие сокровища в деле изучения истории Азии, узнать которую, не будь их, было бы куда труднее. Однако я вовсе не хочу сказать, что нужно довольствоваться только этими книгами, не менее важны и местные источники. А если собрать все эти ценные материалы вместе, то они могут сыграть огромную роль в исследованиях.

Некоторые исторические документы обнаружены давно и уже хорошо изучены, однако не стоит забывать, что благодаря археологическим раскопкам постоянно появляется что-то новое. Смею предположить, что многое еще даже не обнаружено археологами! Эти свидетельства истории – тексты, предметы – представляют собой ценнейший материал для изучения культурных обменов между азиатскими странами. Например, в конце XIX – начале XX века в Синьцзяне при раскопках были найдены артефакты, потрясшие всю мировую научную общественность. Естественной реакцией на это стал возросший интерес к изучению Центральной Азии. Сейчас большую часть Синьцзяна занимают необитаемые пустыни, а в прошлом в этом важнейшем транспортном узле сливались воедино культуры Запада и Востока. Неизвестно, сколько еще артефактов, хранящих сведения о языках, литературе, искусстве, истории и географии стран Азии, скрывается в руинах посреди пустынь. При раскопках уже сделаны крайне любопытные находки, но изучена лишь небольшая их часть. А подсчитать, сколько до сих пор не извлечено из-под земли, и вовсе не представляется возможным. Ранее археологам в своих поисках приходилось полагаться на удачу, теперь же эта работа ведется планомерно и, я уверен, в ближайшем будущем принесет свои плоды. С появлением новых материалов нам удастся получить ответы на многие вопросы, связанные, например, с культурным обменом между азиатскими странами. Для китайских ученых наличие собственных древних письменных исторических документов и потенциальная возможность обрести новые – весьма благоприятное условие.

Благоприятные условия для научной работы, к сожалению, не гарантируют избавления от всех трудностей. Помимо нехватки кадров и материалов, основное противоречие в исследованиях на современном этапе сложилось между требованиями учебного процесса и непосредственно научной работой. Правительство поручило университетским специалистам по восточным языкам создать резерв переводческих кадров, которые отличались бы высокой моралью, физическим здоровьем, словом, достойных строителей социализма.

Изучение иностранных языков – восточных или любых других – подразумевает развитие по всем направлениям: в аудировании, разговорной речи, письменном языке и чтении. Это почетная, но очень непростая задача. Тех человеческих и материальных ресурсов, которые нам доступны сейчас, маловато для ее выполнения, а потому нам потребуется приложить максимум усилий. Именно сейчас самое время перенять передовой опыт СССР в этой сфере и обучить наших студентов в соответствии с реальной обстановкой.

Однако принципы обучения языкам едины, а вот условия у всех разные. Для нас острой проблемой является крайне малое количество пособий – словарей, учебников грамматики и книг для чтения. В высших учебных заведениях Советского Союза многие из восточных языков просто не преподавались, а из тех, что все-таки были доступны, мы на данный момент получили учебные материалы только по японскому.

То есть всю необходимую базу пособий нам придется создавать с нуля. А с учетом того, что грамматическую систему некоторых восточных языков прежде никто не изучал ни в Китае, ни за рубежом, задача представляется крайне сложной. Также, как я уже говорил, нам не хватает кадров. Мои друзья – специалисты по восточным языкам – ежедневно трудятся над составлением пособий,

Завершая свою мысль, отмечу, что противоречие между преподавательской деятельностью и исследовательской работой существует также и на других факультетах, но особенно оно заметно на факультете восточных языков. А противоречие, возникающее между административной, общественной и исследовательской работой, затрагивает не так много людей, поэтому долго распространяться об этом я не стану.

Предположим, что описанное мной противоречие на современном этапе неразрешимо. Может быть нам стоит отложить научные исследования до более удобного момента? Нет, скажу я на это. Так поступать неправильно. Прежде всего стоит учесть, что подходы к исследовательской работе могут быть самыми разными. Если говорить, к примеру, о тематических исследованиях, то их предмет можно определять узко и специализированно, а по результатам работы написать, скажем, монографию. При этом желательно во время проведения исследований не заниматься никакой другой работой. К сожалению, такой способ требует практически идеальных условий, которых на данный момент в сфере восточных языков просто нет.

Однако отсутствие безупречных условий вовсе не исключает возможности заниматься наукой в целом. Ведь содержание исследований может быть довольно обширным, да и модель, описанная выше – далеко не единственная. Вероятно, нам следует понимать научные изыскания шире и глубже. Нужно, пользуясь реалистичными приемами, искать закономерности явлений, последовательно повышать уровень наших знаний и не тратить время на всевозможные общественные практики.

Я понимаю научные исследования именно так. Да, они могут служить педагогической деятельности, но это вовсе не обязательное условие. Нам нужно оценивать свою научную работу именно по этому критерию. И если такой подход верен, тогда наша научно-исследовательская работа не только необходима и возможна, но и не терпит отлагательств.

Известно, что сейчас главнейшей проблемой для нас являются учебные материалы. В качестве примера приведу историю одного очень знаменитого профессора. Знания и эрудиция его были велики, к нему приезжали учиться студенты из самых разнообразных и отдаленных мест. Однако постепенно учеников становилось все меньше и меньше, пока в конце концов не осталось ни одного. Профессор не слишком-то переживал по этому поводу, но вот его жена была крайне удивлена и расстроена. Она рассуждала так: «Мой супруг всегда читал студентам одни и те же лекции. Из года в год он рассказывал одно и то же, не изменив ни единого иероглифа – его материалы такие же, как ими были и год, и десять лет назад! Я не могу понять, почему они раньше были столь популярны, а теперь стали никому не нужны?» А ведь если как следует поразмыслить над этим, то станет очевидно: учебные материалы с течением времени должны меняться. И это касается предмета нашего интереса – восточных языков – в той же мере, что и остальных областей науки.

Современное общество быстро развивается, и перемены, происходящие в нем, весьма значительны. Все вокруг нас непрерывно обновляется, и, если мы не будем усердно работать, наше мышление просто не поспеет за социальным прогрессом. Это относится и к нашим студентам. Ежегодно мы набираем абитуриентов, и каждый раз они отличаются от своих предшественников. Раньше мы довольно уверенно преподавали на третьем курсе, теперь у нас это, возможно, уже не получится.

Итак, чтобы учебные материалы и лекции соответствовали реальной ситуации, их необходимо обновлять. Нельзя сказать, что наши товарищи не обращают на это внимания, но, как мне кажется, этого недостаточно. Я слышал, что некоторые из преподавателей тратят по двадцать часов на подготовку к одной лекции. Они полностью записывают ее, не позволяя себе ошибиться даже в знаках препинания. Это, несомненно, хорошо, однако суть всегда в содержании. Любая лекция, даже идеальная с точки зрения орфографии и пунктуации, в первую очередь должна быть информативной и обновляться сообразно времени, чтобы удовлетворять требованиям студентов. А повысить содержательную составляющую могут только вовремя проведенные научные исследования. Предположим, есть проблема с пониманием грамматики какого-либо языка. И тут обнаруживается, что собственных исследований нет, а чужие – недостоверны. Так каким же образом тогда объяснять эту грамматику студентам? В таких условиях нужно и должно отбирать материалы и сравнивать их между собой, находить в них закономерности и формулировать выводы, повышая таким образом качество учебной программы, совершенствуя ее. Так мы сумеем повысить качество обучения, пополнить содержание учебной программы. Если в ходе преподавательской работы тот или иной вывод корректируется, то я считаю это научным исследованием, более того, весьма полезным и даже необходимым.

На научные исследования можно взглянуть и с другой стороны. Государство нуждается в свежих переводческих кадрах, и разработка новой учебной программы должна помочь удовлетворить этот запрос. Сейчас основное внимание сосредоточено на развитии у студентов навыков аудирования, чтения, разговорной и письменной речи. Кроме того, заявлена готовность обучать их истории, географии и культуре восточных стран, так как предмету «Страноведение», включенному в программу, отдается мало сил. Следует изучить эффективность такого способа и учесть, что даже если в настоящий момент он верен, в будущем возможны перемены. Мы не можем вечно воспитывать переводческие кадры. Однажды мы должны будем взять на себя и другие задачи, приступить к воспитанию ученых, которые будут исследовать литературу, языки, историю, географию, политику, экономику восточных стран.

Сейчас квалификация кадров, несомненно, отстает от требований к преподавательской деятельности, и между ними существует глубокое противоречие. Необходимо расширять кругозор, так сказать, принимать меры заблаговременно, чтобы не потерять уверенности в своих силах при решении новых задач.

Подводя итог, хочу еще раз перечислить наши основные трудности: недостаточное количество сотрудников, низкий уровень китайского у некоторых товарищей, недостаточная лингвистическая подготовка, незнание грамматики. Оговорюсь, что у рядовых преподавателей знания по иностранному языку и литературе вполне приемлемы – их письменная и разговорная речь не вызывает никаких вопросов. Но есть и такие, подготовка которых плоха настолько, что изучать литературу, лингвистику, географию, историю, политику или экономику восточных стран будет весьма проблематично. Для научных исследований необходимы прочные базовые знания, для усвоения которых нужно время. Научные исследования – это процесс, который требует усердного и кропотливого труда,

Мы уже обсудили вопросы, какими исследованиями следует заниматься и зачем это делать. Теперь осталось обсудить, как же организовать сам процесс. Я считаю, что тут необходимо ориентироваться на уже имеющуюся базу, а также на практические требования, разумеется, с учетом перспектив развития. Как же это осуществить? Мнения, возможно, разойдутся, но всегда можно предложить и свой собственный способ.

На мой взгляд, прежде всего следует определить направление. С тех пор как председатель Мао наметил генеральную линию и главные задачи для народа всей страны, любая деятельность нашего народа должна освещаться сиянием этого маяка, и мы, чей научный интерес составляют восточные языки, здесь не исключение. Нельзя в угоду собственным интересам забывать о генеральной линии, напротив, нужно именно ее поставить во главу угла и приложить максимум усилий во имя борьбы за эту идею. Ни одна работа не может выполняться отдельно от нее, а поэтому и сфера наших исследований также должна определяться соответственно. Когда мы задумываемся о направлении исследований, лучше смотреть шире, размышлять о переходном периоде, утверждать в его рамках дискурса и требований. Затем следует сужать временные рамки, например до пяти лет, а потом и до одного года, чтобы подойти к поиску направления более конкретно и составить, наконец, подробный план исследования. Сперва может показаться, что границы эти слишком широки и туманны. Но, поверьте, они не выходят за пределы литературы, языка, истории, географии, политики, экономики или искусства. Например, в советских университетах учебный план утверждается Министерством образования СССР и включает соответствующие дисциплины. Помимо основных языковых предметов, на факультетах востоковедения преподают историю Востока, а также физическую и экономическую географию, историю и экономику, литературу и фольклористику, государственное устройство и политическую систему изучаемой страны. Также в план включены дисциплины «История международных отношений в эпоху империализма», «Международное право», «Торгово-экономические отношения СССР и стран Востока», «Проблемы колониальных народов и национально-освободительные движения в странах Востока», «Народно-демократические государства» и др. Программа была утверждена в 1949 году, и мне неизвестно, осталась ли она прежней по сей день, но ее можно как минимум принять к сведению. Это хорошая база для определения наших собственных направлений исследований и составления будущего учебного плана.

Задать вектор поисков – только начальный этап, за которым следует немало работы, и прежде всего я говорю об изучении политической теории. Это основа всех научных исследований, особенно значимая для общественных наук. Марксизм-ленинизм можно считать универсальной истиной и ключом ко всем наукам. С ним легко разрешаются все сложные вопросы. Марксизм-ленинизм – это компас для наших деятелей науки, который поможет отыскать верный путь даже в самой сложной обстановке, среди самых запутанных явлений. Нужно с величайшим усердием осваивать это учение, посвящая этому длительному и кропотливому процессу каждый день. Маркс, Энгельс, Ленин и Сталин дали множество гениальных указаний относительно восточного вопроса. Работы председателя Мао – эталон полного соответствия марксизма-ленинизма китайской действительности.

Конечно, изучение этой концепции должно идти в комплексе с нашей специальностью. Следует определять направление исследований с точки зрения марксизма-ленинизма, находить стимулы к изучению выбранной темы, совершенствовать методы обучения, повышать эффективность, познавать духовную суть марксизма-ленинизма посредством собственных профессиональных достижений.

В освоении специальности нельзя обойтись без двух аспектов: языка и простейших базовых знаний. Прежде всего необходимо овладеть родным языком, уметь логически, последовательно и четко излагать мысли. Возможно, кому-то это покажется очень простым. Действительно, неужели я не могу овладеть родным языком? На самом деле все гораздо сложнее. Достигнуть успеха можно лишь приложив усилия, это касается не только иностранных языков, но и своего родного. Объект нашего интереса – восточные страны – определяет и выбор языков, а те в свою очередь являются основой всего: литературы и лингвистики, истории и географии, политики и экономики. Следует постоянно повышать уровень владения иностранным языком не только той страны, изучением которой занят прямо сейчас, но и языками других стран. В первую очередь необходимо учить русский. Другие западные языки, например, немецкий, французский, английский, также являются важными инструментами в наших исследованиях. Сложно изучать Индию без знания английского, а Вьетнам – без французского. Можно ли разом выучить так много языков? Конечно, нет. Следует постигать их в соответствии с поэтапным планом. Лучше всего начать с самого необходимого языка и, достигнув базового уровня, переходить к изучению следующего. Беспорядочно хватаясь за разные языки, мы рискуем внести путаницу в учебный процесс и ничего не достичь.

Что же касается базовых знаний, то область эта очень обширна. Образование, которое мы получали в прошлом, можно назвать полуколониальным и полуфеодальным – с тем отравленным мышлением более половины изученного не приносило никакой пользы. Каждый раз, когда я знакомлюсь с учебными курсами и читаю пособия советских университетов или даже средних школ, я восхищаюсь и завидую счастью советских людей. Наши средние школы сейчас двигаются в этом же направлении – совершенствуют содержание учебных курсов и добавляют новые предметы. Я по-хорошему завидую и молодым людям эпохи Мао Цзэдуна. К сожалению, у меня нет возможности вновь пройти курс средней школы и университета – теперь мне нужно стоять на университетской кафедре и читать молодым людям лекции. Значит ли это, что мы отстаем от них? Вовсе нет. Предметы, которые мы не изучали, можно наверстать, если только у нас будет решимость и готовность это сделать. Более того, нам не обойтись без этих упущенных нами предметов. Иначе наша база для научных исследований окажется крайне слабой. Мы должны отбросить заносчивость и честно признаться самим себе, что нужно учиться. Честность – единственно верный подход к научно-исследовательской работе.

Сейчас в Китае нет ни одного института, который мог бы вести исследовательскую деятельность в области восточных языков. Такое учреждение нам крайне необходимо, уверен в этом. Как тут не вспомнить о Китайской академии наук… Сегодня всякий, кто занимается наукой в Китае, признает, что Китайская академия наук стоит во главе научных исследований в нашей стране. Надеюсь, уважаемые академики будут уделять больше внимания исследованиям восточных языков, где база крайне плоха, а человеческих и материальных ресурсов не хватает. Если сделать нашу работу более организованной и утвердить грамотное руководство, то даже с малочисленными ресурсами мы сможем работать эффективно, следуя намеченной председателем Мао генеральной линии. Хочу, однако, заметить,

Впервые опубликовано в пятом выпуске «Научного бюллетеня» («Кэсюэ тунбао») за 1954 год

Три предела научных исследований

В труде «Разные суждения о поэзии жанра цы» («Жэньцзянь цыхуа») Ван Говэя есть такой отрывок:

С древних времен, чтобы стать большим ученым, нужно было одолеть три предела.

Первый описывается словами:

«Я в ночи, когда ветер срывает с деревьев листы, выхожу на балкон – увидать эту тропку, ушедшую в глушь темноты».[212]

Второй предел:

«Пусть я иссохну с утешеньем, что ради милой можно пострадать».[213]

Третий предел:

«До утра средь толпы бродил я,

Только девушки этой не встретил.

Вдруг – увидел ее

На балконе в фонаря догорающем свете».[214]

Конечно, с идеологической точки зрения Ван Говэй высказывает мысли, отличные от наших, и вкладывает в понятие «большой ученый» не совсем то, что вложили бы мы, но с духовной сутью этого отрывка вполне можно согласиться.

Лично я понимаю его следующим образом.

Строки первой цы – «Я в ночи, когда ветер срывает с деревьев листы, выхожу на балкон – увидать эту тропку, ушедшую в глушь темноты» – означают: осенней ночью прилетел западный ветер, и листва с зеленых деревьев осыпалась. Когда листва опала, все кругом стало пустынным и просторным. Одинокий человек поднимается на башню и видит длинную дорогу, уходящую за горизонт, ему неизвестно, где этот путь заканчивается. Приводя эту цитату, Ван Говэй метафорически описывает возникшее у человека намерение заниматься чем-либо. Решение уже принято, но на дороге, уходящей вдаль, пока сложно увидеть что-то конкретное.

Второй предел описан строками из цы «Фэнциу»[215] Лю Юна. Здесь Ван Говэй говорит нам, что в работе нужно усердно двигаться вперед, старательно и неутомимо учиться, не отдыхая ни днем ни ночью, и даже исхудать так, что пояс халата станет свободен. Однако эти трудности не пугают героя, он не сожалеет ни о чем и смело идет к знаниям. Из всех трех пределов этот, наверное, самый важный.

По моим личным соображениям, взявшись за что бы то ни было, достичь успеха можно лишь с таким настроем и никак иначе. Отыскать закономерности, продвинуться в исследованиях – задача не из легких. Как для естествоиспытателей, так и для гуманитариев важно проводить эксперименты, собирать данные, анализировать их и, наконец, фиксировать результаты. В работе непрерывно приходится встречаться с трудностями, бороться с соблазном свернуть с пути. И в такие моменты нельзя допускать ни малейших колебаний. Только так можно достичь успеха.

Работа – это тяжкий труд. Каков же стимул к ней? Возможно, для Ван Говэя были его собственные сочинения, но для нас таким стимулом должно служить строительство социалистического и коммунистического общества, и тем современные авторы и отличаются от авторов эпохи Ван Говэя. Конечно, выражение «иссохну с утешеньем» образное, и не следует понимать его буквально и поступать так, как было принято в те далекие времена. Сегодня нам нужно не только усердно учиться, но и заниматься физкультурой. Нужно верно понимать значения слов. Нам нужно внимательно слушать наставления учителей и одновременно учиться самостоятельно. Приведу не очень точную метафору: передача знаний от учителя к ученику подобна передаче эстафетной палочки участниками марафона. Мы должны уважать учителей потому, что учитель – это человек, одолевший отрезок пути до нас. Нам же следует принять из его рук эту условную эстафетную палочку, чтобы бежать дальше, к новым достижениям.

Объясню значение и третьего предела. Он описан словами из цы «В ночь на Праздник Фонарей» Синь Цицзи. Смысл этих слов такой: я повсюду искал ее, уже и не помню, сколько сотен или тысяч раз, но не мог найти, пока вдруг не оглянулся и не заметил там, где свет фонарей был не слишком ярок. В старых китайских романах об этом также часто писали: «Износить железные башмаки в поисках того, что затем находишь случайно». Ван Говэй приводит эти строки, чтобы пояснить, каким образом достигается успех. Как говорится, раз уж взялся за дело – так трудись усердно и честно. Не стоит слишком много задумываться о том, когда же придет успех. Если вы старательно делаете свою работу, выбираете верные методы, оттачиваете свое мастерство, то он обязательно вас не минует.

Три предела, о которых я рассказал, отражают реальную ситуацию. Ван Говэй достиг блестящих успехов в научных исследованиях, разумеется, в рамках своей эпохи. Его слова основаны на личном опыте, и поэтому они такие конкретные и живые.

Сегодня общество сделало огромный шаг вперед – наши социальные условия значительно улучшились, равно как и совершенно изменились импульсы, побуждающие к учебе. Мы должны стремиться к высоким свершениям, упорно достигать вершин науки.

Июль 1959 года

Роль заимствований в китайской литературе

Господин Лу Синь всем известен тем, что привносил новое в заимствованное. Он недвусмысленно заявлял:

В общем следует «брать». Что-то использовать, что-то оставлять, а что-то и уничтожать. С новым хозяином и дом обновится. Но в первую очередь сами люди должны покончить с эгоизмом, стать упорными, мужественными и требовательными к себе. Если мы не сумеем брать, не сумеем и возродиться. И наша литература не обновится, пока мы не научимся брать.[216]

Лу Синь дал совершенно четкие пояснения о творчестве, а поскольку сам всю жизнь знакомил китайских читателей с литературой на иностранных языках, то стал для нас блестящим примером в этой области.

Председатель Мао также наставлял нас, говоря о необходимости перенимать литературное и художественное наследие, подходить к нему критически и впитывать все лучшее, что в нем есть:

Располагаем мы таким подспорьем или не располагаем – это далеко не безразлично: от этого зависит, будет ли произведение писателя или художника законченным или сырым, изящным или грубым, будет ли оно на высоком или на низком уровне, будет ли автор творить быстро или медленно.[217]

Заимствования в литературе и искусстве, о которых говорил Лу Синь, схожи с теми, о которых писал председатель Мао. Все поддерживают такую практику.

Как постичь духовную суть этих наставлений? Почему «наша литература не обновится, пока мы не научимся брать»? Как воплотить эти взгляды в реальной работе? Боюсь, здесь могут появиться разные толкования и разные точки зрения. Некоторые из них довольно легко объяснимы, а вот с другими не так просто разобраться. В прошлом на протяжении долгих лет, особенно в период разгула «банды четырех», многие из нас просто не осмеливались говорить ясно – шевелить мозгами было запрещено, потому мы этого и не делали.

Однако заимствования и привнесения нового не должны выходить за рамки двух аспектов: во-первых, формы или художественной ценности,

Однако проблема содержания не так проста. Что именно нам следует перенимать из литературных произведений? Даже если брать лучшее из западной литературы, значение этого заимствования для нас будет заключаться в познании. Мы никогда не станем перенимать ничего напрямую. Например, материалистические идеи в индийской эпической поэме «Рамаяна», такие как презрение судьбы и осуждение загнившей феодальной морали, конечно, весьма ценны. Это одно из лучших произведений, оно словно проникнуто демократическим духом. Однако нужно ли напрямую заимствовать эти идеи? Я уже приводил выше цитату председателя Мао о том, что «от этого зависит, будет ли произведение писателя или художника законченным или сырым, изящным или грубым, будет ли оно на высоком или на низком уровне». Но делается ли в этих словах упор на форму?

Однако задачи, связанные с приобретением и привнесением нового, гораздо шире. Взять, к примеру, загадку эстетического наслаждения. У Чжао Оубэя[221] есть очень популярное стихотворение:

Я согласен лишь с некоторыми его взглядами, например, с тем, что литература должна обновляться по требованию времени, а авторам не стоит придерживаться устаревших шаблонов. Однако, боюсь, он ошибается, утверждая, что в поэзии Ли Бо и Ду Фу нет ничего нового. «Ныне» для Чжао Оубэя – это конец XVIII – начало XIX века, с тех пор уже двести лет прошло! Поэзия Ли Бо и Ду Фу по-прежнему откликается в сердцах людей. Неужели это не факт? Почему разнятся классы, эпохи, государства, народы, а мы по-прежнему наслаждаемся этими чудесными литературными произведениями? Вот и Карл Маркс говорил, что многие древние мифы обладают «вечной прелестью»[222], но что он имел ввиду?

Сам же я не привел здесь никаких новых размышлений. Моей целью было поднять некоторые вопросы, особенно те, что мы не осмеливаемся выразить ясно. Сейчас «банда четырех» разгромлена, духовные оковы разбиты, магический обруч, крепко сжимавший нас, утратил свою волшебную силу[223]. Китайская интеллигенция воспряла духом, полна энтузиазма и творческих порывов. Никто больше не чувствует «запретной зоны», за которую нельзя ступить, – все решительно настроены внести любой возможный вклад в осуществление «четырех модернизаций» и повышение уровня науки и культуры. Наконец-то настало время по-настоящему претворить в жизнь лозунг «пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ»[224]. Мы, люди науки, исследователи, не должны мириться с нашим низким положением. Нужно смело поднимать новые вопросы и раскрывать свои взгляды на проблемы, затрагивать которые раньше не решались. Больше нельзя молчать, осторожничать и придерживаться устаревших шаблонов – консервативных и закоснелых.

Апрель 1978 года

Значение исследований по истории международных связей Китая

В этом году мы отмечаем тридцать лет со дня образования Китайской Народной Республики. За эти три десятилетия нам удалось добиться колоссальных успехов во многих областях, но, к сожалению, в отношении исследований истории международных связей Китая достижения наши весьма скромны.

Основой для нашего стремления к большему, без сомнения, являются преимущества социалистического строя, марксизм и установки председателя Мао Цзэдуна. Еще одна наша сильная сторона – это горячая любовь китайского народа к истории. Помню, как один профессор (я тогда учился за границей) в частной беседе со мной высказал мнение, что в древнем мире наука была только в Греции и Китае, и у китайцев это была именно история. Из этих слов можно заключить, что иностранные ученые высоко ценят нашу традиционную историческую науку. Китайские исторические записи охватывают период более четырех тысяч лет – почти у каждой династии есть своя официальная хроника. Кроме того, существует множество исторических произведений различных жанров, немало ценных исторических материалов содержится в канонических книгах, трактатах древних мыслителей и сборниках сочинений ученых-литераторов. Эти материалы поистине неисчерпаемы. В некоторых из них присутствует искажение фактов, в других имеются классовые предрассудки, суеверия и иллюзии, однако в целом эти записи подробны, достоверны и реалистичны. Важен и вот какой нюанс – в них содержатся записи не только о Китае, но и о других странах. В прошлом многие китайские чиновники, ученые, путешественники, верующие, особенно буддийские монахи, путешествовали и писали о своих странствиях многочисленные заметки. Историки, предпочитавшие не выезжать за пределы родины, собирали материалы со слов других людей и таким образом создавали свои книги. Эти произведения высоко ценятся мировым научным сообществом. Взять, например, «Путешествие в Западный край во времена Великой Тан» («Да Тан Сиюй цзи») Сюаньцзана, переведенное на множество языков. Английский историк Смит был убежден, что переоценить значимость этого произведения невозможно, индийский историк, профессор Мазумдар, отмечал «удивительное изложение» текста. Еще один индийский историк и профессор Али, высказываясь о значимости китайских исторических записей, выразился так: «Без произведений Фасяня, Сюаньцзана и Ма Хуаня мы бы не смогли восстановить ход индийской истории». Что ж, полагаю, нет ни одного исследователя индийской истории, философии, литературы или политической мысли, который не ссылался бы на Сюаньцзана, чей литературный труд, очевидно, занимает в исследованиях Индии очень важное место.

Так почему же, имея такие огромные преимущества, мы не достигли заметных успехов? Причин тому очень много, среди них и отсутствие должного внимания к этой сфере, и нехватка реалистичных знаний об истории отношений Китая и зарубежных стран. «Банда четырех» в годы своего разгула придерживалась национального нигилизма, который проявлялся в национальной мании величия. Дозволялись разговоры о том, как мы будем распространять нашу культуру за границей и как иностранцы будут у нас учиться. Однако стоило только

Сегодня ключевым пунктом в развитии нашей страны и партии стало осуществление «четырех модернизаций», поэтому мы должны тщательно изучать историю отношений Китая и других стран, обдумывать прошлое, познавать настоящее и содействовать развертыванию работы по социалистическому строительству. Поэтому я считаю, что нам следует отбирать, упорядочивать, компилировать и комментировать китайские исторические источники, в которых так или иначе затрагиваются вопросы истории других стран. В то же время мы должны изучать и зарубежные материалы. Такая всесторонняя работа, без сомнения, будет способствовать развитию отношений Китая с мировым сообществом. Я полагаю, что это наш интернациональный долг, которым невозможно пренебречь.

В последние годы я встречал немало иностранных ученых из Индии, Ирана, Японии, Бангладеш, Пакистана, Шри-Ланки, Непала… Все они интересовались исследованиями в данной области. Тысячелетняя дружба этих стран с Китаем – это прекрасная часть мировой истории, достойная гордости, а общее взаимодействие необходимо для каждой из сторон. Разработка же собственных материалов в дальнейшем может стать основой для книги по истории отношений Китая и других государств. Есть даже конкретные предложения, чтобы, например, каждая из сторон обязала нескольких ученых войти в состав исследовательской группы, которая за определенное время напишет такой фундаментальный труд. Мы должны с энтузиазмом откликаться на подобные призывы, сотрудничать с зарубежными учеными, наследовать и развивать нашу достойную традицию, способствовать укреплению дружбы и углублять понимание между нами, чтобы у каждого народа появились блестящие перспективы, чтобы будущее человечества стало еще более прекрасным.

1 мая 1979 года

Как я изучал санскрит

Как я изучал санскрит? Это интересный вопрос. Размышлять на подобную тему мне прежде не приходило в голову, зато я не раз задумывался о том, какую дорогу бы выбрал, будь у меня возможность вернуться на пятьдесят лет назад и начать все сначала. Но на этот вопрос у меня нет ответа, так что нечего тут и рассуждать.

А вот о занятиях санскритом я готов рассказать. Будучи студентом, я изучал западную литературу, основным моим языком был английский, а дополнительными – немецкий и французский. Обучение в университете Цинхуа шло по утвержденной программе, но также при желании можно было посещать и факультативные занятия. Я был эрудитом с весьма разносторонними интересами, поэтому и выбрал много дополнительных лекций. Такими факультативными занятиями для меня стали «Психология литературы и искусства» господина Чжу Гуанцяня и «Переводы буддийских канонов» господина Чэнь Инькэ, где учебным пособием служила «Сутра помоста шестого патриарха»[225].

Религиозным человеком я не был, но буддизм меня всегда интересовал, в первую очередь потому, что Индия и Китай имеют очень давние культурные связи. Мне очень хотелось получше в этом разобраться, но все никак не представлялось возможности. Господин Чэнь расширил мой кругозор и разжег интерес. Как-то раз вместе с несколькими однокурсниками мы обратились к нему с просьбой прочесть нам курс лекций по санскриту, но он ответил отказом. Признаюсь, я тогда потерял надежду освоить санскрит.

Но порой в нашу жизнь вмешивается случай, так произошло и со мной. После окончания университета я около года преподавал китайский в одной из старших школ на малой родине. Эта работа была непостоянной, да и мой общий настрой оставлял желать лучшего: работа не по специальности и складывающаяся в стране социальная обстановка не сулили мне никаких радостных перспектив. И в этот критический момент, когда, казалось, идти было совсем некуда, вдруг наметилась новая дорога: у меня появилась возможность поехать на учебу в Германию, знаменитую своей школой санскрита и подарившую миру целую плеяду ученых в этой области. Многие санскритологи из самых разных стран, включая и саму Индию, учились в Германии. Мне выпал чудесный шанс осуществить свое сокровенное желание, и я был несказанно этому рад.

Итак, я поступил в Гёттингенский университет. Санскрит и пали мне преподавал профессор Эрнст Вальдшмидт. Он и предложил мне выбрать темой для будущей диссертации грамматические изменения в древнеиндийских поговорках. Благодаря этому выбору и была заложена база для моих будущих исследований буддизма и санскрита. После пяти лет упорной работы над диссертацией я успешно защитился и мог планировать возвращение домой, но мне помешала война. Я был вынужден остаться в этом маленьком немецком городе, а моего профессора Вальдшмидта призвали в армию. Его предшественнику Эмилю Зигу было уже за восемьдесят, и он давно вышел на пенсию, однако был вынужден вернуться в университет. Студент у него был один-единственный, нетрудно догадаться, что это был я.

Профессор Зиг имел огромный авторитет в мировом научном сообществе, его имя было неразрывно связано с исследованием и расшифровкой тохарского языка. Несмотря на свой преклонный возраст, он был очень дружелюбным и мягким. Профессор возлагал на меня, молодого человека из далекой чужой страны, большие надежды, вновь и вновь настаивая, чтобы я взялся за изучение тохарского языка и Вед. Решив не разочаровывать старого преподавателя, я приступил к обучению. В то же время из Бельгии в Гёттинген приехал один молодой ученый, его целью также было изучение тохарского у профессора Зига. Зимой, когда небо полнилось снегом, уроки наши заканчивались уже после наступления сумерек. Я боялся, что на скованной льдом скользкой дороге старик может оступиться и упасть, поэтому часто провожал его домой. Мы шли по заснеженным улицам, я поддерживал профессора под локоть, а вокруг стояла глубокая тишина. Проводив его до самой двери, я следил, как силуэт скрывается в темноте, и только потом возвращался домой. С тех пор прошло уже сорок лет, но эту картину я помню и по сей день в мельчайших подробностях. Когда она вновь и вновь предстает передо мной, сердце невольно наполняется теплотой.

Надо сказать, что мое собственное положение было тогда довольно сложным. Бушевала война, и вот уже

Времена были очень голодные, от нехватки еды у меня каждый день кружилась голова. В небе то и дело проносились бомбардировщики, сотрясая ревом весь город и неся на своих крыльях саму смерть… Но господин Зиг, казалось, совсем не обращал на войну внимания. По-прежнему он каждый день работал за столом у окна и не пропустил ни одной лекции в университете. Честно говоря, я очень переживал за него. Однако сам он относился к своему положению спокойно, и это его настроение постепенно передавалось мне. Целыми днями я проводил время за книгами, стараясь не обращать внимания на гул самолетов и пустой живот. Жизнь и смерть не заботили меня, я зажигал лампу, чтобы продлить рабочее время, и отдавал всего себя мертвому языку, который все считали сухим и монотонным. Так незаметно прошло несколько лет.

Если меня спросят, откуда у меня взялась эта страсть к изучению Индии, то простого и короткого ответа я дать не смогу. Любое объяснение, что приходит мне на ум, выглядит недостаточным. Думаю, основой стало ощущение значимости этой науки, но не меньшую важность имели мои личные интересы и склонности. В университете я постепенно осознал, что без понимания истории Индии добиться успеха в познании китайской философии, буддизма, истории искусства и литературы просто невозможно. Народы наших стран связывает долгая историческая традиция культурных обменов и дружбы, и мы должны перенимать и развивать их. Интерес к науке оправдывает и тяжкий круглосуточный труд, и некоторое пренебрежение здоровьем – все эти невзгоды нипочем, если занимаешься любимым делом. Кроме того, я хотел приумножить славные древнекитайские традиции в исследовании санскрита и напомнить научному сообществу, что эта область вовсе не нова для китайских ученых. После эпохи Сун наши связи с Индией постепенно слабели. Буддизм, который раньше был центральным звеном культурного обмена, с XI–XII века постепенно приходил в упадок и едва не исчез совсем. После того как на Восток нагрянули западные колонизаторы, отношения между нашими странами столкнулись с еще большими трудностями. Культурный обмен, процветавший ранее, исчез, словно его никогда и не было. Обе страны находились в бедственном положении, и ни о каком изучении санскрита говорить не приходилось.

А вот до эпохи Сун, особенно в эпоху Тан, дела обстояли совсем иначе. Изучение санскрита пользовалось популярностью среди китайцев, и уровень знаний был очень высок – ни одна из прочих стран, исключая, разумеется, саму Индию, не могла соперничать в этом с Китаем. Но с тех пор прошло много времени, на нашу долю выпало немало испытаний, так что, к сожалению, о санскрите с тех пор мы позабыли.

После образования Нового Китая я не раз бывал в Индии. Взаимная любовь наших народов всегда трогала меня. Многие индийские ученые также активно занимались историей культурных обменов между Китаем и Индией, находя все больше доказательств необходимости и даже неизбежности такой дружбы. Но даже эти корифеи науки не знали, что Китай имеет очень давние традиции изучения санскрита, а потому нам нужно было восстановить свое положение не новичков, но бывалых исследователей.

Весной прошлого года я вновь посетил Индию. В честь моего приезда университет Дели организовал встречу, где во время приветственной речи я озвучил данные, свидетельствующие о более древней истории культурных обменов между Китаем и Индией, нежели было принято считать. Также подобная встреча состоялась и в университете Османия, который находится в Хайдарабаде. Это было действительно масштабное мероприятие, где собрались представители многих университетов. Ректор Османии произнес приветственную речь, после которой попросил меня рассказать о проблеме сочетания образования и производительного труда в Китае. Я страшно удивился и испугался – как можно говорить на такую важную тему без подготовки? Но тут мне пришло в голову рассказать об истории изучения санскрита в Китае.

Я напомнил слушателям, что традиции изучения санскрита в нашей стране имеют глубокие корни, поговорил и о былых успехах китайцев на этом поприще. К сожалению, сейчас данному факту не уделяется должного внимания ни у меня на родине, ни в других странах. Для наглядности я упомянул несколько произведений, среди которых были, например «Жизнеописание Наставника Трипитаки из монастыря Дацыэнь при Великой Тан», где имеется отрывок, объясняющий грамматику (учение о значениях слов) санскрита; «Записки о письменных знаках санскрита» Чжигуана эпохи Тан, посвященные санскритской письменности. Рассказал и про «Санскритский тысячесловный текст» Ицзина эпохи Тан – еще одну весьма ценную книгу, в которой санскрит предлагается учить старым и проверенным китайским способом. Книга содержит примерно тысячу слов – небо и земля, солнце и луна, инь и ян, день и ночь, ясный и тусклый, гром и молния и так далее. Тому, кто взялся за изучение санскрита, следует заучить ее содержание наизусть, о чем в предисловии говорит и сам Ицзин: «Данная книга отличается от старого „Тысячесловия“. Если читать ее год или два вместе с „Записками о письменных знаках санскрита“, вы научитесь переводить с санскрита».

Однако санскрит совсем не такой, как китайский, у него необыкновенно сложные грамматические изменения, и, разумеется, возникает вопрос – можно ли справиться с переводами, если просто выучить слова? Как бы то ни было, оптимистичный настрой Ицзина мне очень импонирует… Также надо сказать о «Танской письменности санскрита» Цюаньчжэня и «Словнике санскрита» Лияня эпохи Тан – в этих книгах содержится лексика. «Танская письменность санскрита» схожа с «Тысячей слов на санскрите», а «Словник санскрита» составлен так, что в начале идут слова на китайском, а затем на санскрите, этим он отличается от современных словарей, где для удобства слова расставлены в лексикографическом порядке. Однако самыми ранними были книги, где слова санскрита записывали иностранными письменными знаками.

К сожалению, нам мало что известно об изучении санскрита в эпоху Тан. В четвертом цзюане «Продолжения жизнеописаний достойных монахов», «Жизнеописании Сюаньцзана», есть такая фраза: «Сюаньцзан остановился в столице, где несколько дней вместе с чужеземцами осваивал книжный язык, медитировал и искал учеников». Очевидно, Сюаньцзан учил язык в Индии вместе с другими такими же охотниками до новых знаний.

После его смерти прошло несколько десятилетий, и в эпоху Ицзина условия для изучения санскрита в Китае улучшились. Сам Ицзин и другие авторы написали несколько книг, которые помогали монахам овладеть санскритом, что нашло свое отражение в «Жизнеописаниях достойных монахов, в правление Великой Тан искавших дхарму в Западных краях» Ицзина. В «Жизнеописании Сюаньцзана» есть такие строки: «В годы Чжэньгуань начал изучать санскрит у наставника Сюаньчжэна храма Дасиншань», а в «Жизнеописании Шибяня» сказано так:

Выше я кратко изложил ситуацию с изучением санскрита в эпоху Тан в Китае, подтверждающую, что для нашей страны эта область науки не нова и имеет весьма глубокие корни. Сейчас главной задачей китайских исследователей становится наследование и продолжение этой давней традиции.

Но развивать следует не только языкознание – в других областях науки также есть много работы, которую мы можем выполнить. Известно, что в основном переводы с санскрита на языки народностей Китая (китайский, тибетский, монгольский, маньчжурский, а также древнеуйгурский, хотанский, языки городов-государств Яньци и Цюцы) составляют многочисленные буддийские каноны; их так много, что невозможно подсчитать. Это целые горы книг, содержание которых зачастую не ограничивается одним объяснением буддийского учения. Во многих книгах под видом буддийских канонов рассказывается о естественных науках, например, об астрономии или медицине. Индийский народ очень ценит эти переводы и считает собственным культурным наследием. К сожалению, оригинальные тексты в Индии не сохранились, остались лишь китайские переводы. Несколько лет назад было запланировано снова перевести их с китайского на санскрит.

Оказавшись в Индии сразу после образования КНР, я видел результаты этого колоссального труда. Будучи в очередной индийской командировке два года назад, я с удивлением узнал, что работа еще не закончена, и это подтверждает серьезный настрой индийского народа, что не может не вызывать уважение. Все мы искренне надеемся, что придет время, и этот великий труд окупится, со своей же стороны могу сказать, что китайцы тоже должны усердно и добросовестно исследовать эту культурную сокровищницу. Сегодня многие мировые страны занимаются этим, например, нет ни одной относительно развитой с точки зрения науки европейской или американской страны, которая не достигла бы в данной области выдающихся результатов. Это относится и к Японии. Мы отстаем от них по разным причинам, и если не начнем догонять, то разрыв между нами только увеличится. А когда мы утратим ритуал и станем изыскивать его у варваров, сожалеть будет уже поздно.

В богатейшем собрании китайской исторической литературы есть немало записей о торговых и культурных обменах между Китаем и Южной, Восточной, Западной Азией, а также странами Африки. Все это жемчужины человеческой культуры, здесь ни одна страна мира не может сравниться с нами. Особенно много материалов об Индии, и они представляют собой величайшую ценность, а некоторые из них все еще ждут своего исследователя. Отрадно знать, что в последние годы индийские ученые стали уделять этой области все больше и больше внимания, они пишут научные статьи и переводят немало китайских текстов. Кроме того, со стороны Индии было высказано предложение создать целостную, законченную историю отношений наших стран, что поспособствует сотрудничеству и укреплению традиционной дружбы между народами Индии и Китая. Мой личный долг, как китайского ученого, – продолжить исследовательскую работу в этом направлении.

И пусть мои рассуждения об изучении санскрита и связанных с ним дисциплин не претендуют на новаторство, я хочу лишь напомнить о важности этой работы. Только так, при определенном упорстве и настойчивости, не страшась никаких трудностей, можно добиться успеха. История развития науки полностью подтверждает: лишь тот, кто усердно трудится, дорожит каждой минутой, не боится карабкаться вверх, будет достоин покорить высочайшие пики науки. Старательность дает больше, нежели талант, а тяжелый труд превыше вдохновения. Для меня это непреложная истина. Если думать лишь о том, как бы отсидеть восьмичасовой рабочий день, хвататься то за одно, то за другое дело или халтурить, то не стоит рассчитывать на хороший результат. Древние китайцы говорили: «Время дороже золота». Действительно, кто не умеет дорожить временем, тот совершает медленное самоубийство. Конечно, нельзя забывать, что «тетиву стоит то натягивать, то ослаблять, управлять стоит, руководствуясь и военными, и мирными принципами». Я хочу сказать – если умеешь работать, то умей и отдыхать.

Объясню на личном примере. За границей я в основном изучал древнеиндийские пословицы и буддизм в связи с санскритом. В последние несколько лет за рубежом я также до некоторой степени освоил тохарский язык. Интерес ко всем этим предметам у меня был глубочайший. Однако, вернувшись на родину, я понял, что у меня нет даже самых базовых книг по этим дисциплинам. Воистину, правы были древние, когда говорили: «Даже самая умелая хозяйка не сварит кашу без крупы», тем более это относится ко мне, которому было куда как далеко до «умелой хозяйки»! Поговорка гласит: «Какого размера у вас миска, столько риса вы съедите». Вот и мне пришлось есть рис в соответствии с размером своей миски, иными словами, менять или частично менять профессию.

Материалы мне приходилось искать буквально повсюду, и порой то тут, то там они действительно находились, таким вот образом и продвигались мои исследования. За девяносто лет я превратился в настоящего эрудита. Иногда воспоминания о былой деятельности вызывали у меня нестерпимое желание продемонстрировать свое искусство, я возвращался к прежним занятиям, но, опять сталкиваясь с отсутствием материалов, понимал, что за границей уже вышло несколько новых книг, только вот для меня они недоступны. Оставалось лишь тяжко вздохнуть и оставить работу. Это горькое чувство не понять тому, кто не испытал его.

Так каков же будет ответ на вопрос, заданный в начале этой статьи? Если обратить время вспять и вернуться на пятьдесят лет назад, избрал бы я ту же дорогу? Думаю, теперь читатель понимает, почему я задал такой, казалось бы, странный вопрос. Он скрывает в себе досаду, раскаяние, сомнения, колебания, недовольство… Я не могу прямо ответить на него, потому что упорно придерживаюсь своей профессии, а также потому, что так и не удовлетворил свою жажду познания. Невозможно насытиться, глядя на сливы издали, но не лучше ли, когда есть сливы, на которые можно смотреть издали, чем когда их нет совсем? Сейчас ситуация несколько улучшилась: темные тучи, заслонявшие небо над моей родиной, разошлись, и перед восхищенными глазами предстал во всей красе путь «четырех модернизаций».

Дописано 26 февраля 1980 года

Размышления о методах исследований в области литературы

Взгляды, которые я хотел бы изложить сегодня, я обдумывал и формировал долгие годы. Претендовать на истину в последней инстанции я не собираюсь, но все же хочу поделиться своими размышлениями, уповая на то, что кому-нибудь они все же пригодятся.

Сначала поговорим о повышении уровня теоретических исследований зарубежной литературы.

На мой взгляд, прежде всего следует развивать исследования теории марксизма-ленинизма. С этим учением я познакомился уже после образования КНР. Боюсь, что, как и многие другие интеллигенты, марксизм-ленинизм я изучал не практически, а теоретически. Тем не менее, изучив историю развития общества от первобытного к коммунистическому, я ясно осознал, что, каким бы затруднительным ни было положение социума, наступление коммунизма неизбежно. История развития общества дала мне понять, что этот путь верный и обусловлен наукой, а осуществление конечной цели является лишь вопросом времени.

Огромное впечатление на меня произвел «Капитал», также я познакомился и с политической экономией марксизма, которая показалась мне весьма убедительной. Надо сказать, что в Новом Китае невозможно изучать литературу в отрыве от изучения марксистско-ленинской теории, от ее классических произведений. Взять, например, «Письма без адреса» Г.В. Плеханова: его мысли о том, что искусство – это орудие классовой борьбы, показались мне весьма разумными. Но, пожалуй, если бы В.И. Ленин не признал идеи Плеханова, боюсь, тот не занял бы своего нынешнего положения. Я всем настоятельно советую прочитать эту книгу.

Также неплохой и вполне резонной мне кажется теория литературы немецкого философа Франца Меринга[227]. Считаю уместным выдвинуть своим читателям и себе самому такое требование: нам следует больше изучать марксистско-ленинскую теорию литературы! Те, кто ее не читал, должны приступить без промедления, а те, кто уже знаком с ней, пусть перечитают, поскольку теоретические книги очень сложно понять с первого раза.

Другой вопрос, который меня занимает, – это китайская теория литературы. Она имеет очень давнюю историю и высокий уровень развития. Благодаря своей аргументированности она сформировалась в независимую систему, одну из четырех древних цивилизаций. Трудов по китайской теории литературы существует великое множество, отмечу здесь «Историю китайской литературной критики» Го Шаоюя и «Историю китайской литературной критики» Ло Гэньцзэ. Товарищи также могут прочитать избранные древнекитайские сочинения по литературной теории и критике, составленные господином Го. Отдельно порекомендую «Историю критики китайской теории литературы и искусства» Минь Цзэ – этот автор еще не стар, да и книга его не такая объемная, как труд господина Го, но изложение текста в ней систематизировано, а предмет подан очень четко. По мнению господина Чжу Гуанцяня, особенность этой книги еще и в том, что она написана в нетипичном для китайца стиле. На мой взгляд, это комплимент и характеристика некоего развития, ведь если бы Минь Цзэ писал так же, как старшее поколение, то это значило бы, что никакого прогресса нет. А так налицо историческая закономерность. Это ведь так очевидно – мы не можем позволить себе рассуждать, как старуха Цзю-цзинь[228], ведь такие мысли не позволяют рассмотреть реальный мир. В то же время не стоит опасаться, что молодые товарищи без усилий превзойдут старших; а тот, кто говорит, что моложе меня, а потому без усердия превзойдет, тот просто набивает себе цену и в дальнейшем ни в чем не преуспеет!

