Стефано Манкузо

Фитополис. Город жизни

Стефано Манкузо

Stefano Mancuso

FITOPOLIS. LA CITTÀ VIVENTE

Издательство Азбука®

Предисловие

Всего за несколько десятилетий человечество кардинально пересмотрело привычки, складывавшиеся тысячелетиями. Сам того не осознавая, наш вид, до недавнего времени живший в окружении природы и заселявший самые отдаленные уголки планеты, шаг за шагом и, я бы сказал, километр за километром постепенно сокращал радиус своего распространения, стекаясь к городским центрам, в пределах которых сейчас обитает большинство людей. Из представителей вида, способного жить где угодно, мы всего за несколько поколений превратились в существ, ориентированных на городскую жизнь. Эта революция сопоставима разве что с переходом человека от охоты и собирательства к земледелию, произошедшим 12 тысяч лет назад.

Сегодня мы селимся в городах, а не по всей планете. Поэтому то, какими мы задумали и построили наши города, их функциональность и то влияние, которые они оказывают на живые организмы, – все это теперь выходит за рамки вопросов, занимающих урбанистов, и затрагивает всех земных существ. Жизнь в городе обеспечивает нашему виду рост эффективности во многих областях: в энергопотреблении и транспорте, в образовании и здравоохранении, в трудоустройстве и культурном развитии – все это в городской среде работает лучше. В то же время уход из нашего естественного обиталища – основная причина многих проблем современности. Чтобы устранить этот на первый взгляд неразрешимый конфликт между городами и природой, необходимо выстроить города будущегоex novo[1] или перестроить таким образом, чтобы впустить природу в новую среду обитания, превратить их вфитополисы– живые города, в которых соотношение растений и животных будет приближено к природному: на 86,7 % растений 0,3 % животных (включая людей). Для этого бо́льшую часть площади необходимо отдать растениям: полная противоположность сегодняшнему устройству. На мой взгляд, нет ничего более важного для будущего человечества, чем изменить отношение людей к иным живым существам. И прежде всего – к растениям.

Отношения между людьми и растениями – сложная тема: истинная сущность этой связи ускользает от большинства из нас, хотя на самом деле она так проста, что ее можно описать всего одним словом –зависимость. Жизнь животныхзависитот жизни растений. Без первых жизнь вторых была бы невозможна. Растения, согласно замечательному определению Климента Тимирязева, русского ботаника начала XX века, – «связующее звено между Землей и Солнцем». Благодаря фотосинтезу им удается сотворить настоящее чудо – превратить световую энергию Солнца в химическую энергию (сахара́), что позволяет животным жить и размножаться. Фотосинтез – настоящий двигатель жизни: вода, свет и углекислый газ используются для производства сахара и кислорода. Ничего важнее и быть не может: мы полностью зависим от растений. То, что они представляют собой основу пищевой цепи и производят кислород, которым мы дышим, общеизвестно, однако мы часто забываем, что так называемые ископаемые источники энергии (например, нефть и уголь) имеют растительное происхождение, как и большинство текстильных волокон, строительных материалов (древесина), действующих веществ, используемых в лекарственных препаратах.

Если для понимания важности растений недостаточно и этого, вспомните о том, что растения – наш дом. Буквально. Наши предки были древесными млекопитающими, то есть жили на деревьях, как и многие из приматов, наших ближайших родственников, живущих так до сих пор. Долгое взаимодействие с кронами деревьев, с их ветвями и листьями куда сильнее повлияло на нас, чем мы можем себе представить: в определенном смысле само наше тело, от общего строения до тех особенностей, которые мы привыкли приписывать исключительно людям, хранит память о древесном происхождении. Бинокулярное зрение смотрящих вперед глаз, различие конечностей – верхние обеспечивают цепкость, нижние служат для передвижения, – прямохождение, ногти вместо когтей, кожные гребни на подушечках, складывающиеся в то, что мы называем отпечатками пальцев, и так далее. Все это эволюционные изменения, которые были необходимы приматам, чтобы жить на деревьях, и они сыграли важнейшую роль в истории нашего вида. Если вы когда-нибудь поддавались атавистическому порыву и залезали на дерево, вы знаете, как трудно перемещаться по кроне: через сплетающиеся ветви непросто пробраться, к тому же они становятся тоньше по мере приближения к краям, где располагаются листья и плоды. В таких условиях бинокулярное зрение помогает лучше оценивать расстояние, а значит, делает передвижение более безопасным; вертикальное положение тела и цепкие руки позволяют взбираться по стволам и пролезать между ветвями; наконец, пальцы с мягкими подушечками, покрытыми кожными гребнями и защищенными ногтями, нужны, чтобы дотягиваться до самых тонких веток, добывать плоды и листья. Благодаря именно таким рукам, пригодным для жизни на деревьях, человек получил возможность создавать орудия труда.