Но вернемся к книгам. Всем, кому интересна литературная критика, следует обязательно почитать древнекитайские сочинения: «Рассуждение о литературе» («Луньвэнь») из трактата «Рассуждение о классическом» («Дяньлунь») Цао Пи, «Оду изящному слову» («Вэньфу») Лу Цзи, «Категории поэтических произведений» («Ши пинь») Сыкун Ту эпохи Тан. А особенно я рекомендую к прочтению «Разные суждения о поэзии жанра цы» Ван Говэя. Они состоят из коротких текстов, в каждом из которых излагаются мысли о теории литературы и искусства. Также огромной славой во всем мире пользуется «Резной дракон литературной мысли» («Вэнь синь дяо лун») Лю Се. Этот трактат наиболее тщательно изучали японцы, а из китайских исследователей старшего поколения я могу отметить господина Ян Минчжао из Сычуаньского университета и господина Фань Вэньланя, историка. Есть и молодые исследователи, такие как Ван Юаньхуа. Он отправил мне свою замечательную работу «О создании „Резного дракона литературной мысли“», которая напомнила мне труд Минь Цзэ, возможно, потому эти авторы примерно одних лет, оба живо интересуются современной литературой и пишут совершенно иначе, нежели «старая гвардия». Ван Юаньхуа представил свои взгляды на «Резного дракона литературной мысли» в минувшем году на международном форуме в Японии, чем прославил нашу страну. Содержание и основные теоретические пункты «Резного дракона…» очень нелегко объяснить, для этого потребуются усилия нескольких поколений исследователей.

Иной вопрос – западная теория литературы. Принято считать, что в ее основу легли труды Платона и Аристотеля, но на самом деле ее зарождение произошло гораздо раньше. В книге «История западной эстетики» Чжу Гуанцяня рассматривается Древняя Греция и в качестве примера приводятся труды Пифагора, который был не только математиком и естествоиспытателем, но и теоретиком литературы. Весьма примечательно, что он рассказывал о литературе с позиции точных наук. После него так же поступали Платон и Аристотель, о чем всем известно. На мой взгляд, «История западной эстетики» господина Чжу полезна для прочтения и совсем не сложна для понимания. Также полезны книги Минь Цзэ или господина Го Шаоюя по китайской литературной критике, которые помогут постичь оба направления – и восточное, и западное.

Конечно, наш путь иной, чем у Греции. По моему мнению, в Греции с самого начала теории литературы уделялось много внимания, а у Аристотеля были и другие многочисленные теории, поскольку именно естественные науки тесно связаны со всей его философской системой. Пожалуй, всем известна его теория драмы. Древние греки всегда придавали большое значение трагедии и комедии. По знаменитой теории Аристотеля, трагедия может очистить мысли и душу человека. Его методы анализа произведений отличаются от методов наших

Китайская теория литературы не слишком детальна, она позволяет читателю составить собственно впечатление. Выходит, что на Западе больше внимания уделяли анализу, в Китае – обобщению. Затем, в эпоху Тан, появились рассуждения о поэзии, особенно примечательны, на мой взгляд, «Категории стихов» («Ши пинь») Сыкун Ту, где лирика подразделялась на двадцать четыре категории (двадцать четыре «предела»). Впоследствии многие, говоря об изяществе стиха, цитировали Сыкун Ту:

Эти слова известны всем, и в нашей литературной критике мы должны подражать этому высокому и с точки зрения формы, и с точки зрения духа идеалу. Китайская литературная критика с большим вниманием относится к изяществу, к красоте стиха. Западная литературная критика, начиная с Древней Греции и далее, во времена Средневековья и Возрождения вплоть до современности, развивалась систематически, но совсем не так, как наша. Например, в «Категориях стихов» Сыкун Ту сплошь отражены впечатления: выразительность и сочность, сдержанность, отточенность, изысканность, широта, иносказательность стиха. В истории китайской литературной критики некоторые выступали за «изящество стиха», другие – за «одухотворенность», оперируя этими понятиями в оценках произведения. Ван Фучжи утверждал, что в стихотворении важнее всего «чувственность». Ван Говэй в «Разных суждения о поэзии жанра цы» говорил о «пределах», утверждая, что они характерны для хороших стихов, а плохие им не соответствуют. Если бы мы не познакомились с европейско-американской теорией, я бы нисколько не сомневался в ясности наших понятий, но теперь думаю, что объяснить их будет довольно трудно. Как передать, что вкладывается нами в слова «выразительный и сочный», «душа», «изящество стиха», «предел», ведь это толком не перевести и на современный китайский…

Ван Говэю также принадлежит понятие «отделенности и неотделенности». Впечатление «неотделенности» может остаться только после прочтения по-настоящему хорошего стихотворения. Вот, например, строка «У пруда вырастают весенние травы» из стихотворения Се Линъюня. Ван Говэй полагал, что в ней есть «неотделенность», поскольку стихотворение можно понять сразу, нет никакого отчуждения от строки, непонимания. «Отделенность» же появляется, когда о весенней траве говорят с помощью устоявшегося выражения «пруд семьи Се». Весенняя трава упоминается иносказательно, о ней не говорится прямо, это и есть «отделенность». Конечно, ведь в употреблении устоявшихся выражений нет ничего выдающегося, их использование – это и есть абсолютная «отделенность». Все эти термины, включая приведенные в «Категориях стихов» Сыкун Ту, очень трудно объяснить. Мы, китайцы, понимаем их мгновенно, но если нас спросят о сути, то наступит некое замешательство.

Именно поэтому объяснять китайскую теорию литературы необходимо логическим языком, не прибегая к образам. В Древнем Китае, начиная с эпохи Поздней Хань и в особенности во времена Южных и Северных династий, суждение о человеке выносили в соответствии с его образом, например, «подобный только что поднявшемуся из воды лотосу». Но известно ли вам, каков только что поднявшийся из воды лотос? Он хорош или плох? Однозначного ответа на это нет. Метафоры предоставляют вам образ, вы его принимаете, и он оживает в ваших мыслях, постепенно становясь зримым. Согласен, это кажется немного странным. Мы все понимаем, что такое только что поднявшийся из воды лотос, но у каждого может быть свое собственное восприятие этой формы, своя, так сказать, мысленная обработка.

И, конечно, в стихах особое внимание уделяется изяществу слога. Ли Бо и Ду Фу – великие поэты, их произведения очень отличаются, и авторство узнается буквально по первой строке. В то же время объяснить словами эту разницу весьма непросто. Общее представление дается с помощью таких слов, как «выразительный и сочный», а далее читатель уже сам должен анализировать услышанное. Такие особенности, сохранившиеся у нас, западная литературная критика выразить не может. Однако, сказав это, необходимо отметить и то, что наша литературная теория довольно общая и пытается охватить все разом.

Так как же нам усвоить марксистско-ленинскую теорию литературы и искусства, китайскую теорию литературы и западную теорию литературы? Ведь если получится это сделать, мы окажемся одной из самых передовых стран в мире! Пожалуй, тут будет уместно сравнение китайской и западной медицины. Первая в лечении болезней пользуется традиционными методиками, например, иглоукалыванием, но она основана на эзотерических учениях, принципы которых сложно постичь. Я ни в коем случае не говорю, что китайская медицина ненаучна, поскольку она неоднократно доказывала свою состоятельность. Я имею в виду, что следует объяснять китайские концепции, а это возможно только при повышении теоретического уровня. Надеюсь, многим доведется прочесть, например, «Разговоры с Гёте» Иоганна Петера Эккермана, который, будучи секретарем Гёте, общался с писателем каждый день, составлял записи, а после оформил их в полноценную книгу. Эккерман привел пример: однажды Гёте показал ему написанную маслом картину, спросив, нравится ли она ему. Секретарь ответил, что картина прекрасна, это великое произведение. Гёте спросил, нет ли в картине чего-то вызывающего вопрос. Эккерман ответил, что не замечает ничего подобного. На заднем плане было нарисовано солнце, а в центре находилась фигура человека. Гёте сказал, если солнце сзади, а человек здесь, где же должна быть тень? Если солнце там, а человек в центре, то тень должна падать в сторону зрителя, не так ли? Так, подтвердил Эккерман, значит, тень нарисована неверно. Гёте спросил, так почему же вы не заметили ошибки? Толкование Гёте относительно этого случая необязательно правильно. Оно словно утверждает: великий художник может изменить природу, и мне кажется, в этом есть смысл. Философия Гёте очень интересна, он полагал, что художник нарисовал нечто противоречащее законам природы и ввел вас в заблуждение, однако ошибки вы не заметили, так не великое ли это произведение? К сожалению, нельзя сказать, что каждое великое произведение таково. Надеюсь, что товарищи прочитают «Разговоры с Гёте», этот текст можно рассматривать как художественный. Также следует прочитать «Лаокоона» и «Гамбургскую драматургию» Готхольда Эфраима Лессинга[230], труды Генриха Гейне о романтизме и произведениях Виктора Гюго, а по возможности – книги других великих литераторов, входящих в единую, родственную древнегреческой теорию литературы. Эти авторы были идеалистами, но с их сочинениями нужно ознакомиться. На Гёте, например, навешивают ярлык абсолютного идеалиста, но я полагаю, что это ошибочно. Так, изучая растения, он обнаружил, что и цветок, и лист происходят от одного органа, мы же всю жизнь смотрим на цветы, не задумываясь об их связи с листьями.

Кроме уже названных книг, товарищи могут также почитать, что говорил о литературе и искусстве М. Горький. Это чтение совсем не утомительно, то есть, например, если вы устали, возьмите томик Горького – просто снять усталость и углубить свои знания.

Есть

Понятие «эмпатия» австрийского психолога Теодора Липпса означает перенос наших чувств на природу или материальный мир. Например, когда мы смотрим на движение облаков в небе, эта картина кажется нам красивой. Есть потрясающие природные объекты, например, Тайшань и Хуаншань. И пусть все это буржуазные теории пятидесятилетней давности, мы ведь можем о них поразмышлять! У меня нет ответа, почему что-либо красиво, пусть буржуазия ответит с помощью психологии. Теодор Липпс и Зигмунд Фрейд были врачами и чепухи не говорили. Я не разбираюсь в современных зарубежных течениях в теории литературы и искусства и думаю, что в преклонении перед ними мало пользы. С другой стороны, и абсолютное их отрицание – это путь в никуда. Нам следует разбираться в иностранных течениях, изучать их при любой возможности, и только после этого решать, что принять, а что нет. Такой путь мне кажется правильным.

Сейчас вошел в моду экзистенциализм, особенно среди молодежи. Однако совершенно неясно, что же конкретно под этим подразумевается. Порой кажется, что любителю экзистенциализма достаточно ухватить какую-то часть понятия. Но он совсем не прост! Сейчас появилось столько диковинных литературных течений, но я думаю, что лет через двадцать от многих из них и следа не останется, как не осталось многих доктрин, возникших после Первой мировой войны. Всему тому множеству современных веяний, включая учение «потока сознания»[231], ни в коем случае не стоит слепо доверять. Есть, например, «туманная поэзия»[232], которой лично я упорно сопротивляюсь. Те, кто пишут ее, на мой взгляд, почти мошенники, а те, кто читают, – просто кретины. Великая цель литературы – писать для людей произведения, которые можно понять, а если написанное непонятно, так может автору и писать его не следовало?

А что же индийская теория литературы? Ее история насчитывает более двух тысяч лет, и этот великолепный материал для изучения имеет уникальные особенности.

В индийской теории литературы драма неотделима от танца. Нет ни одного индийского фильма, где бы внезапно не зазвучала песня, которую обязательно сопровождает танец. На вопрос, отчего так происходит, индийцы ответят: у нас есть два условия для фильмов, первое – в фильме должны быть песни и танцы, иначе никто не купит билеты в кино, и второе – фильм должен быть длинным. Если он короче четырех часов, то это вообще не фильм.

У нас тоже есть подобные драматические произведения. Песня и танец сочетаются в шаосинской опере юэцзюй, а в пекинской опере цзинцзюй и хуанмэйской драме переплетаются стихи и проза. В Европе таких сочетаний нет. Однажды я побывал в европейской опере. У меня была программка с напечатанным либретто. Текста там было всего две страницы, содержание которых, на мой взгляд, совершенно не важно. Певцы повторяли одни и те же слова снова и снова, как в китайской драме «Маневр в пустом городе»[233], сюжет которой давно известен и пользуется неизменной популярностью уже несколько десятилетий. Да, пожалуй, ради сюжета стоит смотреть, например, «Хо Юаньцзя»[234]… Но следует отметить, что иностранные оперы, конечно, уделяют внимание звучанию и мелодии, равно как и наш «Маневр в пустом городе», в зависимости от того, кто поет.

Современный драматический театр Китая отличается от традиционного – он полон заимствований с Запада. Как-то раз я спросил у одного человека из театрального института, принимают ли крестьяне современный драматический театр, и тот в ответ покачал головой. Вот, например, простые граждане Пекина: большинству из них нравится хэбэйская музыкальная драма пинцзюй. Что до меня, то я вовсе не специалист по театральным жанрам, но порой и от дилетанта может быть польза – он способен увидеть проблемы, которые не видит специалист. Кстати, к таким проблемным моментам я отношу вопрос о том, есть ли в драматическом театре национальный характер.

Знаете, есть один очень забавный момент. Вот если бы вы пригласили меня в драматический театр, я бы предпочел поехать на автобусе, ведь там каждый человек – актер, отлично вошедший в роль. Один ругается, другой беседует, третий смеется, и все это куда реалистичнее, чем на театральной сцене! Конечно, это несколько одностороннее наблюдение.

Вернемся к литературе. В целом я считаю, что с точки зрения теории литературы Индии кое-чего не хватает, но нельзя отрицать и некоторых весьма интересных деталей. Так, в книге по теории литературы есть пример – слово, которое переводится как «хижина на реке Ганг». У него целых три смысла: первый – формальный (хижина может стоять только на берегу и не может находиться на поверхности реки); второй – расширенный (хижина находится на реке Ганг); и третий – скрытый (священный покой, поскольку река Ганг священна, а хижина символизирует покой). Последняя трактовка – наивысшая, она напоминает китайское понятие «скрытого смысла». Европейцы о таком не говорят или не придают этому значения. Мы же в Китае говорим о «вкусе» языка. Речь о ситуации, когда говорящий не рассказывает что-то напрямую, но вкладывает особое потайное значение, которое долго оттачивает перед тем, как сказать. Это

Следующий вопрос – проблема китайского языка. Надеюсь, товарищи будут осваивать древнекитайские тексты. Присутствующие здесь молодые люди изучают зарубежную литературу, но и в этой области не обойтись без базовых навыков китайского. Поэтому нужно выучить наизусть двести старых стихов ши и цы и запомнить несколько десятков древних сочинений. Не хочу никого пугать, но очень трудно написать сочинение, которое обладало бы каким-либо литературным изяществом, не зная того, о чем я только что сказал. Надеюсь, что это понятно каждому. Нужно читать больше классических литературных произведений, особенно романов. Советую всем «Неофициальную историю конфуцианцев», которая по языку не уступает китайскому классическому роману «Сон в красном тереме». Лично я прочел его семь раз. Такие книги достойны этого. В «Избранном» Дэн Сяопина говорится о литературной выразительности перевода. Если хороший оригинал в вашем переводе теряет изящность, вы тем самым обижаете автора. Критические статьи нужно писать логично, но с долей литературной элегантности. Выразительная сила «Неофициальной истории конфуцианцев» очень велика, а язык достигает совершенства. Для описания незабинтованных ног бедных трудящихся женщин там используются слова «две крупные ступни» (大着一双脚). Слово «крупный» (大) здесь очень подходит, никакое другое его не заменит. Так не нужно ли и нам, исследователям зарубежной литературы, сделать наши тексты выразительнее? Идеологических заимствований в иностранной прозе и поэзии делать не следует, но художественные приемы – это совсем другое дело. Например, нам стоит обратить внимание на средства выразительности в «Рамаяне».

Также я хочу затронуть сегодня вопрос о важнейшей роли иностранных языков. В наше время знать лишь один язык недостаточно – чем больше языков вы выучите, тем лучше. Прежде всего нам необходим английский, сейчас это язык мирового общения. Маленький пример: всем известно, как немцы гордятся своей культурой и знаниями, в музыке у них есть Бетховен, в литературе – Гёте, в естественных науках – множество известных имен. Так вот, когда я ездил в Германию в 1981 году, мой 86-летний учитель, один из мировых авторитетов в области санскрита, подарил мне несколько книг на английском! Не увидь я это собственными глазами – никогда бы не поверил. Сегодня даже немцы признают, что английский язык завоевал ведущие позиции. Книги, написанные на немецком, не прочитают ни в Африке, ни в Индии, но книги на английском облетят весь мир. Надеюсь, товарищи будут изучать иностранные языки, и в первую очередь – английский.

Кроме того, не стоит забывать о знаниях! Нельзя заниматься литературой без обширных познаний в истории, географии, культуре, экономике и общественном устройстве изучаемых стран. Не буду много говорить об этом.

Далее, необходимо разбираться в науке и технике. Товарищам следует подучить математику, чтобы полноценно использовать компьютеры. Сейчас этот вопрос стал одним из самых насущных. Конечно, сам я уже стар, и мне трудно научиться этому, да у меня и нет такого стремления, но молодым это просто необходимо. Однажды в Пекинском университете проводили литературный форум, и один товарищ принес книгу по литературной критике, очень толстую и сплошь заполненную математическими формулами. Хань Суинь тогда сказал мне: «Сейчас тому, кто занимается в Китае литературой, без компьютера не обойтись». В Америке компьютеры – вполне обычное явление, у каждого есть компьютер, и это очень удобно. Мне известно, что во Внутренней Монголии весь текст монгольской версии «Сокровенного сказания монголов» внесли в компьютер, и теперь ученым очень легко исследовать грамматику этого произведения. Мы же до сих пор при поиске источников нагромождаем друг на друга библиотечные карточки. На компьютере достаточно нажать на кнопку, чтобы за пять минут нужный источник появился перед вами. После Второй мировой войны человечество стремительно развивалось, в естественных и социальных науках также произошел бурный подъем, а Китай отстал от мира. В начальный период после образования Китайской Народной Республики наша экономика была намного лучше японской. Япония ведь тогда полностью находилась в руинах. А что же теперь? В 1946 году я покинул Германию. Тогда она была в абсолютно безнадежном состоянии. Несколько лет назад я снова побывал там и увидел, какие огромные, небывалые перемены произошли с этой страной. Мы же пока сильно отстаем. Сейчас в центре господствует совершенно верный настрой, что нужно развиваться в четырехкратном темпе. Необходимо осознать: если мы не отвечаем требованиям мировой обстановки, то отстаем, а отстающих не щадят. Нам спешно нужно догонять тех, кто ушел далеко вперед. Надеюсь, наша молодежь будет ценить каждую секунду, а не думать только о том, как бы получше обставить собственный дом. Мой дом, кстати, весьма прост, но не буду лукавить, я и сам не против обустроить его по возможности хорошо. Однако не нужно сегодня приобретать все важные для семьи и дома вещи, чтобы завтра разлечься на диване. Некоторые говорят: «Время – деньги». Я говорю: «Время – это жизнь». Не обращайте внимания, что я старше некоторых из вас на пятьдесят лет, ведь годы проходят мгновенно. Если сейчас не прикладывать усилия, то в будущем, весьма вероятно, придется раскаяться. Недаром говорят: «Кто не учится смолоду, тот сожалеет в старости». Сейчас я немного грущу, что в детстве старался не так, как стараюсь теперь. Я очень усерден, но я уже стар. Товарищи, вы непременно должны дорожить временем! Советую вам повесить в ваших комнатах дощечки с надписью: «Болтать не дольше пяти минут».

Сегодня я сказал очень много, обращаясь к молодым товарищам. Прошу прощения за то, что, пользуясь своим возрастом, наговорил столько слов. Прошу вас высказывать вашу критику.

7 мая 1984 года

Изложенные выше взгляды я формировал многие годы на основе собственных наблюдений. Я неоднократно высказывал их в разных учебных заведениях, однако никогда не записывал полностью. В этот раз я выступал в Шанхайском институте иностранных языков, также не опираясь на письменный черновик и даже без подробных тезисов. Приведенный текст записан на основе аудиозаписи моей речи. В нем сохранены мои оригинальные слова. Многие из начальных формулировок были недостаточно точны, иногда не слишком логичны. Я хотел бы переписать этот текст, но на это у меня нет времени. Потому я выношу его на суд читателей со всеми шероховатостями. Прошу принять лишь основное содержание этой лекции, впитать то, что вы посчитаете полезным и отказаться от того, что не ценно для вас. Также можно и критиковать то, что показалось абсурдным. Принимать критику я готов.

6 июня 1984 года

Зарубежная литература в моей жизни

Попробую рассказать о том, какую роль играет зарубежная литература в моей жизни, хотя, честно признаться, дело это сложное, и я даже не знаю, с чего

Пожалуй, сперва следует сказать, что английский язык я начал изучать в начальной школе. В то время мне только исполнилось десять лет, и, разумеется, я ничего не понимал в литературе, но уже тогда смутно осознавал, что иностранные языки – это интересно. Занятия английским шли вечером после основных уроков. Сейчас в моей памяти сохранилось воспоминание о том, как я в сумерках возвращался домой с этих занятий и шел по дорожке, вдоль которой росли пышные кусты пионов. Пурпурные шапки их цветов сливались с темно-зелеными листьями и источали такой сильный аромат, что, казалось, он бил прямо в нос. С тех самых пор занятия английским неизменно ассоциировались у меня с прекрасными пионами. Пожалуй, это одно из самых ярких моих воспоминаний о начальной школе.

Занятия английским продолжились и в средней школе. Здание школы располагалось в необычайно красивом месте на берегу озера Даминху. Мимо протекала чистая речка, по берегу которой росли ивы; летом мы постоянно слышали стрекот цикад. На заднем дворе школы зеленели густые и обширные заросли тростника, в воздухе витал аромат лотосов. Это был прямо-таки рай на земле. Преподаватель у нас был замечательный и английским владел прекрасно. Помню, как мы сдавали ему сочинения на проверку, а он порой не отмечал в них ошибки, а просто перечеркивал всю работу и сам переписывал ее заново. Вероятно, это свидетельствовало о его невероятном трудолюбии. Пожалуй, из тех времен я более всего и отмечу эксцентричного учителя да прекрасный кампус, в котором проходила моя тогдашняя жизнь.

В старшей школе мне исполнилось пятнадцать лет. Английский я учил по-прежнему, и уже тогда начал понемногу интересоваться немецким. Примерно в то же время у меня стал появляться интерес к зарубежной литературе. Произошло это, как ни странно, благодаря преподавателю китайского языка. Первые два года старшей школы я учился при Шаньдунском университете, и моим преподавателем китайского был господин Ван Куньюй. Он писал в стиле гувэнь тунчэнской школы, кажется, даже было издано собрание его сочинений. Спустя некоторое время Ван Куньюй стал преподавателем в Шаньдунском университете. Сочинения мы писали на вэньяне и всячески подражали стилю тунчэнской школы. Учитель благосклонно отнесся к моим работам. «Лаконично и сильно, свободно и доходчиво» – так он отозвался о моих текстах, чем несказанно меня удивил. Его похвала стала для меня огромным стимулом.

Последний год обучения я провел в провинциальной школе Шаньдуна в Цзинани. Адрес школы, как и сама обстановка, изменились после Кровавой расправы 30 мая[235]. Учителями китайского у нас тогда были известные писатели Ху Епин, Дун Цюфан (Дун Фэнь) и Ся Лайди. Господин Ху Епин учил нас всего несколько месяцев, но вскоре Гоминьдан объявил его в розыск, он бежал в Шанхай, где героически погиб. Заменил его господин Дун Цюфан. Он окончил факультет английского языка Пекинского университета и перевел сборник рассказов «Волна борьбы за свободу», предисловие к которому написал Лу Синь. Дун Цюфан переписывался с ним, и эти письма были опубликованы в «Полном собрании сочинений Лу Синя». Несмотря на то, что Дун Цюфан преподавал китайский, себя он посвятил зарубежной литературе, а потому на уроках легко мог заговорить об известных иностранных авторах и произведениях. Сочинения я тогда писал уже на байхуа, и меня по-прежнему хвалили. В замечаниях к одной из работ преподаватель отметил, что я и мой одноклассник Ван Цзюньлин (впоследствии он поступил на математический факультет Пекинского университета) – первейшие ученики во всей школе. Что ни говори, а такие слова восемнадцатилетнему молодому человеку было слышать очень приятно, они сподвигли меня учиться с еще большим старанием. Я без колебаний решил изучать китайскую и зарубежную литературу и заказал несколько книг иностранных авторов в одном из книжных магазинов Токио, были среди них и рассказы Киплинга. Тогда иностранная книга стоила несколько серебряных юаней, на которые я мог бы питаться целый месяц. Я экономил на еде и одежде, чтобы накопить нужную сумму, а затем написал в Японию и заказал-таки вожделенные книги. Когда они прибыли в Китай, мне пришлось идти за ними до порта несколько десятков километров. Увидев новые книги, я ощутил такое счастье, какое испытал Цзя Баоюй, получивший одухотворенную яшму[236]. Одним словом, мой интерес уже обозначился, и я определился с направлением будущей учебы. Кстати, перевод Киплинга, начатый в то время, я так и не закончил.

Поступая в университет Цинхуа, я вдруг решил поменять направление на математику или экономику. Однако основной упор в старшей школе делался на гуманитарные науки, а этим предметам должного внимания не уделялось, поэтому неудивительно, что на вступительных экзаменах я не набрал даже десяти баллов. Ожидать поступления с такими результатами было смешно, но зато на этом мой порыв закончился, я успокоился и вернулся к литературе.

Факультет зарубежной литературы университета Цинхуа готовил специалистов в основном по английской словесности. Профессора, из какой бы страны они ни были, читали лекции на этом языке. Помню, там существовало причудливое правило: изучение с первого по четвертый курс английского, немецкого или французского называлось специализацией. Немецкий и французский начинали учить буквально с алфавита, а на первом курсе английского направления читали «Гордость и предубеждение» Джейн Остин. Конечно, разница в уровнях языковых знаний здесь очевидна.

Итак, став студентом, я на протяжении четырех лет изучал литературу эпохи Возрождения и Средних веков, современные романы, Шекспира, историю европейской литературы, западную и китайскую поэзию, английских поэтов-романтиков, древнеанглийский, литературную критику… На первом курсе нам преподавал Е Гунчао, впоследствии – министр иностранных дел Гоминьдана; на втором курсе – мисс Билль. О современных романах и литературе средних веков рассказывал А.Л. Поллард-Уркхарт (англичанин), сравнением китайской и западной поэзии занимался У Ми, литературой эпохи Возрождения – Винтер, историей европейской литературы – Джеймсон, французский преподавала мадмуазель Оллан, немецкому обучали Ян Бинчэнь, Эке и фон ден Штейнен. Знания этих иностранных профессоров были не слишком глубокими, и мне казалось, что они получили свои должности не самым честным путем. За четыре года обучения я так и не достиг особо значимых результатов. Кроме основных занятий я так же посещал дополнительные курсы: психологию литературы Чжу Гуанцяня, переводы буддийских канонов Чэнь Инькэ, поэзию Тао Юаньмина и Чжу Цзыцина. Также я записался вольнослушателем к Чжэн Чжэньдо и Бин Синю. Это были курсы очень высокого уровня, я до сих пор вспоминаю именно их, а не те «обязательные предметы», которые перечислил выше.

Выбранные мной направления обучения говорят о широте интересов студентов университета Цинхуа в целом и моих собственных – в частности, ведь выбрать для изучения можно было практически любой предмет: языки, литературу, историю, религию…

Мой интерес тогда сосредоточился на так называемой западной «чистой поэзии», но и здесь я столкнулся с противоречием. «Чистая поэзия» выступала за отказ от ритма, а я – за его необходимость. И даже призыв Рабиндраната Тагора не мог меня убедить, я все равно считал и продолжаю считать, что если в произведении нет ритма, то оно не может называться поэзией.

Мои любимые поэты – французы Поль Верлен и Стефан Малларме, а также бельгиец Эмиль Верхарн. Верлен на первое место ставил музыкальность и только затем – гармонию между «точностью» и «зыбкостью». Это полностью отвечает моим вкусам, но я против современной «туманной поэзии». Мне постоянно кажется, что это небывалое надувательство, которое за трудностью для понимания прячет грубость и невежество. Литература и искусство должны быть понятны людям, а если их понимает только автор (впрочем, совсем не факт, что он сам их понимает), то зачем нужны такие литература и искусство?

Кроме уже упомянутых жанров и авторов, мне также нравится английская «метафизическая поэзия»[237]. Из китайской поэзии, конечно, не могу не отметить пяньвэнь эпохи Шести династий, стихотворения Ли Шанъинь и Ли Хэ эпохи Тан, Цзян Куя и У Вэньина эпохи Сун. Их творчество прекрасно, и в нем большое внимание уделяется цветистости стиля. Такая поэзия мне всегда нравилась, я и теперь ее люблю.

На протяжении четырех лет в университете Цинхуа я довольно близко сошелся с господином У Юйсэном (У Ми) – главным редактором приложения к тяньцзиньской газете «Дагунбао», для которой я писал статьи из разряда литературной критики. В Яньцзинском университете, где по вечерам можно было застать господина Чжэн Чжэньдо, а также пообщаться с господином Е Гунчао, я изучал английский. Особенно мне полюбились эссе, написанные на этом языке, я переводил много подобной прозы и даже сам пробовал писать. Одно из моих произведений под названием «Год» опубликовали в периодическом издании «Сюэвэнь», которым заведовал господин Е, и я получил от него и похвалу, и справедливую критику.

Мы с однокурсниками довольно часто бывали у господина Юйсэна. Помню ту самую знаменитую надпись «Прибрежные травы омыты прозрачной водой»[238] на самой дальней стороне зала… Лунной ночью я обходил этот зал и шел дальше, на улицу, где по тропинке можно было обойти лотосовый пруд в западной части кампуса. Красота вокруг была невероятная и напоминала о райской обители, описанной господином Чжу Цзыцином в прекрасном эссе «Лунный свет над лотосовым прудом».

Мой интерес к санскриту также зародился в университете Цинхуа, а курс господина Чэнь Инькэ по переводам буддийских канонов, который я посещал вольнослушателем, значительно его усилил. Но, к сожалению, тогда в моем родном университете никто не преподавал санскрит. И вот, поздней осенью 1935 года я прибыл в немецкий город Гёттинген, где мне посчастливилось записаться на курс санскрита и пали к профессору Эрнсту Вальдшмидту. Позже я изучал Веды и тохарский язык у профессора Эмиля Зига, а литературные произведения на санскрите в качестве учебных пособий мы использовали только на уроках.

Когда началась Вторая мировая война, профессор Вальдшмидт был призван на фронт, и его заменил очень пожилой профессор Зиг. Он был мягким и доброжелательным человеком и искренне надеялся поделиться со мной, молодым студентом из чужой страны, всеми своими знаниями. Он последовательно преподавал мне Веды, сутры и тохарский язык. С ним я изучал сложные «Приключения десяти принцев» Дандина[239]. Этот роман, написанный стихами, весьма необычен. Сложное слово в его начале растянулось на три строки, подробно описывая требующую того обстановку. Именно из-за необычной формы романа его переводом я смог заняться уже после возвращения на родину.

Основные силы я тратил на изучение гибридного санскрита, а вот на литературу, написанную на этом языке, у меня не оставалось времени, да и особого интереса тоже не было. За десять лет, проведенных в Германии, я не перевел ни одного произведения и не написал ни одной статьи по литературе на санскрите. Теперь мне кажется, что я вообще об этом всерьез никогда и не задумывался. Мой интерес полностью сфокусировался на языкознании и тохарском языке.

В 1946 году я вернулся на родину и приступил к работе в Пекинском университете. Заниматься буддийским санскритом и тохарским языком больше не представлялось возможным из-за нехватки материалов. Именно тогда я четко осознал правильность поговорки: «Какого размера у вас миска, столько риса вы и съедите». Вот уж действительно, если материалов в нашей стране просто нет, то о какой исследовательской работе может идти речь? Даже самая хорошая хозяйка не сварит кашу без крупы… Поделать с этим печальным обстоятельством было нечего, и поэтому я взялся за перевод художественных произведений. После образования КНР я поначалу переводил рассказы немецкой писательницы Анны Зегерс. Она описывала борьбу против фашистов, и мне очень нравится, насколько детально в ее произведениях прорисованы женские образы. Что ни говори, а Анна Зегерс – отличный прозаик. После ее рассказов я взялся переводить «Шакунталу» и «Викраморваши» Калидасы, «Панчатантру» и некоторые разрозненные джатаки. Мое намерение специализированно изучать зарубежную литературу еще не было совершенно однозначным, и более всего я занимался историей культурных отношений Китая и Индии, а также историей буддизма. Полагаю, можно сказать, что в те годы я усердно копил материалы.

Наступили 50-е, и мне в голову пришло написать «Историю отношений между Индией и Китаем в эпоху Тан». Я даже выписал основные тезисы, но замешкался и так и не осуществил свою задумку. В «десятилетие бедствий»[240] мои с таким трудом накопленные материалы были конфискованы, какую-то их часть я и сам растерял, а оставшиеся были уже не актуальны. После того страшного десятилетия мне казалось, что я опрокинут и больше никогда не поднимусь. Однако подолгу бездействовать не в моем характере, мне нужно было найти такое занятие, которое могло бы поддержать меня физически и морально, дало бы возможность надолго

Примерно с 1973 года я в свободное от проверки пропусков и звонков время занимался этим переводом. Мне хотелось сделать его непременно рифмованным. Найти подходящую рифму порой представлялось невероятно сложным делом. Помню, как, сидя в своей пропускной будке и глядя на мелькающие силуэты совершенно незнакомых мне людей, я перебирал в голове все возможные и невозможные рифмы, в надежде найти ту самую единственную, которая была мне так нужна. Когда моя смена заканчивалась, я отправлялся домой. Дорога занимала минут сорок, и все это время я продолжал мысленно рассуждать о поисках нужных слогов. Все это позволило мне удержаться на плаву, но оставим это между нами.

Что ж, пожалуй, таковы мои отношения с зарубежной литературой, которые складывались на протяжении шестидесяти лет. В начале этого очерка я не знал, о чем буду говорить, но стоило лишь начать, и текст полился словно сам собой. Помню, как однажды кто-то сказал мне – эй, тебе достаточно дать лист бумаги, письменные принадлежности и предложить заголовок, и ты непременно что-нибудь напишешь. Сейчас я успешно это доказал. Хотя надо сказать, что о качестве написанного я судить не берусь.

Можно ли дать какую-то оценку моего интереса к зарубежной литературе и достижений на этом поприще? Наверное, тут будет уместно привести оценки других людей. В 1980 году я посетил ФРГ и встретился со своим старым учителем, профессором Эрнстом Вальдшмидтом, которого не видел почти сорок лет. Я с нетерпением ожидал той встречи – только что вышел мой перевод «Рамаяны», и я взял его с собой, чтобы подарить учителю. Мог ли я думать, что в ответ на мой подарок тот строго скажет: «Мы исследуем буддизм, так почему же ты занялся этим?» Чувства старого профессора мне понятны, ведь он надеялся, что я достигну большего. Разве он мог понять всю безысходность моей ситуации, сложившейся из-за отсутствия материалов? За последние пять-шесть лет я дважды был в ФРГ, столько же раз в Японии, вступил в переписку с иностранными коллегами, обмениваюсь с ними сочинениями и постепенно налаживаю связь. Только сейчас у меня появились условия для полноценных исследований раннего буддийского языка, однако я уже состарился.

В Токио японские ученые во главе с почетным профессором Токийского университета Накамурой Хадзимэ провели для меня лекторий, где я выступил на тему «Мир и культура». В приветственной речи Накамура Хадзимэ продемонстрировал восемь томов китайского перевода «Рамаяны», которые я ему подарил. Он тепло отозвался о моей работе, сказав, что на протяжении ста лет в мире был только один полный перевод «Рамаяны» на иностранный язык – английский. Моя работа стала вторым переводом, теперь уже на китайский язык, а это без сомнения даст японским литераторам объемный материал для размышлений.

То есть оценка моей работы японским профессором была совершенно противоположной оценке Вальдшмидта, но я не расстроился и не возгордился ни от одного из высказанных мнений. Мне известна значимость перевода этой книги, знаю я и о его недостатках. Чрезмерные объемы исследовательских работ, которые я уже обязался выполнить, вряд ли позволят мне вновь взяться за такой масштабный труд. Так неужели моя история с зарубежной литературой завершается? Вовсе нет. В настоящее время я размышляю о двух проектах: первый – перевести некоторые стихи из «Ригведы», а второй – прочитать несколько древнеиндийских книг по теории литературы. Я осознаю важность роли зарубежной литературы для развития духовной культуры нашей страны. Очевидно, что китайские исследования в этой области ожидает масштабный рост. И как бы много у меня ни было другой работы, как бы разнообразны ни были мои интересы, совершенно отказаться от иностранной литературы я не в силах.

31 мая 1986 года

Создание комментариев к роману «Путешествие в Западный край во времена Великой Тан»

Великий шелковый путь – крупная артерия культурного обмена между Востоком и Западом. Несколько тысячелетий он играл важнейшую роль в развитии западной и восточной науки и культуры. Описания Великого шелкового пути встречаются в произведениях китайских путешественников, монахов, торговцев и дипломатов всего мира, и без этих записей история потеряла бы целый ряд удивительных фактов.

Среди множества книг с описаниями Великого шелкового пути первое место в Китае занимает «Путешествие в Западный край во времена Великой Тан», написанное монахом Сюаньцзаном. Именитые ученые прошлого неоднократно исследовали этот труд, а наши современники, занимающиеся историей Индии и Центральной Азии, рассматривают его как ценнейшее сокровище. Это произведение переведено на многие европейские языки, в том числе английский. А переводов на японский существует, кажется, более четырех. Индийские ученые также признают важность этого культурного источника. Такое единодушие не может не радовать.

Однако следует отметить, что иностранные переводы по-прежнему содержат некоторые неточности, и даже в китайских исследованиях они неизбежны. Учитывая это, наши теоретики надеются, что путем тесного сотрудничества все эти разнообразные издания можно будет сверить и выпустить дополнительные комментарии.

Идея издательства «Чжунхуа шуцзюй» сопоставить различные издания «Путешествия в Западный край во времена Великой Тан» была принята с воодушевлением. В 1977 году ученые из Шанхая, Гуанчжоу, Сычуани и других мест провели в Пекине несколько встреч, в ходе которых распределили между собой эту работу и приступили к ней. Принципы разделения труда были очень просты: рабочие задачи соответствовали специализации каждого из участников. Например, эксперты по Синьцзяню и Центральной Азии комментировали первый и двенадцатый цзюани; знатоки санскрита сверяли переводы терминов на китайский; исследователи древнекитайских литературных памятников отвечали за предисловие и послесловие; историки перепроверяли фактические комментарии, словом, были задействованы компетенции каждого товарища. «Чжунхуа шуцзюй» обеспечило лучшие условия для работы небольшой группы специалистов: питание, проживание и материалы. Такие беспрецедентные меры способствовали реализации этого проекта в кратчайшие сроки, книга была издана в прекрасном переплете и с превосходным качеством полиграфии, что никак не могло бы произойти без поддержки «Чжунхуа шуцзюй». Полагаю, эта полезная работа позволит сохранить и приумножить нашу древнюю культуру и получит одобрение всего мира.

Однако нельзя сказать, что все всегда шло гладко. Поначалу мы стремились издать книгу как можно скорее, но, столкнувшись с реальностью, поняли, что торопиться в этом деле нельзя. Сроки переносили снова и снова, и причин тому было много, среди них, например и то, что мы не брались за работу вплотную. Самым печальным оказалось то, что мы переоценили свои силы. Нам не стоило быть столь легкомысленными, ведь это влияло на скорость работы! За более чем четыре года, ушедшие на подготовку книги к изданию, мы преодолели извилистый путь, где встречали и успех, и неудачи, и радость, и горечь. Иногда за

И вот наконец книга представлена на суд читателей. Я ознакомился с несколькими китайскими рецензиями, услышал несколько мнений – большинство из них оказались положительными. Рецензии зарубежных специалистов я не читал, хотя и получал письма с похвалами от иностранных ученых. Все это говорит о том, что читатели приняли нашу книгу, и для нас это огромное поощрение и утешение.

Поначалу наш план был долгосрочным и содержал четыре этапа: первый – анализ различных изданий, второй – комментирование, третий – перевод с древнекитайского на современный, и четвертый – перевод на английский. Эти этапы неотделимы друг от друга, и ни один из них нельзя исключить. Первый и второй были преодолены совместно, на них мы сверяли издания и снабжали их комментариями. Третий этап – адаптация на современный китайский – тоже завершен. «Перевод „Путешествия в Западный край во времена Великой Тан“ на современный китайский» уже напечатало издательство «Жэньминь чубаньшэ» провинции Шэньси. Почти вся команда, собравшаяся в самом начале, принимала участие в этой работе. Теперь же остался лишь четвертый шаг – перевод на английский. Этот этап чрезвычайно важен, и мы осознаем, сколько трудностей у нас впереди. Многие иностранные индологи ожидают выхода этой книги так, как земля ждет дождя во время засухи. Сейчас мы устанавливаем контакты с зарубежными учеными, с которыми, возможно, будем сотрудничать. Необходимо преодолеть этот этап, иначе наша работа останется незаконченной, сорвется на пороге завершения.

В соответствии с моим личным восприятием и наблюдениями последних нескольких лет, товарищи, работавшие над книгой, сталкивались с некоторыми препятствиями, но работа для них была приятной. Мы все осознаем ее огромный объем – ведь в прошлом никто не выполнял ничего подобного. В то же время нельзя сказать, что все задачи дались нам легко. Обо мне принято говорить как о «ключевой фигуре» проекта, но в действительности я был бы не в силах занять такую позицию. Я гораздо больше учился у своих товарищей, чем делал что-то сам. Наша маленькая рабочая группа действовала очень сплоченно. Порой я думаю: а что если бы сегодня мне снова предложили организовать людей для подобной задачи? Какую бы группу я собрал? Мой ответ – точно такую же.

За более чем шесть лет работы мы все осознали, что Шэньси, Ганьсу и Синьцзян – это сокровищницы Китая. Конечно, там потрясающие пейзажи и достопримечательности, но главное – там проходил Великий шелковый путь. И те несколько человек, что трудились над этой книгой, внесли свой вклад в распространение знаний о нем. Мы надеемся, что наша история привлечет еще больше людей со всего мира – путешественников и исследователей. Это поможет взаимопониманию, укрепит дружбу между народами, и тогда древний Путь, некогда имевший громадное значение для мирового культурного обмена, вновь засияет светом молодости и станет еще более актуальным.

13 апреля 1986 года

Оправдывая историко-филологические исследования

В эпоху Цин «логические умозаключения» (философия), «сочинения» (цычжан, литература) и «исследования» (каоцзюй, история) считались тремя взаимосвязанными областями научного знания, и в зависимости от своих предпочтений ученые в качестве предмета исследования могли выбрать одну, две или все три сразу. Тогда, похоже, никто не делал неразумных высказываний относительно этой тройственной системы, никто не придирался к ней. Это казалось привычным и нормальным положением.

К 1920-м годам обстоятельства переменились. Ху Ши всемерно выступал за исследовательскую работу, что вызвало много порицаний и упреков. Вплоть до образования Китайской Народной Республики Ху Ши критиковали за излишнее внимание к деятельности подобного рода, поскольку она якобы заставляет молодых людей зарыться в книги и отвлекает их от борьбы за коммунизм в Китае. Я с сомнением отношусь к подобным заявлениям. Ху Ши не одобрял коммунизм, и с этим фактом никто не спорит. Но какой глупец выступит с идеей разворачивать исследовательскую работу, чтобы противостоять коммунизму? На каком основании сказано, что человек, занимающийся исследованиями, непременно является противником коммунизма? Из чего следует, что у такого человека не будет времени и настроения претворять идеи коммунизма в жизнь? Нет фактов, это подтверждающих. Некоторые старые революционеры годами занимались научной работой, из чего следует, что эти две данности совсем не противоречат друг другу.

Также у меня вызывает сомнение, что подъем источниковедческих исследований в эпоху Цин в годы правления Цяньлуна и Цзяцина связан со всеобщей поддержкой исследований со стороны маньчжурских правителей, ибо ученые намеревались таким образом избежать сфабрикованных против них судебных дел и прочих бедствий. Лично я считаю это предположение смехотворным. Если бы правители действительно хотели сфабриковать судебные дела, то вряд ли бы их что-то остановило. Неужели исследования могли спасти от подобного?

Однако оба мнения широко распространились и даже, можно сказать, стали основными. Взвилось к небесам знамя критики, послышались призывы к карательным походам. Исследования как будто превратились в главного врага революции. Некоторые революционеры, чтобы продемонстрировать свою преданность, при малейшей возможности кололи ученых этой пикой. И, надо сказать, это веяние в ходу и по сию пору – очень многие, едва заслышав об исследованиях, тут же меняются в лице от негодования.

На мой взгляд, исследовательскую работу не нужно ни превозносить, ни критиковать. В действительности она просто необходима. Кто хоть немного занимался подобным

Сейчас можно услышать много рассуждений о борьбе против излишне подробных исследований. Я вовсе не одобряю их, но должен отметить, что глубина и подробность изысканий должна определяться в зависимости от необходимости. Боюсь, всем ученым знакома ситуация, когда избежать чрезмерной детальности не представляется возможным, так как при помощи поверхностного исследования ничего не достичь. Думаю, детальность, не выходящая за рамки необходимого, вполне допустима.

Словом, я хочу сказать, что к исследовательской работе и так называемым излишне подробным исследованиям нужно относиться хладнокровно, не выступать за них слишком яростно и громко, но и не критиковать чересчур сурово. Также я не приемлю и высказывания, которые до небес превозносят роль исследований. Например, такие: «Обнаружение древнего чтения одного иероглифа подобно открытию планеты».

18 ноября 1987 года

Снова об исследованиях

Недавно я опубликовал в этом издании короткую заметку «Оправдывая историко-филологические исследования», в которой оспорил расхожее мнение, что расцвет таких исследований в эпоху Цин был спровоцирован большим количеством судебных дел, сфабрикованных маньчжурскими правителями против литераторов. Мне хотелось сказать несколько слов об источниковедческих исследованиях классических текстов этой эпохи и выразить недовольство нынешними теоретиками. Полагаю, от моих слов несколько веет метафизикой и догматизмом, присущими нам в последние несколько десятилетий.

Господин Ван Уцзы в статье, опубликованной в восьмом выпуске данного издания за 1988 год, высказал противоположное мнение. Его работа навела меня на некоторые мысли, но традиционная точка зрения о связи между подъемом источниковедческих исследований с фабрикацией судебных дел не комплексна, не точна и не убедительна. Поэтому я вновь приведу свои аргументы.

Я неоднократно говорил, что литераторам совершенно необязательно было заниматься источниковедческими исследованиями, пытаясь скрыться от преследования. Они вполне могли бы изучать и другие науки, не связанные с литературой, или вовсе оставить научную деятельность. При желании приписать кому-то преступление возможность всегда найдется, кажется, так говорили в древности. Исследования никак не могли стать для писателей шансом на спасение. И да, я не включил в свою прошлую короткую статью еще один пункт: в эпоху Цин расцвет исследовательской деятельности обусловили законы развития китайской исторической науки, то есть внутренние причины, а не внешние, такие как фабрикация судебных дел.

Чтобы доказать это, не нужно прибегать к большому количеству цитат, достаточно объяснений на основе книги «Очерк учений династии Цин» Лян Цичао. Хоть я и не могу назвать его доводы абсолютно верными, однако они вполне резонны. Прежде всего речь идет об идеологических течениях: «Научных веяний в Китае начиная с эпохи Цинь насчитывалось лишь четыре: изучение канонов в эпоху Хань, буддизма – в эпохи Суй и Тан, неоконфуцианство („учение о принципе“) – в эпоху Сун, источниковедение – в эпоху Цин». Источниковедческие исследования стали одним из идеологических эпохальных течений в истории тысячелетней китайской научной мысли. Необходимо рассматривать их с более общей, видимой точки зрения, а не ограничиваться рамками лживых судебных дел в эпоху Цин.

Лян Цичао, разумеется, привел свои доказательства. Он полагал, что в истории китайской научной мысли «в различных школах циклически сменяли друг друга преклонение перед знанием и преклонение перед идеей, „материализм“ и „идеализм“, „эксперименты“ и „глубокие доказательства“. По достижении наивысшего расцвета одна школа непременно ударялась в порок, что приводило к реакции на это и возвышению другой школы, которая проходила тот же путь от расцвета к злоупотреблениям и реакции на них третьей школы. <…> После достижения пика изучения буддизма в эпоху Тан этими плодами воспользовалось сунское неоконфуцианство, „конфуцианское снаружи, буддистское внутри“, процветавшее вплоть до эпохи Мин». То есть вслед за достижением значительных успехов в научной школе может возникнуть некая ущербная практика. Лян Цичао сводил ее проявления к двум пунктам: подавлению творческой составляющей и поощрению лицемерия и фальши. Подъем научной мысли в эпоху Цин был реакцией на это лицемере. Лян Цичао писал: «Исходной точкой цинской науки стала масштабная реакция на злоупотребления сунских и минских неокнфуцианских школ». Думаю, подобная трактовка причин возникновения источниковедческих исследований в эпоху Цин с точки зрения законов развития научной мысли резонна и убедительна.

Лян Цичао также разделял каждое идейное течение на четыре этапа: зарождение, расцвет, регрессия и упадок. По его мнению, ключевыми фигурами периода зарождения цинского источниковедения были Гу Яньу, Ху Вэй и Янь Жоцюй, расцвета – Хуэй Дун, Дай Чжэнь, Дуань Юйцай, Ван Няньсунь, Ван Иньчжи. Регрессия и распад также связаны с рядом имен, но к обсуждаемому здесь вопросу эти периоды не относятся, поэтому обсуждать их я не буду. О первом и втором периодах Лян Цичао говорил, что «в ортодоксальной школе источники исследовали ради исследований, каноны изучали ради изучения канонов». Главнейший метод овладения наукой, основанный на фактах и доказательствах, по мнению Лян Цичао, заключался в централизации внимания на канонических книгах, вокруг которых разворачивалось изучение письменности, рифм, истории, астрономии, древних законов, надписей на бронзе и камне, а также корректура текстов и их компилирование. Большинство этих материалов относились к эпохе Хань, потому наука эта также называлась «ханьским учением» (ханьсюэ).

Итак, я лишь кратко изложил рассуждения Лян Цичао относительно цинского источниковедения – заинтересовавшиеся читатели могут и сами ознакомиться с оригинальным текстом. Более подробно рассказывать об этой книге я не стану, поскольку считаю, что взгляды Лян Цичао заслуживают доверия. Подъем исследований в эпоху Цин определяли внутренние причины и законы развития китайской научной мысли. Этот расцвет никак не связан с внешними факторами наподобие фабрикации судебных дел. Таково мое мнение.

9 июня 1988 года

О тех, кто помог мне понять эстетику

Изучением эстетики я не занимаюсь, однако знаком со многими трудами в этой

Но я вовсе не хочу осуждать исследователей эстетики – такая диковина, как красота, несомненно, существует. Ее не только можно увидеть и услышать, но, похоже, даже потрогать. Однако высказать ее не получится, а поэтому неизбежна и разница в подходах. Истинная, абсолютная красота, кажется, существует только в мире концепций Платона или же в религиозном раю.

Хотя тут есть два исключения: господин Чжу Гуанцянь и господин Цзун Байхуа[242]. Согласно их представлениям, красота, несомненно существует на земле. Более пятидесяти лет назад в университете Цинхуа мне посчастливилось быть слушателем курса господина Чжу по психологии литературы и искусства. Господин Чжу мог совершенно простым и безыскусным языком разъяснить подходы западных ученых, на первый взгляд глубокие и сложные. Часто, объясняя что-либо, он приводил цитаты из китайской поэзии, чтобы мы почувствовали, что речь идет не о выдумках или мифах, а о реальных китайских концепциях.

С произведением господина Цзун Байхуа я познакомился еще в средней школе, это был сборник «Трилистник», от которого у меня остались некоторые впечатления. Наше личное знакомство произошло в Пекинском университете, куда после реорганизации институтов и факультетов господин Цзун прибыл на работу. Иногда мы встречались по пути в университет и говорили обо всем подряд. У господина Цзуна эстетика подана не в виде сухого догмата, а наполнена жизнью. Он часто говорил: «Чтобы заниматься эстетикой, нужно прежде всего любить красоту, иметь огромный интерес к искусству и разносторонние увлечения». Он не стремился к славе и деньгам, его манило все, что красиво. Эстетика была частью его жизни.

Из всех китайских и зарубежных исследователей эстетики прошлого и настоящего только господин Чжу и господин Цзун внушили мне теплое, дружественное чувство и вытянули эту науку из мира иллюзорного в мир земной, за что я им искренне благодарен.

Недавно один специалист по эстетике подарил мне свою книгу, написанную в соавторстве с Ван Дэшэном, она называется «О Чжу Гуанцяне и Цзун Байхуа». Было ли это просто совпадением, или великие умы мыслят одинаково? Не знаю. Прочитав книгу, я еще больше укрепился во мнении, изложенном выше. Думаю, это очень хорошая книга.

23 сентября 1988 года

Литературная критика бесполезна

В недавнем выпуске «Вэньсюэ пинлунь» мое внимание привлекли несколько статей о красноведении. Кое-кто из авторов занялся критикой, другие – самокритикой, третьи сокрушенно вздыхали, что в красноведении наступил кризис. Голоса их звучали оживленно, аргументация статей была блестящей и наводила на размышления. А вот у меня вдруг возник неожиданный вопрос: нужно ли вообще такое красноведение? Конечно, оно полезно для изучения романа Цао Сюэциня в университетах и исследовательских институтах, но есть ли от него хоть какая-то польза для многочисленных читателей «Сна в красном тереме»?

За двести лет, прошедших со времени публикации романа, неизвестно сколько сотен миллионов человек прочли китайский оригинал и переводы на другие языки. Кто из них сначала читает статьи критиков, а затем, одураченный ими, приступает к оригиналу? Думаю, редкие исключения. Содержание литературных произведений, особенно таких великих, как «Сон в красном тереме», необычайно насыщенно, касается многочисленных аспектов общественной жизни и напоминает гору сокровищ или лабиринт. С читателями еще сложнее, они отличаются друг от друга по происхождению, социальному опыту, национальности, стране проживания, культурным традициям, психологическим качествам, полу, занятиям, пристрастиям – так перечислять можно бесконечно, поэтому я не буду продолжать. Все они по-разному читают «Сон в красном тереме», восхищаются, вдохновляются, размышляют, в их сердцах зарождается любовь к этой книге, или же они не воспринимают роман и чувствуют отторжение. Читатели и их реакции чрезвычайно многообразны, и порой красноведы для них – словно небожители из обители грез. Они не обращают внимания на дискуссии в красноведении, а просто читают книгу.

Именно поэтому я и сделал вывод, что в литературной критике нет пользы. Скажу более, она не нужна не только читателям, но и самому автору.

Изучив историю литературы разных стран, осмелюсь заявить, что ни один великий писатель не создавал свои произведения в соответствии с теориями литературных критиков. Но значит ли это, что исследования литературных критиков бессмысленны? Вовсе нет. Рассуждения о литературных произведениях в соответствии с собственной способностью к эстетическому восприятию, с различными веяниями времени, со способностью дискутировать и учиться, вдохновляться и помогать друг другу расти – это тоже разновидность творчества, которое может оказаться очень полезным для теории литературы. Я лишь говорю, что не стоит переоценивать влияние литературных критиков на читателей и авторов. И тогда все спокойно займутся своим делом.

И пусть для кого-то все сказанное мной покажется детским лепетом. Но что-то я пока не видел, чтобы кто-то откровенно высказывал подобные мысли.

26 января 1989 года

Заметки о современных переводах древних книг

Лозунг «Развивать лучшие достижения национальной культуры» мгновенно и горячо откликнулся в сердцах всего китайского народа в стране и в мире, а также был подхвачен и некоторыми зарубежными друзьями. На мой взгляд, он совершенно беспристрастен и не содержит националистических настроений. Мировая культура творится каждой из мировых народностей, и китайская занимает в ней свое место. Стремясь к единому прогрессу человечества, необходимо развивать великую мировую культуру, то есть культуру каждого народа, в том числе и китайскую. В противном случае движение пойдет по ложному пути, а развитие не достигнет и половины от возможного.

Развитие лучших достижений китайской культуры весьма многообразно, и одним из его проявлений, без сомнения, является перевод древних книг на современный язык.

Я восхищаюсь нынешними переводами древней литературы, однако у этой деятельности должны быть границы.

Поясню, что я имею ввиду. Все дело в том, что, по моему твердому убеждению, некоторые древние книги можно перевести на современный китайский язык, другие – сложно, третьи – абсолютно невозможно.

Основная цель перевода – это максимально достоверное изложение содержания древней книги на байхуа, чтобы ее могли прочесть современные люди. Это сложная, но выполнимая задача. Конечно, есть и такие произведения, у которых можно перевести лишь основное содержание и смысл, и

Древние китайцы, читая книги, уделяли внимание как форме, так и содержанию. Например, литератор эпохи Тан Хань Юй писал об этом в своем небезызвестном сочинении «О продвижении в учении»: «Указы Шуня и Юя обладали бесконечной мощью, указы Чжоу и надписи на сосудах Инь были тяжеловесными, „Чуньцю“ – строгими, комментарий Цзо – склонным к преувеличению, „Ицзин“ – необыкновенным и полным закономерностей, „Шицзин“ – чистым и изящным, „Чжуан-цзы“ и „Лисао“, „Исторические записки“ Великого историографа и комментарии Ян Сюна и Сыма Сянжу схожи в изяществе, но сильно различны по форме. Господин учитель говорил, что обширны и широки знания, заключенные в сочинениях, а слова выходят из-под кисти, как бурные волны». В этом отрывке есть моменты, относящиеся и к идейному содержанию, и к манере письма. Наблюдения Хань Юя относительно китайских классических сочинений очень показательны, а рассуждения об их стиле перевести на современный язык практически невозможно. То же касается стихов Ван Вэя и Мэн Хаожаня – на вэньяне они короткие, всего в двадцать иероглифов, а если перевести их на байхуа, то форма будет утрачена, и читатель уже не постигнет первоначальный замысел автора. А передать музыкальность оригинальных стихотворений и того сложнее.

Именно это я подразумеваю, когда говорю о «границах».

Есть и еще один очень важный нюанс – переводы на современный язык подходят далеко не всякому читателю. Обывателю, например, будет вполне достаточно современного перевода, чтобы ознакомиться с содержанием какой-либо древней книги. Но тем, кто интересуется литературой более глубоко или же занимается изучением древних текстов, языков, философии и религии, не следует слепо им доверять. Скажу более, возможно, нам стоит пересмотреть результаты исследований, основой для которых послужили современные переводы.

Мне также известно, что и на Западе имеются переводы на современный язык, кажется, там их называют «модернизированными». Есть, например, такое вот «модернизированное» издание «Кентерберийских рассказов» великого английского поэта Джеффри Чосера и еще некоторые, но их мало. А все дело в том, что на Западе не слишком-то много древних книг, поэтому и нет особой нужды в переводах.

Древнекитайскому мастеру переводов буддийских канонов Кумарадживе принадлежат слова, которые часто цитируются при обсуждении подобных тем, вот и теперь они придутся как нельзя кстати: «В индийской традиции в буддийских канонах большое внимание уделяется поэтическому стилю, который прекрасно подходит для исполнения под музыку. <…> При переводе с санскрита на китайский его изящество теряется; хотя смысл и передается, но стиль оказывается совершенно далек от оригинала. Это подобно тому, как человек разжевывает еду за другого, и она не просто теряет вкус, но становится тошнотворной». Пожалуй, образ передан как нельзя более верно; нам стоит как следует поразмыслить над этими словами.

Подводя итог, еще раз хочу отметить – я вовсе не против переводов на современный язык. Но следует относиться к ним с большой аккуратностью и помнить, что далеко не каждую древнюю книгу можно перевести. Не стоит пережевывать пищу за других, иначе в результате получится нечто тошнотворное.

11 декабря 1991 года

Отрывочные мысли об исторических исследованиях

Иногда я думаю, что меня вполне можно считать историком. За свою долгую жизнь я прочел бессчетное количество исторических книг, да и сам провел некоторые исследования. Теперь же, когда ко мне пришла старость, я вдруг прозрел. Для меня стала очевидной основная проблема исторических исследований. Дело в том, что многие выводы, а в особенности о древней истории, какими бы неопровержимыми они ни казались, всего только временные гипотезы, порой очень далекие от истины.

Никто не станет спорить с тем, что современные научные возможности, подходы и методы познания намного превосходят те, что были у наших предшественников. То есть чем дальше мы от древности, тем глубже и детальнее понимаем ее, и, таким образом, отдаленность какого-то события обратно пропорциональна его пониманию. Причины этого просты, и если их обобщить, то можно выделить три основные.

Во-первых, ведущая идеология исследований менялась сообразно времени, постепенно становилась точнее и все больше опиралась на факты. Нельзя не признать, что использование исторического идеализма и исторического материализма приводит к абсолютно разным результатам. Эти философско-мировоззренческие системы следует понимать в прямом, подлинном смысле, а не поверхностно, закоснело и догматично. За последние сорок-пятьдесят лет историки добились огромных успехов, однако из-за отсутствия гибкости и при наличии излишнего консерватизма они по-прежнему сталкиваются с массой трудностей.

Во-вторых, методы исследований меняются. Наглядным примером тут может послужить подбор материалов. Научные исследования немыслимы без богатых источников, позволяющих получить новые данные для работы, – такова общеизвестная истина. А полученную информацию нужно хранить и систематизировать. Как это сделать? Ученые прошлого традиционно заучивали тексты наизусть, позднее появились специальные указатели, что значительно облегчило жизнь корифеям науки. Ну а теперь у нас есть компьютеры – достаточно внести книгу в память машины, и при поиске уже будет невозможно ничего упустить.

И, наконец, в-третьих, новые материалы появляются постоянно. Наиболее очевидным их источником являются археологические раскопки, но ими все не ограничивается, например, тексты, обнаруженные в стене дома Конфуция, были найдены случайно. В мире очень много мест, где до сих пор сокрыты древние источники, и Китай тут не исключение. Порой мне даже кажется, что под землей таится куда больше истории, чем мы смеем мечтать.

Таковы три наиболее значительные причины, а другие, на мой взгляд, менее значимые, я не стану здесь приводить.

Помнится, Чжан Шичжай[243] говорил: «Шесть конфуцианских канонов – это история». Современные ученые согласны с этим высказыванием, «Шесть канонов» – это культурный носитель, содержащий китайский культурный код, выраженный в письменной форме. Изучение китайской древней истории невозможно без изучения «Шестикнижия». Однако его понимание требует большого количества времени, более того, при чтении ханьских толкований нам сложно не удивиться, не почувствовать абсурдность. Создавая «Исторические записки», Сыма Цянь цитировал некоторые

Один за другим обнаруживались канонические тексты в стене дома Конфуция, могильнике Цзицзюнь, пещерах Дуньхуана, и каждая находка углубляла наше понимание древних книг. Важность археологических раскопок, вне всякого сомнения, признает каждый. Отрадно осознавать, что такие открытия будут совершаться постоянно. А потому и выводы, полученные на основе данных материалов, неизбежно окажутся временными.

Археологические исследования вносят огромный вклад в изучение истории, а наиболее яркий, конкретный и эталонный пример – это раскопки в китайском Синьцзяне. Первое представление об исторической географии этого региона было получено из древней китайской литературы. В дальнейшем наши познания расширились благодаря чудесным находкам, обнаруженным в ходе экспедиций конца XIX – начала XX века, и тогда стало возможным формирование комплексного видения древней истории и географии Синьцзяна.

Но все эти рассуждения – только теория. А есть ли конкретный пример? – спросит вдумчивый читатель. Конечно, есть, и не один, но я приведу здесь самый, на мой взгляд, показательный.

Мы долгое время считали, что цзягувэнь[244] являются самыми древними китайскими письменами. Но так ли это на самом деле? До образования КНР господин Тан Лань в «Руководстве по изучению древнекитайской письменности» предположил, что, возможно, эта письменность зародилась еще до эпохи Ся. Мнения тогда разделились, из-за нехватки данных никто не смог сделать однозначных выводов. Совсем недавно на девятнадцатой странице восьмого выпуска «Чжунгоши яньцзю дунтай» за 1992 год я прочел интересное высказывание господина Ху Хоусюаня, приведу его здесь:

«Нам уже известны сто пятьдесят тысяч надписей на костях и панцирях (цзягувэнь), и недавно было открыто еще одно захоронение с подобными артефактами. Письменность цзягувэнь по форме достаточно зрелая, в ней используются все шесть категорий иероглифов, упомянутые в „Происхождении китайских иероглифов“ („Шовэнь цзецзы“)[245]. Вероятно, до цзягувэнь уже существовала некая примитивная письменность, и нам известны легенды, в которых упоминается о создании письменности Цан Цзе[246]. Возможно, он изучал и упорядочивал уже существовавшую на тот момент письменность. Доисторические надписи также были найдены в Хэнани, Шаньси, Шэньси и Шаньдуне, однако материалов оттуда слишком мало. Пока нам не удается связать их с цзягувэнь, но ясно одно – до цзягувэнь письменность уже имела долгую историю. Сейчас археологи, историки и географы должны объединиться, чтобы совместными усилиями обнаружить древнюю письменность эпохи Янь-ди и Хуан-ди».

Действительно, очень красноречивый пример, и, как я уже говорил, он вовсе не единичен. Но конкретно по этому примеру можно судить и обо всех прочих.

Хочу дать несколько советов нашим исследователям истории. Для начала никакие выводы не следует считать непреложной истиной. Более того, вы должны открыто высказывать свои мысли, расширять кругозор и быть готовыми на основе критического подхода менять старые убеждения. Также нужно своевременно обращаться к новым данным, будь это археологические раскопки, древние тексты или внезапно обнаруженная каменная стела или надгробие. Далее постарайтесь всегда быть в курсе новых тенденций, читайте периодику, особенно зарубежную. Отдельно подчеркну важность работы археологов. Есть мнение, что китайские специалисты проводят раскопки, тяжело трудятся и в результате подробных изысканий пишут доклад, в котором описывают ход исследований и найденные артефакты. Обычно такие работы отличаются серьезным научным подходом, но зачастую их не используют в исторических исследованиях. Хуже того, бесценные материалы передаются иностранным историкам, на основе которых те пишут прекрасные монографии. Так может быть, китайские археологи и историки должны серьезнее относиться к своей работе? Ведь понятно же, что лучше всего самим проводить раскопки, исследовать материалы и пользоваться результатами этих исследований.

Возможно, все эти рассуждения покажутся вам поверхностными, но я предоставил их только для ознакомления.

21 сентября 1992 года

Прошлое служит настоящему: о понимании сути и красоты литературы

Каков источник «Сборника по дополнительному указателю», велика ли его научная ценность и социальное значение?

Около трех лет назад Лю Цзюньвэнь и другие товарищи из исторического отделения Китайского исследовательского общества восточной культуры задумали создать «Сборник по дополнительному указателю» на основе серии сохранившихся книг «Полного собрания трудов по четырем разделам» («Сыку цюаньшу»). Эта идея получила безоговорочную поддержку центрального отделения. Также свою помощь предложил господин Чэнь Сяньцян из гуандунской компании «Саньюэ». И, что важнее всего, было получено письменное поощрение от некоторых руководящих лиц государства.

Источником «Сборника по дополнительному указателю» в первую очередь послужили сохранившиеся книги «Полного собрания» – во время его составления их искали по всей стране. Всего в «Аннотированный каталог» было отобрано 10254 издания, из них 3461 вошло в «Сыку цюаньшу», а 6793 не вошло. К ним были сделаны краткие описания, объединенные в «Аннотированном каталоге», а более подробно узнать об этом читатели смогут из статьи господина Ду Цзэсюня. Некоторые произведения не были включены в «Полное собрание» по соображениям цензуры в эпоху Цин, другие – по иным причинам. Но каждый из этих текстов имеет свои достоинства и недостатки, с которыми нельзя не считаться. «Аннотированный каталог» содержит много редких и ценных книг, которые прежде были труднодоступны, а с появлением факсимильного издания пользоваться этой библиотекой стало проще, что весьма полезно для ученых.

Из всех стран мира именно Китай обладает крупнейшей базой качественных письменных источников, которые охватывают огромные исторические периоды благодаря непрерывной историографической традиции, сохранявшейся на протяжении нескольких тысячелетий. Данный факт неоспорим, это гордость и святыня китайской нации, один из ценнейших вкладов в историю человечества. Одного этого достаточно, чтобы в наших сердцах загорелась любовь к Родине. Однако отличить лучшее и худшее в китайской культуре не так просто, как может сперва показаться. Времена меняются, и то, что прежде считалось хорошим, вдруг признается совершенно негодным. И весь вопрос, оказывается, в том, как мы понимаем саму суть литературы. А далее уже следует определиться, как на основе этого понимания можно избавиться от дурного и перенять хорошее, чтобы в соответствии с требованиями времени ставить древнее на службу современному.

Например, по мнению господина Чэнь Инькэ, определение китайской культуры содержится в теории о трех устоях и шести видах отношений в тексте «Диспут в Зале Белого тигра». Это учение имело огромное значение в истории Китая, но в разные эпохи подвергалось критике. В качестве другого примера приведу такое высказывание: «При совершении ритуала согласие – вот что ценно»[247]. Отношение к этим словам

В «Полном собрании трудов по четырем разделам», а также в нашем «Сборнике по дополнительному указателю» собраны исключительно китайские классические произведения, и во многих из них содержатся призывы к единению, о котором я писал выше. Конечно, «Полное собрание» не смогло избежать критики, его называли «остатками собрания книг по четырем разделам», но это относилось лишь к некоторой части книг. Я убежден, что нам и сегодня нужно пользоваться этим собранием, поскольку в нем сосредоточена обширная коллекция мудрости, а кроме того, оно весьма удобно для наведения справок. Собственно говоря, «Сборник» нацелен на то же самое.

Популяризацию китайской культуры одобрил весь наш народ, и носителей этих ценностей очень много. Письменные источники, а именно классические книги, занимают здесь очень важное место.

Китайская классическая литература безбрежна, как океан. Даже ученому-специалисту довольно трудно сориентироваться в нем, не говоря уже о простом человеке. «Полное собрание трудов по четырем разделам», а также «Сборник по дополнительному указателю» – это целостная библиотека-серия, которую действительно можно назвать «коллекцией жемчужин и самоцветов». Поэтому наше издание, без сомнения, с радостью встретят китайские и международные научные круги.

Составление «Сборника по дополнительному указателю» привлекло внимание научных кругов и стало предметом дискуссий. С какими полезными предложениями выступили ваши китайские и зарубежные коллеги?

Такое масштабное мероприятие, естественно, привлекло внимание и породило массу дискуссий. В них участвовали сторонники «Сборника», его противники и те, кто задавал вопросы по поводу отдельных наших формулировок, что, на мой взгляд, совершенно естественно. Сторонники придавали нам храбрости, противники – служили отражением. Все они поступали исходя из национальных и коллективных интересов, все хотели выполнить свое дело как следует, а вовсе не из враждебных побуждений. Это очень тронуло нас. Мне запомнились некоторые хорошие предложения, которые мы старались учитывать. Вообще это очень обширная тема, я не стану сейчас вдаваться в подробности.

Как известно журналистам, многие читатели пока не знают, какие именно произведения вошли в серию сохранившихся книг, и выражают обеспокоенность, что в нее могли попасть романы легкого содержания, развлекательная или второсортная литература.

На мой взгляд, этой проблемы не существует, и когда наши читатели увидят изданную книгу, то они сами все поймут. Готовя этот материал, мы исключали популярные романы, песенные сказы таньцы[249] и баоцзюань[250], восьмичастные сочинения с экзаменов кэцзюй и испорченные книги.

Какими еще важными замечаниями следует поделиться с читателями, по мнению главного редактора?

Есть два пункта, по которым я должен сказать несколько слов.

Во-первых, единственная цель нашего «Аннотированного каталога» – это удовлетворение социальных запросов. Мы хотели бы выпускать книги в порядке четырех разделов: каноны, исторические книги, сочинения мыслителей, собрания прозы и поэзии. В соответствии с некоторыми исследованиями, проведенными в материковом Китае, а также благодаря данным из фонда изучения китайской культуры и просвещения на Тайване, наиболее востребованы сочинения мыслителей, поэтому прежде всего мы выпустим этот раздел.

Во-вторых, сейчас идет работа над книгой «Продолжая совершенствовать „Полное собрание трудов по четырем разделам“». Настоятельно рекомендую читателям обратить на нее внимание, поскольку она отличается от нашего «Сборника по дополнительному указателю». Не путайте их. Насколько нам известно, некоторые книги вошли в оба издания, но поскольку тираж не планируется очень большим, то такое повторение вполне уместно. В некоторых повторениях нет ничего страшного, наши книги будут полезны для ученых и смогут сосуществовать, так сказать, вместе шагать по планете. Что же касается «совершенствования», то если сборник действительно будет «усовершенствован», нам останется лишь от всей души восхищаться этим. В народе говорят: «Пусть тот, кто хорошо бьет в гонг, бьет в гонг, а тот, кто хорошо продает сладости, – продает сладости». На этом я, пожалуй, закончу.

24 ноября 1994 года

Любовь

Любовь принято считать вечной темой для художественного творчества, и с этим утверждением действительно не поспоришь. Без любви нет самой жизни, и даже если вы решите уйти от мира и стать монахом, то перед этим наверняка окунетесь в реку любви, примете, так сказать, крещение ею. И по крайней мере двоих таких знаменитых монахов я могу назвать – это Су Маньшу[251] и его наставник Хунъи[252]. Как видите, мои примеры вовсе не из древности, а довольно-таки современные.

Так почему же я, написав более тридцати «Заметок о человеческой жизни», до сих пор не касался темы любви? Неужели любовь не важна для меня? Нет, все как раз наоборот, я считаю это чувство настолько важным и в то же время таким таинственным и загадочным, что мне было боязно его затрагивать в своих сочинениях.

Есть такая известная китайская поговорка, согласно которой «некрасивая сноха рано или поздно увидится со свекром и свекровью». Так же и я рано или поздно должен был написать заметку о любви. На мой взгляд, сейчас представился удобный случай, ведь я очень кстати читаю эссе «О дружбе» великого французского писателя Мишеля де Монтеня, где также говорится о любви. Я переписал из этого эссе несколько абзацев и добавил к ним немного переносного значения – взял чужой кубок и налил в него свое вино, сложив эту часть моей заметки. Когда я глубже осознаю данную тему, то, возможно, напишу еще одну часть.

Мишель де Монтень говорил, что любовь нельзя поставить на место дружбы. «Ее [любви] пламя, охотно признаюсь в этом, <…> более неотступно, более жгуче и томительно. Но это – пламя безрассудное и летучее, непостоянное и переменчивое, это – лихорадочный жар, то затухающий, то вспыхивающий с новой силой и гнездящийся лишь в одном уголке нашей души. В дружбе же – теплота общая и всепроникающая. <…> Более того, любовь есть неистовое влечение к тому, что убегает от нас. <…> Как только такая любовь переходит в дружбу, то есть в согласие желаний, она чахнет и угасает. Наслаждение, сводящееся к телесному обладанию и потому подверженное пресыщению, убивает ее»

Судя по всему, Мишель де Монтень считал, что в любви мало хорошего и с дружбой она не сравнится. Мне, однако, его слова кажутся чересчур жесткими, пристрастными, от них веет крайностью. Хотя нельзя не признать, что в них есть и реалистичная сторона.

Мои же современники (и такое вывод я делаю на основе личных наблюдений и опыта) либо идеализируют любовь, либо, напротив, смотрят на нее трезво. Мишель де Монтень не мистифицирует и не превозносит это чувство. Пожалуй, если бы он был поэтом, то не ворковал бы, как лирики-идеалисты, которые создают порой до тошноты слащавые стихи. Он высказывался ловко и прямо, называя любовь «безрассудным и летучим, непостоянным и переменчивым пламенем». Некоторых высокодуховных эстетов эти слова могут расстроить так же, как голубиный помет на статуе Будды.

Что до меня, то я, несмотря на свое невежество, все же украдкой отношу себя к реалистам. И лишь в одном мы расходимся с великим Монтенем – несмотря ни на что я верю, что в любви есть чистота. Иначе как объяснить, что влюбленные японцы в момент наивысшего проявления своих чувств, взявшись за руки, бросаются в жерло вулкана, чтобы не дать любви угаснуть? Сам я подобного не видел, конечно, но так говорят люди…

Полагаю, однако, что подобные инциденты в Японии происходят редко. А чтобы такое случалось в иных странах, я и вовсе не слышал.

Конечно, в мире нет недостатка в стихотворениях, драмах, романах, а также народных преданиях о чистой любви. Всем известны «Ромео и Джульетта» Шекспира или китайская легенда о Лян Шаньбо и Чжу Интай[254]. Неужели кто-то может сомневаться, что такая любовь чиста? Есть множество реальных историй о мужчинах, которые клялись жениться только на одной женщине или не жениться вовсе; о женщинах, которые желали выйти замуж только за одного мужчину или не выходить замуж вовсе. Что ж, кажется, любовь, совсем не такова, как о ней говорил Мишель де Монтень. Она в высшей степени чиста и непорочна.

Возьмем, к примеру, одну известную историю, пленяющую нас уже многие века – поэму о любви Ян-гуйфэй и Тан Сюаньцзуна. Именно ее воспел великий поэт эпохи Тан Бо Цзюйи в произведении «Вечная печаль». Подумать только, как же сильно тоскует Тан Сюаньцзун, потеряв Ян-гуйфэй, как глубоко он переживает!

Завершают поэму такие строки:

От этих слов захватывает дыхание, а сердце наполняется сочувствием, будто любовь Сюаньцзуна и Ян-гуйфэй была невероятно чистой. Однако мы знаем, что любовь не терпит третьих лиц. А что же Сюаньцзун? «Их три тысячи – девушек редкой красы – было в дальних дворцах у него»[257] – тут речь идет о наложницах. Пусть и «ласки, что им предназначены всем, он дарил безраздельно одной»[258], но была ли надежной эта «безраздельность»? Бо Цзюйи устами танского сановника осмеливался говорить о делах, происходивших в императорских покоях, что было невозможно в эпохи Мин и Цин. Так неужели он действительно наивно верил в чистоту этой любви и поэтому воспел ее? Или же у поэта были иные причины?

Истории любви времен феодального общества давно «ушли – их больше в мире нет»[259], но как же относятся к этому чувству в современном мире? Пожалуй, обойдусь здесь без намеков и во многом соглашусь с господином де Монтенем. В Древнем Китае говорили: «Чревоугодие и сластолюбие заложены в природных задатках людей»[260]. С этим утверждением трудно спорить – любовь и в особенности брак всегда были связаны со «сластолюбием». Так, в пьесе «Западный флигель»[261] воспета любовь Чжан-шэна и Ин-ин, и кульминация приходится на акт «Ответ на письмо», в котором Ин-ин «отдает всю себя любимому». Пожалуй, нам стоит поразмыслить над смыслом этой сцены.

А что же нынешняя молодежь? Что думает о любви она? Этого я не знаю, никто не обсуждает сердечные тайны со мной, стариком, смотрящим в десятый десяток. Как по мне, так феодальные пережитки и правда исчезли. И если бы мне, слепцу в любовных делах, задали вопрос, что я об этом всем думаю, то я посоветовал бы обязательно найти себе человека по душе и со временем жениться или выйти замуж. В противном случае всю жизнь придется провести в одиночестве. Но в то же время не следует слишком уж погружаться в воркование и нежности, впадать в экстатическое состояние и думать только о любви. Ведь это наверняка плохо скажется на учебе или работе, а в худшем случае и вообще все ваши действия окажутся бесполезными. Уверен, что этого можно избежать, если сильно постараться. Кроме того, я вовсе не считаю, что двое людей, полюбив друг друга с первого взгляда, должны немедленно вступать в брак. Думаю, что гораздо лучше сначала сблизиться, понять друг друга получше. Этот процесс необязательно должен быть длительным: минимум полгода, максимум – год. А в оставшееся время нужно заниматься действительно важными делами – ради себя, ради семьи, ради страны, ради мира.

Две короткие заметки о любви уже написаны, но сколько же еще у меня осталось невысказанных мыслей! Пожалуй, придется написать еще одну. Да чего уж там, о столь обыденном, но в то же время священном понятии, как любовь, об этом социальном, а в некотором смысле и психологическом явлении всегда сказано недостаточно, даже если написать статью в десять, в двадцать, в сто раз длиннее этой.

Известно, что в старом обществе в брак вступали по указанию родителей и благодаря свахам. Юноши и девушки не раздумывая входили в покой для новобрачных, и свадьба была для них лишь первым шагом на долгой дороге любви. А дальше – больше, «листья отбрасывали тень, а ветви полнились плодами», появлялись дети, и надо сказать, что в прежние времена семьи были очень большими. Нынче же господствует «свободная любовь», и вместо начала чего-то длительного и прекрасного свадьба часто знаменует собой конец романтических отношений. Весьма показательно в этом смысле количество разводов как на Западе, так и в современном Китае. Говорят, что религиозные общины в некоторых католических странах лоббируют запрет разводов, но, если люди продолжают жить вместе, это вовсе не означает, что их любовь по-прежнему жива. Нередко они не расходятся лишь формально, а на деле у каждого есть кто-то на стороне.

Но раз уж это чувство так таинственно, то и сама возможность взаимной любви и

В Китае в «Бога любви» не верили, но у нас была своя легенда. Мы придумали Лунного старца (Юэ лао), который держит в руках красные нити. Кого эти нити связывают, те, как бы далеко друг от друга ни находились, должны были непременно встретиться и вступить в брак по любви. Давным-давно на берегу озера Сиху стоял храм Лунного старца с известной во всем Китае парной надписью: «Пусть все возлюбленные в мире станут супругами. Что было предопределено в прошлой жизни, то свяжет в нынешней узами брака». Какие простые и человечные слова! Хотя «прошлая жизнь» и «узы брака» могут показаться кому-то не столь очевидными. Однако, если каждая супружеская пара вспомнит, как они полюбили друг друга и вступили в брак, смогут ли они не согласиться с этой парной надписью в храме Лунного старца?

Да и сам я с ней согласен несмотря на то, что не могу обнаружить для нее «научного обоснования». Впрочем, посоветую нынешней молодежи прислушаться к этим словам. У меня нет права рассуждать о том, как влюбляются и женятся современные молодые люди на Западе и в Китае, я только чувствую, что не слишком одобряю нынешние тенденции в этом вопросе. Сам-то я уже нахожусь в конце девятого десятка жизни и давно отношусь к «музейным экспонатам». Но я изо всех сил стараюсь избежать старческого ворчания, хотя порой слова прямо-таки рвутся наружу, и нет такой силы в мире, что смогла бы их удержать.

22 ноября 1997 года

Размышления о культуре Востока и Запада

Я неоднократно говорил, что из трех областей научного знания эпохи Цин – «логических умозаключений» (философия), «сочинений» (цычжан, литература) и «исследований» (каоцзюй, история) – я наименее способен и наименее склонен к философии. Явных причин этому немного, я лишь считаю, что логические умозаключения слишком таинственны и абстрактны, в них нет общих истин, и каждый мыслитель по-своему прав. Особыми врожденными способностями я не наделен, а потому люблю касаться вещей реальных и видимых для меня. А туда, где у тысячи философов тысячи различных истин, мой ум проникнуть не способен.

Но кто бы мог подумать, что в столь преклонном возрасте я вдруг впаду в безумства молодости и начну рассуждать о сходствах и различиях культур Востока и Запада. Ведь все подобные рассуждения так или иначе относятся к философии, то есть именно к тому предмету, который ранее меня так пугал. Пожалуй, тут следует сказать пару слов о причинах этого столь необычного для меня желания. Дело в том, что я много лет занимался изучением языков и веду исследовательскую работу в сфере культурного обмена. В ходе своей профессиональной деятельности я постоянно имел дело с разнообразными культурными явлениями, что постепенно и навело меня на размышления об особенностях восточной культуры и ее отличиях от западной. После прочтения последнего сочинения господина Цянь Биньсы (Цянь Му)[264] я после некоторых раздумий изложил свои соображения по этому поводу в работе «Новое понимание „единства Неба и человека“», которая вошла и в это издание. Сочинение мое, полное внезапных мыслей, привлекло внимание научных кругов, как китайских, так и зарубежных. А я, между тем, продолжил читать, размышлять и в итоге написал еще одну статью – «Переосмысление идеи „единства Неба и человека“». К тому времени я уже более глубоко и конкретно осознал различия между культурами Запада и Востока, а результаты моих научных поисков стали подтверждением первоначальных теоретических рассуждений.

У меня имеется немало примеров, но здесь я решил ограничиться лишь двумя, а все остальное обобщить. Итак, мой первый пример касается древности, а почерпнул я его из труда «Великий шелковый путь. История культурных обменов между Китаем и Персией» французского ученого (иранского эмигранта) Али Мазахери. Он утверждает, что в период зарождения и становления ислама в арабских странах и Персии (современном Иране) была в ходу такая поговорка: «У греков только один глаз, а у китайцев – два». Смысл ее заключается в том, что греки обладают теорией, китайцы – техникой. На счет техники я совершенно согласен, но должен сказать, что ее наличие вовсе не исключает и теорию. Древняя Греция в данном конкретном случае олицетворяет собой западную культуру, а Китай – восточную. Стало быть, арабы и персы в тот ранний период уже осознали различия между этими мирами, что демонстрирует их поразительную дальновидность.

Другой пример относится к нынешнему Китаю. Великий математик, профессор У Вэньцзюнь в предисловии к «Математике в девяти книгах» [265]отметил, что подходы Китая и Запада к математике сильно отличаются. Дело в том, что на Западе с древности исходили из теорем, а в Китае – из задач. То есть даже в такой точной науке, как математика, Китай и Запад действуют по-разному, так что уж тут говорить о других науках! Не могу не восхититься глубиной понимания господина У Вэньцзюня…

Итак, обобщим: первый пример относится к древности и затрагивает зарубежные страны, второй касается современных китайских наук. Казалось бы, какое отношение они имеют к нашей дискуссии о разнице западной и восточной культур? А такое, что привели нас к определенному выводу. Совпадение? Не думаю. Ка бы то ни было, над этим стоит хорошенько поразмыслить.

В новейшей истории нашей страны часто возникала полемика о культуре Китая и Запада. В их различиях сомнений ни у кого не было, но на вопрос, в чем конкретно эти различия заключаются, никто не мог ответить.

Размышления об этом неожиданно сильно на меня повлияли, я отвлекся от привычной дороги исследователя и ступил на неизведанный доселе путь логических умозаключений. Если верить старой пословице, то «от полной бутылки уксуса звуков не исходит, а в ополовиненной бутылке уксус плещется». В философствованиях такого рода я дилетант, та самая «ополовиненная бутылка уксуса». К тому же у меня есть одна особенность – я часто перескакиваю мыслями с одного на другое.

За последние годы я проработал немало важных вопросов, часто обсуждал их на совещаниях, писал посвященные им научные статьи. На мой взгляд, есть несколько ключевых моментов, связанных с восточной и западной культурами, на которые следует обратить внимание. В целом можно выделить несколько пунктов, разных по характеру, но связанных с восточной и западной культурами. Перечислю их. Во-первых, нам следует переиначить изучение грамматики китайского языка. Во-вторых, необходимо переписать общую историю Китая. В-третьих, переписать историю китайской литературы. В-четвертых, в китайской теории литературы необходимо использовать имеющиеся в Китае термины, применять оценочные методы, отличающиеся от западных, ибо только так мы сможем заявить о себе в международных научных кругах. В-пятых, китайскую эстетику необходимо полностью «перепрофилировать». В-шестых, западный тип мышления главным образом аналитический, а восточный, включая китайский, – обобщающий. В-седьмых, на Западе связь между человеком и природой осуществляется ошибочным методом «подчинения», а в Китае придерживаются подхода «единства человека и Неба», который я считаю правильным. В-восьмых, западные наука и техника, одаряя народы мира благосостоянием, одновременно стали причиной многочисленных злоупотреблений и даже несчастий. Если сейчас на Западе не одумаются, то под угрозой окажется выживание человечества в будущем. В-девятых, связь между западной и восточной культурами переменчива. Пожалуй, пока все.

Перечисленные мой тезисы можно считать наиболее значимыми, и они должны обязательно привлечь внимание. Но не переоценил ли я, дилетант, свои силы, и не впал ли в чрезмерное сумасбродство? Заниматься демагогией я не намерен, но многолетние метания от одной мысли к другой не лишат меня удовольствия писать. Как бы ни поражались этому другие, я в этом уверен.

Среди моих читателей есть как сторонники этих идей, так и противники. Есть и такие, кто не относит себя ни к первым, ни ко вторым. Я хладнокровно принимаю абсолютно все реакции, ведь их возникновение неизбежно. Конечно, мне приятно слышать похвалу от единомышленников, но и на мнение оппонентов я не гневаюсь. Два моих сборника «Дискуссий по восточной культуре» вошли в «Полное собрание статей по восточной культуре» – крупное издание под моей же редакцией, в предисловии к которому я объяснил свою точку зрения. Эта книга не «сборник дискуссий», но «совокупность критических высказываний», и об этом я написал в вводной статье: «Полагаю, сейчас осмысление XXI века является вопросом не теоретическим, но литературным, так сказать, „вольной мелодией“. Нам всем следует пофантазировать на свободную тему, высказать свои переживания относительно будущего и порадоваться грядущему миру и спокойствию».

Если провести аналогию с пекинской драмой «Развилка трех дорог» («Саньчакоу»), где на сцене в яростной битве вихрем кружатся воины и сверкают мечи, то в какой-то момент становится ясно – каждый сражается по-своему, никто ни с кем не сталкивается, никому ни с кем и не нужно сталкиваться. Ответы на многие исторические вопросы нам еще только предстоит узнать. Сейчас мы стоим перед дверью с табличкой «XXI век» и можем только гадать, что за ней находится.

Недавно я опубликовал короткую заметку в рубрике «Егуанбэй» газеты «Синьминь ваньбао» под названием «Чем больше споришь, тем яснее истина?». Как следует из названия этой заметки, я оспариваю в ней утверждение о том, что в споре может родиться истина. Действительно, каждая из полемизирующих сторон приводит свои доводы, и чем жарче разгорается спор, тем более явной становится импульсивность участников. Потом они переходят на личности, бессмысленно препираются, лишь ругая друг друга и позабыв о том, что их диспут начинался с поиска истины.

В «Сборник дискуссий по восточной культуре» помимо принадлежащих мне сочинений также включены работы моих сторонников и противников. Да, все так – каждое подходящее сочинение я включил в сборник. Главным для меня было дать читателям возможность самостоятельно решать – где ложь, а где правда.

Также я хочу прояснить здесь еще одни вопрос. В своем выступлении «Когда Запад меркнет, сияет Восток» я говорил, будто некоторые ученые полагают, что специалисты по «отечественным наукам» (госюэ) идут против марксизма, и якобы статья об этом была опубликована в одном из выпусков «Чжэсюэ яньцзю» («Философских исследований»). Сказал я так потому, что был уверен в переданной мне информации, но, каюсь, проверять ее не стал и подшивку «Чжэсюэ яньцзю» не пересматривал. Если там не публиковалась упомянутая мной статья, то я приношу «Чжэсюэ яньцзю» свои искренние извинения. Хотя, даже если подобные рассуждения все же имели место, можно считать их одной из «ста соперничающих школ», что вовсе не является преступлением. У каждого есть право на выражение своих взглядов, и никому не следует препятствовать в этом. Что до меня, то я по-прежнему считаю, что «когда Запад меркнет, сияет Восток».

Размышлять о культуре Востока и Запада можно бесконечно, но мое время, увы, ограничено. Поэтому я лишь дополню, что надеюсь на понимание ученых, не разделивших мою точку зрения. Также хотелось бы верить, что мои оппоненты не ограничатся прочтением только одной статьи и познакомятся с некоторыми другими моими работами. Возможно, они не вполне поняли суть моего сочинения, так как я не изложил ее достаточно ясно, а потому и спешат вступить в полемику. Во всем этом есть какая-то нервозность, которая приводит меня в смятение. Некоторые идеи, которые я высказал, вовсе и не мне принадлежат – ранее они уже озвучивалась другими людьми. Что ж, я честно в этом признаюсь, поскольку не намерен присваивать себе чужие мысли. Надеюсь, те, кому высказанные мной тезисы показались поверхностными, все же будут чуть дальновиднее, и, прежде чем атаковать меня критикой, прочитают побольше книг и получше ознакомятся с темой.

Мои рассуждения о восточной и западной культурах длятся уже не первый год, и в этом я иду против своего характера. Однако, ступив на этот путь, я не сверну с него. Поначалу мне было страшно от мысли о том, что «мания различий» вызовет рост количества новых материалов о разнице наших культур. Но с этим ничего не поделаешь, и мне пришлось смириться с этим чувством. Кто я такой? Всего лишь дилетант, подобный «ополовиненной бутылке уксуса», и уже много лет все никак не могу определить – остался ли уровень прежним? Пожалуй, если уксус заполнит всю бутылку, тогда не останется места для движения и звуков, но в равной мере их не будет, если весь уксус до последней капли вылить на землю. Надеюсь, что моя «бутылка» всегда будет полна лишь наполовину, предоставляя мне возможность для вечных колебаний.

16 декабря 1997 года

Обращение к ученым

Ни для кого не секрет, что китайская культура имеет многовековую историю, она глубока и многогранна,

Также нельзя не отметить, что наш народ не только заимствует, но и многое дает взамен. Китайцы всегда были щедры на «выражение благодарности прекраснейшей яшмой». Мы щедро и бескорыстно подарили миру четыре великих изобретения наших предков. Два из них – бумага и книгопечатание – имели огромное значение для распространения культуры и в целом способствовали развитию человеческого общества. Пользу от этого невозможно переоценить. Наверное, именно поэтому в начальный период распространения ислама в арабских странах и Персии придумали поговорку: «У греков один глаз, а у китайцев – два». Действительно, греки владели теорией, а мы, китайцы, – техникой. И это вовсе не наша гордыня, а объективные оценки, высказанные представителями других стран.

В нашем мире нет постоянства. После промышленной революции жители Запада, руководствуясь желанием «покорить природу», создали блестящую культуру, которая принесла пользу всему человечеству. Однако все, что достигает крайности, непременно должно перейти в другую крайность. Сегодня, в конце XX века, все яснее видны беды, к которым в итоге придет эта ослепительная цивилизация. И если не постараться искоренить зло, то само выживание человечества может оказаться под угрозой. Наиболее проницательные ученые Запада, такие как Арнольд Джозеф Тойнби[266], уже обратили на это внимание, но, к сожалению, некоторые «баловни судьбы» с Запада все еще продолжают спать глубоким сном на высоких подушках, пребывая в неведении. Они находятся на краю гибели, как незрячий верхом на слепой лошади, бредущей к пруду глубокой ночью. Мне кажется, что сейчас наступил подходящий момент нам проявить щедрость, и здесь я возлагаю свои искреннейшие надежды на «Чжунго вэньхуа».