Деревья подарили нам много особенностей, делающих нас людьми. И суть здесь не только в том, что наши предки миллионы лет жили так и их тело менялось, приспосабливаясь к этим условиям, но и в том, что благодаря деревьям им удалось построить свои первые укрытия и создать орудия труда. Человек развивался вместе с растениями, всегда жил в среде, где они образовывали целую экосистему, и по меркам эволюции эта связь прервалась совсем недавно. Мы сидим за компьютером всего несколько десятилетий, а в освещенных электрическим светом комнатах проживают 3–4 поколения, которым предшествовали около 500 поколений фермеров и порядка 20 тысяч поколений охотников-собирателей, чье существование было неразрывно связано с природой и растениями как основной ее частью. Жизнь всех этих поколений не проходит бесследно: от тех 20 тысяч, обитавших среди растений, мы унаследовали больше, чем от тех 500, что развивали земледелие и культуру. Глаз человека различает больше оттенков зеленого, чем любого другого цвета. Кажется, такое внимание представителей нашего вида к различению окраски растений, возможность рассматривать их более детально, чем все остальное, сами по себе подсказывают, где нам следует искать свои корни, куда обратить взгляд, ведь и сегодня, как 300 тысяч лет назад, наше выживание зависит от растений. Однако вместо этого мы считаем себя видом, стоящим вне природы и, разумеется, выше нее, стираем растения с горизонта, точно ослепнув перед лицом мира, от которого зависим.

Итак, наши отношения с растениями не исчерпываются пищевой или энергетической зависимостью, они гораздо глубже и подразумевают значимое влияние растений на все сферы нашей жизни. И когда речь заходит о создании или изменении городского облика, крайне важно прислушаться к тем 20 тысячам поколений, для

1. Человек есть мера всех вещей

«Человек есть мера всех вещей, – существующих, что они существуют, не существующих, что они не существуют»[2]. Наверняка вы слышали это высказывание. Но что именно имел в виду Протагор, до сих пор остается предметом споров. Почти точно можно сказать, что подчеловекомон подразумевал не человечество, а отдельного индивида, который оценивает все на основании своих чувств: то, что доступно его чувствам, для него верно. Но сегодня мы часто интерпретируем эту фразу слишком вольно, предпочитая видеть человекамерилом, единственной единицей, при помощи которой можно измерить реальность.

Думаю, вы сейчас задаетесь вопросом, при чем здесь Протагор, что он делает в книге о городах и растениях. Ответ прост: мне кажется, это удачная отправная точка, чтобы рассказать о том, каким образом эта концепция, не имеющая ни биологических, ни тем более научных оснований, распространилась так широко и приобрела такую значимость для нашего вида, что определила почти все особенности человеческой цивилизации. Больше всего в ней поражает то, что она основана на совершенно неверных посылках, но в то же время убежденность в ее правдивости действительно сформировала окружающую нас реальность. Мы выстроили все вокруг себя, начиная с общества и форм организации и заканчивая городами, черпали вдохновение исключительно в осознании себямерой всех вещей; в этой погоне за воссозданием своего образа и подобия мы упустили из поля зрения то, как проявляет себя бесчисленное количество других организмов, которые эволюция создавала и испытывала на протяжении сотен миллионов лет, а ведь многие из них значительно эффективнее, устойчивее и оригинальнее, чем мы.

Откуда же эта ограниченность? Почему мы не в состоянии оценить бесчисленные возможности, которые с точки зрения форм организации предлагают нам создания, отличные от нас, людей? Я думаю, одна из ее причин кроется в нашей неизлечимой неприязни ко всему, что отличается от человеческого: то, что нам непривычно, мы воспринимаем как худшее или даже опасное. Как правило, мы действуем по двоичной схеме, простой и экономящей усилия: когда приходится выбирать из множества незначительно отличающихся друг от друга вариантов, нашему мозгу это не нравится. Это может показаться странным, но животные, в том числе и люди, не любят многообразия выбора.