23 декабря 1997 года

Заметку «Обращение к ученым» я написал для «Чжунго вэньхуа», и поначалу она содержала чуть более четырехсот иероглифов. Уверен, что эта заметка содержит немало интересных мыслей, а поскольку читателей «Чжунго вэньхуа» чуть меньше, чем читателей «Егуанбэй», я слегка отредактировал текст и опубликовал его здесь.

О школах Пекинского университета и университета Цинхуа

«Школы», о которых я здесь говорю, – понятие, связанное не с политикой, а с наукой и подходом к образованию в целом. Я окончил университет Цинхуа, но полвека проработал в Пекинском университете, так что хорошо представляю, как функционируют и тот и другой вузы и могу позволить себе сравнительный анализ их подходов к обучению. У меня достаточно личного опыта, и я готов им делиться.

Ранее мне не приходило в голову проводить подобные сравнения. Причина, вероятно, кроется в том, что со времени перестройки институтов и факультетов в 1952 году Цинхуа превратился в политехнический университет, а Пекинский университет сохранил статус многопрофильного заведения. Говорить о подходе к образованию исходя из технических наук довольно сложно. Недавно мне на глаза попалась статья в одном из периодических изданий, автор которой сообщал, что начал преподавать в Цинхуа в годы восстановления гуманитарных факультетов. Поскольку он позиционировал себя как специалиста по социально-гуманитарным наукам, то, вероятно, считал, что имеет право рассуждать о подходе к образованию. Плохое зрение не дало мне возможности прочитать статью внимательно, я смог лишь бегло просмотреть текст. Помню, там говорилось о научной школе Цинхуа, назывались имена ученых, уже очень давно работающих в университете. Автор, вероятно, подразумевал, что они-то и сформировали «научную школу Цинхуа». Что ж, мне все эти имена известны. И хочу сказать, что стоило мне увидеть этот список, как я сразу понял, что вероятнее всего его составитель не слишком близко знаком с этими людьми. Там были имена профессоров, которые преподавали мне шестьдесят лет назад, еще в мою бытность студентом. Для нас, тогдашних первокурсников, они были «артистами в двух амплуа» – наполовину профессорами, наполовину политиканами. Мне не известно, есть ли у них хоть какие-нибудь признанные научные труды или публикации, где излагались бы их собственные воззрения. Я догадываюсь, что, даже если и существует некая «научная школа Цинхуа», то вряд ли эти «ученые» имеют к ней какое-либо отношение.

Ту статью об университете я так и не дочитал и постарался выбросить из головы все невнятные рассуждения ее автора.

Однако вскоре я услышал, что этим преподавателем и автором статьи интересуются молодые коллеги из Пекинского университета. Было задумано провести семинар, но потом решили, что каждый желающий изложит свое мнение письменно. По традиции меня тоже пригласили поучаствовать. Я согласился и присоединился к этой компании.

Итак, есть ли различия между Цинхуа и Пекинским университетом? Конечно, без сомнений. Оба учебных заведения внесли равный вклад в китайское образование, науку и культуру как внутри страны, так и на международном уровне, и сложно сказать, какой из них был лучше. Однако по характеру – я не подберу более подходящего слова, поэтому оставлю это – они ничуть не похожи. Если использовать выражения литературного анализа, которые я привел в своем сочинении «Болтовня дилетанта о китайской и зарубежной литературной критике», я бы определил характер Пекинского университета с помощью критического замечания, которое используют в отношении стихов Ду Фу: «Глубокие и сильные». Характер Цинхуа можно описать словами, которыми Ду Фу описал стихотворения Ли Бо: «Свежие и незаурядные». Это мое личное впечатление, и я считаю его верным. Почему – объяснить вкратце сложно, предоставлю другим обдумать этот вопрос.

Вышесказанное можно, конечно, воспринимать как некое обобщение. Если же говорить непосредственно о подходе к образованию, то здесь – несмотря на то, что в этом стыдно признаться, – я не вижу никаких различий. Главный вопрос, на который я никак не могу найти ответ, – по какому признаку выделять научные школы Пекинского университета и Цинхуа? Выпускники Пекинского университета или университета Цинхуа должны относиться к соответствующей научной школе? Или это касается только преподавателей? Но ведь есть и такие, кто окончил один университет, а преподает в другом, к какой научной школе отнести таких? Я не могу классифицировать эту довольно большую страту.

Систематизация по содержанию научных трудов тоже не даст результата. Содержание своей работы, например по истории китайской философии, каждый ученый выбирает на собственное усмотрение, не оглядываясь на научные школы.

Академический стиль обычно индивидуален, и это относится не только к ученым Пекинского университета и Цинхуа, но и к профессорам из Нанькайского университета, университета Фудань и всех прочих учебных заведений!

Пекинский университет и Цинхуа связаны историей происхождения,

Да и смысла большого, честно признаться, я в этом занятии не вижу. С точки зрения научного знания нет никакой необходимости выделять научные школы Пекинского университета и университета Цинхуа.

20 января 1998 года

Несколько вопросов прикладной лингвистики в новом веке

Нынешний год – первый в ХХI столетии и первый в третьем тысячелетии. Это поворотный момент в истории человечества. Правительства и народы всех стран мира составляют план действий на новый век, тем же занялись и исследователи китайского языка и письменности.

Последние мои труды не были связаны с этой темой, поэтому я мало размышлял об исследованиях по китайскому языку и знания мои в данной области поверхностны.

Я глубоко признателен профессору Лу Цзяньмину за некоторые материалы, прояснившие этот вопрос и давшие мне смелость изложить некоторые мысли по этому поводу. Итак, у меня есть несколько принципиальных замечаний.

История развития языков всего мира подтверждает, что устойчивость языка и письменности относительна, а изменения – неизбежны. Правительству необходимо стандартизировать язык с помощью законов и постановлений, это весьма эффективная мера для удовлетворения единовременных потребностей. Однако подобные действия ни в коем случае не ограничат развитие языка и письменности.

Прикладная лингвистика в новом столетии столкнется с многочисленными трудностями. Поделюсь своими взглядами на то, какими они будут.

Говорят, что сельскохозяйственную и промышленную экономику сменит интеллектуальная, которая уже в общих чертах проявляется. С ней, разумеется, тесно связана наука об информации, включающая и обработку данных на китайском языке. Мы достигли немалых успехов в этой области, но по-прежнему далеки от соответствия требованиям развития информационной науки. Отставание современных лингвистических исследований серьезно сказывается в том числе и на развитии инженерии данных. Наши ученые-лингвисты должны осознать это, работать с усердием и воодушевлением, ибо только так нам удастся двигаться вперед и отвечать требованиям времени.

Также я хочу обсудить преподавание китайского языка как иностранного. Вес Китая на международной арене постоянно растет, ускоряются темпы развития нашей экономики, а иностранцы все активнее учат китайский. Однако исследования и реальные достижения китайских лингвистов в области преподавания далеки от совершенства. И здесь нам следует проложить максимум усилий, работать с энтузиазмом и вдохновением, чтобы решать задачи, поставленные перед нами новым временем.

Актуальным остается и запрос на составления словарей китайского языка. Широко известные «Словарь современного китайского языка» и иероглифический словарь иероглифов «Синьхуа» многократно переиздавались, они весьма удобны для изучения китайского. Разговорный язык постоянно формирует новые слова, которые входят в повсеместное употребление, их необходимо своевременно фиксировать, а потому каждое новое издание должно отличаться от предыдущего. Нельзя справиться с переменами, оставаясь неизменным.

Напоследок внесу предложение, которое, на первый взгляд, никак не связано с предметом нашего обсуждения, но в действительности непосредственно к нему относится: нужно добросовестно заниматься сравнительными исследованиями китайского и других языков из родственной языковой семьи, выявляя их особенности. Продолжать идти путем «Грамматики Господина Ма»[267] уже не актуально.

2 октября 1999 года

Написано в преддверии 2000 года

Успех

Что такое успех? Обратимся к «Словарю современного китайского языка». В нем написано так: «Добиться успеха: получить ожидаемый результат». Сказано коротко, но смысл совершенно ясен.

Однако разговор об «ожидаемом результате» неизбежно приводит нас к путанице, поскольку чаяния людей ежеминутно и ежечасно, ежедневно и ежемесячно меняются, растут или уменьшаются, оправдываются или нет. Зафиксировать и классифицировать их невозможно, а потому мы не будем о них говорить.

Мне же хочется сказать пару слов о пути к успеху. Хоть эта тема и весьма обширна, мы рассмотрим ее кратко.

Итак, мой восьмидесятилетний опыт позволил мне вывести следующую формулу:

Талант + усердие + удачные возможности = успех. И пусть эта формула очень упрощена, смысл ее вполне ясен.

Вместо слова «талант» я поначалу написал «гениальность», но потом подумал, что это слишком редкое явление, да к тому же есть немало гениев, одаренных только лишь в одной области. Именно поэтому я остановился на «таланте».

Прежде всего таланты разнятся между собой. За «десять лет анархии» многие пытались выдать себя за гениев, будто от этого реальное число их могло увеличиться. Подобные вещи мне непонятны до сих пор, но и по сей день в научных кругах и литературной среде есть люди, претендующие на такое звание. Порой я завидую их высокой самооценке, но не более того. Честно говоря, мне всегда казалось, что к собственным талантам нужно относиться объективно, а возможности оценивать реалистично.

Что же касается усердия, так эта добродетель превозносилась с древних времен. Сотни и тысячи лет в народе ходит легенда о том, как ученые собирали светлячков, чтобы иметь возможность читать ночью при их свете. Известна и притча о Сунь Цзине и Су Цине, которые, чтобы не заснуть над книгой, привязывали себя за волосы к балке или даже кололи себе ноги, прогоняя сон. Любители наук стремились подражать Хань Юю, который «зажигал масло в лампе, чтобы прилежно учиться и ночью, чтобы усердие не меркло до самой смерти». Все это подтверждает мою мысль о том, что даже самые великие таланты никуда не годятся без усердия.

Также не следует недооценивать удачу, ведь порой счастливо сложившиеся обстоятельства открывают просто невероятные возможности. Приведу личный пример: если бы Цинхуа не отправил меня на учебу в Германию, то моя жизнь сложилась бы совершенно иначе.

Анализируя эти три критерия успеха, я пришел к некоторым выводам. Для начала следует смириться с тем, что талант дается самой природой, и человек, увы, не может выбирать, каким ему родиться. Удача – это тоже дело случая, и лишь за усердие ответственность полностью лежит на самом человеке. Именно поэтому здесь и следует приложить максимум усилий, и древние философы давали об этом многочисленные наставления.

Например, Хань Юй писал так: «Знание предмета оттачивается трудолюбием и приходит в упадок от забав, действие осуществляется посредством осмысления и расстраивается из-за наших желаний». Прекрасные строки, не потерявшие актуальность и по сей день.

Другой великий китайский философ Ван Цзинъань (Ван Говэй) в труде «Разные суждения о поэзии жанра цы» («Жэньцзянь цыхуа») также касался этой темы:

С древних времен, чтобы стать большим ученым, нужно было одолеть три предела.

Первый описывается словами:

«Я в ночи, когда ветер срывает с деревьев листы, выхожу на балкон – увидать эту тропку, ушедшую в глушь темноты».

Второй предел:

«Пусть я иссохну с утешеньем, что ради милой можно пострадать».

Третий предел:

«До утра средь толпы бродил я,

Только девушки этой не встретил.

Вдруг – увидел ее

На балконе в фонаря догорающем свете».

Здесь в первом «пределе» господин Цзинъань говорит о намерениях, во втором – об усердии и, наконец, в третьем –

Я очень надеюсь, что каждый человек сможет заниматься тем делом, что ему по душе, взяв на вооружение же упомянутые слова Ван Цзинъаня: «Пусть я иссохну с утешеньем, что ради милой можно пострадать». Не сомневайтесь, этот путь обязательно приведет к успеху.

7 января 2000 года

Я и поэзия Су Дунпо

События, пережитые мной несколько лет назад, я помню, будто они произошли вчера, однако до сих пор не могу объяснить себе все те таинственные совпадения, которые тогда имели место.

Дело в том, что я страдал от катаракты, и мне предстояла операция по ее удалению. Страха я не испытывал, однако некоторое волнение все же присутствовало. По пути в больницу я слушал оживленную болтовню моих сопровождающих, а внутри между тем зрело беспокойство. Я совсем не хотел участвовать в беседе, сидел молча, как бы в полудреме, и вдруг в моей памяти всплыли строки из стихотворения цы Су Дунпо:

Я проговорил эти строки про себя от начала до конца один раз, другой, потом третий – не знаю, сколько раз я повторил их за все время нашей поездки до больницы.

У меня нет ответа, почему я читал про себя это стихотворение цы в такое время и в таком месте. Неужели оно было каким-то мистическим образом связано с моим тогдашним положением?

В клинике я провел несколько дней, меня обследовали и наконец назначили дату и время операции. Хирургом была доктор Ши Юйин – «первый скальпель Пекина». Ее профессионализм давно стал легендарным, а потому я совсем не беспокоился. Поскольку у меня слабое сердце, было решено, что во время операции меня будет наблюдать врач-кардиолог. Таким образом, за мной следили два доктора. Я забрался на операционный стол, практически не испытывая волнения. Оперировать предстояло мой правый глаз, и он находился под действием местного наркоза. Но мой ум оставался ясным, а слух – чутким. Хирург приступила к манипуляциям, и я слышал, как она тихо обменивается замечаниями с коллегами. Все шло превосходно. Я снова впал в дремотное состояние, и вновь в памяти возникли строки цы Су Дунпо, но уже другие:

И эти строки я также повторял раз за разом с самого начала операции и до тех пор, пока все не закончилось.

Так почему же мне в такое время и в таком месте вспомнились цы Су Дунпо? Неужели они каким-то волшебным образом связаны с моим положением?

У меня не было и нет ответа на этот вопрос, но я тешу себя надеждой, что однажды он все-таки найдется.

Я вовсе не считаю себя докой в поэзии и не понимаю поэтическую критику, мне просто нравятся стихи. И те лирические произведения, что я прочел (а надо сказать, что их немало), позволили мне сформировать свое собственное мнение, которое я и представляю на суд читателя.

Китайские поэты, писавшие в жанре цы, неизменно разделяли свои произведения на два направления: «изящных и нежных цы» (ваньюэ цыпай) и «свободных цы» (хаофан цыпай). Многочисленные авторы выбирали то направление, которое было им ближе. Наиболее значимыми поэтами ваньюэ цыпай для меня стали Ли Хоучжу, Ли Ишань (более известен как Ли Шанъинь) и Налань Синдэ, а из творцов хаофан цыпай более прочих меня восхищает Су Дунпо.

Вы спросите меня, почему мой выбор пал именно на них? Выскажу совершенно нетривиальную мысль, которую настоящие специалисты и ученые пока не озвучивали, а для этого упомяну еще одного поэта – Ли Бо. По моему скромному суждению, Ли Бо и Су Дунпо – гении и величайшие писатели за всю историю китайской литературы. Их стихи подобны чудесному источнику, в них совершенно не чувствуется подбор слов, словно эти произведения создавались на одном дыхании. Каждое стихотворение будто проникнуто единым живым духом. Когда оба поэта творили, их кисть непрерывно танцевала над бумагой, и перед желанием писать невозможно было устоять. Так же и мы, их благодарные читатели, с самых первых строк будто становимся на лыжи и катимся, катимся по крутому склону, пока не достигнем самого конца. В их поэзии разлита энергия такой силы, что противостоять ей нет ни единого шанса. Это поистине удивительный феномен, хотя мне и совершенно неизвестно, как его объясняют критики и исследователи эстетики.

Пожалуй, приведу здесь еще несколько стихов Ли Бо чтобы сравнить их с поэзией Су Дунпо:

Каждое из этих стихотворений наполнено особой силой, которая словно подталкивает читателя и не позволяет отбросить книгу, не дочитав. То же самое я чувствую, когда читаю лирику Су Дунпо.

Я преклоняюсь перед удивительным талантом этих поэтов, но ясно осознать свои чувства смог не так давно – прежде они таились в самой глубине моего сердца. Операция по удалению катаракты

20 марта 2000 года

Текст выступления на учредительном собрании Исследовательского института лингвистики при Пекинском университете

Дорогие гости, консультанты, ректоры, преподаватели и студенты!

Как почетный директор недавно образованного Исследовательского института лингвистики при Пекинском университете, я должен был участвовать в учредительном собрании и уже готовился выступить. Однако сейчас я практически ничего не вижу, и вскоре мне предстоит операция в больнице Тунжэнь. Уже известно, что она назначена на пятницу, и я очень надеюсь увидеть всех вас, когда снова прозрею. По счастью, я хорошо знаю всех своих коллег, да и с вами, дорогие студенты, мы нередко встречались. Образование Института иностранных языков – это, без сомнения, радостное событие. Но я думаю, что решающим фактором для нас станет надежда на наши будущие успехи.

Известный североевропейский лингвист Отто Есперсен создал «Английскую грамматику» и стал специалистом, признанным в англоговорящей среде. У нас, в Китае, есть похожий пример – это Бернхард Карлгрен. Несмотря на то, что его сочинения несколько устарели, три великих авторитета – Чжао Юаньжэнь, Ло Чанпэй и Ли Фангуй – объединились для перевода произведений Карлгрена. Ху Шичжи восхищался им, но ведь и наши исследования японского и корейского языков могут восхищать их носителей. Так почему же результаты этих научных трудов до сих пор не слишком-то известны за рубежом? Ведь если другие этого добились, то и мы сможем! Важнее всего – успех, а все остальное вторично.

Некогда Чэнь Инькэ написал парную надпись в ответ профессору Лю Вэньдяню, и эта надпись стала знаменитой благодаря тому, что иероглифы первой ее части перекликались со второй (такова особенность китайского языка). Чэнь Инькэ говорил, что для понимания китайского нужно разобраться в его связях с родственными языками той же языковой семьи. В западных языках нет парных надписей, они возможны только в иероглифической письменности. Некоторое время назад я предложил создать специальный курс по правилам стихосложения, где рассказывалось бы о ритме. Кстати, нечто подобное уже существует в университете Цинхуа. Ровные и ломаные тоны в китайской поэзии также являются языковой особенностью, отражающей художественность. Разбираться в искусстве речи просто необходимо, раз уж вы намерены изучать классическую литературу.

Примечательно, что парные надписи встречаются и в корейском языке, не знаю, обратил ли на это внимание Чжао Цзе[273], оказавшись в Корее. Однако мне известно, что профессора нашего факультета китайского языка, участвуя в том же самом мероприятии, не смогли создать парные надписи, когда их об этом попросили. Они даже не понимали, чего от них хотят, ну разве это не позор? Будет преувеличением сказать, что в Корее глубоко постигли искусство парных надписей, но там понимают ритм. На собрании в университете Данкук для нас составили первую часть надписи и предложили написать вторую так, чтобы в результате иероглифы сочетались. Например, парой для иероглифов в надписи «Сунь Синчжэ» (孙行者, Сунь Укун) являются иероглифы «Цзу Чунчжи» (祖冲之, имя известного математика) и «Ху Шичжи» (胡适之, поэт и лингвист)[274], поскольку «цзу» и «сунь», «ху» и «сунь», «чжи» и «чжэ» составляют пары, а «син», «чун» и «ши» являются глаголами. И только лишь господин Чжоу Цзумо, унаследовавший ученость от своей семьи, смог составить парную надпись.

Говоря о лингвистических исследованиях, необходимо делать упор на многоязычности. Я считаю, что Институт лингвистики Академии общественных наук следует переименовать в Китайский институт лингвистики, а в исследованиях делать упор именно на многоязычность. Существует множество факультетов в институтах иностранных языков, но уровень знаний там намного ниже, чем на факультетах китайского. Нам нужно больше внимания уделять изучению иностранных языков, хотя и в китайском мы сами постоянно путаемся, так что и его забывать не годится.

Лингвистические теории в других странах постоянно меняются. Появляются новые концепции, например, Фердинанда де Соссюра или Ноама Хомского[275]. Сколько за рубежом теорий литературы, сколько лингвистических теорий, ну так почему же мы здесь до сих пор не сформулировали свою? Ведь в Китае, где проживает 56 народностей, лучшие условия для этого! Разве Соссюр, Хомский и Есперсен говорили по-китайски? Я считаю, что для нас имеет смысл изучать теорию на основе родного языка, поскольку он коренным образом отличается от западных. Также я уверен, что нам просто необходимо сформулировать свою собственную теорию. Проживающие в нашей стране 56 различных народностей говорят на языках разных языковых семей. Недавно я прочел книгу о корейском языке, написанную по-немецки. В ней говорилось, что до сих пор среди лингвистов нет однозначного мнения, к какой языковой семье принадлежит корейский. В Китае есть условия для изучения языков, к тому же очень хорошие. Чжао Цзе – хороший специалист. Он владеет маньчжурским, китайским и корейским языками, и я надеюсь, что он сможет внедрить более новаторские подходы.

К слову, Ху Чжуанлинь исследует новую зарубежную теорию – трансформационно-генеративную грамматику. Понимаем ли мы зарубежные новые теории на примере восточных языков? Мне известно, что уже есть концепции, в которых по отдельности исследуются проблемы индоевропейских языков: английского, немецкого, французского, испанского. Полагаю, нам следует дождаться результатов, которые получат ученые при их применении. Принадлежность многих восточных языков, например корейского, до сих пор не установлена, равно как не получены ответы на некоторые другие вопросы. Например, если аборигенами на территории Японии были айны, как индейцы в Америке, то откуда пришли японцы: с севера или с юга? Также нужно заниматься и сравнительным изучением языков, родственных китайскому, ведь только тогда мы сможем определить его особенности, такие, например, как односложность.

Институт иностранных языков выбрал верного кандидата на должность директора Исследовательского института лингвистики. Чжао Цзе – профессионал своего дела и знаток китайского языка, он прошел весьма серьезную подготовку по китайской филологии. И, разумеется, образование такого института – это прекрасное начало. Теперь мы должны старательно трудиться, ибо только так можно прийти к успеху в любом деле. Так не будем же говорить пустые речи, да и толстые книги писать пока не нужно – уже неплохо, если в коротких статьях по языкознанию излагаются новые концепции.

Что есть успех? Его слагаемые – талант, старания (то есть усердие) и благоприятные возможности. Надеюсь, что Исследовательский институт лингвистики иностранных языков добьется успеха!

Продиктовано вечером 6 апреля 2000 года в Ланжуньюане

Отредактировано при содействии Ли Юйцзе

Полвека «Обществу писателей» Китая: новые надежды

«Обществу писателей» исполнилось пятьдесят лет, с чем я горячо его поздравляю. Эти полвека

Я считаю себя другом «Общества писателей».

Главный редактор этой организации был не слишком-то доволен успехами прошедших лет. И вот, на рубеже веков и тысячелетий, он вдруг объявил о сборе материалов и рукописей. Попал под этот призыв и я. Признаюсь, у меня есть некоторые надежды относительно «Общества писателей», и я готов ими поделиться, какими бы заурядными они ни были.

Приглашая нас принять участие в обновлении фондов, главный редактор объявил курс на искренность, чуткость и сближение с читателем, и это конкретное требование выдвинуто очень вовремя. Я буду говорить исходя из него.

Движение истории похоже на течение реки, но, конечно, мы можем разделить ее на эпохи. Что ожидает нас в новом веке, сказать трудно, но давайте попробуем представить, какие основные достижения уходящего века получат дальнейшее развитие. Научные и литературно-художественные круги часто обращают внимание на развитие моральных качеств нашего народа, в особенности молодежи. Решение этой непростой задачи потребует времени, но участие в подобной работе – почетная обязанность, от которой недопустимо отказываться.

«Общество писателей» публикует приложения к изданиям литературных произведений, и такое влияние незаметно, аккуратно и ненавязчиво достигает своей цели. Сочинения должны взращивать в людях любовь к родине, всему человечеству, к самой жизни и судьбе, словом, ко всему, что следует любить. Литература способна расширить духовный мир людей, вдохновить их на труд и на постоянное стремление к лучшему.

Свое мнение по этому поводу я сформулировал уже давно, часто высказывал и продолжаю его придерживаться по сей день. В жизни человека есть три основные обязанности: во-первых, наладить свои отношения с природой, во-вторых, с другими людьми, и, наконец, разобраться с собственными мыслями и чувствами. Сейчас на первый план вышла проблема взаимоотношений человека и природы, и от успехов, достигнутых в этом направлении, зависят перспективы существования всего человечества.

«Общество писателей» не должно оставаться в стороне от этого вопроса, я искренне надеюсь на искреннее в нем участие.

3 декабря 2000 года

Новые записи ежедневных познаний

Мне почти девяносто лет, я устал телом и душой. В научных исследованиях после восьмидесяти лет уже невозможно ничем воодушевиться, но хочется все же задействовать последние силы. В глубине души я все еще хочу заняться некоторыми крупными вопросами, например происхождением буддийского учения Махаяны или проблемами классификации языка пали. Об этих вопросах я непрерывно размышлял несколько десятилетий и собрал большое количество относящихся к этой теме материалов. Признаюсь, несколько раз я все же порывался писать, но мысли о возрасте заставляли меня, глубоко вздыхая, раз за разом отказываться от этой идеи.

Великий Сюаньцзан закончил свой перевод «Маха-праджняпарамита сутры», когда ему исполнилось шестьдесят пять лет, а позже, в первый год Линьдэ (664), ученики попросили его перевести «Маха-ратнакута сутру». «Видя помыслы своих учеников, учитель перевел несколько строк канона с санскрита, а затем, помедлив, обратился ко всем: „Канон сей столь велик, как и сутра ‘Праджна’, и сил моих, старика Сюаньцзана, на перевод его не хватит“»[276].

Но мне сейчас на двадцать пять лет больше, чем Сюаньцзану в то время… И пусть пока я не думаю о скором уходе в мир иной, но вынужден признать, что жизненной энергии у меня стало куда меньше. Однако я совершенно точно пока не планирую залечь на кладбище Бабаошань и даже надеюсь дожить до 108 лет, хотя силы постепенно оставляют меня.

Я стараюсь не обращать внимания на старость и по-прежнему пишу эссе и очерки, а если мне попадается новый журнал или книга – увлеченно читаю сочинения молодых, ведь они могут научить многим полезным вещам. Как говорится, молодежь умна не по годам, и я с этим совершенно согласен. А привычка не сидеть без дела, о которой я много раз упоминал, не позволяет мозгу расслабиться – я постоянно заставляю его работать. Чтение новых книг и статей дает возможность свежим мыслям и рассуждениям проникнуть ко мне в голову. Знаете, в прошлом я мог взять чистый лист бумаги и просто записать то, что хотел бы использовать в будущей работе. Теперь же у меня нет сил на длинные статьи, и я, увы, теряю многие ценные материалы, упускаю важное… о, как же я об этом сожалею!

Но все-таки я нашел хитрый способ и решил эту сложную задачу, используя название сочинения крупного ученого-конфуцианца конца эпохи Мин и начала эпохи Цин Гу Тинлиня (его второе имя – Гу Яньу) «Записи ежедневных познаний». Но я же хорошо себя знаю и на фоне господина Тинлиня являюсь не более чем ничтожным насекомым, смотрящим вверх. Полностью заимствованное название неизбежно вызвало бы обвинения в нарушении авторского права. Господин Тинлинь мог бы выбраться из-под земли или спуститься с небес в наш бренный мир, в зависимости от того, где находится, прийти в суд и подать на меня жалобу. Вероятно, тогда мне пришлось бы отвечать за свой поступок. Чтобы избежать этого, я добавил к названию слово «новые», получив «Новые записи ежедневных познаний», дабы не совершать преступление.

Я разбираюсь в эстетике и литературной критике поверхностно, но, как мы часто видим, дилетантский подход позволяет человеку легко формулировать мнение. И порой оно оказывается верным, потому что неспециалист смотрит свежим взглядом. Такой подход мне близок, я всегда считал, что эстетика – это заграничная штучка, созданная западными учеными. Ее основой является модель чистой оценки, столь характерная для западных наук. По ней все анализируется, анализируется и еще раз анализируется. Неизвестно, куда и к чему это может привести. Что ж, европейские веяния добрались и до Востока, китайские ученые их приняли и даже достигли некоторых успехов. В процессе становления этой области науки в Китае возникали разные школы, каждая со своей правдой, и, по всей вероятности, споры между ними не прекратятся никогда. Литературная критика тесно связана с эстетикой. В Древнем Китае этими науками, конечно, занимались, но у них даже названия не было, оно появилось позднее уже под влиянием Запада. Мы научились западному методу анализа, и мне иногда кажется, что овладели им лучше своих учителей – исследуем все до мельчайших деталей и создаем новые термины в самых разных областях. И при виде этих терминов такой простодушный человек, как я, порой теряется и испытывает трудности с пониманием статей, в которых

Литературная критика в Древнем Китае такой не была. Недавно я прочитал статью Чжан Фусюня «Манера оценки овеществлением»[277]. Это очень хорошая работа, и я процитирую здесь отрывок из нее, а также приведу несколько примеров, чтобы точнее передать смысл оригинала:

«Философия превращает материальные предметы в абстрактные нематериальные категории, а поэзия, напротив, возвращает нематериальные категории к состоянию материальных предметов. Для поэтического стиля характерны „непостижимость, которую не осознать, осознание, которое сложно выразить“[278], он относится к нематериальным категориям. Чтобы читатели могли четко понять эти абстрактные, таинственные, непостижимые особенности стиля, чтобы им было легче овладеть этими особенностями, теоретики поэзии часто прибегают к овеществлению и описанию, возвращая нематериальным абстрактным категориям, относящимся к стилю, вид материальных конкретных объектов, которые живо предстают перед взором читателей, оставляя неизгладимое впечатление. Это и есть то, о чем говорилось в „Общих словах о поэзии“ из „Общих слов об искусстве“[279]: „Не описать дух гор, потому и говоришь о нем облаками и вечерней зарей, не описать дух весны, потому и говоришь о нем травами и деревьями“».

Далее автор приводит в пример некоторые известные сочинения, прежде всего он обращается к «Категориям стихов» («Ши пинь») Чжун Жуна. Большинство из них хорошо известны ученым, а освежить их в памяти будет весьма полезно любому исследователю. Автор также ссылается на некоторые монографии и отдельные сочинения. Пересказывать их здесь я считаю излишним и предоставлю читателю самостоятельно с ними ознакомиться.

Но есть одно сочинение, довольно редко цитируемое, которое точно демонстрирует так называемую «оценку овеществлением». Это «О делах» Хуанфу Ши эпохи Тан. Я не постыжусь снова заняться плагиатом и опубликую его здесь, чтобы избавить читателей от тягот поиска, но сперва скажу о нем пару слов. «Оценка овеществлением», о которой говорит автор, похоже, ограничивается только литературными произведениями, однако в Древнем Китае этот метод применяли также для анализа каллиграфии, здесь наиболее известны слова Ван Сичжи об этом искусстве: «Дракон перепрыгнул ворота, тигр уснул в палатах»[280].

Итак, сочинение Хуанфу Ши:

Стиль Янь-гуна (Чжан Юэ)[281] подобен дворцу, выстроенному из мощных ветвей и стволов камфорных деревьев, с балками сверху и стрехами, и дворцу тому нипочем смена погоды и времен года, он может быть местом, где Сын Неба[282] принимает своих придворных. Стиль Сюй-гуна (Су Тина)[283] подобен звуку барабанов, флейт, колоколов и гонгов, перьям, украшающим зубцы на подвеске для музыкальных инструментов, где расположены все эти инструменты, чтобы совершить подношение жертв духам в храме предков. Стиль Ли из Бэйхая (Ли Юна)[284] подобен воинам в черных доспехах с алыми перьями на шлемах, огромному войску на просторах равнин, мощным тучам и быстрому ветру, устрашает, словно яростный тигр, словно гром барабанов, зовущий войско в поход. Стиль Цзя-чанши (Цзя Чжи)[285] подобен высокому чиновничьему убору с резной шпилькой в нем, чиновнику, что стоит на императорском дворе, откинув полу платья, с нефритом на поясе, чья служба примерна, ибо он соблюдает законы, а значит, и мораль. Стиль Ли-юаньвая (Ли Хуа)[286] подобен императорскому паланкину из золота и яшмы, настолько он изящен и искусно украшен резными фениксами и драконами, внешне он выглядит ярко, а изнутри полнится содержанием необыкновенным. Стиль Дугу-шаншу (Дугу Цзи)[287] подобен высящимся обрывистым горным вершинам, пронзающим небосвод, соснам и причудливым валунам, упавшим в ущелье, но нет в нем мягкости и спокойного течения, и всякий, в ком высока добродетель, того избегает. Стиль Ян Ячжоу (Ян Яня)[288] подобен необыкновенному длинному мосту, всадникам в латах, что переправляются в ночи через реку, сильным и бесстрашным, поражающим мощью и приводящим в трепет всякого, кто видит их, но при том чересчур бунтует в нем гул барабанов, и всякий добродетельный муж должен быть из-за того осмотрителен. Стиль Цюань Вэнь-гуна (Цюань Дэюя)[289] подобен огромному богатому дому с красными вратами, пространство его велико, есть там галереи и коридоры, житницы и конюшни, всюду окна и двери, но нет новых строений и красоты, и всякий может взирать на него, лишь вытянув шею. Стиль Хань-либу (Хань Юя) подобен осеннему половодью Великой реки на тысячи ли, поднимается, как грозовой ветер и штормовые волны, и разлив его необъятен, но вода та служит для орошения, и роль ее в этом важна и тонка. Стиль Ли Сянъяна (Ли Ао)[290] подобен гусю в ночи над южным городом Яньши, журавлю на рассвете над северным Хуатином, клекот его звонок и тосклив, но стиль этот полон таланта и свежести, свободы и возвышенности. Стиль моего покойного друга императорского советника Шэня-цзяньи (Шэнь Ячжи)[291] подобен стремительному полету орла, бросающегося за дичью, исчезающего в огромном, светящимся изумрудными оттенками небе, бурному росту травы, он сверкает, как парящие лепестки, прелестен и изящен, как цветы, прекрасен, как взмах лошадиной гривы. Много и прочих тех, кто расшивает слова жемчугом, и называть их здесь по одному не могу.

Полагаю, это и есть литературная критика с китайской спецификой, именно такова «Оценка овеществлением», о которой говорил господин Чжан Фусюнь. Западные критики из-за влияния аналитического мышления, присущего их культуре, совершенно непроизвольно разбивают сочинение на части и рассматривают его по пунктам: 1, 2, 3, 4 или A, B, C, D. Также они могут прибегнуть к разным новым терминам, от количества которых просто глаза разбегаются, ну и, конечно, в конце делают некий вывод. Но сумеет ли рядовой читатель получить живое и цельное впечатление от такой критики? Думаю, это очень сложно. Китайская литературная критика, напротив, способна вызвать именно такие чувства, и примером тут служит то самое сочинение Хуанфу Ши, которое я привел выше. Метод высказывания оценки с помощью овеществления появился, как я думаю, на основе китайского (или восточного) синтетического склада мышления, противоположного западному аналитическому. Но должен сразу оговориться: я вовсе не считаю, что на Западе есть только анализ, а в Китае – исключительно обобщение и синкретизм. Абсолютно чистый анализ или абсолютно чистый синтез невозможны, разумеется, они взаимно проникают друг в друга, и это совершенно естественно.

Господин Чжан Фусюнь говорил о проблемах литературной критики, используя теорию «нематериальных категорий» и «материальных предметов», я в своем ничтожестве не смею выразить восхищение по этому поводу. Однако самое большее, что можно ожидать от его точки зрения, – что она может лишь решить вопрос китайской литературной критики, не одобряя западную. Мое же объяснение сочетает и восточную, и западную теории, я в нем полностью уверен и призываю специалистов обратить внимание на эстетику и литературную критику с китайской спецификой.

Если быть совсем конкретным, то говорить я буду об истории китайской литературы на китайском языке.

Историю китайской литературы я изучал в старшей школе и читал, помимо прочих, книгу Ху Ши «История литературы на байхуа». Когда-то я был знаком и с «Историей женской литературы в Китае», но содержание этой книги давно вылетело из моей памяти. Позднее, уже в университете, я изучал «Историю поэзии» Лу Каньжу и Фэн Юаньцзюня, «Историю современной китайской литературы» Цянь Цзибо, «Иллюстрированную историю китайской литературы» Чжэн Чжэньдо. Книга господина Цяня была наиболее причудливой, в ней рассказывалось только об авторах, пишущих на вэньяне, например, о Ван Кайюне. Книга Чжэн Чжэньдо была популярна более других, ее заказывали многие студенты, однако, похоже, она так и осталась изданной лишь частично, превратившись в стрекозу с отрезанным хвостом.

После образования Нового Китая, уже в 1950-е годы, я также прочитал несколько книг по истории литературы. Более всего мне запомнилась «История китайской литературы» под редакцией господина Ю Гоэня из Пекинского университета и «История китайской литературы» под редакцией господина Юй Гуаньина из Исследовательского института литературы Китайской академии наук, позже преобразованной в Китайскую академию общественных наук. Все это объемные труды, написанные коллективом авторов. В те годы процветал односторонний взгляд на вещи, и все руководствовались одной только волей «Большого брата». Находя в старых книгах слово «народный», люди ликовали. Оба главных редактора были людьми большого ума и эрудиции, однако в подобной атмосфере проявлять собственные достоинства просто не допускалось.

Также я прочитал «Историю китайской литературы» господина Линь Гэна – поэта с ярким творческим воображением и множеством оригинальных взглядов на китайскую словесность. Недавно я вновь принял участие в работе по присуждению Всекитайской премии в области литературы и прочитал несколько новых изданий «Истории китайской литературы». Конечно, пороки пятидесятых годов давно искоренены, и я должен быть доволен. Но тут пробудилась моя старая привычка все оценивать и бросаться от одной идеи к другой. Мне начало казаться, что эти тома по-прежнему не могут удовлетворить меня полностью, что в них чего-то не хватает. Так чего же? Оставив незначительные вопросы, приведу один показательный пример – проблему драматических произведений. Этот жанр традиционно ставят в один ряд с поэзией и прозой. Некоторые серьезные исследования по истории литературы в Китае также не обошлись без упоминания китайского театрального искусства. Однако у меня сложилось впечатление, что в них чего-то не хватает. Слишком уж много задается вопросов, сложность которых весьма высока, слишком уж обширные области затрагиваются…

Резюмирую все эти вопросы и разделю их по проблематике на четыре большие группы.

1. Проблема внешнего влияния на китайскую драму

Китайская литература в своем развитии опиралась на собственные традиции, но в некоторых случаях литературные формы все же подвергались внешнему влиянию. Сильнее всего это сказалось на жанре драмы. Этот вопрос досконально рассматривается в «Истории сунской и юаньской традиционной драмы сицюй» Ван Говэя. Данное произведение издается уже девяносто лет, до сих пор не написано ничего лучше. Но, прежде чем процитировать, я должен напомнить, что Ван Говэй использует в разных значениях слова сицзюй (театр, драма) и сицюй (китайский национальный театр). Я обращаюсь к слову сицзюй в общем значении, которое соответствует английскому «drama».

Приведу отрывок из «Истории сунской и юаньской традиционной драмы сицюй» Ван Говэя:

Поскольку на территорию царств Вэй, Ци и Чжоу, постоянно сообщавшуюся с Западным краем, въезжали инородцы, попала туда и музыка государств Цюцы (Куча), Индии, Канго (Кангюй), Аньго, причем музыка Куча, перенятая в эпохи Суй и Тан, сохранилась поныне. Также попала в Китай драма других государств, как, упоминаемая в разделе «О музыке» «Старая история династии Тан» («Цзю Тан шу») пьеса «Ботоу», этот пример наиболее очевидный.[292]

Ван Говэй высказывает мысль о перетекании жанра из других государств в Китай и приводит конкретный пример, но более подробного описания не дает. С тех пор прошло девяносто лет, но изучение зарубежного влияния на китайскую драму так и не сдвинулось с мертвой точки, что бесконечно меня печалит.

2. Пьеса «Встреча с Майтрейей» на тохарском языке А (арси) и на уйгурском языке

За последнюю сотню лет в Синцзяне (Ван Говэй использовал термин «Западный край» в широком смысле, включая туда Цюцы, Аньго и Канго) неоднократно проводились археологические раскопки, в результате которых были обнаружены многочисленные древние артефакты. И мои нынешние исследования во многом построены на материалах тех экспедиций. Например, среди разнообразных текстов на древних языках оказалась рукопись пьесы на санскрите великого древнеиндийского поэта Асвагхоши, ранее в Индии неизвестная. Важность этой находки нельзя переоценить. Асвагхоша жил примерно во втором веке нашей эры, его пьесы – самые ранние в индийской истории, они появились на семь-восемь столетий позже древнегреческих драматических произведений, но раньше китайских. И нам теперь нужно выяснить, почему сроки появления драматических произведений в трех величайших древних цивилизациях настолько отличаются.

Помимо текстов на санскрите, были обнаружены рукописи на диалектах тохарского языка: тохарском А (арси) и тохарском В (кучанском), а также на древнеуйгурском языке. Среди них наиболее объемным и важным является текст «Встреча с Майтрейей». Согласно буддийскому учению, Майтрейя – это Будда будущего, поклонение ему зародилось в Индии и, добравшись до Синьцзяна, широко распространилось.

Некоторое время назад у меня вышла статья «Распространение верований в Будду Майтрейю в Синьцзяне»[293], на мой взгляд, она довольно информативна и интересна. Когда культ Майтрейи проник за заставу Юймэньгуань[294], его подхватили странствующие монахи и распространили по обширной китайской земле. Статуя «будды с брюшком» появилась почти в каждом доме, так что можно представить, до какой степени люди почитали Майтрейю. Однако я сосредоточусь не на поклонении этому Будде, а на литературном произведении «Встреча с Майтрейей», поскольку оно связано с драматическим искусством.

Рукопись, извлеченная из-под земли в Синьцзяне, – самая длинная из найденных и содержит 27 актов с самым разнообразным содержанием. Название пьесы на тохарском А (арси) звучит как «Майтрейя самити натака» («Пьеса о встрече с Майтрейей») и сразу дает понять, что это драматическое произведение. Как сказано в дополнении к рукописи, оригинал написан на «языке Индии», но поскольку он утрачен, мы не можем точно сказать, что это означает. Санскрит ли это? Не осмеливаемся утверждать. Уйгурская версия также содержит несколько экземпляров. Некоторые отправлены в Европу, другие остались в Китае. Название книги звучит как «Матрисимит». При переводе рукописи с тохарского А я пользовался уйгурским текстом и выяснил, что обе пьесы согласуются друг с другом: часть текста совпадает слово в слово, но есть и явные различия. Прежде всего в уйгурском названии нет термина «натака» (пьеса). Тохарский текст содержит множество театральных понятий, например

3. Проблема сочетания стихов и прозы во «Встрече с Майтрейей»

В пьесе «Встреча с Майтрейей» сочетаются прозаические и стихотворные строки, что навело меня на мысль о китайской драме. Начиная с эпохи Юань и вплоть до современной пекинской драмы и прочих театральных школ такой стиль был вполне типичным. В древнеиндийских драматических произведениях, например в «Шакунтале», также сочетаются стихи и проза, равно как и в старых западных драматических произведениях.

4. Проблема комического амплуа

Некоторые немецкие ученые утверждают, что если в той или иной синьцзянской рукописи есть персонаж комического амплуа (видушака), то текст можно считать драматическим произведением вне зависимости от того, каким кажется его жанр на первый взгляд. Таким образом, комический персонаж – это обязательный элемент драмы. Думаю, что это правило вполне убедительно, но не может считаться универсальным, поскольку существуют драматические произведения и без комического персонажа.

Однако нельзя не признать, что забавный брахман из древнеиндийской драмы «Шакунтала» оживляет полотно спектакля. В истории развития китайской драмы также можно отметить комическое амплуа. Ван Говэй в «Истории сунской и юаньской традиционной драмы сицюй» писал, что традиционный китайский театр развился из двух источников: представлений шаманов и артистов, выступавших на потеху публике. Целью первых было общение с духами, и основу этих представлений составляли танцы и пение, исполнявшиеся женщинами. Вторые же устраивались для забавы и развлечения народа, тут исполнителями были уже мужчины.

В «Исторических записках» есть отдельная глава «Жизнеописания остроумных [советчиков]», и само наличие жизнеописаний подобных лиц в исторической хронике говорит о некоторой их значимости. «История сунской и юаньской традиционной драмы сицюй» также много внимания уделяет комедии, а в главе «Композиция древних драматических произведений» упоминается амплуа фумо (второго героя), которое также является комическим.

Итак, я кратко высказался по некоторым вопросам, не углубляясь в них, поскольку это не основная проблема, которую я хотел обсудить. Главная же тема, которая меня занимает, касается драматического искусства, широко распространенного в древнем Синьцзяне. Слияние воедино местных и пришедших извне видов искусства (в основном индийских и написанных на санскрите) поспособствовало настоящему расцвету драматического театра в регионе. Ван Говэй не уделял этому никакого внимания ввиду того, что просто не имел данных, ведь пьесы на тохарском и даже уйгурском языках тогда еще не были открыты миру. Однако он заметил, что после эпох Северная Вэй, Северная Ци и Северная Чжоу «чужеземная драма вместе с нею [музыкой – Ц. С.] попала в Китай». Этому его высказыванию уже почти сто лет. В Китае же до сих пор не найдены даже следы чужеземной драмы, что прискорбно для истории нашей литературы. И устранить это досадное недоразумение чрезвычайно сложно, поскольку материалы следует искать в древнекитайской литературе, что уже практически невозможно. Остается опираться на новые материалы, найденные при раскопках, или на народную память – такой подход может обещать успех несмотря на то что, оба способа не дают никаких гарантий. Здесь можно лишь надеяться на старания нынешних и будущих исследователей драматического искусства.

Необходимость переписать историю китайской литературы я поднимал в сочинении «Океан знаний» и рассматривал проблему с точки зрения народности, идейности и художественности; теперь же я смотрю на ситуацию с точки зрения зарубежных истоков драмы. Убедительно прошу коллег высказывать мнения по этому поводу.

Более пятидесяти лет назад, в 1947 году, я написал статью «О переводе слова „будда“», где доказывал, что китайское слово «фо», обозначающее будду, не было напрямую переведено с санскрита, а произошло от слова «put» на тохарском А (арси) и «pud» на тохарском В (кучанском). Я много и, как мне казалось, безуспешно раздумывал о свойствах глухих и звонких согласных, но в конце концов все-таки вывел доказательство. Полагаю, та короткая статья имела большое значение для исследования истории китайского буддизма.

Спустя много лет, в 1989 году, я написал другую статью – «Повторное обсуждение перевода слова „будда“», где обосновал верность своего вывода сорокалетней давности, попутно уточнив, что мои тогдашние рассуждения о глухих и звонких согласных были лишними. Также я искал подтверждение тому, что китайский перевод слова «будда» («футу») происходит от бактрийского «bodo», «boddo», «boudo». Разрешить загадку, откуда же взялись два китайских слова «фо» и «футу» на первый взгляд кажется делом ничтожным. Однако это очень важный вопрос в истории раннего буддизма в Китае, и те, кто профессионально занимается этой темой, поймут, о чем я говорю.

Некоторое время назад норвежский профессор Йенс Браавиг подарил мне книгу «Буддийская рукопись» из числа «Manuscripts in the Schøyen Collection[295]», изданных в 2000 году в Осло. В предисловии говорилось, что все эти рукописи были найдены в ущельях Бамиана в Афганистане беженцами, укрывавшимися от тирании «Талибана»[296]. Часть манускриптов оказалась поврежденной, некоторые фрагменты могли и вовсе происходить из других регионов. Ряд текстов был выполнен письмом брахми, другие – кхара, в самой последней находке использовался греко-бактрийский алфавит. Эта рукопись относилась приблизительно к V веку нашей эры и по содержанию представляла собой буддийскую сутру. Ее толкованием занимался британский профессор Школы восточных и африканских исследований Лондонского университета Николас Симс-Уильямс. Обе стороны рукописи содержали по восемь строк. Слово «будда» упоминалось в ней несколько раз:

Recto 8-Verso 1 Bodd

Verso 3 Boddo Boddo

5 Boddo Boddo

5–6 Boddo

7 Boddo

8 Boddo Boddo

«o» и «d» писались двумя разными способами, однако это не повлияло на китайский перевод «футу».

Я не специализируюсь на исследованиях по китайскому, но читал немало трудов на эту тему. Среди них были сочинения таких именитых специалистов в области древнего и современного языка, как Ян Шуда, Ли Цзиньси, Ван Ли, Люй Шусян, Чжу Дэси, Гао Минкай. Насколько хорошо я осознал прочитанное – сказать сложно. Мое знакомство с предметом было не слишком глубоким и комплексным, уверен в этом.

Снова вспоминается старая поговорка: «Полная бутылка уксуса звуков не издает, в ополовиненной – уксус плещется». Что ж, у меня нет и половины бутылки, так что плещется уксус очень сильно.

В своей статье «Океан знаний» я касался данного вопроса, однако лишь в общих чертах. Неоднократно говорил об этом и в других сочинениях, но

Господин Чэнь Инькэ в начале 1920-х годов учился в Германии и уже тогда размышлял над вопросом сравнительного изучения относящихся к одной языковой группе китайского и тибетского языков. В «Письме сестре» он писал так:

Ныне я с интересом изучаю тибетское письмо. Оно относится к той же языковой группе, что и китайский. Подобное родство связывает санскрит с греческим и латынью, а также английским, русским, немецким и французским языками. Поэтому в комментариях к рифмам можно сделать немало открытий.[297]

Темой задания по китайскому на университетских вступительных испытаниях в 1932 году стали парные надписи, сделанные господином Чэнь Инькэ, и это вызвало немалый интерес к его персоне. Сам же он изложил подробные разъяснения в статье «Обсуждение экзаменационных вопросов по китайскому с Лю Шуя»:

Пока сравнительное изучение китайского и других языков той же языковой группы находится в зачаточном состоянии, составить качественную грамматику китайского не удастся. <…> Европа оказалась под глубоким влиянием христианства. В прошлом европейцы считали иврит предком всех мировых языков, а прилегающие языки – восходящими к его ответвлениям. Современная сравнительная лингвистика достигла расцвета и избавилась от подобных заблуждений. Теперь можно сравнивать между собой родственные языки, такие как санскрит и фарси, постепенно выявляя особенности и прочих языков из данной языковой семьи. Благодаря этому лингвистика индоевропейских языков достигла нынешнего уровня развития. Чтобы выделить особые признаки и характер языка, не обойтись без комплексного анализа и сопоставления, при этом сравниваемые языки одной семьи должны быть схожи в общем и различны в нюансах. В противном случае невозможно будет сделать четкий вывод, также возникает опасность ошибочных определений особенностей языка. Такое исследование, полное натянутых толкований, подобно хаотичному оборотню. Языки одной языковой семьи предположительно восходят к одному источнику и разделились в гипотетическом процессе эволюции, каждый из них в общем похож на другие и отличается лишь в мелочах. Поэтому следует анализировать и обобщать их в вертикальном направлении (различать истоки) и в горизонтальном (сравнивать отличия). Таким образом, занимаясь сравнительной лингвистикой, необходимо обладать знанием истории, чтобы не принять «мошенника за родного отца» и не путать родственные связи. В прошлом французы прибегли к закономерностям, сложившимся между индоевропейскими языками при изучении китайского, и составили его грамматику для европейцев. Эту книгу скопировал Ма Мэйшу[298] – так появилась его «Грамматика» («Вэньтун»), которую назвали первой грамматикой в Китае. Однако метод использования закономерностей индоевропейских языков не следует перенимать полностью. Так, грамматика санскрита строится на объяснении корней слов. Если брать закономерности современных индоевропейских языков для анализа характерных особенностей мировых языков, если так же, фраза за фразой, рассматривать языки различных языковых групп, например китайский, можно натолкнуться на несоответствия, такое исследование не приведет к результату. Ах, грамматика «Вэньтун», в какой тупик[299] ты зашла![300]

Статья господина Чэня довольно объемная, здесь я привел лишь ту часть, которая имеет отношение к обсуждаемому вопросу. Надеюсь, ученые, желающие изучать китайский язык, добросовестно ознакомятся с полным текстом, прочитают его несколько раз и тщательно обдумают. Уверен, они извлекут немалую пользу. Чэнь Инькэ обращает внимание, что сино-тибетская или тибето-бирманская языковые семьи отличаются от индоевропейской, метафорично предупреждает – нельзя «принимать за родного отца мошенника», подгонять нашу работу под уже имеющуюся схему, навязывать исследованию китайского методологию анализа индоевропейских языков, и предостерегает, что такие исследования «не приведут к результату».

В «Собрании писем» из «Собрания сочинений Чэнь Инькэ» в «Письме к Фу Сыяню» он напоминает:

Если бы заблуждения Ма Мэйшу по-прежнему имели силу среди тех, кто занимается грамматикой китайского языка, их следовало бы полностью искоренить, заменить сравнительным изучением языков тибето-бирманской семьи.[301]

Господин Чэнь Инькэ утверждал, что «написать настоящую грамматику китайского пока не получится». Он говорил это более семидесяти лет назад, но и сегодня, полагаю, ситуация не изменилась. Мы по-прежнему не приступили к сравнительному изучению сино-тибетской или тибето-бирманской групп языков. И пока мы не выполним эту работу, особенности китайского языка навсегда останутся смутными и неопределенными. Важно, что ученые, исследующие только китайский язык или только тибето-бирманскую группу и не способные завершить свои исследования, должны объединить усилия – лишь тогда они достигнут успеха. Здесь возникает этический момент – ведь прежде чем добросовестно браться за дело, нужно сперва признать верными взгляды господина Чэнь Инькэ. А коль скоро мы даже этого не можем сделать, так к чему вообще обсуждать другие вопросы? Искренне надеюсь, что идеи господина Чэнь Инькэ привлекут внимание китайских ученых и их коллег из других стран мира.

Статья Чжан Шуанцина и Чжан Хуэйин «О приставках „бу“ 不, 布» из третьего выпуска «Чжунго юйвэнь» за 2002 год, на мой взгляд, может прекрасно дополнить утверждения господина Чэнь Инькэ, которые я привел выше.

По мнению господина Чэнь Инькэ, для того, чтобы китайский язык предстал перед нами в своем истинном обличии, необходимо применить к нему метод сравнительного анализа с родственными языками тибето-бирманской группы. Однако он не привел никаких конкретных примеров. Думаю, что упомянутая мною статья «О приставках „бу“ 不, 布» даже несмотря на излишнюю подробность может послужить таким примером. Название отсылает читателя ко второй главе третьего цзюаня «Сборника для чтения» Ван Няньсуня эпохи Цин. Ван Няньсунь полагал: «Появление в начале слов элементов отрицания „фу“ 弗, „бу“ 不 и „у“ 毋 несет лишь фонетическую функцию, а не смысловую». Далее цитируются слова Чжоу Фагао: «В древнекитайском „бу“ 不 и „фу“ 弗 могут рассматриваться как „приписки к началу слова“». Это относится к приставкам, рассматриваемым в статье. Авторы пишут: «На основе сказанного нашими предшественниками мы, с одной стороны, дополним материалы относительно приставок „бу“ 不 и „фу“ 弗, с другой – объясним, что приставки „бу“ 不 (она же „фу“ 弗) и „бу“ 布 (о приставках „у“ 毋 и „у“ 无 – смотри сочинение Чжан Хуэйин за 1998 год) имеют тот же источник,

Объясняя приставку «бу» 布, авторы утверждают: «Фонетически приставка „бу“ 布 близка приставке „бу“ в языках южных национальных меньшинств. Обе они употребляются сходным образом и близки по значению». Ниже приводятся примеры из чжуанского языка. Прошу читателей ознакомиться с ними самостоятельно, они очень детальны и важны.

Все подобные примеры подтверждают, что грамматическая структура языков южных национальных меньшинств схожа со структурой китайского языка, и нам следует отыскать их как можно больше, чтобы иметь возможность провести сравнительный анализ китайского с языками его группы. Эта работа пропитана духом новаторства, и если в ней примут участие заинтересованные ученые, то через несколько лет постепенно сформируется целая научная система. И тогда мы сможем наконец увидеть истинный облик китайского языка. Успех сравнительного изучения индоевропейских языков доказывает это.

Едва дописав «Дополнение» и еще не передав его в редакцию, я получил прекрасные сочинения профессора Дин Чуньшоу из далекой провинции Гуйян: «О языке народности и» и «Сравнительное изучение китайского, бирманского и языка и». Для меня они оказались подобны сладкой росе после долгой засухи, радость моя была безмерна. Наконец-то появилась надежда разрешить задачу, поставленную перед нами более семидесяти лет назад господином Чэнь Инькэ! Поэтому я и написал это второе дополнение.

«Сравнительное изучение китайского, бирманского и языка и» – это монументальное произведение объемом в 530 тысяч иероглифов. Автор потратил на него десять лет, трудился днем и ночью, писал вдумчиво и глубоко, исследовал вопрос до мельчайших деталей, после чего объединил результаты исследований в книгу. Китайские и зарубежные ученые оценили этот труд очень высоко. Профессор лингвистики из отделения Калифорнийского университета в Беркли Джеймс А. Мэтисофф написал: «[Эта книга] обладает высокой научной ценностью. <…> Книга открыла новое поле для исследования связей между бирманским, китайским и языком народности и, внесла выдающийся вклад в сравнительное изучение тибето-бирманских языков». Господин Ван Данянь, профессор бирманского языка с факультета восточных языков Пекинского университета, отметил: «Для сопоставления трех языков нужно прежде всего глубоко понять индивидуальные и общие свойства каждого из них, а затем, оттачивая и углубляя понимание, провести сравнительный анализ. Это огромная работа, необычайно сложная, новаторская. <…> Ценность этой книги непременно станет объектом похвал профессионалов и желающих заниматься сравнительными исследованиями языков. Произведение стало прекрасным стимулом для глубинных исследований истории китайского и языков национальных меньшинств Китая, а также для сравнительных исследований языков сино-тибетской языковой семьи». Господин Ван Данянь проявил изрядную дальновидность, упомянув историю китайского языка. Книга издана недавно и еще не распространилась широко. Эти высокие оценки обоих ученых – всего лишь начало, я уверен, что в будущем все больше специалистов смогут оценить этот труд по достоинству.

В «Предисловии» автор пишет: «В сравнительном изучении китайского и тибето-бирманских языков долго делали акцент на исследовании фонетики. Книг на эту тему написано много, но сравнительных исследований фонетики, лексики, и грамматики по-прежнему нет». Это и есть описание истинной обстановки в сфере исследования тибето-бирманских языков, поэтому пристальное внимание к книге и ее важность очевидны.

Исходя из истории становления и развития сравнительной лингвистики индоевропейских языков, о которой говорил господин Чэнь Инькэ, работу господина Дин Чуньшоу можно считать лишь истоком сравнительного языкознания тибетско-бирманской группы. Это очень хорошее начало, но только начало. Мы сейчас очень далеки от полноценного сравнительного изучения языков тибето-бирманской группы. Требуются совместные усилия ученых из самых разных стран, и только тогда мы достигнем успеха. По моему скромному мнению, необходимо распространять наши исследования на как можно большее количество языков тибето-бирманской группы и их диалектов, расширять наш исследовательский кругозор. Чем больше языков мы изучим, чем шире будет охват, тем точнее будут отвечать действительности закономерности, которые удастся выявить в ходе исследований. Недостаточно изучать только фонетику, ключевыми пунктами должны стать лексическая и грамматическая структуры. Только так мы действительно увидим настоящие сходства и различия между языками одной и той же группы. Исследователи китайского языка в нашей стране и за рубежом, а также специалисты, изучающие диалекты национальных меньшинств Китая, должны объединить усилия и сообща взяться за определение их особенностей. Также я советую всем прочитать некоторые книги по сравнительной лингвистике индоевропейских языков, изучить, как обнаруживаются и анализируются сложные моменты. Это может стать прекрасным ориентиром.

Господин Чэнь Инькэ хотел выявить истинный облик китайского языка, а это требует становления и развития сравнительного языкознания тибето-бирманской языковой группы. Мы ждали этого почти десят лет, и у нас не было никакой надежды, но вот наконец увидели свет. Разве это не радость?

Первоначально напечатано в «Бэйцзин дасюэ сюэбао» (Издание философии и общественных наук), июль 2002 года

Анализ – не единственное средство научных исследований

В естественнонаучной работе или в социально-гуманитарных научных исследованиях использование метода анализа необходимо и даже неизбежно.

Перед учеными, занимающимися естественными науками, находятся вещи материальные, подлинно существующие. Отдельно скажу о математике – ее не относят к естественным наукам, поскольку математики работают не с реальными предметами, а с абстрактными цифрами. Пожалуй, этот вопрос нужно рассматривать особо, нельзя смешивать его с естественными науками. Предметы естественных наук проявляются с внешней стороны, но закономерности их формирования таятся внутри, то есть сначала нужно прибегнуть к методу анализа, как говорится, пробить брешь, а уж потом проникнуть внутрь.

Ученые, занимающиеся социально-гуманитарными науками, работают с очень сложными предметами: древними текстами и другими письменными источниками, с современными материалами, социальными потрясениями разного рода и текущим общественным строем в целом. Для археологов важна не просто материальная ценность того или иного артефакта, но их историко-культурное и временное значение. Все эти предметы поначалу предстают как неотшлифованные драгоценные камни, и без применения метода анализа проникнуть в их суть трудно.

Я говорю об этом лишь для того, чтобы еще раз напомнить – в научных исследованиях без анализа не обойтись. Но не стоит забывать, что, несмотря на его ведущую роль, иногда можно прибегнуть к небольшим обобщениям, к синтезу.

Лично у меня свой взгляд на эту проблему. Я считаю, что анализ и синтез – это два базовых типа человеческого мышления. Анализ – это «раздвоение единого», а синтез – «совпадение двух в одном». В этих двух аспектах и заключается отличие западной цивилизации от восточной: на Западе в основном придерживаются аналитической модели мышления, а на Востоке – синтетической. Однако не следует забывать, что это верно лишь в общих чертах, поскольку чистого анализа и чистого синтеза не существует – оба

Но все это лишь пустословие, которым проблем не решить. Теперь же пришло время настоящих примеров, тем более что их предостаточно. Сейчас я читаю одну книгу по эстетике, поэтому поговорю именно о ней.

Даже будучи темным и диким, человечество уже знало о феномене прекрасного. Это понимание есть даже у некоторых животных. Так, например, у некоторых видов самец красивее самки. У людей же все наоборот: женщины красотой превосходят мужчин. Но что есть красота, в чем ее сущность? Философы Востока и Запада за две тысячи лет сильно разошлись в этом вопросе. Ян Синь и Гань Линь в «Принципах эстетики» писали: «В истории китайской эстетики исследования о сущности прекрасного были самобытными и сильно отличались от западных. Западная история эстетики, исследуя сущность прекрасного, напрямую связывает ее с мировоззрением; китайская же весьма неприхотлива и не так прямо и плотно связана с мировоззрением»[302]. Лично я понимаю это так: восприятие картины мира неотделимо от базовой модели мышления, а западная модель – аналитическая. Ранние западные философы понимали, что «прекрасное сложно». Но им было нелегко отделаться от старой привычки, а точнее, изменить собственную натуру, поэтому, встречаясь с прекрасным, они пытались его анализировать. Еще во времена античности каждый философ обладал своими собственными уникальными приемами для изучения прекрасного. Немного расскажу об этом, взяв за основу книгу «Принципы эстетики».

Платон придерживался собственной идеалистической эстетики, а его ученик Аристотель противился ей и полагал, что красота кроется непосредственно в самой вещи, в «в величине и порядке» ее формы. Леонардо да Винчи считал, что красота отнюдь не является воплощением божества, а существует в реальной жизни, и с ее помощью можно осознать природу вещей. Александр Готлиб Баумгартен[303] в XVIII веке предложил создать новую науку – «эстезиологию», поскольку ни одна из существующих на тот момент дисциплин не изучала чувственное восприятие. Позднее эту науку стали называть «эстетикой», и с тех пор почти каждый видный западный философ вплетал эстетические идеи в систему своего философского мышления. Иммануил Кант воздвигал свою эстетику на фундаменте идеализма раннего трансцендентализма. Он полагал, что прекрасное может быть только субъективным. Уильям Хогарт[304], исследуя красоту, писал: «Правила, которые я имею в виду, следующие: целесообразность, многообразие, единообразие, простота, сложность и величина – все они принимают участие в создании красоты»[305]. Георг Гегель в философии был объективным идеалистом и считал абсолютный дух природой всего мира, а красоту – чувственным проявлением идеи. Дени Дидро утверждал, что «красота – это связь». Он говорил: «С точки зрения философии, все, что может вызвать в нас осознание связи, является красивым». Бок унаследовал традиции английского эмпиризма и признавал объективность прекрасного, а также утверждал, что прекрасное – это свойство предмета. Н.Г. Чернышевский высказал мысль, что «прекрасное есть жизнь», ему принадлежит такие слова: «Прекрасно то существо, в котором видим мы жизнь такою, какова должна быть она по нашим понятиям, прекрасен тот предмет, который выказывает в себе жизнь или напоминает нам о жизни»[306]. Г.В. Плеханов не поддерживал эту точку зрения полностью, но говорил: «…диссертация нашего автора [Чернышевского] все-таки была в высшей степени серьезным и замечательным произведением»[307].

Выше я очень кратко рассказал о взглядах на прекрасное самых значительных, на мой взгляд, западных философов за последние две тысячи лет. Хотя, конечно, на самом деле таких высказываний гораздо больше, но я не могу представить здесь каждое из них.

Вдруг перед моим внутренним взором возник образ огромного и мощного слона, а вокруг него я увидел толпу слепцов, тянущих руки своей почитаемой философии, покалывая или поглаживая величественное животное. И вот кто-то выхватывает нож анализа, крича, что наконец-то постиг истинный облик зверя. Каждый вздымает свой флажок с написанным на нем словом «прекрасное». Так образуется новая наука – эстетика. Она не может (и, полагаю, никогда не сможет) четко объяснить характер предмета изучения, который подобен фее реки Ло, которая вышла из-под кисти Цао Цзы-цзяня[308] и «как вспугнутый лебедь парит, с летящим драконом изяществом схожа»[309], или же трем священным горам над морем, – и так же недосягаем. Форма проявления прекрасного не облегчает постижение его сущности. Что до меня, то я не философ и не ученый, но даже мне известно – вопросы прекрасного в сто раз сложнее, чем о них говорят. Человек может воспринимать красоту глазами, ушами, носом, языком и даже всем телом. К тому же в этом мире, во всей нашей необъятной вселенной так много различий – между мужчинами и женщинами, между старыми и молодыми, между разными классами, регионами, нациями, религиями, эпохами, культурными уровнями, знаниями. Разумеется, такое разнообразие не может не влиять на понимание и восприятие прекрасного. К тому же недальновидно преуменьшать и силу предрассудков. Например, в одной книге я прочел историю о правителе, у которого была одноглазая фаворитка, так вот он считал, что у всех прочих людей второй глаз – лишний. А у некоторых народов Африки понимание красоты настолько причудливо, что и вовсе способно шокировать. Эстетическое чувство постоянно меняется как в социальной группе, так и у отдельного человека. Помните, когда заговорили о том, что в моде брюки клеш, весь город оделся в них за одну ночь. А потом они так же мгновенно исчезли. Разве не сложно рассуждать о красоте и чувстве прекрасного в подобных обстоятельствах?

На Западе тоже есть умные люди, и один из таких – великий немецкий поэт Иоганн Вольфганг фон Гёте. Приведу здесь цитату из бесед с ним, записанных секретарем и другом Гёте Иоганном Эккерманом: «Право, нельзя не смеяться над эстетиками, – сказал Гёте, – которые мучительно подыскивают абстрактные слова, силясь свести в одно понятие то несказанное, что мы обозначаем словом красота»[310].

Как же замечательно сказано! Ведь и сегодня, двести лет спустя, эта фраза по-прежнему актуальна для восточных и западных стран, и в особенности – для Китая.

Теперь, пожалуй, перейдем от Запада к Китаю, но оставим основной тему анализа и продолжим говорить об эстетике, а попутно обсудим «раздвоение единого» и «совпадение двух в одном».

Итак, для начала напомню, что последние две тысячи лет в Китае также велись дискуссии вокруг загадки красоты и чувства прекрасного, но их цели были иными, нежели на Западе. Сошлюсь здесь на страницы 35–56 «Принципов эстетики», чтобы не вдаваться в излишние подробности.

Новое время открыло западной эстетике дорогу в Китай. Многие наши ученые с интересом взялись за ее изучение и всего за несколько десятилетий

В Китае есть одна очень меткая поговорка, смысл которой в том, что ученик превосходит учителя. Те «абстрактные слова», о которых говорил Гёте, сегодня добрались до нашей страны, и их количество постоянно растет, а «абстрактность» усилилась до предела. Мне попадались статьи китайских специалистов по эстетике, в которых спекулятивные понятия громоздились одно на другое, и их сложность была действительно пугающей. Для меня, не обладающего особыми способностями к философскому мышлению, это выглядело как нечто недоступное и запутанное; пробиться сквозь эти дебри было просто невозможно. Понимают ли сами эти любители чрезмерного анализа свои «термины»?

Теперь вернемся к «раздвоению единого» и «совпадению двух в одном».

Все знают, кто первым снова обратился к тезису о «раздвоении единого». Но это не так важно, ведь в научных кругах ту или иную тему может выдвинуть любой ученый. И это не означает, что в дальнейшем у него будет на нее «монополия». Но порой наступают такие времена, когда с тем или иным тезисом можно только соглашаться, а все несогласные автоматически считаются преступниками. Даже почтенный философ марксизма-ленинизма, который выступил с идеей «совпадения двух в одном», встретил сопротивление и получил клеймо ревизионера. Такой же «славой» пользовалась и тема восточного синтетического мышления. Это необычайно странно, и как не сожалеть, что наша наука опустилась до такого уровня! Хотя по большому счету в Китае того времени уже не было никакой науки. Звучал только голос одного человека, с которым все лицемерно соглашались, и итоги этого известны всем. Я полжизни участвовал во всевозможных политических движениях, на меня навешивали различные ярлыки, и мне также приходилось навешивать их на других людей. Поначалу мне казалось, что я сразу и без всяких наставлений понял суть ревизионизма. Но чем больше я размышлял об этом, тем сильнее запутывался, будто блуждал в густом тумане. Политика реформ и открытости ознаменовала собой конец всяческих «пересмотров» и начало всеобщего подъема. И теперь, когда экономика всего мира переживает застой, Китай процветает и развивается. Сейчас перед нами открываются великолепные перспективы, и даже я, девяностолетний старик, испытываю огромную радость по этому поводу.

«Раздвоение единого», судя по всему, отразило открытие делимости атома, и это понятие стали относить только к материальным предметам. Но тут же возник вопрос – можно ли разделять до бесконечности? Как водится, появились и две противоположные точки зрения – согласно одной, делить можно сколько угодно, другая выражает в этом сомнение, но обе они относятся к академическим проблемам, которые можно обсуждать. Лично меня очень удивило, что автор идеи о «раздвоении единого» в защиту своей позиции процитировал даосского мыслителя Чжуан-цзы: «Если от палки длиною в вершок каждый день отнимать половину, не закончишь и через десять тысяч поколений»[311]. Немного поразмыслив, можно понять, что «раздвоение единого» основывается на физических понятиях, а высказывание Чжуан-цзы относится к математическим понятиям. И поэтому они абсолютно различны, ну как можно было их перепутать?! Автор концепции, называющий себя философом, не смог уяснить даже этого. Не передать, как же сильно меня это огорчило… Одной дубинкой из себя способность к философии не выбьешь! Некоторые знаменитые ученые, приглашенные на дискуссию по данной теме, также не выразили своего несогласия, и это изумляет и пугает меня еще сильнее. Сейчас вопрос о бесконечной делимости вещества уже столкнулся с неделимостью кварков, и никто не осмеливается сказать, как все будет разворачиваться в будущем.

В начале этой статьи я говорил о западных средствах анализа, после перешел к описанию формирования западной эстетики, упомянул о вопросах «раздвоения единого» и «совпадения двух в одном». Думаю, что западный метод анализа привел к блестящим успехам в науке, технике и других областях знания, поспособствовал прогрессу человеческого общества, но в то же время породил многочисленные проблемы, которые в будущем могут обернуться катастрофой. Восточный (китайский) метод синтеза также принес человечеству немало хорошего, но в нем присутствует своя предвзятость. Сегодня мы должны направить усилия на слияние этих течений, чтобы они дополняли друг друга. И тогда перспективы развития человечества смогут стать необыкновенно яркими, а дорога в будущее – прямой и широкой. Таково мое убеждение.

16 сентября 2002 года

О парадоксах

Всем известно слово «парадокс». Обычно его используют преднамеренно, чтобы создать странное, противоречащее себе утверждение[312].

Хочу высказаться в пользу парадоксов, хотя раньше я этого никогда не делал. К тому же исторический опыт показывает, что бывают времена, когда они нужны нации.

Когда враги вторглись в пределы родины, в народе могут звучать слова только о том, как изгнать их, и никакие иные речи недопустимы. А еще более недопустимы речи предателей.

Но в мирные годы, когда политика стабильна, население сплоченно и все благоденствуют, парадоксы становятся необходимыми. Более того, запрет обычным людям высказывать свое мнение, как и общество, в котором речи произносят лишь власть имущие, говорят лишь о том, что в этой стране что-то не в порядке. Отличный пример тому – Германия и Италия времен Гитлера и Муссолини. Я считаю, что больше всего парадоксов мировой истории было в Китае эпох Весен и Осеней и Сражающихся царств. Некоторые речи тогдашних философов были абсолютными противоречиями, например, Мэн-цзы говорил о природной склонности человека к добру, а Сюнь-цзы – ко злу, что в рамках одной философской школы было прямым конфликтом. Именно эти прекрасные парадоксы, двигаясь каждый по своему пути и развиваясь с течением времени, стали основой культуры китайской нации. В то же самое время на Западе процветала древнегреческая цивилизация, и там появлялись свои парадоксы, ставшие впоследствии основой западной цивилизации.

Западная и восточная цивилизации, как две огромных жемчужины, противостояли, но усиливали красоту друг друга, совместно озаряли путь будущего развития человечества. Восточные и западные ученые долгие годы по-разному объясняли этот феномен, я же в данном вопросе разбираюсь не слишком хорошо, а потому не буду говорить об этом.

Так зачем же нам нужны парадоксы?

По меньшей мере для того, чтобы взглянуть на проблему под другим углом. Сложные вопросы обязательно следует изучать и анализировать с

Сегодня я с удовольствием отмечаю, что положение нашей страны становится лучше день ото дня. Мы уверенно движемся к достижению статуса мировой державы. Когда-то много лет назад я предсказал, что XXI век будет веком Китая, хотя в то время, казалось бы, ничто об этом не свидетельствовало. Мой вывод был основан на том, как за последние несколько столетий поочередно продемонстрировали свой политико-экономический, научно-технический и культурно-образовательный потенциал страны Европы и Америки. И вот теперь настала наконец очередь Китая – я предсказываю, что через пятьдесят лет еще больше фактов подтвердят мою точку зрения. А если кто-то не верит, так просто дождитесь будущего! Надеюсь, оно предоставит еще больше парадоксов.

25 июня 2003 года

Предисловие к «Ответам на вопросы по списку китайской и иностранной литературы»

У Владимира Ленина есть одно известное высказывание: «Коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество»[313]. Но что же подразумевается под «богатствами, которые выработало человечество»? Несмотря на то, что эти слова говорят сами за себя, уточню – к богатствам, помимо прочего, относятся и знания о производственной и классовой борьбе. Но также я уверен, что огромное значение имеют и литературные произведения. Ведь именно они позволяют приумножать знания и расширять кругозор, способны незаметно воспитать в человеке духовные качества, повысить уровень культурного воспитания и способность к эстетической оценке, а также доставить эстетическое наслаждение.

Однако литературных произведений на свете столько, что одному человеку не под силу прочесть их все, пусть даже он потратит на это всю свою жизнь. И здесь на помощь может прийти их краткое представление. «Ответы на вопросы по списку китайской и иностранной литературы» дают тем, кто интересуется литературой, общий обзор значимых произведений и консультации по поводу чтения. Наверное, всем известна поговорка: «Учитель дает основы, а совершенствуешься ты сам». Молодые люди, руководствуясь этими простыми рассказами, могут самостоятельно выбрать литературные произведения, которые нравятся им больше всего, и при желании прочитать полный текст. Мы вовсе не стремимся к тому, чтобы они останавливались только на кратких пересказах.

Но разве читать литературные произведения должны лишь молодые люди, интересующиеся литературой? Нет, это не так. Не буду теоретизировать, а приведу два конкретных примера. Во-первых, расскажу о деятельности директора Института промышленности в Пекине. Он открыл для своих студентов курс по поэзии эпох Тан и Сун, чтобы те немного подтянули знания по китайской литературе. Результат совершенно превзошел ожидания: студенты вдохновились и были рады узнать о великих поэтах нашей страны, ранее им неизвестных. Так уроки поэзии ненароком стали лучшими уроками патриотизма, и эти студенты теперь намного больше любят и ценят свою Родину. В духовном воспитании эти занятия также имели большое значение и наверняка помогут в работе будущим техническим специалистам.

Мой другой пример касается одного известного китайского пианиста, временно проживающего за границей. По мнению зарубежных музыкальных критиков, его игра отличалась потрясающей глубиной, а стиль – спокойствием и широтой, чего не было у европейских и американских пианистов. Поклонники утверждали, что слышат его музыку по-новому. Когда у пианиста спросили, откуда появилась такая сила в его игре, он пояснил, что должен благодарить за это своего отца, который в детстве заставлял его каждый день заучивать по одному стихотворению из танских ши или сунских цы. Память музыканта хранила несколько сотен стихов, которые сформировали его духовный облик и проявились в игре на рояле, создав столь восхитительный эффект.

Оба этих примера показывают, что чтение литературных произведений не должно быть занятием только молодых профессиональных литературоведов. Молодежь, какую бы сферу ни выбрала – естественные науки, инженерию или строительство, – также не должна чураться стихов и прозы. Бытует мнение, что студентам, изучающим естественные науки, не следует отвлекаться на художественные книги, но, на мой взгляд, оно абсолютно ошибочно. Порой, едва только войдя в дом или гостиницу и взглянув на обстановку, мы сразу понимаем, воспитан ли хозяин этого дома или владелец гостиницы и высок ли уровень его культуры.

Планировка садов и проектирование зданий еще теснее связаны с совершенствованием духа. Все признают это, и мне нет нужды говорить на данную тему. Наличие или отсутствие культурного воспитания, его уровень проявляются не только в ситуациях, описанных выше, но и в манере речи, в поведении человека. А потому люди и производят совершенно разное впечатление.

Разумеется, все наши надежды на будущее мы связываем с молодежью, задача которой – усердно работать над собственной сознательностью, двигаться в сторону коммунизма, опираясь на патриотизм и интернационализм, а также учиться выбранной профессии. Но, как я уже сказал, обязательно нужно читать китайские и зарубежные литературные произведения. И какое бы поле деятельности вы ни выбрали, какова бы ни была ваша профильная специальность, следует помнить, что стать коммунистом, опираясь только на политику, невозможно. Чтобы достичь этой великой цели, нужно также овладеть «богатствами, которые выработало человечество».

14 апреля 1983 года, утро

Предисловие к «Исследованию и комментированию законодательных документов эпохи Тан из Турфана и Дуньхуана»

После пяти лет упорного труда товарищ Лю Цзюньвэнь завершил-таки книгу «Исследование и комментирование законодательных документов эпохи Тан из Турфана и Дуньхуана» и попросил меня написать к ней предисловие. Это предложение застало меня врасплох, ведь я совсем не разбираюсь в праве, а тем более – в правовых документах эпохи Тан. Поначалу я не решался взять на себя такую задачу, но когда увидел рукопись, то почувствовал в бойко написанных строках жажду этого молодого ученого к познанию. Подумать только, сколько бессонных ночей он, вероятно, провел, собирая материалы и выводя заключения! Это буквально читалось между строк, написанных просто, но не отходя от серьезного академического стиля. Я был очень тронут и решил не уклоняться от просьбы товарища Лю Цзюньвэня.

Важность закона известна всем, без знания права невозможно решить множество исторических вопросов. В классовом обществе закон был проявлением воли господствующего сословия. В длительный феодальный период в Китае одной из наиболее важных по значению династий была танская, и сейчас традиция изучения ее истории прочно укоренилась как в Китае, так и в других странах. Немалые успехи достигнуты в исследованиях танского права, например, товарищ Ян Тинфу написал отличную монографию, есть достойные работы и у других ученых. Танские законы в многочисленных статьях описывали товарищи Тан Чанжу и Ван Юнсин, а товарищ Лю Цзюньвэнь совсем недавно опубликовал сочинение «Объясняя смысл танских законов», которое положительно оценили китайские и зарубежные ученые, в том числе известный японский профессор Икэда.

На

Лучше я затрону ту тему, которая мне действительно близка и подчеркну важность хорошего литературного стиля. Недавно я прочел книгу «Создание „Резного дракона литературной мысли“» товарища Ван Юаньхуа. Один отрывок из его «Послесловия» вызвал отклик в моей душе:

«Я когда-то говорил, что порой мы замечаем, как некто выдвигает новую точку зрения или приводит новый аргумент, а все перенимают его и не указывают, кем он выдвинут или из какой книги взят, лишая тем самым автора лавров первооткрывателя. Более того, зачастую некоторые даже противятся деталям изначального аргумента, выискивая в нем мизерные недостатки и не давая автору проявить себя. Следует пресекать такой подход. Мы должны учиться писать так, как Карл Маркс писал свой „Капитал“. Всякий теоретик, высказывающий новую точку зрения по поводу древности, должен добросовестно указывать источник цитаты в основном тексте или в примечаниях. Нам необходимо воспитывать в себе академическую мораль».

Товарищ Ван Юаньхуа затрагивает очень важный, насущный вопрос, касающийся плагиата. Как известно, эта проблема есть в художественном творчестве и научных исследованиях всех стран, включая Китай, хотя мы, конечно, не можем сказать, что «существует она с давних времен и с тех пор только усугубилась». В нашей стране идут великие преобразования – мы строим социализм уже 35 лет и, казалось бы, плагиат должен исчезнуть или по крайней мере стать не таким масштабным. Но факты, увы, говорят о другом. Поэтому товарищ Ван Юаньхуа не поскупился на громогласные призывы быть осмотрительными, в чем я полностью с ним согласен.

Господин Лю Чжицзи в эпоху Тан выдвинул три критерия для изучения истории: способности, учение и знания, а господин Чжан Сюэчэн в эпоху Цин добавил к ним еще один – историческую нравственность. Он говорил так: «Тот, кто обладает историческими знаниями, непременно должен придерживаться исторической морали. Какова она? Это – помыслы души автора сей книги»[314].

Смысл исторической морали в том, что произведения должны стремиться к выражению объективной реальности, без привнесения личных предрассудков автора. Помыслы, о которых говорит Чжан Сюэчэн, немного отличны от того, что рассказывал товарищ Ван Юаньхуа, но взаимосвязь между ними очевидна.

В других работах Чжан Сюэчэна можно найти похожие мысли. Например, в письме «Снова с Чжу Шаобаем» он писал: «Привычка стремиться к превосходству постепенно становится предрассудком, а желание соперничать с другими выливается в опасность зарождения зависти и вреда».

Сочинение «Обсуждаю науку с Шао Эрюнем» полно горечи: «Путешествуя по стране, я видел и слышал тех, кто выдает себя за авторов научных книг, тайно используя в них чужие слова; выдавая их за свои, эти авторы переворачивают с ног на голову чужие доктрины, искажая их смысл, что приводит к беспорядочности, и пользы от таких сочинений столько же, сколько от лохмотьев Ли Ишаня[315], которыми нельзя укрыть тело, и остатков масла Ду Цзымэя[316]».

Все эти случаи сходны с теми злоупотреблениями, которым мы должны противиться сейчас. Изучая историю и любые другие науки, нам следует больше внимания уделять «помыслам души», не искажать факты, оставить демагогию и не гнаться за количеством в ущерб качеству. Тем более не следует присваивать себе чужие слова. Все это относится к сфере академической нравственности и тесно связано с идеями Чжан Сюэчэна.

Так почему же, говоря о книге товарища Лю Цзюньвэня, я вдруг пустился в рассуждения об «исторической морали» и «помыслах души»? Все дело в том, что литературный стиль и научный подход этого молодого ученого достойны всяческих похвал, а его помыслы – высокоморальны и чисты. При написании книги он умело использовал все доступные ему материалы и никогда не забывал ссылаться на источники. Конечно, большинство наших ученых-гуманитариев также обладают этими замечательными качествами, но есть и такие, кто относится к ним с пренебрежением. Призываю всех представителей научного сообщества противостоять низменным проявлениям и ратовать за честный подход товарища Лю Цзюньвэня и других подобных ему ученых. Таков скрытый смысл моего короткого предисловия, которое я на этом и заканчиваю.

31 августа 1984 года

Предисловие к сборнику «Лучшая мировая проза»

С тех пор как появилась история литературы, эссеистика как будто подвергалась некой дискриминации. Обычно, говоря о классификации литературы, выделяют три крупные категории: поэзию, художественную прозу и драму. Эссеистику же если и упоминают, то мимоходом, и я никак не могу избавиться от ощущения, что она не занимает того почетного места, которого заслуживает.

На мой взгляд, это несправедливо, однако имеет свои причины.

Если же говорить о применении эссеистики, то обсуждению обычно подлежит лирика и повествование; первая близка поэзии, второе – художественной прозе. Эссеистика похожа на летучую мышь – в ней есть что-то и от птиц, и от зверей, но полноценно она не относится ни к тем, ни к другим. Ее не признают в большой литературной семье, словно невесту, с детства живущую в доме будущего мужа.

Однако, к чему бы не относилась эссеистика – к лирике или повествованию, суть ее все равно заключается в правдивости. Лирические сочинения должны трогать сердца искренностью и не прибегать к уловкам, а повествовательным эссе должен быть чужд вымысел, но и они требуют особого литературного таланта и ритмичности. Некоторые люди читают, чтобы просто скоротать время, и совершенно не заботятся о правдивости выбранной книги. Главное, что их занимает, – волнующий сюжет, который затрагивает струны души и совсем не откликается в их не слишком-то просвещенном сознании. Получить удовлетворение, не тратя умственную энергию, испытать то, что принято считать духовным наслаждением, читая очередной томик в самолете или поезде, – вот к чему они стремятся. А дочитав, можно отбросить книгу прочь и в итоге остаться с прежней пустотой.

Эссеистика не способна соответствовать этой задаче и поэтому подвергается дискриминации.

Если разделять литературу на элитарную и общедоступную, то эссеистика, без сомнения, окажется ближе к первой. Чтобы насладиться чтением эссе, необходима определенная база знаний и хорошее художественное воспитание. Благовония и медитация тут не обязательны, но соответствующая обстановка совершенно необходима. В поезде, в самолете, в туалете атмосфера для эссе неподходящая.

Господин Цзи Сяньлинь, но неужели вы хотите снова отгородить эссеистику от мира, запереть ее в башне, превратить в крошечную экспозицию, оторвать от широких народных масс? С почтением вам отвечу: нет. Чтение литературных произведений требует навыка чувства прекрасного. Иначе текст просто потеряет свое общественное значение. Красота столь многогранна, а ее восприятие так отличатся! Эссеистика дарит нам настоящие возвышенные и способные обогатить наш духовный мир чувства, буквально – возможность очистить душу. Как и греческая трагедия, эссеистика может вызвать катарсис, однако это будет очищение совсем иной природы.

Пожалуй, тут будет уместно обсудить

Зарубежная эссеистика в данном смысле не отличается от китайской – произведения иностранных авторов, вошедшие в эту книгу, отражают все те же частности, некогда впечатлившие автора.

Но вот что мне показалось интересным – во многих странах мира, особенно там, где сильно влияние крупных культурных цивилизаций, литературное творчество богато, а поэзия, художественная проза и драма пребывают в относительном равновесии. Однако с эссеистикой все совсем не так. Этот жанр почему-то обойден должным вниманием, что не может не удивлять. Взять, к примеру, Англию – страну с очень развитой школой эссеистики. Здесь есть своя плеяда авторов, и мне будет совсем несложно привести ряд всем известных имен. Франция в этом уступает Англии, а вот в Германии почти нет великих эссеистов. Почему? Этот факт явно заслуживает глубоких размышлений и исследований.

Лично я довольно долго считал Англию единственной в мире страной с по-настоящему развитой эссеистикой или, по крайней мере, страной-лидером в этой области. В университете английскую литературу нам преподавал профессор, который впоследствии стал министром иностранных дел Тайваня. Он прямо-таки превозносил английские эссе. Я прочитал некоторые и убедился, что они действительно очень хороши. Меня восхищала картина, нарисованная моим собственным воображением, где настоящий англичанин сидел у камина и, возможно, тоже что-то описывал… К своему стыду, я был настолько несообразителен, что лишь много позже смог осознать: настоящие мастера изящной прозы – это мои соотечественники. Хорошие сочинения есть в канонах, еще больше их в исторических трудах и сочинениях мудрецов. В сборниках поэзии, помимо стихов, также почти всегда присутствуют такие произведения. Китай заслуженно занимает первое место в мире как по качеству и количеству, так и по продолжительности истории своей эссеистики. Разве не так?

Но посмотрим на превосходство китайской эссеистики с другой стороны. Мы достигли многого в поэзии, драме, художественной и изящной прозе с тех пор, как литература встала под знамена Движения 4 мая. И здесь может показаться резонным вопрос – какое из этих четырех видов литературного творчества стало наиболее успешным? Ответы могут разниться, что неудивительно, и я не буду вступать в полемику, но замечу, что слышал высказывания, будто именно эссеистика добилась наибольшего признания. Насколько верна эта точка зрения, я судить не берусь, но полагаю, что она весьма поучительна. Ни для кого не секрет, что новая поэзия копирует западные формы, а в художественной прозе, будь то романы или рассказы, не осталось и тени от «Троецарствия», «Речных заводей», «Сна в красном тереме», танских чуаньци, «Удивительных историй нашего времени и древности», «Описания удивительного из кабинета Ляо». Наши нынешние поэзия и проза полностью вестернизировались. Что же касается китайской драмы, то она вполне помещается в рамки произведений Ибсена и прочих. Осталось ли в ней хоть немного от пьес Гуань Ханьцина[317]? Знаете, я вовсе не противник той самой «вестернизации» и всего лишь отмечаю факт. Сложно сказать, насколько попала под влияние Запада китайская эссеистика, на мой взгляд, в основе своей она сохранила черты традиционного жанра саньвэнь.

Полагаю, это связано с достижениями древних и современных китайских авторов – лучших в мире. Говоря так, я не вижу никаких оснований для опровержения данного факта.

Придание сочинениям такого исключительного статуса неизбежно приводит к вопросу о неких их отличительных чертах. Возможно, кто-то предположит, что особенность саньвэнь кроется в иероглифе 散文 («сань»), который обозначает «рассыпчатость», то есть манера эссе должна быть вольной, свободной. Автор пишет так, как ему нравится, и останавливается там, где захочет. Слова льются свободно и естественно, а текст подобен мчащейся по воздуху небесной лошади. Какая воля! Какая легкость! Но я с сомнением отношусь к этому высказыванию – обычно его озвучивают дилетанты либо тот, кто хочет сойти за умного. Сейчас некоторые эссе действительно «разрозненны», это немного напоминает сочинения школьников. Не понимаю, как такие тексты появляются на страницах журналов. Говорят, некоторые современные английские писатели попросту сидят в кофейне и, если к ним вдруг приходит вдохновение, хватаются за телефон, диктуют свое сочинение, а на другом конце провода его записывает секретарь. И так якобы рождается превосходное эссе. Не осмелюсь утверждать, достоверно ли это. Старые китайские записи свидетельствуют о совершенно противоположной схеме работы. Прежние эссеисты долго оттачивали свое мастерство, шлифовали текст, кропотливо над ним трудились, отдавали ему всю душу. Отдельные сочинения по своей непринужденности и свободе на первый взгляд подобны течению воды или полету облаков, в них не видно и следа усилий, но за этим кроется огромный труд, который способен понять только сам автор, а вот всем прочим знать о нем не стоит.

Выше я изложил некоторые поверхностные взгляды на китайскую и мировую эссеистику. Насколько они соответствуют действительности – предоставлю судить читателям, сам же я в них нисколько не сомневаюсь.

Поскольку я не литератор, веяния современной словесности для меня не слишком твердая почва. По слухам, эссе сейчас очень популярны. И подслушав это, я не смог сдержать возглас радости, ведь недооцененная эссеистика вдруг

Сейчас, когда книгу так сложно выпустить, а потом продать, литературное издательство «Цзянсу» опубликовало сборник превосходных эссе. И этот их отважный поступок достоин всяческих похвал! Предисловие к этой книге должен был написать господин Фэн Чжи, и, на мой взгляд, у него могло получиться куда лучше, нежели у меня. Но, к величайшему сожалению, господин Фэн Чжи покинул этот мир, успев написать всего лишь половину необходимого текста. Товарищ Мэн из редакции и Фэн Яопин, дочь покойного Фэн Чжи, благосклонно отнеслись ко мне и позволили взять на себя выполнение этой задачи. Я стыдился своего невежества, чувствовал, что мне оказали огромную честь, и в то же время, как дряхлеющий мудрец, ощущал скорбь и одиночество. На том со вздохом опускаю кисть и невольно предаюсь охватившей меня скорби.

5 мая 1993 года

Предисловие к «Введению в художественную речь»

Господин Ли Жуньсинь попросил меня написать предисловие для его новой книги «Введение в художественную речь». Как назло, именно сейчас в моей жизни опять начался период хаоса, я буквально задыхаюсь под бременем всевозможных обязанностей: литературных, эпистолярных, связанных с собраниями, консультациями, семинарами, приемами, проводами и встречами, интервью и так далее. Иногда от всего этого на меня накатывает невероятная тоска, и хочется просто уйти от мирской суеты. Поэтому первой моей реакцией было отклонение просьбы Ли Жуньсиня. Однако, прочитав его письмо и увидев его рукопись, я изменил свое намерение и взялся за перо. Все прочие обязанности подождут, подумал я. Но неужели то письмо и книга обладают столь огромной чудесной силой, спросите вы. Отчасти это так, но в основном же я взялся писать, потому что взгляды Ли Жуньсиня весьма схожи с моими. Мне давно хотелось высказать тяготившие меня мысли, и вот теперь я воспользуюсь этим счастливым случаем и облегчу душу.

Китай – это страна с величайшей школой эссеистики, что справедливо подтверждается всем миром, а не исключительно мной. Факты остаются фактами, и не нужно разводить вокруг них полемику. Древние китайские эссе отличаются многообразием поэтического языка и пестры, как множество цветов. Содержание художественной речи богато, но, по моему скромному мнению, не выходит за границы риторики и стиля, который здесь важнее. Риторику можно различить по одной-двум фразам, а чтобы почувствовать стиль, нужно прочитать все сочинение или даже несколько. Так или иначе, создавая эссе, необходимо уделять внимание и тому, и другому.

Слишком далекие или слишком масштабные примеры приводить здесь нет необходимости. Говоря только лишь о великих писателях эпох Тан и Сун, можно сразу распознать стили Хань Юя и Лю Цзунъюаня. Их нельзя перепутать друг с другом, равно как не перепутать стили Оуян Сю, отца и сыновей Су, Ван Аньши и Цзэн Гуна. Даже Су Сюнь и его сыновья Су Ши и Су Чжэ обладают каждый своей манерой. Позднее, в эпохи Мин и Цин, появились новые причудливые стили гунъаньской и цзинлинской школ. Гуй Югуан близок цинской тунчэнской школе, но при ближайшем рассмотрении его изложение также оказывается совершенно иным. В самой тунчэнской школе стиль Фан Бао отличался от стиля Лю Дакуя. Еще своеобразнее была подача эссеиста конца эпохи Цин Гун Цзычжэня. Это довольно известные факты.

После Движения 4 мая вэньянь сменился на байхуа, что привело к смене языковых средств, но под кистью некоторых великих мастеров по-прежнему можно рассмотреть различия в их манере. Самый очевидный тому пример – творчество Лу Синя. Такие писатели, как Мао Дунь, Ба Цзинь или Лао Шэ также имеют абсолютно уникальные стили. Они унаследовали все самые лучшие традиции китайской эссеистики.

За те сорок-пятьдесят лет, что прошли после Движения 4 мая, наши статьи все больше принимают за норму так называемую марксистскую теорию литературы, что вполне допустимо. В норме идейность должна переплетаться с художественностью, но в действительности же первая довлеет над второй, оказавшейся пустышкой. И сейчас мы не можем утверждать, что есть «идейность» и какой она, по правде, должна быть.

И стоит лишь кому-то поставить во главу образность, как тут же возникает риск подвергнуться критике с ужасающими последствиями. Даже сочинения по истории китайской литературы в первую очередь посвящены пресловутой «идейности», а эстетике достаются лишь несколько поверхностных фраз, которыми все и довольствуются.

Но каковы же могут быть последствия? Несомненно… нет, следует сказать, для некоторых – совершенно безразлично, что древние прекрасные традиции китайской эссеистики оставлены без внимания, отброшены прочь. На сегодняшней сцене этого жанра (если, конечно, существует такая сцена) наблюдается бурное развитие, появляются все новые и новые сочинения. Немало изданий публикуют непосредственно «эссе», и кажется, что в этой сфере царит оживленность. Однако, осознав реальное положение дел, невольно падаешь духом. С точки зрения риторики и стиля нынешние эссе можно разделить на две больших группы. Первую я называю «школа расфуфыривания». Ее представители преднамеренно разукрашивают тексты, усердно трудятся над художественным словом и не останавливаются, пока плоды их трудов не удивит всех вокруг. Лучшие из таких писателей сумели создать несколько пышных, подобно дворцам, сочинений. Писатели похуже создают какую-то нелепицу. Если вы думаете, что я преувеличиваю, то, пожалуй, стоит привести пример. В одном признанном всеми литературном издании очень высокого уровня было опубликовано сочинение «Бабушка и луна». Оно начиналось словами: «Сиротеют родные места вдалеке, сиротею и я вдалеке». И далее следовало немало фраз, написанных подобным слогом. Приведу здесь некоторые из них: «Основные человеческие чувства – любовь и ненависть – я ранее всего познал благодаря бабушкиной „культуре деревенской лежанки“, благодаря доброй фее, доброй старой лисе, доброй луне…». Первый пример кажется понятным, но непонятен вовсе. Второй пример яснее, но его грамматика не поддается анализу. Есть китайские и зарубежные ученые, которые выступают за «нечеткую лингвистику», видя в ней смысл. В «нечеткости» этого эссе я, как ни пытался, не нашел никакого смысла. И подобный пример далеко не единственный в своем роде, таких много. Я называю их «расфуфыренными». Ну неужели я чересчур безжалостен?

Вторую группу эссеистов я называю «свободной школой». Существует мнение, что суть жанра саньвэнь (散文) заключается в значении иероглифа «сань» (散), что означает «разрозненность», «свобода». То есть как хочешь, так и пиши, где считаешь нужным, там и останавливайся. Такие эссе требуют простого языка без всяких украшений, что должно сохранить его естественность и стихийность. И как по мне, так в этой идее есть свое рациональное зерно. Некоторые авторы действительно писали именно так, а в качестве примеров достаточно вспомнить

Выше я говорил, что в последние сорок-пятьдесят лет словесность уделяла внимание только так называемой «идейности» и полностью игнорировала эстетику письма. Это пагубное веяние и привело к нынешней ситуации. Страна с такой великой школой эссеистики, такой длительной и славной исторической традицией, вдруг оказалась в подобном положении! Это не может не вызвать тревоги и сожаления.

В последнее время меня все больше занимают подобные вопросы. Товарищ Ли Жуньсинь тоже обратил внимание на этот феномен и призвал уделять больше внимания художественной речи и литературному стилю. А поскольку его мысли сходны с моими – как говорится, «помыслы наши и чувства едины», – глупо было бы не воспользоваться подходящим случаем и не изложить в этом предисловии свои размышления. Что же касается собственно стиля «Введения в художественную речь», так он весьма глубок, а сама книга полна тонких концепций. Немаловажно также, что теория в ней выводится в основном из практики. Не буду более расточать слова, пусть это произведение предстанет на суд читателей.

На том завершаю предисловие.

11 сентября 1993 года

Предисловие к сборнику «Рев изливается в песне»

Меня восхищает проза Бянь Юйфана, и я давно пытаюсь сформировать свое видение его сочинений. В 1996 году, когда я писал предисловие к сборнику его эссе, мне была знакома лишь их малая часть. Но это не помешало мне разглагольствовать на основе таких вот поверхностных впечатлений. Теперь я стыжусь этого. В глубине души я чувствую, что сочинения Бянь Юйфана – «те самые», с «особым вкусом». Сейчас я полон этих невыразимых ощущений. Почему же? Сказать, что мне совестно, будет преувеличением, а слово, которое им не было бы, с ходу подобрать я не могу. Что ж, пусть остается обывательское «то самое».

Сказанное мной туманно и запутано, и, чтобы внести ясность, мне придется начать издалека. На мой взгляд, к жанру изящной прозы есть два подхода. Первый предполагает, что суть жанра саньвэнь 散文 заключается в иероглифе «сань» (散, «свободный, разрозненный»). Такие тексты можно писать абсолютно свободно, легко и непринужденно, ничем себя не стесняя, чтобы написанное казалось летящим и стремительным. Такие примеры есть у многих китайских и зарубежных авторов. Самый известный из них – «Опыты» французского писателя Мишеля де Монтеня. Влияние этого сочинения остается неизменно сильным на протяжении уже нескольких сотен лет. Эссе господина де Монтеня как раз относятся к подобным «свободным» сочинениям. Композиции уделяется мало внимания, в повествовании не разглядишь никакой последовательности и общего замысла, в риторике нет своеобразного изящества. Поэтому я часто думаю, что Монтень не столько литератор, сколько мыслитель и философ. Его рассуждения местами необычайно глубоки, такая масштабность недосягаема для других.

Среди китайских авторов также есть великие эссеисты, чьи сочинения на первый взгляд выглядят написанными безо всяких усилий. Такова, например, «Запись о прогулке в Чэнтяньсы» Су Дунпо и подобные ему тексты других писателей. Подобрать подходящего названия таким эссе я не могу, а потому пока обозначу их как «свободную школу».

Антагонисты этого направления считают, что эссе ничем не отличается от прочих сочинений и точно так же требует полноценного замысла, тщательно продуманной композиции, логичности и последовательности. То есть нельзя писать как попало, нужно подбирать слова и обдумывать каждое предложение. Я и сам отношусь к этой школе, а моя точка зрения излагается в статье «Заметки об эссе»[318], и приводить ее здесь нет смысла. В стихотворении Ду Фу «Живописное творение, дарованное генералом Цао Ба» есть такие строки: «Велел государь тебе шелк разложить и взяться за кисть, и тяжким трудом красоту с мастерством ты творил». Изначально они относились к живописи, но впоследствии их смысл расширился и теперь обозначает всякую самобытность и оригинальность, достигнутую путем серьезных размышлений. Я позаимствовал у Ду Фу эту фразу, чтобы описать эссеистику, и для приверженцев такой школы я придумал название: «школа упорного труда».

Китайский язык обладает уникальными чертами, и этих характерных особенностей очень много, я не стану приводить их все, а назову только одну: в письменных сочинениях на китайском огромное внимание уделяется шлифовке текста. Особенно ярко это проявляется в поэзии, и я уже обсуждал данный вопрос в «Заметках об эссе», но теперь хочу немного дополнить сказанное. В «Разных суждения о поэзии жанра цы» Ван Говэя сказано: «Предел заключается не только в описании пейзажей, но и в людских радостях и печалях. Посему всякий, кто способен живописать пейзажи и чувства, достигает того предела, а кто не способен, – не достигает. Предел полностью проявляется в слове „играет“ в строке: „На кончиках тонких ветвей абрикоса, алея, играет весна“, а в строке „Расступились облака, и тени цветов в лунном свете заплясали“ предел достигается в слове „заплясали“». Cлова «алея» и «заплясали» относятся к шлифовке текста, однако Ван Говэй возвысил их до категории «пределов», поскольку, как известно, теория пределов – это опора его самобытных эстетических идей. Переплетая таким образом теорию пределов с шлифовкой текста, он продемонстрировал, какое значение для него имела последняя.

Но совершенствование текста – это лишь один из методов «усердного труда» в работе над китайскими стихами и эссе. Западные поэты тоже обращают внимание на доработку строф, но из-за разницы в наших языках их усилия не столь очевидны, как у китайских. Кроме того, в китайском не так четки границы частей речи, что также дает широкий простор для шлифовки текста.

Так что же, если вы способны «усердно трудиться», значит ли это, что вы непременно напишете хорошее эссе? Отнюдь нет. Говоря в общем, лишь одно мы можем знать точно – ваши усилия либо приведут к успеху, либо нет. Тут уместным будет вспомнить знаменитые строки из

Эссеисты в широком смысле, начиная с текстов пяньвэнь эпохи Шести династий, усердно трудились над своими произведениями. Лю Цзунъюань и Хань Юй, вне всякого сомнения, отдавали все силы этой работе, и несколько веков спустя талантливый литератор Су Ши по заслугам оценил Хань Юя, описывая его труды так: «Язык уходит из темных времен».

Оуян Сю, три Су[319], Ван Аньши и Цзэн Гун, жившие в эпоху Сун, – восемь великих писателей эпох Тан и Сун, каждый из которых имел свой оригинальный стиль. Гуй Югуан эпохи Мин был приверженцем ортодоксальной школы, а Чжан Дай слыл новатором. Тексты представителей гунъаньской и цзинлинской школ конца эпохи Мин отличались кропотливой авторской проработкой, и в эпоху Цин произведения тунчэнской школы и восьмичастные экзаменационные сочинения славились тем же.

Так неужели сочинения всех этих авторов, трудившихся в поте лица, исключительно оригинальны и прекрасны? Увы, все не так просто, и имена лишь немногих писателей сохранились в веках. На мой взгляд, все дело в том, что помимо таланта или гениальности, необходима еще и прилежность, трудоспособность. Также немалое значение имеет вдохновение, и пусть его нельзя увидеть глазами, но отрицать его влияние мы тоже не можем. Со мной согласится любой автор, ведь достаточно совсем небольшого писательского опыта, чтобы удостовериться: без вдохновения не обойтись. Управлять им невозможно, иногда оно вспыхивает, как молния, и так же быстро исчезает. Уловив его на мгновение, можно написать неплохое сочинение, а вот настойчивые поиски вдохновения чаще всего ни к чему не приведут. Говорят, что некоторые писатели знают способы вызвать его искусственным образом, например, вдыхая некое благовоние. Больше скажу, у одного поэта-романтика вдохновение появлялось каждый раз, когда он чувствовал запах гнилых яблок. Но боюсь, что эффект от таких методов весьма ограничен, иначе бы все сочинения становились жемчужинами литературы.

Ну вот мы и поговорили о тех, кто достиг успеха. Это был довольно легкий и приятный разговор. О тех же, кого постигла неудача, говорить куда сложнее. Как быть, если автор трудился, но не получил признания? Вероятнее всего, его сочинения тяжеловесны, а возможно и попросту безграмотны, в них не хватает ни эстетики, ни смысла. Конечно, такие тексты не запомнятся людям. Ярким примером тут могут послужить восьмичастные экзаменационные сочинения – создать такое произведение дело не из легких, но результат его совсем не оправдывает. А все дело в том, что авторы в данном случае намертво скованы практикой толкования мудрецов и запретом высказывать свои собственные мысли. И при таких условиях каким бы великим ни был талант, написать хороший текст просто невозможно.

Итак, я кратко описал, чего можно добиться упорным трудом, в каких случаях стоит рассчитывать на успех, а в каких – нет, провел небольшой анализ причин этого, и отдал должное вдохновению. Хочу добавить вот что – если писатель жаждет добиться успеха, он должен читать как можно больше. Кажется, в древности китайцы называли таких людей «сундук с книгами», сейчас принято говорить, что у человека «духовный багаж». Так вот, если этого «багажа» нет, если душа пуста, тогда любые усилия окажутся бесполезными. Скажу больше – они обнажат истинный облик человека и выставят на посмешище нерадивого автора.

Мне нравится рассуждать о старых историях, я часто это делаю, но давайте посмотрим на современность. Какова наша нынешняя ситуация? По моим весьма поверхностным наблюдениям, сейчас в китайской изящной прозе представлена как «свободная школа», так и «школа усердного труда», причем сторонников первой больше. Сразу оговорюсь – это разделение является лишь моим частным мнением, и согласятся с ним далеко не все, но, возможно, кто-то и одобрит. Значения всем этим реакциям я не придаю и придерживаюсь того мнения, которое высказал начистоту и вокруг которого не намерен разводить долгих споров. Дискуссии не приведут к результату, о чем я не раз уже говорил.

Я не пишу историю критики современной китайской эссеистики, и мне совершенно необязательно вдаваться в мельчайшие детали, а поэтому я больше не буду говорить о «свободной» школе. Поговорим о «школе усердного труда», подход которой мне по-настоящему близок.

Сегодня, как и в прошлом, среди китайских эссеистов есть свои счастливчики и неудачники. Справедливости ради замечу, что у тех, кто достиг успеха, далеко не каждое сочинение является эталонным. Плохих же текстов, как всегда, большинство, и такое положение дел не изменить одним лишь нашим желанием. Каждый из «воинов пера» имеет такой опыт. Многочисленные эссеисты прошлого были весьма плодовитыми, однако до наших дней сохранились произведения лишь немногих из них. Не буду приводить здесь весь список выдающихся эссеистов, упомяну лишь Ян Шо – писателя не самого продуктивного, но обладающего строгой и выдержанной манерой. Его кропотливое и тонкое мастерство проявилось в ходе упорного труда. Его сочинениям не хватает широты, форма их несколько ограничена, однако видно, как автор добросовестно подбирал слова, искал новое, и в итоге текст стал подобен резному шару из слоновой кости, восхитившему читателей.

Отношение к творчеству Ян Шо нельзя назвать однозначным – одни превозносят его, другие, наоборот, критикуют. Порой представители как одного, так и другого условного лагеря в своих высказываниях бывают достаточно резкими и даже впадают в крайности, но ведь это так типично для литературных кругов любой страны! Невозможно нравиться всем без исключения, и это вполне понятно. Однако, по моему скромному мнению, Ян Шо все-таки должен занять достойное место в истории современной китайской литературы, в особенности эссеистики. Мне, конечно, не известно, насколько полон «сундук с книгами» господина Ян Шо, но он наверняка не понаслышке знает, что такое вдохновение. Это выражается в тех тонких, абсолютно точных и прекрасных образах, которые он сумел создать в своих сочинениях.

Есть несколько писателей, относящихся к «школе упорного труда». Композиционно их тексты особо не выделяются, но зато в них отчетливо видны старания, приложенные к созданию новых слов или фраз. Подобное «новаторство», увы, не всегда приносит положительные результат, и в итоге получаются унылые и пресные тексты. Читать такие сочинения – все равно что есть рис с песком. Проглотив его, мы морщимся и больше не рискуем просить добавки. И причины здесь те же: содержание «сундука с книгами» скудно, а вдохновение отсутствует. Такие авторы не изучали древнекитайскую прозу саньвэнь, не знакомы со стихами ши и цы или одами фу, им не известны песни. Возможно, они и западных эссе не читали. А потому в их сочинениях не

Порой я бываю так многословен, будто это обо мне говорится в древней пословице: «Составил ученый купчую на осла в три свитка, а осла так ни разу и не упомянул». Попробую вернуться к главному. Все эти мои окольные пути и долгие разговоры привели, в общем-то, к одному выводу: Бянь Юйфан – это яркий представитель «школы упорного труда» и достиг на этом поприще немалых успехов. Каюсь, я некоторое время относился к его творчеству несколько предвзято. Бянь Юйфан окончил факультет восточных языков Пекинского университета во времена «десяти лет анархии». Его специальность – это японский язык, а эссе – не более чем хобби, думал я (кстати, на английском такой писатель-любитель называется amateur). Долгое время я продолжал считать его таким вот дилетантом, и когда мне в руки попал его сборник «Время несется по радуге», упрямо продолжал придерживаться этого мнения. Ума не приложу, как я мог не рассмотреть прекрасную жемчужину прямо перед своим носом. Как бы то ни было, господин Бянь Юйфан продолжал писать, и постепенно я стал понимать, что его сочинения (а я старался не пропускать опубликованного им за последние пять лет) становятся все лучше и лучше. И вот тут-то меня и настигло осознание собственных ошибок… Я с горечью понял, насколько страшны были мои предубеждения и как вредоносно упрямство.

Так почему же я отношу произведения Бянь Юйфана к «школе усердного труда»? Что ж, для этого у меня есть немало оснований. Как оказалось, Бянь Юйфан обладает глубокими знаниями относительно особенностей китайских иероглифов и прекрасно владеет навыками шлифовки текста. Взять, к примеру, название сборника «Время бежит по радуге». Разве мог его придумать тот, кто не разбирается в особенностях китайских иероглифов? Другие названия, такие как «В опьянении поднимаю лампу и вижу меч» или «Постижение суеты» также говорят об упорной работе мысли. Словом, примеров достаточно, предоставлю читателям самостоятельно их отыскать.

В «Заметках об эссе» я уже упоминал о том, что древние поэты, создавая свои стихи, огромное внимание уделяли началу и концовке. Так вот, то же самое справедливо и для эссе. Пролистав наиболее известные сборники древних текстов саньвэнь, например «Шедевры древней словесности», можно заметить, что в начале сочинению необходима сила, внезапность. Автор с первых же строк должен привлечь читателя, чтобы тот просто не смог оторваться от текста. А концовка должна передать глубокий смысл в короткой фразе, чтобы по завершении чтения ее долго нельзя было забыть. Сочинений, отвечающих этим критериям, немало, например, у Лу Синя. Помню, много лет назад я читал «Плач по младшему брату» Цзун Пу. Концовка там была следующая: «Братец, я больше не буду плакать». Думаю, автор писала эти слова, заливаясь горькими слезами, да и кто смог бы сдержаться? На мой взгляд, подобные шедевры – это огромная редкость, результат того самого вдохновения, о котором я говорил. Эссе Бянь Юйфана также к ним относятся. Например, вот как звучит концовка его эссе «Почтенный старец Пекинского университета»: «Однажды я хотел бы стать деревом под окном старого господина». Ведь это шедевр, редчайший плод вдохновения! Но я будто слышу пренебрежительный смех литературной общественности: «Цзи Сяньлинь уже так отстал от века, что мы не знаем, плакать нам или смеяться. Он учит нас писать восьмичастные сочинения!» Не стану оправдываться, а только попрошу этих особ прочитать несколько древних текстов, оставшихся в веках, а затем поразмышлять над ними, чтобы постичь их секрет. Ни в одном деле не преуспеть без упорного труда.

В прошлом я, как говорится в пословице, смотрел на Бянь Юйфана «через дверную щель» – недооценивал и принижал его достижения. И только теперь я понял, что он добился успеха потому, что был готов отдавать всего себя сочинительству. Сейчас для меня очевидно, что его «сундук с книгами» полон. Бянь Юйфан прочитал огромное количество китайских стихов и прозы, познал литературу во всех деталях и наконец сам достиг высочайшего мастерства.

Таково мое скромное мнение об эссе Бянь Юйфана.

24 января 2000 года

Мечты о мировом первенстве в области перевода

К вопросу о дословном и вольном переводе

«Язык есть важнейшее средство человеческого общения».

Эта известная фраза принадлежит В.И. Ленину, а позже похожее мнение в знаменитой статье «Марксизм и вопросы языкознания» высказал И.В. Сталин. Действительно, во всех сферах нашей жизни, будь то производство или экономика, культура или быт, общение без языка нельзя и вообразить. Именно благодаря языку мы можем обмениваться мыслями, он координирует нашу деятельность в бесконечной борьбе с природой за производство материальных ценностей. Язык – это важное средство развития общества.

Однако несмотря на то, что Сталин признает язык средством, он решительно опровергает теорию Н.Я. Марра о том, что «язык есть орудие производства». Аргумент Сталина таков: «Орудия производства создают материальные блага, а язык ничего не производит». Думаю, что вернее будет сказать, что язык отчасти схож с орудиями труда, но в большей степени от них отличается.

Однако, будучи средством согласования деятельности и обмена мыслями, всегда ли язык остается неизменным? Конечно же, нет. Изучая самые разные языки мира, мы не обнаружили ни одного такого, который бы не менялся с течением времени. В некоторых случаях эти перемены происходили быстро в силу самых разных условий, в том числе и географических, у других этот процесс шел медленно. Например, турецкий язык трансформировался не торопясь, причем у местных этот процесс шел плавнее, чем у мигрантов.

И.В. Сталин в своей статье затронул тему изменения языков:

Этим прежде всего и объясняется, что язык, собственно его словарный состав, находится в состоянии почти непрерывного изменения.[320]

Поэтому словарный запас языка, как наиболее чувствительный к изменениям, находится в состоянии почти непрерывного изменения.[321]

Помимо словарного запаса, меняется и грамматический строй языка. Однако, «выработанный в течение эпох и вошедший в плоть и кровь языка, грамматический строй изменяется еще медленнее, чем основной словарный фонд»[322].

Таким образом, язык формируют два фактора: словарный запас и грамматический строй, и ни один из них не остается неизменным.

Теперь поговорим об эффективности такого «средства», как язык. Всем нам известно, что в мире существует множество самых разнообразных языков, и их эффективность, как орудий обмена мыслями и координации совместной деятельности, конечно, тоже не одинакова. К тому же различия между ними могут быть кардинальными. Так, например, те несколько языков индоевропейской семьи, которые я изучал, сильно отличаются по грамматическому строю и словарному запасу, а также по выразительной способности. Английский номинально является флектирующим, однако изменения его грамматического строя мало напоминают особенности

Итак, мы обсудили три пункта:

– язык – это важное средство человеческого общения;

– язык непрерывно эволюционирует;

– языки как средство общения отличаются своей эффективностью.

Тут же следует спросить: какова же продуктивность китайского языка как средства обмена мыслями? Конечно, у него множество преимуществ, которых нет ни в каком другом языке, но есть и недостатки. Все признают, что иероглифам свойственны некоторые огрехи, но я не собираюсь говорить здесь об иероглифах, поскольку они лишь символы для записи звучания. На данный момент меня больше занимает основной грамматический строй.

Господину Лу Синю принадлежат такие слова:

Китайский язык (письменность) настолько беден, что порой не может дать название предметам обихода. Он даже не отошел полностью от так называемого «языка жестов» – обыкновенная повседневная речь почти не обходится без жестикуляции. Естественно, отсутствуют все прилагательные, глаголы, предлоги, выражающие сложные отношения и детальные различия. Патриархальные, феодальные пережитки средних веков по-прежнему крепко связывают живой язык китайцев (не только рабочих и крестьян!)[323].

Возможно, сказанное господином Лу Синем чересчур резко, однако он же говорил и так:

Средства китайской письменности или речи действительно слишком неточны, секретные приемы написания текста заключаются в том, чтобы избегать незнакомых иероглифов, вычеркивать служебные слова, – только тогда получается хороший текст. В разговоре иногда не выходит подобрать нужное слово, поэтому преподаватели, объясняя урок, неизбежно прибегают к мелу. Эти грамматические неточности свидетельствуют о пробелах в мышлении, иными словами, о некой путанице в головах. Если речь всегда будет путаной, даже если слова при чтении будут литься непрерывно, мы получим все ту же путаницу в голове.[324]

Лу Синь и в других своих сочинениях рассуждал о неидеальной грамматике китайского языка, приводить здесь цитаты из всех его трудов нет необходимости.

Думаю, большинству из нас, в особенности переводчикам, знакома ситуация, когда при переводе с любого иностранного языка на китайский, длинное предложение со множеством придаточных в оригинальном тексте никак не укладывается в рамки нашего языка. Как же быть? Не разбивать его на части – получается слишком длинно и сложно для понимания, разбивать – теряется дух оригинала. И решения этой проблемы, как бы мы ни старались его найти, просто не существует. Переводить с китайского на иностранные языки еще сложнее. В оригинале может встретиться множество понятий, которые нам, китайцам, ясны, но выразить их на другом языке крайне проблематично. Нужно прочно установить взаимосвязь между этими понятиями, но часто нам не удается этого сделать, поскольку в китайском такая взаимосвязь слишком подвижна и совершенно не прочна. По поводу вэньяня возникает еще больше вопросов. В прошлом было много авторов, перед которыми все благоговели, однако если изучать их сочинения согласно нашей нынешней так называемой логике и воззрениям на грамматический строй, то повсюду мы обнаружим неточности или неясные места. Любое объяснение будет казаться верным. В эпохи Мин и Цин, когда писались восьмичастные сочинения, от этой тенденции уже не было спасения. Приведу в пример следующий прекрасный отрывок:

Небо и земля есть цянь и кунь вышины и преисподней, что в сердце в груди своей я лелею, и истинно то давно, уже тысячи лет, и ни дня не бывало иначе, мы памятью к прошлому в воспоминаниях приходим, и значит то: стоит нам непременно древние тексты читать.

В этих строках есть выразительность и ощущается ритмичность тонов, которые звучат, как если бы мотали головой (оттого мы и можем на миг увлечься этим ритмом); но стоит напрячь разум, как мы сразу поймем всю скверность этого отрывка, и очарование, увы, обернется тошнотой.

Можно ли исправить этот порок? Конечно. Выше я уже говорил, что язык, будучи средством обмена мыслями и координации общей деятельности, своевременно и естественным образом меняется, если же в этот процесс включится человек, китайский, возможно, также постепенно изменится и станет яснее. Можно и нужно увеличивать словарный запас, требует улучшений и грамматический строй – этот факт доказывает история развития китайского языка в прошлом.

Снова приведу в пример вэньянь. Специалисты пока мало исследовали его историю, и такой дилетант, как я, не осмелится утверждать, что знает ее досконально. Ключевое значение в истории вэньяня имели эпохи Вэй, Цзинь, а также Южные и Северные династии. Огромное количество новых слов пришло из Западных земель, особенно из Индии. Как мне кажется, изменения коснулись даже грамматического строя, хотя на это не слишком-то обращают внимание. Меткость и абстрактность санскрита, а иногда слишком уж многочисленные повторы и методы выражения, затуманивающие суть, оставили свой след в китайском. Например, в сочинениях Су Ши в некоторых местах явно ощущается влияние переводов буддийских канонов.

Пожалуй, это можно считать первой волной воздействия на китайский язык.

Далее, надо отметить, что перевод европейских, американских и японских книг на китайский привнес в нашу жизнь новое мышление и новую науку, но также он значительно повлиял на письменную и устную речь китайцев. Если сравнить, например, «Неофициальную историю конфуцианцев», «Сон в красном тереме» и прочие подобные романы с произведениями Лу Синя, Го Можо и Мао Дуня, то станет очевидной разница в способах выражения мыслей и, собственно, в жанрах. А если же мы прочитаем еще и труды Председателя Мао с их точными мыслями и филигранным синтаксисом, то и представить не сможем, что такие великие произведения могли быть написаны языком байхуа, бывшим в употреблении сто, даже пятьдесят лет назад.

Такие жанры появились у нас также благодаря переводам.

Итак, возвращаясь к вопросу «дословного» и «вольного» перевода, теперь можно дать единственно-верный ответ: мы выступаем за «дословный» перевод.

Наиболее энергично за него выступал господин Лу Синь. В своих сочинениях он неоднократно затрагивал эту тему и не раз высказывался в пользу европейской грамматики:

В формулировках я по-прежнему пользуюсь дословным переводом. Таков мой изначальный метод:

Однако нужно по-прежнему поддерживать так называемый «европеизированный» точный язык, поскольку, если речь должна быть точной, для задачи этой не хватит изначальной базы китайского языка, а язык китайских народных масс ни в коем случае не может вечно хранить эту нечеткость.[326]

Может ли «дословность» такого перевода ничем не ограничиваться? Конечно, нет, даже и дословный перевод имеет свои границы. Это не буквальная замена слова на слово без всякой смены порядка, не составление морфемного словаря. Мы не можем перевести «Млечный путь» как «молочную дорогу», а «лег навзничь» – как «лег на свою спину», «поезд задерживается» – как «поезд несколько поздний», «я составлю тебе компанию» – как «я дам тебе некоторую социальную связь», «как тебя зовут?» – как «кем ты называешься?», «некто сказал» – как «какое-то сказанное». Это не дословный перевод, а буквализмы. Настоящий дословный перевод учитывает основные принципы грамматического строя китайского языка и постепенно вводит в него некоторые принципы европеизированной грамматики для того, чтобы наша неточная грамматика становилась лучше. Если бы грамматический строй совсем не мог меняться, эта работа, конечно, не принесла бы никакой пользы. Выше мы говорили, что такие изменения возможны. Однако если пытаться разом перевернуть весь наш грамматический строй и создать новый, то выйдет так, как говорил Сталин: язык принесет «анархию в общественную жизнь», создаст угрозу «распада общества»[327]. Эту работу можно делать постепенно. Некоторым европеизированным синтаксическим структурам мы поначалу, возможно, не слишком-то радовались, но со временем их вид стал для нас естественным. Например, такое предложение, как «Америка непременно потерпит поражение, хотя американские разжигатели войны считают себя бессмертными» показалось бы нашим дедам очень странным, даже ошибочным, – а для нас? И таких примеров множество.

Господин Лу Синь говорил:

Конечно, дела не могут вечно так обстоять. Часть их однажды из «неудачных» сделается «благоприятными», а часть из-за того, что до конца останется «неудачной», будет отброшена. Наиболее важны здесь наши собственные суждения.[328]

Возможно, кто-то подумает, что китайский народ не сможет принять подобный европеизированный синтаксис, что, поступая так, мы не учитываем его мнение. Это неверно. Лексика простых китайцев-рабочих довольно богата, полна и выразительна. Мы должны признать это и учиться у них. Однако грамматический строй разговорного языка так же неточен, как у интеллигентов, и тоже нуждается в переменах. Приведу еще одну цитату Лу Синя:

Задача первопроходцев – дать им больше слов для передачи более точного смысла, и чтобы более точно этот смысл понимать.[329]

Что ж, надо признаться, статья получилась длинная и беспорядочная. Большинство мыслей в ней, за исключением цитат авторов, что я приводил, поверхностны и незрелы. Искренне надеюсь, что заинтересованные товарищи укажут мне на мои ошибки.

20 января 1951 года

Об истории перевода в Китае

Составление истории перевода в Китае – крайне важно, но весьма обременительно. Китай – страна с самой долгой историей перевода в мире, и в прошлом нам удалось достичь значительных успехов в этом деле. Однако есть и оборотная сторона – при упорядочении этой информации возникает немало вопросов. Чтобы написать целостную историю интерпретации иностранных текстов на китайский и наоборот, необходима совместная работа многих экспертов.

Я пока не выработал однозначную точку зрения о разделении на периоды. Пожалуй, никто не возразит, что первым этапом были переводы буддийских канонов. Начиная с эпохи Поздняя Хань по эпоху Сун, монахи из Китая и других стран переводили с санскрита, пали и прочих «варварских» языков Западного края множество канонических произведений. Грамматический строй китайского разительно отличается от санскрита, поэтому самые первые переводчики испытывали огромные трудности. Руководствуясь реальной необходимостью, многие мастера перевода канонов говорили о критериях и теориях. Некоторые концепции были настолько глубокими и детальными, что до сих пор вызывают восхищение. Лучший способ действительно понять их – сравнить перевод с первоисточником. К сожалению, подавляющее большинство оригинальных индийских канонов было утрачено. Некоторые оригинальные тексты были найдены за последние несколько десятилетий в Центральной Азии, Тибете, Кашмире и других местах. Нужно провести тщательный сравнительный анализ обнаруженных оригинальных текстов с переводными. Как минимум мы должны детально исследовать произведения великих мастеров перевода – Кумарадживы, Парамартхи (Чжэньди), Сюаньцзана, Ицзина.

Кумараджива говорил:

В обычаях Индии высоко ценить сочинительство.

Прекрасны гармония, стиль и рифма сочинений этой страны <…> Однако, переведенные с индийского языка, они теряют свое изящество и выразительность. Притом, что китайские переводы доносят основное содержание оригинала, они лишены присущего ему стиля. Чтение такого перевода подобно поглощению прежде пережеванной кем-то пищи. Принятие такой пищи не приносит никакого удовольствия и способно вызвать только рвоту.[330]

Он сравнил перевод с «поглощением прежде пережеванной кем-то пищи» от безысходности, и потому все его переводы можно назвать вольными.

А вот его ученик Сэнжуй говорил так:

Запутан и извилист санскрит, и учитель, памятуя о любви жителей царства Цинь к краткости, сокращал текст.

Мы сравнили перевод канона «Калпанамандитика» с недавно найденными отрывками оригинального текста и обнаружили, что там часто отбрасывалось многообразие языка оригинала, переводчик не всегда придерживался формы и даже изменял смысл. Так мы получили конкретное и глубокое понимание записей в этих книгах.

Вовсе не обязательно подражать методу Кумарадживы, однако, боюсь, переводы, о которых идет речь, так любимы всеми и так широко распространены как раз из-за этих переводческих приемов. Переводы Ицзина не кажутся нам вольными. Если сравнить с оригиналом его перевод «Полного изложения законов сарвастивадин», становится ясно, что в прозаических частях он верно следует оригиналу, однако в стихотворных иногда отбрасывает некоторые конструкции.

Выше я привел лишь два произвольных примера. Тщательно сопоставив переводы этих нескольких мастеров с оригиналами, уверен, мы непременно найдем немало материала для размышления или подражания. Нам предстоит огромная работа по составлению полноценной истории перевода в Китае. Разумеется, она не может быть ограничена лишь сравнительным анализом, однако должна быть выполнена в первую очередь.

17 апреля 1951 года

О переводе

Перевод (translation) – это деятельность по передаче смысла сказанных или написанных слов с одного языка на другой. Человечество непрерывно занимается этим уже несколько тысячелетий, что повлияло на развитие культуры и языков. Существует множество изменяемых факторов, связанных с переводом, например, разница в культурах, в материалах, сложность или простота перевода с определенного языка, отличия в классовом происхождении читателей и так далее. Все это сложно подвести под одно общее правило.

История европейской переводческой практики весьма впечатляет. Есть мнение, что европейская цивилизация берет начало в переводах – от Римской империи и до современного европейского Общего рынка, где международная торговля неизменно велась и ведется с опорой на перевод. Некоторые утверждают, что, если бы Библия, написанная на древнееврейском языке, и

Так практика постепенно создала теорию, системы же перевода во многих государствах Европы и Америки сильно отличаются. В целом их можно разделить на две крупные школы: первая выступала за то, что перевод возможен теоретически, а вторая – за то, что перевод невозможен. На самом деле в переводе нет ни абсолютной возможности, ни абсолютной невозможности. Вся переводческая деятельность в мире ведется между этими двумя крайностями. Многие известные европейцы, например Мартин Лютер, Мэтью Арнольд, Ф.У. Ньюман, Дж.Б. Постгейт, Фр.Р. Нокс, В. Набоков, формулировали собственные теории перевода. Согласно «Энциклопедии мировой литературы», некоторые из этих теорий были оторваны от реальности и обязаны своим существованием лишь своеволию автора.

Перевод текста или речи должен задействовать два языка: первый – исходный язык, который немецкие ученые называют Ausgangssprache (язык оригинала), а английские – original или source language; второй – язык, на который переводят, его немецкие ученые называют Zielsprache (целевой язык), а английские – target language. Между двумя этими языками всегда в большей или меньшей степени имеются различия. В соответствии со строгими лингвистическими принципами, абсолютных синонимов не существует вовсе. Переводчик, как бы высок ни был его уровень, может только приблизиться к языку оригинала, но никогда не сумеет передать полностью его первоначальное значение и красоту ритма. Одна из главных задач переводчика – наладить связь между двумя языками. Общий взгляд на такую работу заключается в том, что логическое и абстрактное содержание, например тексты о математике, физике или химии, переводить легче, однако риск смещения смысла существует и здесь. Произведения, акцентирующие внимание на сюжете, например, заурядные и поверхностные романы, также очень просто переводить. Сочинения, где значение придается объяснениям и побуждениям, например афористичные стихотворения, полемические статьи, политические речи, тенденциозные сценарии и сатирическую литературу, переводить тоже не слишком сложно. Однако перевод возвышенных литературных произведений, делающих акцент на выражении чувств, чрезвычайно труден. Здесь перевод может быть только творческой интерпретацией, он должен стремиться как можно ближе подойти к оригиналу, но вот полностью передать ритм и настроение не удастся никогда. Особенно это касается эффектов, достигаемых за счет звучания языка оригинала, которые в целевом языке невозможно имитировать полноценно.

Помимо полемики вокруг возможности или невозможности перевода, существует также дискуссия о прямой и вольной интерпретации текста. Она ведется и в Европе, но особенно интересны эти прения в Китае.

Китайские теория и практика перевода занимают видное место в мире. Записи о переводе есть в конфуцианском трактате «Ли цзи»[331], а термин сянсюй из трактата «Чжоу ли»[332] – это общее наименование для переводчиков различных местностей, граничащих с Китаем. В главе «Уложение царя» («Ван чжи») канона говорится, что «разнятся языки в разных сторонах», и, «дабы волю свою изъявить и желания свои передать», стороны общались с помощью специальных лиц, что «на севере звались 译 – „и“»[333]. Затем переводчики буддийских канонов добавили перед этим иероглифом 翻 «фань», получилось слово 翻译 «фаньи», которое используется до сих пор. История перевода буддийских канонов с эпохи Поздняя Хань до эпохи Сун насчитывает 1200–1300 лет. Такая долгая и непрерывная переводческая работа – беспрецедентное явление в мире. Теория перевода развилась из практики и полагала буддизм наиболее систематическим и глубоким учением.

Даоань (314–385), живший в эпоху Цзинь, выступал за качество перевода, то есть за дословность. Он выдвинул «пять допущений отклонения» – пять ситуаций, при которых разрешалось отклоняться от текста оригинала при переводе буддийских канонов на китайский. Также он определил «три непростых случая», то есть три ситуации, когда перевод было выполнить непросто.

Кумараджива тем не менее ратовал за «извлечение общей сути», а помимо этого также допускал принятие к сведению «слога»:

В обычаях Индии высоко ценить сочинительство. Прекрасны гармония, стиль и рифма сочинений этой страны, исполняющихся под аккомпанемент струнных инструментов. Всякий, кто удостоился приема у правителя, обязан исполнить в его честь славословие. И в буддийских церемониях пение призвано услаждать слух. Гатхи и шлоки, встречающиеся в сутрах, – образцы такого рода. Однако, переведенные с индийского языка, они теряют свое изящество и выразительность. Притом, что китайские переводы доносят основное содержание оригинала, они лишены присущего ему стиля. Чтение такого перевода подобно поглощению прежде пережеванной кем-то пищи. Принятие такой пищи не приносит никакого удовольствия и способно вызвать только рвоту.[334]

Яньцун (557–610), живший в эпоху Сун, с наибольшим почтением относился к теории Даоаня. Он одобрял дословный перевод и выдвинул «восемь условий» и «десять правил». Под первыми подразумевались восемь критериев, которым должен соответствовать переводчик, а под вторыми – десять правил, относящихся к форме и стилю, которых следует придерживаться.

Сюаньцзан (602–664) эпохи Тан – одна из знаковых фигур в истории перевода в Китае. Он уделял внимание и слогу, и непосредственным особенностям текста. Сюаньцзан, к сожалению, не оставил заметок, объясняющих теорию. «Сборник о переводе имен» («Фаньи минъи цзи») содержал его учение о «пяти непереводимых случаях», то есть о пяти словах, которые можно только транскрибировать.

Цзаньнин в эпоху Северная Сун резюмировал опыт своих предшественников и выдвинул «шесть вопросов» перевода буддийских канонов, в которых они подробно рассматривались. Он дал следующее определение: «Перевод подобен перевертыванию расшитой парчи. С оборотной стороны также видны вышитые цветы, но от лицевой стороны их облик отличается». Эта яркая метафора объясняет, что перевод – искусство, подобное вышивке по парче, которое меняет форму языка («облик отличается»), но сохраняет неизменным содержание («вышитые цветы»).

Переводческая деятельность еще велась в эпоху Северной Сун и в начале эпохи

Некоторые известные переводчики эпохи Мин имели особый взгляд на свою работу. Итальянец Маттео Риччи (1552–1610) писал, что у европейских языков и китайского различны структура и последовательность изложения. Некоторые западные термины отсутствуют в китайском, и если их еще можно описать устно, то на письме никто не сможет понять, о чем речь. Ли Чжицзао (?–1631), китайский ученый, живший в ту же эпоху, описывал переводы книг иностранными миссионерами так: «Переводя с западных языков на китайский, никто не осмеливался отклоняться от структуры китайского и добавлять слова необдуманно, чтобы восполнить смысл, и это приводило к потере истинной сути». Переводы часто выполнялись по методу сотрудничества, что напоминало ранние работы с буддийскими канонами. Китайские ученые выполняли их вместе с иностранными, однако задача по полировке текста ложилась на плечи первых.

После Опиумных войн научное сообщество с горечью осознало необходимость изучения западных наук, и переводческая деятельность постепенно вступила в период расцвета – начался следующий этап в истории перевода в Китае. Ма Цзяньчжун (1845–1900) подчеркивал сложность перевода. Лян Цичао (1873–1929) выступал за достижение высот переводов буддийских канонов. Янь Фу (1854–1921), всю жизнь занимавшийся западными социальными науками, изложил основные принципы перевода, которыми руководствовался. В предисловии к «Эволюции и этике» он писал: «В переводе есть три сложности: точность, доступность, изящество». Точность означает следование оригиналу, доступность – понятность для читателя, изящество – соблюдение норм литературного языка. «Точность», «доступность» и «изящество» – это всего лишь три слова, но как точно они передают взаимосвязь между произведением, читателем и языком! Среди переводов Янь Фу «Эволюция и этика» близка к вольному переводу, а «Исследование о природе и причинах богатства народов» – к дословному. Янь Фу писал об этой книге: «Переведена она иначе, чем „Эволюция и этика“. Даже самым чистым языком ее невозможно было перевести с полнейшим отражением сути, посему я не менял местами и не добавлял слова». Однако из этой книги он удалил «многочисленные излишние и несущественные» фрагменты. В предисловии к переводу эссе «О свободе» он писал: «Язык оригинала весьма глубок, мысли его сложны, а фразы тяжелы. Если бы в переводе я следовал оригиналу, вышло бы слишком сложно для понимания, посему мне пришлось несколько перекроить фразы. Таков принцип перевода западных книг на китайский». «Эволюция и этика» стала переводом-изложением, где выделялись основные мысли, «Исследование о природе и причинах богатств народов» – точным переводом без искажения лексических значений слов, «О свободе» – пространным переводом, не опирающимся на оригинал.

Однако, каким бы ни был метод, неизменно одно: Янь Фу избегал буквализмов и прикладывал усилия, чтобы создать новые слова или сочетания, в которых полностью передавалось бы значение. Например, в китайском не было слова, соответствующего слову evolution, поэтому Янь Фу прибегнул к слову «тяньянь» (перемены в природе). В Китае тогда не было правосознания, основывающегося на принципе liberty, поэтому в заглавие этого эссе Янь Фу вынес сочетание «цюнь цзи цюаньцзе», которое означает «власть в руках масс». Попытки Янь Фу перевести западные слова очень ценны, однако нам еще предстоит много работы в этой области.

Движение 4 мая ознаменовало следующий этап развития китайской истории перевода, когда его значимость стала намного больше, чем в древности. Расцвет новой китайской литературы неотделим от перевода, и первым указал на его огромное влияние Лу Синь. Он старался всеми силами поощрять переводы, которые могли бы дать китайцам возможность познакомиться с зарубежными идеями. Также он выступал за дословный перевод и надеялся с его помощью реформировать китайский язык.

В письме Цюй Цюбо от 28 декабря 1931 года Лу Синь говорил и о Янь Фу: «Его переводы воистину являются историческим ракурсом перевода канонов в эпохи Хань и Тан. Он не брал за образец бесхитростные переводы конца эпохи Хань. Перевод эпохи Шести династий полон и „доступности“, и „изящества“, здесь кроется модель для его „Эволюции и этики“. В эпоху Тан более всего ценилась „точность“, порой не поддававшаяся пониманию, как и его более поздние переводы». Лу Синь был противником полной китаизации, поскольку переводы должны «не только полниться новым содержанием, но и принимать новые выразительные методы». Он считал китайскую грамматику недостаточно точной и говорил, что «грамматические погрешности свидетельствуют о неточностях и в мышлении, иными словами, о некой путанице в головах».

Как и Лу Синь, Цюй Цюбо одобрял дословный перевод: «У перевода, помимо того, что он представляет содержание оригинала китайскому читателю, есть и другая важная роль – он помогает нам создать новый современный китайский язык». Одновременно Цюй Цюбо отмечал: «Если переводчик только и знает, что „украшать текст вычурными предложениями“, но не заботится о том, могут ли так говорить живые люди, – то он не может „присвоить себе“ эти „вычурные предложения“». Он полагал: «Новый язык должен быть языком масс, который они способны понять и использовать».

Сейчас многие переводчики в основном относятся к сторонникам дословной передачи текста. Под этим подразумевается следующий принцип: то, что есть в оригинале, нельзя удалять, то, чего нет оригинале, нельзя прибавлять. «Символ тоски»[335] и другие тексты Лу Синя отличаются простотой языка, и в то же время это дословные переводы. Под так называемым вольным переводом понимается возможность доработки оригинала. К его сторонникам относился уже упомянутый Кумараджива. Го Можо говорил: «Мы уверены, что идеальный перевод, разумеется, не отступает от формулировок и смысла оригинала, но, что особенно важно, не отступает от духа оригинала». Однако он также говорил: «Я знаю, что переводческая работа – занятие совсем не простое, а вопросы перевода являются немаловажными факторами для формирования языка и литературы». Мао Дунь еще более прямо указывал: «Необходимость дословного перевода для современной литературы не подлежит обсуждению». Он также говорил: «Термин „дословный перевод“ стал авторитетным только после Движения 4 мая». Фу Сынянь, Чжэн Чжэньдо, Чжоу Цзожэнь, Ай Сыци и многие другие ратовали за дословный перевод, поэтому в Новой и Новейшей истории Китая дословный перевод является общепринятой нормой.

Проанализировав европейские теории, можно заметить, что вопросы, обсуждаемые на Западе и на Востоке, схожи – дискуссии о возможностях дословного и вольного перевода велись и там, и тут. Вывод, к которому пришли исследователи, заключается в следующем: литературный перевод

Написано в соавторстве с Сюй Гочжаном

22 февраля 1986 года

Кризис перевода

Этим заголовком я как будто намеренно хочу напугать читателей. Что ж, он весьма реалистичен, в нем нет ни капли демагогии.

Китай славится своими традициями перевода, его давней историей. Ни одна страна мира не может сравниться с нами по количеству переведенных текстов. Этот факт известен и в нашей стране, и за ее пределами, нет нужды доказывать его, как и лишний раз повторять это.

С конца эпохи Цин и до начала периода Республики, минуя Движение 4 мая и до нового периода после Освобождения Китая, наши переводчики трудились не покладая рук. Появилось множество переводных книг, в том числе художественная литература, труды по физике, праву, сельскому хозяйству, промышленности, медицине и прочим наукам. Они оказали огромное влияние на становление китайского общества. Я даже не могу представить, на каком уровне развития находились бы наша культура, образование и государственное строительство без этих трудов.

Задумавшись о вопросах перевода, я перелистал некоторые книги – как древние, так и современные, как китайские, так и зарубежные, освещавшие эту тематику. В большей степени на данный момент меня интересует теория. Древнекитайские концепции перевода отличаются богатейшим содержанием и широтой затрагиваемых аспектов, а Новейшее время характеризуется бурным наступлением всевозможных западных теорий, соперничающих между собой. Некоторые из них создают видимость аналитического подхода и порой кажутся трудными для понимания, однако, если разобраться, становится ясно, что для практического применения они не годятся, а вся их глубина – лишь видимость.

Да, признаю, мои взгляды консервативны, и я совершенно уверен, что нам по-прежнему можно придерживаться строгих и возвышенных слов: «В переводе есть три сложности: точность, доступность, изящество». Их суть ясна, они бьют в цель, «кратки, но метки». Ни одно из этих трех слов нельзя вычеркнуть, и, похоже, нет никакой необходимости дополнять этот список чем-либо еще. Если не отступать от озвученных ориентиров, вы сможете полностью овладеть мастерством перевода.

Базовой из этих трех составляющих, на мой взгляд, является точность – без нее ни о каком переводе и говорить нечего. Изучая вопросы перевода или комментируя переведенное произведение, я в первую очередь смотрю на то, насколько оно соответствует оригиналу. Переводя «Эволюцию и этику», Янь Фу несколько отклонился от темы, поэтому он назвал свой труд «выражением основной мысли». Название же этой моей заметки – «Кризис перевода» – наводит на мысль о том, к чему приводит несоответствие критерию точности.

В последнее время я не занимаюсь переводами. Однако, как главному редактору различных изданий и сборников, мне иногда все же приходится сталкиваться с такими рукописями. В прошлом году друг порекомендовал мне один перевод, в надежде включить его в сборник под моей редактурой. Он рассказал, что у переводчика хороший уровень английского и что он неоднократно выполнял устные переводы и прекрасно справлялся с поставленными задачами. Что же до его письменных переводов, так уже вышли две переведенные им книги. Мой старый приятель – известный в Китае и за границей ученый, чей авторитет внушал доверие, поэтому его протеже непременно должен был показаться мне достойным. Текст уже предстояло сдать в набор. Неизвестно почему, но я подумал, что следует его проверить, и попросил предоставить мне оригинал. Внимательно прочитав и сверив несколько страниц, я обнаружил некоторые проблемные места, но был не слишком уверен в своей правоте и обратился к профессору Чжоу Иляну, чтобы тот сравнил перевод с оригиналом. Замечания профессора полностью совпали с моими: обнаружились множественные недочеты, в таком виде текст нельзя было отправлять в издательство. Я по-прежнему уверен, что английский того молодого переводчика весьма хорош и что он прекрасно справляется с устным переводом. Однако устный перевод отличается от письменного – речь не подразумевает абсолютно точного перевода. Неплохо, когда переводчик может перевести семьдесят-восемьдесят процентов. Я некогда слышал, как господин Чжоу Эньлай и господин Го Можо высказывали похожую точку зрения. А вот требования к письменному переводчику должны быть чрезвычайно высокими, поскольку у него достаточно времени на обдумывание текста. Пусть выполнить стопроцентный перевод невозможно, но необходимо стремиться к этому уровню! Я считаю такие взгляды разумными и надеюсь, что они получат одобрение читателей.

Но каковы же те две книги, переведенные молодым переводчиком, что уже изданы? Я не читал оригинальных версий и не осмелюсь судить об этом. Логично предположить, что они не слишком сильно отличаются от предоставленного мне перевода. Сложно поверить, что уровень одного лишь перевода, присланного мне, был, как назло, таким низким, а уровень перевода двух уже опубликованных книг – запредельно высоким. Будем честны – это маловероятно.

Моя мысль разворачивалась все дальше, и я подумал о множестве переводов, изданных в нашей стране за последние несколько десятилетий. Меня охватил трепет. Нельзя отрицать, что среди этих переводных произведений есть очень качественные тексты, соответствующие критериям точности, доступности и изящества. В равной степени следует признать, что среди них есть и немало проблемных. Как бы то ни было, детальной статистики по количеству дурных и хороших переводов у меня нет.

Так что же мы подразумеваем, говоря, что вот этот перевод плохой, а тот – хороший? Думаю, ключевым моментом здесь выступает точность или, напротив, неточность. Прежде всего перевод должен четко следовать оригиналу, и только потом мы сможем говорить о доступности и изяществе. Если нет четкого соответствия оригиналу, то все остальное попросту теряет смыл. Переводные тексты можно разделить на три категории. К первой относятся те, что полностью соответствуют трем озвученным выше критериям, это переводы высочайшего качества; во вторую можно включить точные переводы, которым не хватает изящества и доступности, это тексты средние; третья категория содержит откровенно дурные переводы. Границы между этими категориями достаточно условны. Некоторые тексты,

Другой вопрос, который занимает меня, касается именно плохих переводов, а конкретнее – почему они бывают плохими? Думаю, тут есть две основных причины: первая – это уровень владения иностранным языком, а вторая – отношение к работе.

Сперва о знании языка. Изучая иностранный язык, необходимо осознать две вещи. Во-первых, это не что-то непостижимое – знания доступны понимаю человека, и главное – не бросать учебу. Во-вторых, не следует предаваться иллюзии, что эта учеба дается легко, что овладеть новым языком не составит труда. Важно понимать, что придется немало потрудиться. Изучение иностранного языка не отличается от изучения любой другой области знания: нужно чуть-чуть таланта и много усердия – без этих составляющих не обойтись. Выучить практически любой язык поверхностно совсем не сложно, а вот овладеть базой уже тяжелее. Мне нравится метафора, которую я давным-давно придумал, размышляя об изучении иностранных языков – правда же, это словно карпу плыть против течения Хуанхэ. Поначалу такое плавание, возможно, не кажется ему слишком трудным. Как только карп приближается к Вратам Дракона и собирается перескочить через них, он сталкивается с препятствием и замирает в растерянности. Вот так и некоторые люди не могут одолеть некий порог всю свою жизнь. В изучении каждого иностранного языка есть свои Врата Дракона. Где они находятся? Это зависит от каждого изучающего язык. Быстрее заветный порог проходит тот, у кого большой талант и кто много трудится, иначе путь до врат будет очень далек. И только если вам удастся перепрыгнуть через этот порог, вы вправе претендовать на некоторое языковое чутье. Тогда можно считать, что вы овладели этим языком, одолели его и будете использовать. Тогда вы становитесь драконом. И дается это ценой нелегкого труда.

Теперь об отношении к работе. Это вопрос не таланта, а сознания. Некоторые знают себя недостаточно хорошо – кстати, таких немало, – и, будучи карпами, мнят себя драконами.

Порой решить вопрос помогло бы простое обращение к словарю, но им лень даже заглянуть туда. Разве можно рассчитывать на какой-то успех в таком случае? Когда профессор Чжао Цзиншэнь перевел «Milky Way» (Млечный Путь) как «дорога молока», это стало поводом для насмешек со стороны господина Лу Синя и анекдотом в переводческих кругах. Сегодня же такие примеры встречаются на каждом шагу, и по серьезности эти ошибки давно превзошли «дорогу молока». Некоторые переводят «Man of the God» («духовный пастырь») как «человек Бога», «so far the introduction» («на этом заканчивается введение») – как «введение зашло так далеко». Таких примеров не счесть, но я ограничусь лишь этими, по ним вполне можно судить об остальных. Подобные анекдоты появляются из-за непонимания собственных достоинств и недостатков или же из-за нерадивости переводчиков.

Но куда хуже, если переводчик не понимает некоторые места оригинала и отлично осознает это, однако не обращается за советом, не сверяется со словарем, а переводит произвольно, надеясь, что это сойдет ему с рук, или вовсе опускает эти места, зная, что никто не будет проверять и не обнаружит этого грешка. Такие переводы – подделки. Мы должны пресекать подобные ситуации.

Если оценивать переводы по двум критериям, приведенным выше, – уровню владения иностранным языком и отношению к работе, то можно подразделить их на три категории качества. Глубокое знание языка и добросовестное отношение к работе позволят выполнить перевод высшего качества, более скромные навыки – среднего, а безответственное отношение к заданию и плохой уровень владения языком обусловят низкое качество переводного текста. Кризис в этой области в основном и возникает из-за таких вот работ, но переводы средней руки тоже, возможно, вносят свою лепту. Я не могу сказать, какую долю относительно всех переводов занимает каждый из этих видов. Мои же собственные наблюдения показывают, что дурных переводов очень много.

Возможно, некоторые думают, что мелких ошибок не избежать. Что ж, мне не известно, сколько их было допущено в переводах буддийских канонов на китайский. Наверное, некоторые из них звучали совсем странно и забавно, однако они вовсе не препятствовали распространению буддийских канонов. Нельзя сказать, что подобная точка зрения не резонна, но все это в прошлом. Новая же эпоха не позволяет нам выступать в защиту такого мнения. Плохие переводы, похоже, стали укоренившимся пороком, всеобщим поветрием. Многие принимают их и не обращают внимания на качество, а сами переводчики погрязли в своеволии. Неужели можно смотреть на это сквозь пальцы?

А ведь мы можем противостоять такому положению вещей, и это не так уж сложно! Нужно лишь углублять переводческую критику, усиливать контроль, и мы уже пользовались такими приемами. В 1950-е годы в издании «Фаньи тунбао» порой появлялись критические статьи о переводных произведениях. Часто эти публикации были объемными, поскольку, во-первых, там нужно было приводить цитаты из оригинала и перевода, а во-вторых – высказывать собственное мнение, детально анализировать и оценивать текст. Это добросовестная и серьезная работа, где нельзя давать безответственные заверения, поэтому без кропотливого труда тут не обойтись. Насколько я помню, та критическая работа имела важное значение, читатели ценили подобные статьи. Неизвестно, по какой причине она была прекращена. Мне очень жаль, что так произошло.

Сегодня переводных изданий намного больше, чем в древности. Строительство нашей страны совершенно невообразимо без заимствования опыта других стран, а для этого нужны переводы. Выше я уже говорил, что среди них есть и хорошие, и неудачные – все они смешались в пеструю массу. Журналы иногда публикуют некоторые критические статьи на данную тематику, однако на фоне огромного количества уже изданных переводных книг они выглядят слабыми и беспомощными. Скажу без преувеличения – контроль над сегодняшними переводами уже утрачен. Совестливые и талантливые переводчики, выполняющие упомянутые мною высококлассные переводы, в контроле не нуждаются, чего не скажешь о специалистах среднего звена. Надзор непременно нужен, но его нет, поэтому мы и сталкиваемся с кризисом перевода.

Есть ли пути его преодоления? Сначала я наивно полагал, что нужно лишь усилить контроль. Обсуждая этот вопрос с руководителем «Чжунго фаньи», я посоветовал ему публиковать больше критических статей, думая, что эта рекомендация моментально будет воплощена в жизнь, ведь для него это не составило бы труда. Однако вопреки моим ожиданиям он повел себя так, будто я коснулся щекотливой темы, и неожиданно высказал мне все свои

Взглянув на наше современное общество повнимательнее, можно обнаружить похожие явления и в других областях. Некоторые не знают, как воспользоваться собственными демократическими правами. Если не предоставляется демократия – слышно негодование, если предоставляется – наступает растерянность. Похоже, чтобы пользоваться демократическими правами, нужен определенный уровень развития и самосознания. Некоторые полагают, что демократия – это судебные тяжбы. Недавно в одном издании я видел новость вот о чем: в каком-то фильме сняли массовую сцену, и в кадр случайно попал посторонний человек. Когда фильм вышел в кинотеатрах, этот человек заметил себя на экране, разозлился и немедленно пожаловался в суд, заявив о нарушении прав на художественное изображение и потребовав пятизначную сумму в качестве компенсации. Я не разбираюсь в законах, однако мне кажется, что в таких действиях «демократия» перехлестывает через край…

Но вернемся к нашим переводческим кругам. Неужели у нас могут произойти подобные инциденты? Это действительно меня беспокоит. Раньше я полагал, что одолеть кризис перевода несложно. Теперь же мне кажется, что это совсем не так. Сейчас мне приходится, как в поговорке, опуститься на колени и показывать фокусы – другого мне уже и не остается.

Однако я не падаю духом и призываю переводчиков, а также широкую читательскую аудиторию объединить усилия, чтобы сообща преодолеть кризис перевода. Я верю, что способ выхода из этого кризиса непременно найдется. Так путешественники прокладывают новые дороги.

9 января 1994 года

Снова о переводе

Я с величайшим уважением отношусь к переводческой работе и надеюсь, что ее не станут обделять вниманием, которого она достойна. Также мне хотелось бы видеть гармоничное развитие этого нелегкого вида человеческой деятельности. Я считаю, что такая работа – полностью продукт духовной культуры, и, в отличие от материальных результатов труда, здесь никак нельзя гнаться за количеством. Действительно, если в вашей стране, например, переводится большое количество текстов, то ее престиж среди прочих стран должен расти. И тут вдруг оказывается, что большая часть этих переводов не просто дурные, а даже вредные – так о каком «престиже» в таком случае можно говорить? Я совершенно уверено, что переводами следует заниматься не для заработка, а для того, чтобы расширять возможности культурного взаимодействия между разными народами.

И совершенно прав был председатель Мао, когда говорил, что нужно «использовать зарубежные достижения в пользу Китая», сделать же это нам позволят переводы иностранных текстов. Как ни крути – они нам необходимы.

Но повторюсь, нельзя браться только за то, на чем можно заработать деньги. Мы уже поняли, что стремление к одному только количеству не приносит в итоге никакой пользы. Но как же тогда стать страной с сильной переводческой школой? Мне кажется, что это тоже не должно быть самоцелью переводческой работы. Я думаю, что следует просто своевременно и добросовестно выполнять свою работу – переводить и представлять на суд читателя хорошие зарубежные произведения, а судить о некой «силе школы» вовсе нет необходимости.

За последние годы я читал мало переводов, а уж тем более не изучал их, так что вполне могу быть неправ в своих суждениях. Однако меня не оставляет ощущение, что наш художественный перевод сейчас представлен низкокачественными, сделанными наспех текстами, хотя справедливости ради надо сказать, что среди них иногда попадаются и весьма достойные. Я неоднократно состоял в жюри литературной группы «Государственной книжной премии», и каждый раз в конкурсе участвовали выдающиеся переводные произведения. Иногда премию получали новые переводы всем давно известных текстов, которые по качеству явно превосходили старые. То есть делать однозначный вывод, что практика перевода в Китае находится в упадке, нельзя. Но, повторюсь, совершенно недостойных работ встречается очень много, и мы не должны закрывать на это глаза.

Причины падения качества переводов разнообразны, сложны и связаны со многими факторами – с техникой переводчиков, их профессиональной этикой, отсутствием критики, недостаточно жестким контролем со стороны издательств.

Здесь мне бы хотелось обратить внимание на два пункта. Во-первых, переводчик должен обладать широким кругозором. Нынешние условия обучения молодых людей иностранным языкам гораздо лучше, чем были в прошлом, а способности современных студентов к пониманию ничуть не хуже, чем в прежние времена. Но их подводит нехватка общих знаний и слабый уровень владения родным, китайским языком. Кроме того, я заметил, что молодые специалисты не могут или же просто не пытаются переводить в разных стилях в зависимости от предмета перевода. Скажу с точки зрения науки: переводы, сделанные преднамеренно плохо, без понимания переводческой этики, теперь встречаются довольно часто, что не может не огорчать. Во-вторых, издательства непременно должны проверять переводы. В прошлом любой текст строго контролировали, и эта добрая традиция должна быть продолжена. К сожалению, сейчас немало издательств подходят к такой работе без должной ответственности, а кое-где и вовсе нет редакторов, знающих иностранные языки. То есть мы отказались от контроля качества перевода, и соответствующей системы у нас просто нет. Для разрешения сложившейся ситуации необходимо, чтобы заинтересованные органы сообща навели порядок в этой области.

Глубоким изучением теории перевода я не занимался, однако по опыту знаю, что к разным его видам выдвигаются совершенно разные требования. В некоторых случаях необходимо строгое соответствие оригиналу, но порой достичь такого соответствия сложно или вовсе не нужно – достаточно выразить общий смысл. Поэтому для переводов весьма непросто выработать какой-то единый общий критерий. Даже используя принципы «точности, доступности и изящества» Янь Фу или прочие системы, выдвинутые его последователями, мы не сможем опираться только на них и должны лишь учитывать их как некий вектор. Художественная литература допускает широкие трактовки и формулировки в силу разного понимания замысла самого автора, произведения и литературного фона. И, разумеется, все эти требования должны основываться на тщательных исследованиях, а не на субъективном желании переводчика.

Я считаю, что в целом уровень подготовки наших переводчиков довольно высок, и подтверждение тому – многочисленные успехи в этой области. Конечно, есть и недостатки, которые в основном проявляются в двух аспектах. Во-первых, мало внимания уделяется подготовке свежих переводческих кадров. Во-вторых, сам курс подготовки пока слабоват. Раньше в Шанхае работали высококлассные специалисты,

Однако профессиональный перевод – это наука со своими закономерностями. Цивилизованному обществу, открытой стране нужны знатоки своего дела, а труд переводчика должен стать социально значимым и уважаемым занятием. И это должно сподвигнуть нас интенсивнее заниматься подготовкой молодых специалистов. Кроме того, в университетах перевод рассматривается как некий прикладной предмет в рамках курса по изучению иностранных языков. Похоже, владение иностранным языком естественно подразумевает умение переводить, а ведь это не так. Нужно начинать с реорганизации преподавания данного предмета в университетах и укреплять позиции переводческой науки, чтобы резервные кадры получили хорошую профессиональную подготовку. Также я выступаю за то, чтобы люди, желающие заниматься переводом, учили на один-два языка больше.

Много лет назад я призывал к учреждению правительственной премии в области перевода. Это крайне важно, поскольку подобное признание достижений специалистов-переводчиков вывело бы их на новый уровень. Подобные премии существуют во многих странах, и лауреаты – это в первую очередь те, чьим стараниями ширятся культурные контакты между нашей страной и зарубежьем. А это, в свою очередь, способствует великому делу возрождения Китая.

Итак, я ратую за то, чтобы наше правительство поддержало нелегкий труд переводчика и как можно скорее учредило Государственную премию в области перевода. Я вновь призываю к тому, чтобы определенные правительственные ведомства взяли инициативу в свои руки и сначала внедрили бы такую практику поощрения и признания, а затем постепенно улучшали ее. Это станет дополнительной помощью тем, кто, преодолевая все трудности, борется за высокое качество переводной литературы.

Конечно, одному мне не под силу охватить все условия, необходимые для процветания переводческой деятельности в нашей стране. Однако я подумал о некоторых пунктах.

Для начала, говоря модными нынче словами, нам следует обратить внимание на «экологическое равновесие перевода». Просвещенность общества определяется взаимодействием и переплетением разных культур, формируется за счет синтеза. А вот современная зарубежная литература сталкивается с таким явлением, как «пристрастия», и уделяет внимание лишь английской и американской культурам. Это относится как к книгам, так и к кино, а тем более – к телевидению. Однако передовая культура не может быть ограничена исключительно этими странами. Для литературного перевода мы должны выбирать лучшие произведения – как древние, так и современные, как восточные, так и западные, как сложные, так и общедоступные, разных жанров и видов. Особого внимания заслуживают исследования и перевод прекрасных текстов, что подарила нам восточная культура. Я совершенно уверен, что эту проблему «пристрастий» необходимо решать! Полагаю, здесь может помочь некое единое планирование. Духовная культура не может полностью регулироваться рынком. Некоторые ее плоды имеют высокую научную или эстетическую ценность, и они нуждаются в государственной поддержке, которая сможет, например, ограничить выпуск дурных переводов. Истинное процветание заключается в стремлении к высокому качеству и рациональной структуре переводных текстов.

Далее, нам нужно избрать определенную политику регулирования сферы переводов. Например, разумно ли не считать достижениями в области научных исследований переводы, сделанные в высших учебных заведениях? Как различить, какие из них являются таковыми, а какие – нет? Зачастую оплата за устные переводы неподобающе высока, а вознаграждение за письменный художественный перевод – лишь несколько десятков юаней за тысячу иероглифов, и это прямо-таки оскорбительно низкая ставка. Если представители различных кругов, помимо переводческих, присутствуют на собраниях Народного политического консультативного совета Китая, значит, внимание к их деятельности так или иначе проявляется. Переводы всегда исходят из оригинала, поэтому если даже будет установлен факт плагиата, авторское право переводчика защитить очень сложно. Эти вопросы, равно как и многие другие, требуют внимательного изучения и четких ответов.

И, наконец, очень важно укрепление единого руководства. Поддержка работы переводчиков зачастую ведется только на словах, в реальности же до сих пор нет ни одного правительственного органа, которой занимался бы исключительно управлением этой сферой. Год назад Мэй Шаоу и еще более тридцати членов Народного политического консультативного совета Китая выступили с совместным требованием об учреждении государством единого органа управления в области перевода. Ответ на их требование до сих пор не получен. Что ж, нам предстоит еще немало сделать для планирования своей деятельности, установления политического курса, регулирования образования, формирования кадров, рыночного управления переводами. Надеюсь, все эти проблемы привлекут всеобщее внимание.

2005

Трудности поэтического перевода «Рамаяны» на китайский язык

«Рамаяну» и «Махабхарату» называют величайшими индийскими эпическими поэмами. Содержание и правила их стихосложения сходны – эти драматические произведения исполнялись певцами во время уличных представлений, и вряд ли у них была письменная версия. Индийский алфавит зародился довольно поздно, традиционно тексты хранились в памяти певцов, и зафиксировали их только после появления письменности. Очевидно, что в таких обстоятельствах тексты не могли оставаться абсолютно неизменными. Вдохновившись, певцы вполне могли добавить или отбросить несколько слов или даже строк. В индийской традиции принято указывать на границу между двумя поэмами. Предполагается, что у «Махабхараты» нет автора, а вот автором «Рамаяны» считается Вальмики по прозвищу Адикави, что означает «первый поэт». «Рамаяну» также называют «Адикавья» – «первая поэма». Какие-то однозначные выводы теперь сделать сложно, возможно, человек по имени Вальмики и правда переработал отдельные части «Рамаяны», но сейчас утверждать это наверняка довольно рискованно. Эти теории я кратко изложил в «Предварительном исследовании „Рамаяны“» (издательство Иностранной литературы, 1979 год), с этой моей работой может ознакомиться каждый желающий.

Сейчас моя цель заключается в поиске языковых форм или стилей, подходящих для перевода величайших мировых эпических поэм. Этот вопрос волновал меня с самого начала работы над переводом и продолжает занимать по сей день.

Пожалуй, выскажу здесь несколько своих сокровенных мыслей. Я упорно сопротивляюсь прозаическому переводу исходного стихотворного текста, на мой взгляд, это можно считать неуважением и осквернением оригинала. Даже если ваш уровень владения прозой превосходит мастерство «восьми великих писателей эпох Тан и Сун», делу это не поможет. Задача переводчика – действовать обдуманно, чтобы как можно точнее передать форму и дух исходного произведения для людей, говорящих на другом языке.

Я немного разбираюсь в переводческой критике. В Древнем Китае мастера перевода заложили основы переводческой теории, однако начиная с эпох Мин и Цин, несмотря на то, что книг переводилось довольно много, развитие этих концепций замедлилось. Исключение составила разве что теория о «трех сложностях перевода» Янь Фу, я имею ввиду его систему из трех составляющих – точности, доступности и изящества переводного текста.

Несколько десятилетий назад одновременно было выпущено несколько изданий под названием «История переводов в Китае». Некоторые из них я прочел, и, увы, оказалось, что они лишь повторяют друг друга и не несут в себе никакой новой мысли. Похоже, целью каждого автора

Не стану скрывать – в теории перевода я закоснелый консерватор. Никакие тысячи и десятки тысяч новых идей не сравнятся со строгими и возвышенными принципами точности, доступности и изящества. Это лаконичное, но меткое правило. Правило не содержит указаний о следовании форме и стилю, поэтому я не берусь тут расточать слова, однако совершенно определенно можно сказать, что точность здесь означает неукоснительную верность оригиналу. Впоследствии также был выдвинут принцип «единства формы и духа», который также не нарушает целостности этой системы.

Но вернемся к «Рамаяне». Исходный текст написан в стихотворной форме, а значит, и переводить его я должен был стихами. Таков мой бескомпромиссный подход, относительно его я не колебался. Но возникло одно препятствие, вернее, непростой вопрос – что же такое стихи? По какому критерию их оценивают? Сложно ответить однозначно. Нет ни одной страны в мире, где не было бы поэзии, однако ее стандарты весьма разнообразны и запутанны. Это обширная проблема, в которую не стоит здесь углубляться. Индийские правила стихосложения я кратко изложил в «Предварительном исследовании „Рамаяны“» («девять правил изложения») и не буду их здесь повторять.

Китайские правила стихосложения также сложны и запутанны, и, чтобы рассказать о них, потребуется отдельная монография. Китай обладает огромным количеством переводных зарубежных книг, наша традиционная культура своевременно получила приток свежей крови, импульс к новому развитию, чтобы и дальше передавать свое наследие от поколения к поколению на протяжении тысячелетий. Это имеет огромное историческое значение.

О «духе и ритме»

Теория китайской литературной критики содержит понятие исключительной важности, я имею в виду «дух и ритм» (шэньюнь). О чем бы мы ни рассуждали – стихах, картинах или каллиграфии, – без использования этого понятия нам не обойтись. Начиная с эпохи Шести династий, образованные люди неизменно его использовали, связывая с ним такие термины, как «одухотворенный ритм» (циюнь), «дух» (шэнь) и другие. Порой их сложно отличить друг от друга, поскольку все они сходны по смыслу.

Се Хэ, живший в государстве Южная Ци в эпоху Южных и Северных династий, в «Заметках о категориях старинной живописи» так оценивал картины Гу Цзюньчжи:

Шэньюнь и сила их не уступают мудрецам древности, а тонкость и филигранность – превосходят.

Чжан Яньюань в своих «Записках о знаменитых картинах прошлых династий» писал:

Что же касается божеств и людей, то изображения их можно счесть совершенными, лишь если в их облике претворена живость движений. Если же в них не будет созвучия энергий, то все тонкости их изображений окажутся бесполезными.[337]

«Дух и ритм» упоминались и в более поздние эпохи, например, об этом понятии говорили Су Ши, Ху Инлинь, Ван Фучжи, Ван Шичжэнь и Вэн Фанган[338]. Термин «одухотворенный ритм» лежит в основе первого закона живописи, сформулированного Се Хэ как «одухотворенный ритм живого движения», а также упоминается в «Новых беседах о дерзких речах» («Мэньши синьхуа»).

О «духе» сказано и в «Рассуждениях Цанлана о стихах» («постижение духа»), и в других книгах. Термин шэньюнь применяется к художественным произведениям, а также к персонажам. Например, в «Жизнеописании Ван Цзинхуна» из «Истории династии Сун» («Сун шу») говорится:

Чист и прост был божественный ритм Цзинхуна, чем среди прочих выделялся.

Очевидно, что понятие «дух и ритм» использовалось весьма широко, однако только в начале эпохи Цин под кистью Ван Шичжэня, создателя этой теории, оно приобрело однозначный смысл. Высокий статус Ван Шичжэня в поэтических кругах обусловил популярность этого учения. Детально ознакомиться с самой теорией можно по трудам Минь Цзэ и других историков китайской литературной критики, я же приведу здесь несколько цитат Ван Шичжэня. В третьем цзюане «Записи о стихах из павильона Дайцзин» сказано:

Понятие это – «дух и ритм» – касалось сперва людей ученых, и не ведал никто, что будет оно описывать поэзию, как то делаю я.

В пятисложных стихах эпохи Тан часто постигался дух, порой красота его была ощутима и без слов.

Древние мудрецы делили стихи на 24 категории. Мне более других по нраву те, в которых «мысль и без слов видна».

Четвертый цзюань той же книги:

Янь Цанлан (Янь Юй) говорил о стихах: «В цветущую танскую эпоху писались стихи мастерами так, что передавали мысль, не касаясь ее, что мысль в них найти можно было без следов ее, были они полны, но кратки, звучали, как звук в воздухе, были они цветом перед глазами, лунным светом на поверхности воды, отражением в зеркале. И кончались слова их, но не кончалась мысль».

Второй цзюань той же книги:

В «Поэтических беседах» Янь Цанлан сравнивает стихи с учением, говоря, что должно их «постичь». Также говорит он о стихах: «Не сродни они разумному ходу вещей, не рабы они словесной формы». Стихи «подобны отражению в зеркале, лунному свету на поверхности воды, передают мысль, не касаясь ее, мысль в них можно найти без следов ее, и так далее». Так выдает он нам секрет, не выданный предшественниками нашими.

Эти несколько цитат могут объяснить понимание Ван Шичжэнем «духа и ритма». Он вновь подчеркивает, что стихи подобны учению, отражению в зеркале, лунному свету на поверхности воды, передают мысль, не касаясь ее, что найти эту мысль можно без следов ее, что мысль видна без слов. Он объясняет свое понимание божественного ритма образными выражениями, метафорами.

Добавлю еще несколько строк. Цянь Чжуншу цитировал «Поэтические беседы» Янь Цанлана:

Стихи бывают двух видов: либо свободные и неспешные, либо сильные и энергичные. Наивысшее проявление поэзии – постижение духа. Ничто не может превзойти такие стихи, постигли дух этот единственно Ли Бо и Ду Фу.

Далее он говорит:

Отсюда следует, что божественный ритм есть не одна из категорий стихов, но то, что служит лучшую службу каждой категории.[339]

По мнению Янь Цанлана, у Ли Бо и Ду Фу был свой «дух и ритм», а у Ван Вэя и Вэй Инъу – свой. Ван Шичжэнь, исходя из собственных предпочтений, принизил первых и возвеличил вторых, приписав им большую долю «цанлановского духа и ритма». Вэн Фанган уже указывал на это.

В восьмом цзюане сборника «Сячучжай»,

Нет ни одного места, где не следовало бы применять шэньюнь. <…> Есть те, кто видит его в действительности, и те, кто видит его в пустоте, есть такие, кто зрит его в древней простоте, и такие, кто зрит его в глубине чувств.

Понимание Ван Шичжэня, по мнению Цянь Чжуншу, было превратным, хотя я думаю, что ближе к правде будет назвать его искаженным. Ван Шичжэнь любил стихи свободные и неспешные, таким было и его собственное творчество. Ему не нравились сильные и энергичные стихи, и это полностью определяется личными предпочтениями. Однако он создал теорию «духа и ритма» на основе собственных пристрастий. Он не мог не исказить доводы Янь Цанлана, не мог не подойти к делу несколько односторонне. Метод Ван Шичжэня имеет свою историю. К делам такого рода относится и то, что Цянь Чжуншу, цитируя Лу Шиюна, жившего в конце эпохи Мин, скрыто подражал Янь Цанлану и выражал недовольство относительно Ли Бо и Ду Фу.

На этом я, пожалуй, закончу свой рассказ о теориях «духа и ритма» в Древнем Китае. Может возникнуть вопрос – если так много ученых людей и даже сам родоначальник этой теории Ван Шичжэнь высказывали столько различных взглядов, не значит ли это, что смысл данного термина неясен? Ни у кого нет ответа, в том числе и у меня. Чем больше я читаю об этом, тем меньше понимаю и лишь чувствую, что совсем запутался. Конечно, все эти многочисленные образные и метафорические выражения подарили мне много ярких впечатлений, но как бы я к ним не приглядывался, понять, что же такое «дух и ритм», я не смог. Словно погрузившись в медитацию, я пытался постичь это учение, но чем глубже проникали мои размышления, тем более смутным и эфемерным оно становилось, пока от самих мыслей не осталось и следа. Что ж, не беда – я способен признать себя человеком не особенно далекого ума и вовсе не претендую на прозрение. Вероятно, шэньюнь подобен божественному дракону, у которого видна только голова, а хвост всегда скрыт. Или тут невидимы и хвост, и голова?

Но неужели нам действительно не дано постичь «дух и ритм»? Ни одно из китайских сочинений об этом, как древних, так и современных, не дает ответа на этот вопрос. Даже родоначальник этой теории Ван Шичжэнь не стал тут исключением. Я не эксперт в теории литературы, но мой интерес довольно глубок, а размышления и исследования пространны и серьезны. Может быть, стоит попробовать пойти другим путем и постараться объяснить смысл этой концепции с помощью древнеиндийской теории литературы? Заранее готов к тому, что встречу как сторонников этой идеи, так и тех, кому она покажется вздором, но, зная и понимая самого себя, не могу отказаться от нее.

Итак, исследования индийской теории литературы – единственной в мире систематизированной концепции подобного рода – имеют многовековую историю. Расцвет их пришелся на IX–X века нашей эры. Это был поворотный этап, новая эпоха, открывшая широкие перспективы. Поэт Анандавардхана (IX в. н.э.) в своем знаменитом произведении «Свет отзвука» («Дхваньялока») применил методы грамматиков и сделал анализ формы и содержания поэтического произведения. Позднее, в X веке, в трудах Абхинавагупты «Лочана» («Комментарий к Дхваньялоке») и «Абхинабхарати» («Комментарий к Натья-шастре») теория Анандавардханы получила свое развитие. В основе этой теории лежат понятия дхвани («отзвук») и аланкара («украшение»). Так был проведен ряд новаторских исследований, от акцента на форме к акценту на содержании, тем самым был положен конец старой традиции, исходившей из стилистических приемов, и возникла новая теория дхвани – «душа поэзии».

Общие положения этой теории[340] заключаются в том, что слова в поэтической речи несут тройную нагрузку, передают тройной смысл:

во-первых, они выполняют выразительную функцию, то есть передают смысл (буквальное значение, первоначальный смысл);

во-вторых, они выполняют указательную функцию, то есть указывают на смысл (переносное значение, переносный смысл);

в-третьих, они выполняют суггестивную функцию, то есть намекают на смысл (угадываемый смысл).

Этот список можно разделить на две части: слой выраженного, куда входят первая и вторая функции, и слой невыраженного, куда входит третья функция. Когда выразительная и указательная функции израсходуют все средства выражения, срабатывает суггестивная. Эти намеки являются так называемым дхвани («ритмом»). В первой части «Дхваньялоки» говорится:

Но угадываемое – другая вещь, которая содержится в речах великих поэтов, – подобно красоте в женщинах, будучи чем-то хорошо известным ценителям, вместе с тем отличным от общеизвестных <…> частей.[341]

Угадываемый смысл зависит от силы ума и воображения читателя, и обе эти составляющие, конечно, отличаются в зависимости от самых разных факторов, в том числе и географических. Сила ума и воображения обладают огромной инициативностью. Возможно, именно поэтому мы испытываем чувство прекрасного, когда читаем: «Рыбы плывут, ибо море широко, птицы летят, ибо небо высоко». Эти намеки и угадывания есть то, что ряд исследователей литературы называет «отзвуком», или дхвани. И чем более начитан читатель, тем легче ему воспринимать эту красоту невыраженного. Это и есть чудесная роль дхвани.

Дхвани – это душа стихотворения. Теоретики литературы часто приводят в пример выражение «Хижина на реке Ганг», в котором содержится много скрытых смыслов. Так, прямой смысл здесь – «на реке Ганг», переносный – «на берегу реки Ганг», а угадываемый – «прохлада», «чистота», поскольку Ганг – это священная река. «Хижина на реке Ганг» – это жилище отшельника, совершенствующегося в учении. Теоретики подразделяют стихотворения на три уровня. Во-первых, это подлинная поэзия, основой которой являются невысказываемое, угадываемое. Во-вторых, это поэзия, ценность которой второстепенна: здесь невысказываемое находится на втором плане, служит лишь для приукрашивания уже высказанного. В-третьих, это поэзия, не имеющая ценности, все внимание в которой уделяется красочности языка, полировке и выстраиванию слов. Это разделение можно назвать четким. Угадываемое и невысказываемое по ценности превосходят высказываемое, а словесное приукрашивание высказываемого не имеет ценности.

Пожалуй, добавлю еще несколько фраз. В истории развития китайской литературной теории было учение, совершенно отличное от цветистого стиля эпохи Шести династий, подобного разукрашенному терему. Эту учение выступало за естественный, свободный от наносного стиль. Конечно же, я говорю о теории Ван Цзинъаня об отделенности и неотделенности, которая вполне может перекликаться с индийской теорией о дхвани. С этими теориями обязательно следует познакомиться.

Именно к этому и сводится содержание теории дхвани, имевшей в Индии такое глубокое влияние. Теория герменевтики, переживающая теперь подъем на Западе, в чем-то схожа с ней и предполагает, что в произведении скрывается многоуровневый смысл: буквальный, скрытый между строк, производимый голосом, негласно передающийся в диалоге с читателем. Думаю, что можно сравнить эти теории между собой.

После сдачи этого текста

Китайское понятие «дух и ритм» встречается в «Заметках о категориях старинной живописи» Се Хэ. <…> Изначально оно использовалось для оценки живописных произведений. В действительности же в эпоху Цзинь его применяли гораздо шире, например, оно неоднократно использовалось для описания таланта, характера, изящества человека. Следовательно, термин «божественный ритм» изначально характеризовал качества, присущие людям, а лишь затем – живописные произведения. И уже намного позже – стихи. Знали ли вы об этом?

Думаю, из этого краткого пояснения можно понять, что китайский неясный «дух и ритм» сродни индийскому дхвани, а китайская концепция шэньюнь сродни индийской концепции дхвани. Китайские теоретики литературы были не слишком сильны в анализе и не смогли высказать свою истину однозначно. Они снова и снова прибегали к образным выражениям своих взглядов, что неизбежно приводило к путанице. Лишь применив индийский аналитический метод, мы сможем постичь, что же такое «дух и ритм».

Продолжу подробно анализировать выражения, с помощью которых в Китае объясняется понятие «дух и ритм».

Слова – это высказываемое, без слов – это невысказываемое, откуда исходит мысль. «Даже ни звука в строку не поставив» … следов на земле не остается, что значит также невысказываемость. «Звук в воздухе, цвет перед глазами, лунный свет на поверхности воды, отражение в зеркале». В каждом из словосочетаний – два понятия: одно конкретное, высказываемое, второе – абстрактное, невысказываемое, трудноуловимое. Второе прекраснее первого. Второе – источник божественного ритма. «Кончались слова их, но не кончалась мысль». Слова высказываемы, мысль же невысказываема. «Дух его, волны исчерпать не могу» … смысл этого выражения примерно такой же. «Дух и ритм» – не в словах, а в мысли. Ведь существуют такие выражения, как «многозначность» или «иносказание», которые передают аналогичный смысл. Стихотворные строки, что нравятся исследователям шэньюнь, например, «Птицы так громко вокруг распевают! Долго сидел – сколько опало цветов!», конечно, описывают некую картину, но самое примечательное в них не сама картина, а то, на что она намекает, в данном случает – на абсолютное уединение, единство человека и пейзажа, цветов, птиц и предметов. Все это – невысказываемое, что и носит название «дух и ритм». В «Поэтических беседах» Цанлана говорится о стихах: «Не сродни они разумному ходу вещей, не рабы словесной формы, выше всего они». То есть смыслы стихов – за пределами разумного хода вещей и словесной формы, и именно поэтому они могут быть «выше всего». Сравнение стихов с постижением учения чань[343], которое особенно нравилось Ван Шичжэню, точно так же можно объяснить с помощью индийской теории дхвани.

Почти все мастера китайского чань своими высказываниями и поведением не выдавали напрямую того, что намеревались сказать, но использовали слова, находящиеся между объяснимым и необъяснимым, делали намеки криками и ударами, заставляя учеников разгадывать загадки. Здесь решающим звеном были слушатели или те, кто воспринимал эти слова и поведение. Все, что говорил или делал учитель, – лишь внешнее проявление. Сутью же являлось то, что он не сказал, то, что не сделал. Ученики должны самостоятельно постигать суть и дух. В крике – великое учение, а в ударе – истина. Это несколько напоминает «дух и ритм» стихотворений. Вероятно, именно поэтому Ван Шичжэнь часто сравнивал поэзию с постижением учения.

Ну что ж, здесь я, пожалуй, закончу попытки объяснить китайскую литературную теорию посредством индийской литературной теории. В последнее время я при каждой возможности выступал за необходимость изучения четырех аспектов теории литературы: марксистской, китайской, индийской и европейской (от Древней Греции и до наших дней). Возможно, кому-то могло показаться, что мои призывы не сопровождались достаточным количеством примеров, подтверждающих мою позицию. Так я приведу здесь отличный пример, связанный с понятием «дух и ритм». Надеюсь, он сможет объяснить, что четыре аспекта литературной теории вполне могут предоставить друг другу материал к размышлению. Также я надеюсь, что теоретики литературы, в прошлом полагавшие мою точку зрения сложной для понимания, сейчас признают, что я вовсе не увлекаюсь бесплодными идеями, а большего мне и не нужно.

Однако исследование этого вопроса еще далеко от завершения – нам следует разобрать и частные случаи. Теория «духа и ритма», теория угадываний, по сути, относится к смысловым категориям. Так почему же в Китае для его выражения используется слово «ритм», а в Индии – «дхвани»? Оба они относятся к звуковым категориям. Почему Китай и Индия, не совещаясь, стали использовать эти относящиеся к фонетическим явлениям слова? В Древнем Китае говорили: «Люди чувствуют и думают одинаково». Так в чем же заключается эта одинаковость?

Индийское слово «дхвани», которое мы переводим как «ритм» или «отзвук», происходит от глагольного корня Ndhvan – «издавать звук». Впоследствии это слово приобрело значение «намекать». Поэтому, как я говорил выше, индийская теория дхвани использует методы анализа грамматики и звучания при построении теории литературы, используя слово «дхвани». Это слово тесно связано со своим значением, что логически обосновано. Однако в Китае нам сложно получить такое же логическое понимание. В структуре иероглифа 韵 («юнь» – ритм, отзвук) в качестве ключа-детерминатива используется знак 音 («звук»), что передает его связь с звучанием, но лишь отчасти передает связь со значением. В тридцать третьем разделе «Мелодика и ритм» трактата «Резной дракон литературной мысли» говорится: «Разные звуки, следующие друг за другом, называются гармонией, одинаковые звуки, перекликающиеся друг с другом, называются ритмом». В части «Теория четырех тонов» трактата «Литературное зерцало из секретного хранилища» («Вэньцзин мифу») есть такие слова: «Разные звуки находятся в ладу друг с другом, это называется гармонией, одинаковые звуки перекликаются друг с другом – это называется ритмом». В комментарии к «Резному дракону литературной мысли» Фань Вэньлань писал: «Под тем, что разные звуки, следующие друг за другом, называются гармонией, понимается, что аллитерации и ассонансы, а также ровные и ломаные тоны сочетаются, а под тем, что одинаковые звуки, перекликающиеся друг с другом, называются ритмом, подразумеваются рифмы в конце строки». Гармония ассоциировалась с красотой, поэтому иероглиф «юнь» приобрел также значение «изящество», «красота». Доказательством этому служат слова из «Нового изложения рассказов, в свете ходящих»: «Нет изящества в том, что отшельник святой содержит лошадь». С иероглифом «юнь» (韵) образовалось немало сложных слов, например «изысканность» (юньюй, 韵宇), «изящные манеры» (юньду, 韵度), «стремление к изяществу» (юньши, 韵事), «прекрасная интонация» (фэнъюнь, 风韵), «изящный облик» (юньчжи, 韵致). Все эти слова неотделимы от смысла,

Итак, в Китае слово юнь выражало невысказываемое и могло обозначать «намек» в сочетании с иероглифом «шэнь», но оно не развилось до такой степени, чтобы напрямую выражать «намек». В Индии же значение слова дхвани развилось от «отзвука» к «намеку». На это различие следует обратить пристальное внимание.

Но мне бы хотелось исследовать этот вопрос еще глубже. На протяжении долгого времени я наблюдал за тем, как по-разному в Китае и на Западе называют книги. Обычно название книги бывает коротким, но в этой краткости можно многое заметить. Выбор названия зачастую сообщается с «духом и ритмом», которые мы здесь рассматриваем, следовательно, необходимо тщательное изучение этой темы.

Относительно названий западных книг приведу лишь несколько примеров из Древней Греции и Древнего Рима, тем самым обобщив все остальные. В IV веке до нашей эры Аристотель написал «Риторику» и «Поэтику». В I веке до нашей эры Гораций написал «Искусство поэзии». В III веке Лонгин написал «О возвышенном». Тогда же появились «Эннеады» Плотина. В IV–V веках Святой Августин создал трактат «О красоте и соответствии». Названия всех этих книг очень просты и ничем не приукрашены. Они передают содержание произведения без всяких витиеватостей и прикрас.

А вот в Китае было совсем иначе. У нас есть трактаты с названиями «Резной дракон литературной мысли», «Лес жемчужин из сада Закона», «Пышные цветы садов литературы», а после них появились такие книги, как «Взгляд в зеркало поэзии Ду Фу», «Два весла лодки искусства» и другие. Эти названия очень многообразные, пестрые, с яркими и живыми характерами. Они связаны с содержанием, но иногда не позволяют читателю догадаться, о чем же там идет речь. Согласитесь, это контрастирует с европейской традицией.

Теперь давайте посмотрим, как называли сочинения в Индии. Казалось бы, индийская культура должна частично совпадать с европейской. Выше я говорил, что индийская литературная теория дхвани идентична китайской теории шэньюнь, а в Европе весьма сложно отыскать концепции, которые считают «душой» стихотворения наличие невысказываемых вещей или намеков. Названия книг, о которых я говорю теперь, в Индии удивительно схожи с китайскими, что заставляет нас глубоко задуматься. Приведу несколько примеров. В VII веке Дандин написал «Зерцало поэтического мастерства», в XII веке появился трактат «Зерцало танцевального мастерства», в XIV веке – «Зерцало литературного мастерства» (приписываемый Рагунате). При виде слова «зерцало» в названиях книг мы сразу вспоминаем китайские «Взгляд в зеркало поэзии Ду Фу», «Изначальное зерцало постижения сути» и прочие. В XIII веке Сарадатанья написал трактат «Бхавапракаса» («Свет чувств»), также в это время уже существовал трактат «Свет луны». В названиях использовалось слово «свет». В XV веке появился трактат «Река вкуса», в XVII – «Море вкуса» и знаменитый «Океан сказаний». В этих названиях встречаются слова «река», «море», «океан». Еще чаще в названиях используются слова «венок» или «букет», например, «Букет Рамаяны», «Букет великих историй», а также «Букет вкуса». Таких примеров очень много, не буду приводить сейчас все остальные.

Так чем же объяснить такое сходство в названиях книг Индии и Китая? Снова прибегну к теории дхвани, теории шэньюнь, теории намеков. Приведенные названия можно разделить на две группы: высказываемое и невысказываемое. Зеркало, свет, река, море, венок, букет, сад, жемчуг, лес, весло – понятия высказываемые, действительные и конкретные. Они потому и используются в названиях книг, что ничем не связаны с определенным значением, а лишь намекают нам на более глубокий смысл, на невысказываемое. Зеркало и свет сравниваются с блеском и сиянием. Река и море – с глубиной. Букет и венок – с яркостью, красочностью. Сад – с простором. Жемчуг – с сиянием, славой. Лес – с густотой, таинственностью. Весла – со способностью приводить что-то в движение и так далее. Разве эти угадываемые смыслы не абсолютно идентичны теории «духа и ритма», изложенной выше?

И тут уместным становится вопрос – почему Китай и Индия так похожи в этом плане, но так разительно отличаются от Европы? Ответа на него у меня пока нет. В широком смысле Китай и Индия относятся к восточной культурной системе, которая противостоит западной. Сходство же между культурами Китая и Индии обусловлено не только взаимным обучением, но также и каким-то еще не определенным источником. Пожалуй, этот важный вопрос лучше пока оставить открытым.

Я удостоился письма от господина Минь Цзэ: на страницах 1361–1366 четвертой книги «Разыскания» («Гуаньчжуйбянь») Цянь Чжуншу приводится цитата Фань Вэня, жившего в эпоху Сун, из «Поэтической строки о течении горного ручья», которая описывала юнь. Я упустил это, а господин Минь Цзэ указал мне на данную цитату, за что я искренне ему признателен. Взгляды Фань Вэня на юнь весьма примечательны, а цитирование его господином Чжуншу крайне значимо. Оригинальный текст Фань Вэня очень длинный, я не могу привести его весь, а поэтому ограничусь кратким изложением.

Фань Вэнь делает акцент на объяснении того, что есть юнь: «Юнь есть наличие скрытого смысла». Дингуань говорил: «Я слышал такое. Когда бьют в колокол, разлетается громкий звук, после остаются переливчатые отзвуки, уже не звучащие, но слышимые». Фань Вэнь отвечал: «Вы слышали лишь в общем этот отзвук, но не расслышали его детально. Неужели зарождение юнь отвращает вас?» Дингуань не ответил. Фань Вэнь вновь сказал: «В жизни всей есть отзвук. Закончим на том беседу эту». Ниже Фань Вэнь говорит: «С эпох Цинь и Хань там, где не было звуков ладных, о юнь не говорили, говорить о юнь начали с эпохи Цзинь. И среди танцев мало было тех, кто говорил о юнь, говорили лишь о нем, обсуждая каллиграфию и живопись». Прошу читателей самостоятельно ознакомиться с весьма глубокими взглядами господина Жао Цзунъи.

Затем Фань Вэнь говорит о сочинениях, приведу здесь этот отрывок:

Есть сочинения тонкие и искусные, внушительные и могучие, образцовые, наполненные содержанием, глубокие, спокойные, чистые, древние. Если написать одно из подобных сочинений, то можно снискать славу в мире; если нет в нем полноты, недостаточно в нем и юнь, если есть полнота, но хвастовством блещет талант, все так же недостаточно в нем юнь. Должна быть и полнота в сочинении, и тайна. В простоте и свободе строк должна таиться неисчерпаемая глубина. <…> Измеришь его – и найдешь глубину в избытке. Изучишь – и поймешь его избыток. То и есть юнь, а затем – коли есть избыток на протяжении всего сочинения, тоже достаточно в нем юнь, потому над простотой его поднимается прелесть, поднимается величественность. Понять юнь,

Далее он говорит о каллиграфии, и, наконец, резюмирует:

В таком случае тот, кто владеет юнь, с древних времен и по наши дни словно наследует мудрецам и пишет, дабы потомки понимали, что есть благородный муж.

Я считаю, что мнение Фань Вэня заслуживает внимания. Господин Чжуншу очень высоко оценил его, и этому есть причина. Насколько я понял, «избыток», о котором говорит Фань Вэй, – это невысказываемое или то, что высказать не получается и можно только постичь умом, а не описать словами. Здесь немало общего, немало точек соприкосновения с индийской теорией дхвани.

Господин Цянь Чжуншу писал: «Господин Фань объяснял, что юнь – вне звука, что это затухающий отголосок, способный охватить облик персонажа и стиль в искусстве. Он сравнивается с дорогой звука. В Древней Индии при оценке стихотворений говорили о дхвани, и означает это абсолютно то же самое». Это замечательное мнение. Однако я по-прежнему думаю, почему «отзвуки» и юнь в облике человека в искусстве, включая письмо, живопись, поэзию и каллиграфию, сходны, но этот вопрос еще предстоит исследовать с точки зрения физиологии и психологии. Пока лишь объясню его словом «гармония».

Подчеркну, что, хотя Индия и Китай схожи в теории «духа и ритма», образ мышления обеих стран различается. У нас нет такого анализа, как в Индии. Мы проясняем вопросы, опираясь на образы.

Развитие одной истории

История, которую я выбрал, известна всем, сам же я прочел ее, когда учился в младшей школе. Итак, однажды нищий подумал, что неплохо бы ему наполнить свой кувшин объедками. Потом мысли его потекли дальше, и он размечтался, как продаст эти объедки и купит на вырученные деньги курицу. Эта курица снесет яйцо, а из яйца родится еще одна курица, которую он выменяет уже на корову, лошадь или овцу. И так он наконец разбогатеет, женится, и у него появятся дети. Чем больше нищий мечтал, тем радостнее ему становилось. В конце концов он не удержался и пустился в пляс. В безумии он скакал по своей убогой хижине, налетел в конце концов на кувшин и разбил его. Так была погребена прекрасная мечта нищего.

Не помню, печаталась ли эта история в более поздних учебниках, но двадцать лет назад ее знали многие ученики начальных школ. Мне она всегда казалась не более чем забавной притчей. Я никогда не задумывался о том, где ее первоисточник и какой вообще в ней смысл. Теперь, как мне кажется, настало время восполнить эти пробелы.

История о нищем и его кувшине довольно известна, но вот где и когда произошли эти события, определить сложно. Обратимся для начала к некоторым старым книгам о поэзии и романах. Вот что написано в «Поэтических беседах Мэйдуна» Вэй Цзюйаня из Усина:

Сочинение Дунпо гласит: «Жил-был один бедный ученый, и был в его доме только один кувшин. По ночам тот ученый охранял его. Однажды вечером он сидел и думал, как неправедно нажито богатство людей состоятельных. А вот появятся у меня деньги – куплю и я себе дом, землю, заведу певичек и буду разъезжать в великолепном паланкине! Размечтался он о жизни такой, невольно подскочил от восторга, представив ее, – и разбил свой кувшин». С тех пор в народе людей сумасбродных называют «воображающими с кувшином». В предисловии к другому стихотворению говорится о прощальном пире Лю Цзичжуна и Дунпо. Распивая вино, они услышали мелодию, будто бы исполняемую на шэне и сяо. Им стало весело, словно мелодия унесла их в поднебесье, то взлетая вверх, то падая вниз, повторяясь, но следуя ладу. Увидев инструмент, на котором мелодия исполнялась, они поняли, что это всего лишь две бутыли. Каждая из них звучала по-своему, гармонируя с другой и издавая естественный и прекрасный звук. После трапезы отзвучала музыка, и Су Дунпо написал стихотворение «Музыка бутылей», где рассказал об этом случае. Лю Хоуцунь в «Недавно произошедшем» писал: «Жизнь непроста, я не могу воображать с кувшином в руках, однако есть в ней красота, и я могу услышать музыку бутылей». Обе фразы искусно противопоставляются друг другу.

А вот что писал Цзян Инкэ в «Снежном шторме»:

Чжуан Чжоу полагал, что тот, кто видит яйцо, предвидит рождение курицы. В этих словах немного правды, но бывает, когда ее еще меньше. Один торговец был чрезвычайно беден и, каждый раз принимая пищу, не знал, когда ему удастся поесть в следующий раз. Как-то раз он нашел куриное яйцо и был счастлив настолько, что сразу сказал жене: «Я теперь буду богатым». Жена спросила: «Где же богатство?» Торговец ответил, держа в руках яйцо: «Вот оно! Через десять лет мы разбогатеем». Затем он вместе с женой принялся считать: «Я нашел яйцо и попрошу у соседа курицу, чтобы она его высидела. Вылупится петух, а когда вырастет, я опять попрошу у соседа курицу, чтобы та снесла яйца, и через месяц у нас будет пятнадцать кур! Через два года родятся еще куры, и будет у нас триста кур, которых мы выменяем на десять лян меди. На десять лян меди можно купить десять коров, которые родят телят, и за три года будет у нас двадцать пять коров. Эти коровы родят еще телят, и будет у нас за три года сто пятьдесят коров, которых мы сможем выменять на триста лян меди. Я отдам эти деньги в долг, и за три года выручим мы пятьсот лян меди. Две трети этих денег потратим на покупку дома и полей, а на треть я куплю слуг и наложниц. И будем мы беззаботно странствовать, и так проведем остаток жизни – в счастье!» Услышав, что торговец собирается купить наложниц, жена его разозлилась и разбила яйцо со словами: «Не стоит сеять семена несчастья!» Торговец тоже разозлился,

У приведенных мной историй в сюжете много общего. Если же сравнить их с рассказом из школьных учебников, о котором я говорил в самом начале, то становится еще более очевидной их однотипность. Также можно заметить, что в сочинении Су Дунпо это повествование – лишь внешний контур. Почему у того бедного ученого вдруг возникли фантазии? Возможно, в кувшине оставалась рисовая мука или какая-то иная ценность. Муку можно было выменять на куриное яйцо, из которого появилась бы курица, ну и так далее. На радостях несчастный ученый случайно разбил кувшин. Намеренно ли это было опущено в сочинении Су Дунпо или он совсем не знал об этом? Утверждать не берусь. А без такой важной детали сюжета эту притчу понять сложно.

Зато вторая история очень подробна, и ни одно из промежуточных звеньев не упущено. Пресловутого горшка или кувшина в сюжете нет – фантазии торговца начинаются сразу с яйца и заканчиваются, когда жена это яйцо разбивает. Эта история очень близка своему прототипу, однако отсутствие горшка или кувшина демонстрирует некое новое развитие.

Теперь спрошу: где же родилась эта притча? Возможно, кому-то мой вопрос покажется странным – эта история известна в Китае не менее тысячи лет и даже попала в школьные учебники. Так есть ли сомнения в том, что Китай и есть ее родина? Долгое время не только рядовые читатели, но и ученые-литераторы не сомневались в происхождении этой притчи и даже представить себе не могли, что она – заграничная штучка. Вопреки ожиданиям, в ней, как и во многих других «китайских» вещах, например, медицине или музыке, многое позаимствовано извне. «Прародителя» этой притчи я перевел с санскрита, этот текст представлен в двух моих сборниках и звучит так:

В одном городе жил брахман. В пору весеннего равноденствия он выпросил целое блюдо ячменя. Взяв это блюдо, пошел он в гончарную мастерскую, уставленную горшками и плошками, где ночью, лежа на циновке, принялся мечтать: «Если бы я продал это полное блюдо ячменя, то мог бы получить десять раковин, на них я мог бы купить блюдо и горшок и тоже их продать. Так постепенно я мог бы заработать столько денег, что хватило бы на листья бетеля, из которых я скроил бы одежду, а потом наконец купил бы огромный дом, завел четырех жен, и ту из них, что была бы самой красивой, любил бы больше других. Мои ревнивые супруги ссорились бы между собой, а я бы очень сердился и колотил их палкой». Размышляя так, он вскочил и подбросил палку. От его неловкого движения блюдо, полное ячменя, разбилось вдребезги, а вместе с ним и прочая утварь. Услышав, как бьется посуда, прибежал хозяин гончарной мастерской, отругал брахмана и выгнал его прочь. Потому я говорю: кто приходит в восторг от пустых мечтаний о будущем, тот навлечет на себя беду, как этот разбивший вдребезги блюдо брахман.[345]

Есть и другая история, более подробная, вот ее перевод:

Жил некогда брахман. Остатками ячменя, поданного ему добрыми людьми во время странствий, наполнил он горшок, повесил его на колышек, а под ним устроил себе место для сна. Лежа на нем по ночам и глядя на горшок, он мечтал: «Сейчас этот горшок полон ячменя. Если настанет дурной год, я продам ячмень за сто монет и куплю двух коз. Каждые полгода коза будет приносить козленка, и так у меня появится стадо коз. Их я поменяю на коров, от которых пойдут телята. Телят и коров я обменяю на буйволов, а буйволов – на кобыл. Кобылы принесут мне жеребят, и так появится у меня целый табун. Лошадей я продам и выручу много золота. На золото куплю дом с четырьмя большими залами. В дом мой придет человек и отдаст за меня свою самую красивую дочь. Она родит мне сына, которого назову я Сомасмасана. Он полюбит играть у меня на коленях, и я спрячусь от него за конюшней, где стану читать книгу. Однако Сомасмасана тут же меня заметит. Он так захочет поиграть у меня на коленях, что вырвется из объятий матери и побежит искать меня возле лошадиного стада. Я страшно разозлюсь и позову жену: „Иди следить за ребенком! Иди следить за ребенком!“ Но она будет занята по дому и не услышит меня, поэтому я тут же встану и ударю ее ногой». Во власти своей фантазии он замахнулся ногой, да так, что задел горшок, висевший над ним. Горшок разбился, и ячмень, что там лежал, рассыпался впустую. Потому я говорю: кто предается пустым мечтаниям о будущем, мечтает о том, что неведомо, тот, подобно отцу Сомасмасаны, и то, что имеет, потратит впустую.[346]

Таких текстов на санскрите встречается немало, я перевел только два из них. Как бы то ни было, мы можем понять, что родина этих историй, как и многих других, – Индия. Когда же они появились впервые, боюсь, уже невозможно определить с хоть какой-то долей точности. Вероятно, это было очень давно, возможно, за несколько тысяч лет до нашей эры. Уже в Индии эта притча много раз изменялась. Затем она проникла и в другие страны, ее можно найти в сборнике «Тысяча и одна ночь», у француза Жана де Лафонтена, в Германии – у братьев Гримм. Она осталась не только в сочинениях ученых людей, а, что называется, «пошла в народ». В Китае она стала частью народного эпоса. Ученые тоже излагали ее, в качестве примеров могут

В поисках первоисточника притчи Лю Цзунъюаня «Осел из Гуйчжоу»

Думаю, всем известна короткая притча Лю Цзунъюаня «Гуйчжоуский осел» из «Трех наставлений» («Сань Цзе»). Приведу оригинальный текст:

В Гуйчжоу ослы, как известно, не водятся. И вот один любитель диковин велел привезти на лодке осла. Однако применения ослу не нашли и в предгорьи отпустили на волю.

Повстречал осла тигр. Увидев, сколь тот лохмат и огромен, счел осла существом необычным, сверхъестественным. Все лесное зверье ходило украдкой поглазеть на осла. Наконец звери, набравшись духу, решились покинуть укрытие и приблизиться к новому обитателю леса. Все были само благоговенье и трепет. Никто ведь не знал, что за зверь осел. Стоило ослу зареветь, как сам тигр, объятый ужасом, спешил забиться куда-нибудь подальше, полагая, что в следующий миг осел бросится на него, станет грызть и прикончит. Так тигр и жил в вечном страхе.

Но вновь и вновь возвращаясь к ослу и наблюдая за ним, тигр начал понимать, что осел не обладает никакими особыми качествами. Он привык к ослиному крику, осмелел настолько, что мог приблизиться к ослу и сзади, и спереди, но все же еще не решался его схватить, хотя с каждым разом становился все более дерзким. То зарычит и слегка заденет осла, то наскочит, тихонько его ударив. В конце концов он рассердил осла. И тот, потеряв терпение, лягнул тигра. Тигр возликовал: «Так это все, на что он способен?!» И с грозным рыком, одним прыжком настигнув осла, впился ему в шею. Вскоре от осла остались лишь косточки. А тигр ушел.

Увы! Внушительная внешность нередко заставляет предполагать наличие особых достоинств, а мощный глас – редкие дарования. Не обнаружь осел истинных своих способностей, тигр при всей своей свирепости никогда бы не решился его схватить. А вот как вышло на деле!

Жалость какая![347]

Анализируя эту притчу, мы можем заметить некоторые особенности. Для начала, главными ее персонажами являются животные – тигр и осел. Далее, осел кричит, и тигр в страхе обращается в бегство. Когда же тигру становятся ясно, что осел мало на что способен, он его съедает. Смысл этого наставления весьма глубок.

Но самостоятельно ли измыслил Ли Цзунъюань это сказание или откуда-то заимствовал? Мне кажется, что второе более вероятно.

В китайских книгах я пока не обнаружил похожих историй – вероятнее всего, они пришли к нам из других стран. Но оставим Китай и поищем нечто подобное на просторах мировой литературы. Удивительно, но разные эпохи и регионы иногда порождают абсолютно одинаковые легенды, которые можно отнести к одной категории. Давайте выберем самые важные и обсудим их. Первая история, о которой я расскажу, взята из индийского сборника «Панчатантра», написанного нас санскрите. Привожу перевод:

Жил в одном селении красильщик по имени Шуддхапата. Был у него один осел, который совсем ослабел от недостатка пищи. И вот, бродя по лесу, тот красильщик увидел мертвого тигра и подумал: «Вот счастье привалило! Надену я ночью на осла эту тигровую шкуру и выпущу его в ячменное поле. А сторожа поля, подумав, что это – тигр, не станут гнать его». И когда так было сделано, осел стал вволю наедаться ячменя, а на заре красильщик снова отводил его домой. Так с течением времени он откормился, и трудно даже стало вести его к стойлу.

И однажды осел услышал издали крик ослицы. Едва услыхав его, он сам начал кричать. Тогда те сторожа поля, узнав, что это – переодетый осел, убили его ударами дубинок, камнями и стрелами.[348]

В этой притче хорошо видно сходство с историей о гуйчжоуском осле. Здесь главным персонажем также является осел, скрывающийся под тигриной шкурой. Он выдает себя криком, и это приводит к его гибели. Целью же написанной на санскрите «Панчатантры» было воспитание, обучение «искусству управления» (Nti) или «искусству извлечения пользы» (Arthas’stra), а следовательно, в тексте присутствует и наставление.

«Хитопадеша» – еще один сборник текстов на санскрите – содержит похожую историю:

Жил в местечке Хастинапур мужчина, промышлявший стиркой белья, по имени Вилас, и был у него Осел. Ослу немало приходилось работать на своего хозяина, но кормить его вдоволь Вилас не мог, потому что сам был бедняк и всю жизнь гнул спину на других. В конце концов Осел так ослабел, что не стало от него никакого толку. Даже побои хозяина не помогали.

Однажды Осел вез белье, выстиранное хозяином. Шел он, шел да и свалился прямо на дороге. Чего только не делал Вилас, чтобы заставить Осла подняться и идти дальше! Но Осел был так слаб, что не мог даже встать на ноги.

Долго размышлял Вилас, что ему делать дальше. Думал, думал и придумал. Нашел где-то шкуру убитого леопарда, надел ее на осла и оттащил его в поле, где росла густая зеленая трава.

Полежал Осел немного, отдохнул и принялся щипать траву. Набравшись сил, он встал и начал разгуливать по чужому полю. Увидел хозяин поля Осла в шкуре леопарда, подумал, что это леопард забрался на его поле, испугался и убежал.

Слух о том, что в Хастинапуре появился леопард, быстро облетел все местечко. Теперь никто из жителей не отваживался и близко подходить к этому полю.

А Осел тем временем поправился на хороших кормах, разжирел и потерял всякий стыд. Без страха бродил он по чужому полю, выбирая травку помягче да посочнее.

А жители Хастинапура ломали себе голову: откуда у них в местечке леопард появился? Раньше леопардов никогда здесь не было.

Но вот однажды взял хозяин поля одеяло серого цвета, покрылся им и пошел прямо к Ослу. Осел спокойно пасся на поле. Увидев издалека крестьянина под серым одеялом, он подумал, что это какая-нибудь ослица случайно забрела сюда, и закричал громко по-ослиному.

Тут хозяин поля, по голосу узнав, что это не леопард, а осел, натянул тетиву своего лука и убил Осла.

Так хитрость была раскрыта хитростью. Поэтому и говорят: «На свои силы рассчитывай, но и о враге не забывай».[349]

Текст полностью повторяет написанное в «Панчатантре», так что в детальном анализе тут нет необходимости.

Индийский «Океан сказаний» также повторяет притчу, но поскольку у меня нет оригинала на санскрите, я даю здесь перевод с английского:

Некто, занимавшийся стиркой белья, пустил своего отощавшего осла попастись на травке, чтобы нагулял он жирку, а на спину ему накинул леопардовую шкуру. Стал осел щипать траву и поверг всех людей в ужас, ибо при виде шкуры думали, что это леопард.

Заметил его один крестьянин, у которого был лук, и тоже при мысли,

Содержание этой истории также не отличается от предыдущих, а потому нет необходимости много о нем говорить. Однако стоит обратить внимание на один момент – в прозаической части «Трех наставлений» говорится о наброшенной на осла тигриной шкуре (vyaghracarman), которая в следующем тексте становится шкурой леопарда (dvpincarman). В «Океане сказаний» речь идет о леопарде (в английском переводе panther, а какое слово было на санскрите мне, к сожалению, не известно). Думаю, объяснить это можно тем, что в индийских притчах прозаическая и стихотворная части зачастую брались из разных источников, причем стихи появлялись раньше прозы. Вполне возможно, что леопард преобразился в тигра при переходе со стихотворной формы на прозаическую. Слова «vyaghra» и «dvpin» на санскрите обозначают разных животных, но ведь их могли перепутать. Последнее объяснение мне кажется наиболее вероятным.

Рассмотрим другую историю, тоже родом из Индии. Она встречается в сборнике «Джатаки» и называется «Джатака о львиной шкуре» («Sihacamma Jtaka»). Эта притча внесена в сборник под номером 189. Приведу ее перевод с пали:

В давние времена, когда в Бенаресе правил Брахмадатта, Бодхисаттва родился в семье земледельца, и когда он вырос, то стал зарабатывать средства к существованию возделыванием земли.

В то время жил один купец, торговавший разными товарами, которые он перевозил на осле. Куда бы он ни приходил, он снимал с осла поклажу и набрасывал на него львиную шкуру, а затем отпускал его пастись на рисовые и ячменные поля. Увидев это существо, сторожа принимали его за льва и не осмеливались к нему приблизиться.

Однажды этот торговец остановился в некой деревне и, пока готовился его завтрак, он выпустил осла, покрытого львиной шкурой, на ячменное поле. Сторожа подумали, что это лев, и не подошли к нему, а побежали домой и подняли тревогу. Все жители деревни вооружились и поспешили на поле, крича, трубя в раковины и ударяя в барабаны. Осел страшно испугался и громко заржал! Тогда Бодхисаттва, поняв, что это осел, произнес первый стих:

Как только жители деревни сообразили, что это всего лишь осел, они стали его дубасить, пока не перебили ему кости, после чего они удалились с львиной шкурой. Когда появился купец и обнаружил, что его осел плохо кончил, он произнес второй стих:

В тот самый момент, как он произнес эти слова, осел испустил дух. Купец оставил его и пошел своей дорогой.[351]

Этот сюжет практически идентичен тем, что я приводил выше. Главный персонаж здесь по-прежнему осел, и он также погибает из-за собственного крика. Но есть и отличие – осел прячется под шкурой льва, а не под шкурой тигра. Однако, несмотря на эту деталь, у всех текстов, что я привел в качестве примера, вероятнее всего, был один источник. Какой из них самый ранний, теперь наверняка сказать невозможно. Предположительно развитие шло по двум направлениям: первое – со шкурой тигра, второе – со шкурой льва. «Джатака о львиной шкуре» – это типичный текст второго направления.

Теперь давайте оставим Индию и отправимся в далекую Древнюю Грецию, где тоже есть мифы, в которых фигурирует шкура тигра. Так, в «Диалогах» Платона Сократ говорит:

Хоть и набросил я на себя львиную шкуру, слабость свою проявлять не должен.

Но это всего лишь намек. Полноценную же историю мы можем найти в баснях Эзопа:

Осел натянул львиную шкуру и стал расхаживать, пугая неразумных животных. Завидев лисицу, он и ее хотел напугать; но та услышала, как он ревет, и сказала ему: «Будь уверен, и я бы тебя испугалась, кабы не слышно было твоего крику!»[352]

Здесь осел тоже разоблачил себя своим ревом. Похожая история из «львиного» ответвления обнаруживается и позднее, уже во Франции, в басне «Осел во львиной шкуре» Жана де Лафонтена:

Отличие этой басни в стихах Лафонтена от тех, что мы уже успели рассмотреть, в том, что осла выдает уже не голос, а торчащие уши.

Итак, мы отправились в путь из Индии, миновали Древнюю Грецию и прибыли во Францию. Повсюду нам встречалась одна и та же история, главный персонаж, осел, скрывался под личиной тигра или льва. Во многих странах мира есть похожие сказания, но я думаю, что все их приводить тут не стоит (да это и невозможно). Вряд ли они появились независимо друг от друга, скорее всего, в их основе лежит некая история, которая и распространилась по всему миру.

А теперь давайте вернемся к притче Лю Цзунъюаня «Гуйчжоуский осел», которую я привел в самом начале этой статьи. Длинноухий из Гуйчжоу не прикрывался шкурой тигра, но сложно представить, что эта история не связана с остальными. Как мне кажется, здесь налицо другой путь эволюции притчи. Осел остается главным действующим лицом, а вместо шкуры появляется настоящий тигр и принимает непосредственное участие в развитии сюжета. Крик осла не выдает его, но пугает тигра. А в финале осел лягает тигра, и это действие приводит к гибели – тигр понимает, что куда сильнее этого несчастного, и сжирает его. По-видимому, Лю Цзунъюань услышал эту историю, что называется, «в народе», или же прочитал в одной из книг. Как бы то ни было, он точно не придумал ее сам.

Чтение – это первое доброе дело в Поднебесной

Во все времена, во всех странах мира и, конечно же, в Китае жили и живут люди, прославляющие чтение. Господин Чжан Юаньцзи говорил просто и кратко: «Чтение – первое доброе дело в Поднебесной». Из слов «в Поднебесной» и «первое» становится очевидным понимание важности этой мысли.

Так почему же чтение – это «доброе дело»?

Возможно, некоторые посчитают такой вопрос наивным и поверхностным. Это как спросить: «Почему люди едят?» Потому что никто не противится еде и никто

Однако я считаю, что всегда нужно задавать вопрос: «Почему?» Ведь у любого начинания есть причина, и нам вовсе не следует относиться к ней пренебрежительно. Приведу теперь свои собственные доказательства тому, что чтение – это и вправду доброе дело.

Обычно, когда речь заходит о каком-то давнем занятии, у китайцев принято говорить: «с тех пор как Паньгу создал небо и землю».

Так вот сейчас я хочу сказать пару слов именно о тех далеких временах, когда люди еще не слишком-то отличались от животных. Когда человек стал человеком, он принялся накапливать мудрость, которая собиралась как снежный ком, и постепенно ее становилось все больше. Похоже, у зверей и птиц нет такой способности. Глупая свинья десять тысяч лет назад была глупой и сегодня остается такой. У нее никакого ума не прибавилось. Люди, напротив, способны накапливать свою мудрость и делают это, по моим наблюдениям, все быстрее. Такая скорость подобна скорости падения предметов с высоты. Сегодня мы достигли уровня, где наши знания растут взрывными темпами. Вот, например, помните, как всех людей в мире перепугали клоны? Многих охватила тревога, ведь никто не знал, к чему может привести это технологическое чудо. Христиане, к слову, тревожились, чем же будет заниматься их бог, если создать человека теперь может сам человек?

Сотни лет люди сохраняли знания двумя способами: в физических объектах (отличным примером тут может послужить Великая китайская стена) и в книгах, которым в рамках этой статьи и отведена главная роль.

Перед изобретением письменности сохранение мудрости опиралось исключительно на память. В дальнейшем знания стали переносить на бумагу, и многочисленные мысли, заполнявшие головы людей, перекочевали в книги. Постепенно книги собирались в библиотеки – сокровищницы, где хранятся и передаются из века в век знания. Люди каждого нового поколения должны читать – только так можно унаследовать мудрость предков. Развитие человечества, его безостановочное движение вперед стало возможными благодаря развитию навыков чтения и письма. Я часто думаю, что прогресс подобен эстафете: первое поколение стартует с палочкой, затем ее перехватывает второе поколение и передает третьему, четвертому – они бесконечно, не уставая, продолжают свой бег, а знания передаются от одного к другому. И все это стало возможным в основном благодаря книгам, великому источнику человеческой мудрости. И если все действительно так, как я говорю, то книги и впрямь «первое доброе дело в Поднебесной».

Истории Китая известна «полемика о бесполезности учебы». Интеллигентов, ценивших книги, в прошлом называли сюцай. Они часто становились объектом насмешек, их считали бесполезными и говорили: «Если сюцай идет против всех – надежды на успех на экзамене у него нет». Это сказано не без причины, потому что в прошлом – обратите внимание, я говорю «в прошлом», ибо теперь дела обстоят иначе, – все успешные бунтари были «безграмотными бродягами». Таковыми в истории Китая были два императора, «просвещенных государя», основавших новые империи, – Лю Бан, основатель империи Хань, и Чжу Юаньчжан, основатель империи Мин. Поэтам оставалось лишь вздыхать: «Жаль, что Лю Бан и Сян Юй книг не читали!» Большинство из сюцаев тоже оказывались «приспешниками» или «приживальщиками» этих бунтарей и бродяг. Если они не могли помочь банде проходимцев, то тяжко вздыхали: «Шапку ученого надел – свободы сам себя лишил!»

Как бы то ни было, лучшее из китайской традиционной культуры передавалось из поколения в поколение. Так кого же следует благодарить за это – «бродяг» или сюцаев? Ответ ясен как день. Все эти Лю Баны, Чжу Юаньчжаны и им подобные, рассуждавшие о «бесполезности учебы», помимо угнетения и эксплуатации народа, оставили после себя только усыпальницы, которые теперь помогают подзаработать на туристах. Они не внесли никакого выдающегося вклада в развитие нашей страны.

Словом, чтение – все же первое доброе дело в Поднебесной.

Мое понимание эссеистики

Моя любовь к прозе началась еще в начальной школе, и дальше – на уроках китайского в средней и старшей школе и вплоть до поступления в университет – я с упоением читал древние тексты саньвэнь. Наверное, не было ни одного эссе, которое я бы пропустил. Начиная с сочинений Чжуан-цзы и Мэн-цзы, живших в доциньскую эпоху, и далее, до произведений Сыма Цяня и Цзя И эпохи Хань, пяньвэнь и саньвэнь эпохи Южных и Северных династий, трудов четырех корифеев эпохи Тан, а также позднейших восьми величайших авторов эпох Сун и Тан, вплоть до прозы Гуй Югуана эпохи Мин, миниатюр сяопинь гунъаньской и цзинлинской школ и сочинений представителей тунчэнской школы эпохи Цин, таких как Гун Цзычжэнь. И спустя более семидесяти лет, вплоть до сегодняшнего дня, когда книги наподобие «Сборника Чжаомина» и «Шедевров древней литературы» давно исчезли с моих полок, иногда, намеренно или случайно, я зачитываю наизусть некоторые из этих текстов, которые так любил в молодости. Эта композиция, хранящая следы усердного труда, этот звонкий, мелодичный ритм, удивительная и безграничная фантазия, глубокие и четкие мысли, живой, подвижный слог, потрясающие метафоры, яркие, мощные чувства, скрытые намеки, полные неистощимого вкуса – все изливается в мою душу как «тонкие, беззвучно омывающие потоки», мой дух очищается, и я испытываю воодушевление и блаженство, скука уходит и наступает безудержная радость, будто я испытал катарсис.

Воистину, Китай – страна с богатейшим наследием и традициями жанра эссе.

Этот очевидный факт я совершенно не замечал и осознал лишь спустя время.

Будучи студентом, я изучал западную литературу и питал особое пристрастие к западным эссе. Обычно я рассуждал о мастерах английской эссеистики, а также французской и американской. Германия – тоже великая западная литературная держава с выдающимися достижениями в поэзии, однако эссеистов там немного. Очевидно, категории литературных произведений всегда тесно связаны с национальным характером, и похоже, что об этом никто пока не говорил с определенностью. Мне немного жаль это осознавать. Национальный характер китайцев, по-видимому, лучше иных подходит для написания стихов и эссе. Последние отражают истинные чувства, обладают наивысшей художественностью. Часто текстам, написанным в жанре эссе, как бы велика ни была их идейность, не хватает образности. В таком случае они не могут считаться литературными эссе. Среди несметного количества китайской классической литературы немалую долю занимает проза, она есть и в канонических книгах, а еще больше – в исторических. Разве Сыма Цянь не признан повсеместно величайшим мастером прозы? Образцы изящной прозы можно найти в главах «Мэн-цзы» и «Чжуан-цзы». В сборниках (цзи) – одном из четырех разделов традиционной китайской классификации книг – произведения жанра саньвэнь по количеству занимают второе место после стихов. Я не делал специальных подсчетов, но могу сказать, что в числе китайских литературных памятников этот жанр находится в выгодном положении. Китай –

В начале XX столетия произошла литературная революция – Движение 4 мая охватило искусство, философию, политику и экономику, но более других – литературу. Одной из самых очевидных особенностей движения стал переход с вэньяня на байхуа – знаковая перемена в тысячелетней истории китайской литературы. Между старой и новой группировками разгорелись яростные споры, но именно байхуа объединил литературные круги. Более никто не сомневался в его возможностях. Движения 4 мая сформировалось более восьмидесяти лет назад, за этот немалый срок появилось огромное количество публикаций с оценками произошедшего, да что там говорить, эта волна не схлынула до сих пор. Я, стыдясь своей бездарности, не встречал прежде тех, кто оценивал бы сильные и слабые стороны, успех и поражение с точки зрения различных жанров. Я не обладаю достаточными знаниями по истории древней, новой и современной литературы. Как говорится, полная бутылка уксуса не издает звука, а в ополовиненной бутыли уксус плещется. У меня нет даже той самой половины, но я все же хочу немного побулькать тем, что имею. Пословица гласит: бросишь камень – взамен получаешь яшму. Моей точке зрения не дотянуться даже до камня, но, бросая этот «камень» в мир, я намереваюсь привлечь внимание специалистов и ученых.

Движение 4 мая – это продукт столкновения китайской и западной культур, в результате которого победила последняя. Великий немецкий поэт Иоганн Вольфганг фон Гёте, уже будучи в преклонных летах, высказывался о мировой литературе. Но какова же в конце концов эта мировая литература, мы с определенностью сказать не можем. Факты говорят нам, что вестернизация всего мира повлияла в том числе и на литературу, европейская и американская школы сейчас главенствуют в мире.

Китай намного позже Индии вступил в ряды стран, где литература равнялась «на запад». Начало было положено Движением 4 мая, характерным для которого можно считать произведение Лу Синя «Записки сумасшедшего». Так в чем же проявляется эта пресловутая «глобализация» литературы? На мой взгляд, в основном она повлияла на форму произведений. Мир почти полностью объединили западные формы литературного творчества, особенно художественная проза и драма. Однако идейное содержание и эмоциональная окраска оставались национальными, ибо это так просто не изменить.

Художественная проза, написанная после Лу Синя, формой не отличалась от европейской и американской. От китайских традиционных форм, танских чуаньци, цинских «Описаний удивительного из кабинета Ляо» не осталось и следа. Это же касается и романов, написанных после Мао Дуня и Ба Цзиня. Нет более никаких следов «Речных заводей», «Путешествия на Запад», «Сна в красном тереме». Театральные постановки – знаменитые пьесы Цао Юя – походят на пьесы Ибсена, и в них нет даже намека на Гуань Ханьцина.

Но со стихами все иначе. Западная поэзия весьма многообразна, и поэтому нельзя сказать, что она «объединила мир своими формами». Что же касается древнекитайской поэзии, то она, несмотря на не меньшую полифонию форм, ограничена количеством иероглифов в строке. После Движения 4 мая и перехода на байхуа поэтические формы, словно дикая лошадь, разорвали узду и пустились галопом. Каждый поэт придумывал свою собственную форму, каждое стихотворение отличалось от другого. В некоторых был ритм, в других – нет. Стала хуже различима граница между поэтическими и непоэтическими произведениями. Я не умею декламировать стихи нараспев, качая головой в такт, но поэзия всегда дарит мне хорошее настроение и приятное волнение. Однако я не могу запомнить наизусть ни одной строки новых форм, и чем дольше читаю, тем более пресной такая поэзия мне кажется. И по сию пору после прочтения очередного стихотворения мои ощущения остаются неизменными. Говорю, как еретик – новая поэзия еще не нашла свою форму, поскольку нельзя называть так произведения непоэтической формы, на мой взгляд это не корректно. Новая поэзия сейчас ничем не ограничена, но сама по себе несвободна – это танец в кандалах. Без этих оков, лишь с долей поэтичности – а иногда и вовсе без нее – может ли этот вид творчества так называться? Китайский язык таит в себе множество скрытых смыслов, он неоднозначен. Именно это свойство и делает его наиболее подходящим для стихосложения. Никакие новые веяния не изменят эти характерные особенности китайского языка. Словом, я считаю, что после Движения 4 мая успехов в развитии этого жанра литературы не наблюдается.

Ситуация с эссеистикой обратная. Эссе не имеет твердых форм, поэтому сложно сказать, что влияние Запада было здесь сколько-нибудь значимым, хотя с точки зрения колорита и вкуса китайские эссе неизбежно попали под это воздействие. К счастью, китайские эссе на байхуа опирались на богатейшую и замечательную многотысячелетнюю традицию. Вероятно, все эссеисты XX века читали и изучали древние тексты. Влияние их не могло не сказаться на компоновке, словообразовании и построении предложений. Ни одно из превосходнейших древних эссе не создавалось без усердного труда, что также могло повлиять на современных авторов. Наследовав тысячелетнее достояние, китайская эссеистика XX века смогла дать жизнь сочинениям, полным смысла, впитавшим в себя стили лучших мастеров, достигших гармонии между архаичным и современным. Этот жанр, вне сомнений, получил новый импульс развития и достиг невероятных свершений за последнее время.

Тяньцзиньское издательство «Байхуа» славится в китайских литературных кругах своими сборниками короткой прозы. «Сборник эссе из сотни литературных канонов» под редакцией профессора Се Мяня и при содействии господина Фань Сивэня – это, без сомнения, новый триумф. Профессор Се Мянь – известный литературный критик и поэт. Можно предположить, что двойной статус позволил ему отобрать для этой книги самые лучшие сочинения. Уверен, она сыграет положительную роль, принесет пользу читателям и молодым авторам этого жанра, который по праву считается лучшим во всей китайской литературе. Китайская эссеистика поднимется выше на одну ступень и еще ярче засияет на мировой литературной сцене.

Правда – в письменном слове

Многие древнекитайские ученые обладали литературным талантом. Многие из них писали изящную прозу, но ныне таких единицы. Это печальный факт, однако приходится его признать. Поиск причин, отчего так вышло, приведет нас ко множеству самых разных мнений. Древние китайцы говорили: «В стихах высказываются устремления». А еще есть выражение: «В прозе высказывается правда». Не будем сейчас рассуждать о многочисленных толкованиях этих фраз. Обычно люди считают, что «устремления» – порывы души – в основном связаны с чувствами, которые выражаются в стихотворной форме, но эссе, особенно лирическое, также способно передать глубину таких ощущений. Здесь уместно вспомнить тех, кто известен как «восемь великих писателей эпох Тан и Сун». Мнения о «выражении правды» расходятся, часто ее понимают как «мысль» других людей. Раньше люди, которые «толковали учение древних мудрецов», выражали «правду» древних

Мне же в этом видится некое противоречие. Люди постоянно испытывают и высказывают самые разные чувства. Даже если сочинение пишет человек, претендующий на единственного хранителя верного учения, и излагает его основные принципы, он неизбежно выражает и собственные чувства. Приведу один пример, который разъяснит этот вопрос. Хань Юй, мыслитель эпохи Тан, говорил, что является продолжателем учения Конфуция. Однако выражают чувства не только его стихи, но его проза. Название сочинения «Изначальное дао» говорит само за себя, из него мы можем узнать, что «изначальным» этого эссе является дао, однако кто скажет, что в нем нет чувственной составляющей, которая мощным потоком захлестнула автора? Конфуцианский философ Чжу Си эпохи Сун в основном занимался тем, что «выражал принципы учения», но это не помешало ему написать немало коротких и простых стихов с глубоким содержанием, которые получили всеобщее признание как шедевры литературы и были широко известны долгие годы. Даже адепты конфуцианства придавали огромное значение искусно отточенным словам, говоря, что если слова не записаны, то они не достигнут цели. Видимо, письменное слово порой сливается с учением.

В эпоху Цин литераторы тунчэнской школы подразделяли научное знание на три категории: логические доводы, сочинительство и поиск доказательств (исследования). Их скрытое намерение заключалось в том, чтобы один человек выполнял сразу три задачи. Таков был их самый высокий идеал. Но каковы же факты? Относительно текстов тунчэнской школы, то есть «сочинительства», мнения ученых расходятся, и я, пожалуй, пока не буду вдаваться в детали. Говорить о логических доводах и поиске доказательств могут лишь специалисты, которых крайне мало. Если же сравнить тунчэнских литераторов с Хань Юем, Чжу Си и прочими мастерами эпох Тан и Сун, мы можем и не заметить особого различия, но очевидно, что их направления совершенно противоположны. Сегодня наука развивается стремительно, появляются новые области знаний, неизвестные прежде. Ученые больше не уделяют столь пристального внимания китайским классическим книгам, как было раньше. Многие из них заняты провозглашением истин. Конечно, это не древние истины учения Конфуция и Мэн-цзы, а лишь идеи современных иностранных и китайских мудрецов; их высказывают с крайней осторожностью, ибо переступивший черту может быть осужден. Такие сочинители не могут, просто не осмеливаются блистать литературным талантом. Другие деятели науки, не считающие своим основным занятием провозглашение истины, часто пишут, не придавая значения стилистике текста. Литературности в таких произведениях не слишком много. Отдельные люди, называющие себя писателями, вероятно, не утруждали себя чтением, зато любят риторические фигуры, старательно выводят их, а в результате получают сочинение разукрашенное, но запутанное. Оно подобно многоцветной башне, которая разрушается, не образуя никаких обломков. Некоторые из таких старательно отделанных оборотов трудны для понимания, они находятся где-то между верным и неверным.

Современные литературные и научные круги Китая сейчас находятся именно в таком положении. На мой взгляд, не стоит позволять себе говорить об отсутствии пристрастности, необходимо лишь просить у читателей прощения за это.

Господин Го Вэйчуань, ученик великого учителя, подкован в науке и человек целеустремленный. Недавно он написал мне в письме: «Из моих планов на этот год: хочу опубликовать „Собрание лучших эссе известных ученых“. Поэтому я ищу именно сочинения ученых, тех, кто занимается научными исследованиями. Настоящих литераторов среди них очень мало, поэтому они так ценны. Литературный талант следует воспитывать и совершенствовать, тогда в тексте появится глубина, будет словесная красота и внутренняя суть. Рядовые литераторы вряд ли достигнут такого предела, но в текстах сложатся их черты, характерные для языка ученых». В этом коротком письме высказывается мнение о связи между написанием сочинений и научными исследованиями, и меня восхищают такие мысли. Господин Вэйчуань слишком высоко оценил мои нескладные тексты, отчего я и растроган, и смущен. Он поручил мне написать предисловие, и я не осмелился отказаться, потому кратко изложил свои взгляды.

Единство перевода, научной деятельности и литературного творчества

Здесь собраны исключительно мои собственные выводы, поскольку людей, имеющих отношение к этой теме, крайне мало. Все мои умозаключения полностью обусловлены обстановкой.

Основным источником моего интереса на протяжении всей жизни была наука. Почти все свои силы я отдавал ей. В старшей школе в Цзинани я находился под влиянием господина Ху Епина и господина Дун Цюфана (Дун Фэня), которые были довольны моими успехами. В университете Цинхуа авторитетами для меня стали господин Е Гунчао, господин Шэнь Цунвэнь и господин Чжэн Чжэньдо, которые также хвалили меня. Благодаря им я начал заниматься сочинительством и написал одно-два стихотворения, которые теперь утрачены. Я не люблю вымысел и не вижу себя автором романов, мой выбор – эссе, и я оставался ему верным более шестидесяти лет. Надо заметить, что все люди тщеславны, и я тут не исключение. Когда я был начинающим эссеистом, названные выше господа относились ко мне благосклонно, а потом и читатели постепенно меня полюбили. Возможно, это также стало для меня дополнительным стимулом к непрерывной работе над новыми произведениями. Иногда, устав от сухих, шаблонных научных исследований, я писал, чтобы развеяться, сменить деятельность, после чего, подобно ножу, побывавшему в руках точильщика – острому и сверкающему, – с новыми силами возвращался к научным исследованиям, и мысли мои лились сплошным потоком, сверкали оригинальностью. В глубине души я осознавал свое несовершенство и, хотя стал сначала членом Союза китайских писателей, а затем и членом его правления и консультантом, никогда не осмеливался назвать себя писателем. Писатель для меня – это священное звание, объект преклонения. Могу ли я осмелеть настолько, чтобы выдать себя за писателя?

Что до переводческой работы, то я занимался ей от полной безысходности. После возвращения из Германии в 1946 году я начал одно интересное исследование, но из-за нехватки материалов в Китае мне пришлось оставить его и заняться другими проектами. Для меня это было невероятным ударом. Однако жизнь продолжалась, и помимо административной работы мне нужно было найти какое-то занятие, ибо я человек, который не может сидеть без дела. Под этим занятием я подразумеваю сочинительство. Литературный труд, работа над эссе дарит мне много настоящих чувств, и поэтому я продолжаю писать. На мой взгляд, в этом жанре нет места вымыслу и лжи, слова не должны тесниться, а риторические фигуры выставляться напоказ. Я считаю, что это просто недостойно хорошего эссеиста. Итак, если подумать, передо мной оставался лишь один путь – переводческая деятельность. Я начал с рассказов немецкой писательницы Анны Зегерс, а затем перешел на перевод литературных произведений с санскрита и пали.

Наиболее значимым моим переводом была

Затем времена переменились. Наступила пора реформ и открытости, мой перевод полностью опубликовало издательство «Жэньминь вэньсюэ чубаньшэ». О таком я раньше не мог и помыслить. Часто думаю, если бы не «культурная революция», если бы я не стал «неприкасаемым», то до сих пор бы встречал и провожал гостей, занимался административной работой и не перевел бы «Рамаяну». Некоторые говорят: нет худа без добра; что ж, порой это действительно так. Причины и следствия переплелись, и я невольно впадаю в раздумье.

Пожалуй, на этом закончу.

Но напоследок хочу прояснить еще несколько моментов.

Во-первых, эта книга написана вокруг предмета моих научных исследований, я занимался ими более семидесяти лет, по сути – всю свою жизнь. Это не простая «Автобиография», но она также не относится к научным трудам, литературным произведениям и переводам в узком смысле. В ней все эти направления сплелись в одно. Я не преследовал никаких скрытых целей, а выделил ключевые пункты, чтобы ясно обозначить лейтмотивы. Следует учесть, что литературное творчество, литературный перевод и научные исследования тесно связаны, вот почему я пишу об этом после «Заключения».

Во-вторых, сперва я планировал закончить работу над «Автобиографией» в 1997 году. Однако, время, возраст и количество текущей работы, которую я выполнял, внесли в этот процесс свои коррективы. Логическая последовательность текста становилась все сложнее и постепенно стала с трудом укладываться в одну только «Автобиографию». Определить сроки ее завершения уже не представлялось возможным. После долгих раздумий я наконец принял решение сделать рубежом 1994 год, а «Научную автобиографию» все же пока отложить.

В-третьих… Здесь я сталкиваюсь с противоречием. Было бы логично, если бы «Автобиография» и «Заключение» оканчивались одним годом. Однако выполнить это не так-то просто, ведь придется не только остановиться в описании собственной жизни, но еще и взяться за текст, который будет олицетворять ее финал. Многие задачи я выполняю непрерывно, и «Заключению» полагается обобщить все это. Нельзя оборвать его как придется. Поэтому, в отличие от «Автобиографии», я дописал «Заключение» прямо до настоящего момента. Впоследствии, когда я допишу «Автобиографию» до 1997 года, я не буду менять «Заключение», поскольку оно все так же будет соответствовать всей задумке.

И, наконец, в-четвертых. Мне хотелось бы резюмировать свой собственный опыт и ошибки. Я прожил долгую жизнь, сделал немало дел, и мои достижения весьма разнородны. Я пытался осмыслить каждую область, которая была мне интересна, однако нельзя объять необъятное, и почти наверняка какие-то моменты оказались упущены. Впоследствии, когда я вернусь к работе над «Автобиографией», все они, по возможности, будут восполнены.

Одному богу известно, когда оборвется моя жизнь, но я буду совершенствовать эту работу, пока не закончу ее и пока у меня будут на это силы.