Представьте, что вы в супермаркете и вам нужно выбрать какой-то из тысяч похожих продуктов, представленных на полках. Большинство из нас думает, что чем больше выбор, тем больше шанс найти именно то, что требуется. Именно поэтому производители, независимо от того, что именно они производят, стараются предлагать максимально широкий ассортимент продуктов, часто незначительно отличающихся друг от друга. Это касается одежды, кофе, еды и любых других товаров; смысл этого хода – донести до покупателя: «У нас вы найдетеименно то, что ищете». Но на деле все иначе. Это известный феномен, называемыйпарадоксом выбора. В 2000 году два профессора из Колумбийского и Стэнфордского университетов опубликовали результаты исследования[3]; они изучали поведение покупателей на калифорнийском продуктовом рынке: поставили прилавок с джемами«Wilkin & Sons», устроили дегустацию и каждые несколько часов меняли 24 предлагаемых на пробу наименования на шесть, а потом обратно. Исследование показало, что в среднем покупатели пробовали только две разновидности, независимо от предложенного ассортимента. Несмотря на больший интерес к прилавку с 24 видами джема (людей подходило больше, и они дольше задерживались у прилавка), только 3 % попробовавших в итоге купили баночку джема, в то время как при маленьком выборе этот показатель поднимался до 30 %. Более того, при увеличении ассортимента покупатели в целом оставались менее довольны дегустацией. Таким образом, большое количество вариантов, как правило, вызывает реакцию, противоположную той, что кажется логичной. Более того, я уверен, что многие из вас испытывали это чувство заторможенности перед чрезмерным выбором. Помню, как в детстве, когда у меня были деньги только на один журнал с комиксами, я часами простаивал перед газетным киоском с большим ассортиментом, оценивая гипотетические плюсы и минусы каждого. Меня буквально парализовала мысль о том, что, какой бы комикс я ни выбрал, другой может оказаться лучше. Дошло до того, что я стал ходить не в газетные киоски, а в маленькие поселковые магазинчики, где продают все подряд, в том числе пару-тройку журналов, и испытывал огромное облегчение, хотя, имея более богатый выбор, я бы никогда не купил эти журналы. Не знаю, как с вами, но со мной то же самое до сих пор происходит в ресторанах: если есть возможность, я всегда предпочту, чтобы кто-нибудь взял на себя сложный выбор блюда, и присоединюсь к нему. Я до сих пор теряюсь перед меню с большим количеством позиций; как по мне, его следует сделать как можно меньше. Так ресторан будет работать эффективнее, а мне будет проще выбрать.

Итак, наш мозг не обладает достаточными вычислительными способностями, чтобы оценить большое количество параметров и прийти к взвешенному решению. Наш предел – выбор из двух-трех опций, иное требует сил на оценку и тормозит процессы. Мы предпочтем отсутствие выбора выбору из бесчисленных вариантов. И не факт, что это плохо: если бы каждый раз в подобной ситуации мы тратили время на анализ бесконечного числа вариантов, вовсе не обязательно получили бы бо́льшую свободу, как представляется на первый взгляд.

Теперь представим себе то огромное разнообразие живых существ, которые не являются людьми, но делят с нами планету: растения составляют 86,7 % живых существ, грибы – 1,2 % (кажется, это мало, но на самом деле их количество в четыре раза больше, чем всех животных вместе взятых, они с трудом набирают ничтожные 0,3 %), микроорганизмы – 12 %[4]. Множество живых существ, помимо людей, обитают рядом с нами, и уже этот факт способен перегрузить наш мозг ввиду того, как он обрабатывает данные: их слишком много, поэтому мы предпочитаемне видетьни растений, ни грибов, ни даже животных, хотя они так похожи на нас. Мыне видимих форм организации, оказавшихся успешными с эволюционной точки зрения, потому что наш мозг благодаря простой и не энергозатратной бинарной схеме, как правило, упрощает реальность, чтобы она стала доступна его вычислительным способностям. Мы никогда, наверное, не сумеем принять во внимание все существующие формы жизни, мы даже не пытаемся делать

Очевидно, что столь искаженное видение реальности не могло привести ни к чему хорошему. Упрощать всегда полезно, а вот не учитывать подлинных условий задачи – нет. Устранив природу из поля зрения, мы поставили себя вне ее, а точнее, над ней, за пределами соображений о том, что эволюция может влиять и на нас. Мы убеждены, что способны сами решить, куда и как должен двигаться в развитии наш вид, что это не воля случая. Мы разделили часть пути с другими видами, населяющими Землю вместе с нами, но, в отличие от них, обособились от остальных и полностью уверились, что сами управляем своей судьбой. Конечно, время от времени появляется какой-нибудь вирус, напоминающий нам, что пока мы рождаемся и (особенно) умираем, то остаемся частью природы, но, даже слегка запнувшись, мы сохраняем убежденность, что представляем собой наиболее развитый и совершенный вид из когда-либо существовавших на планете. Мысль, что это представление ошибочно и с точки зрения эволюции мы на самом деле находимся на том же уровне, что и все остальные земные существа, кажется нам настолько наивной, что мы даже не удостаиваем ее обсуждения. Оглядываясь назад на большие и малые достижения человечества, мы, за редкими, хотя и значимыми исключениями, всматриваемся в единственное, что считаем достойным созерцания, – самих себя.

Таким образом, на вершине пирамиды оказывается человек, единственный и бесспорный властелин всего живого, а ниже располагаются все остальные, причем их иерархия зависит от степени приближенности к человеческому совершенству. Ближе всех, разумеется, оказываются приматы (название этого отряда, как и видаHomo sapiens, было придумано Линнеем в 1758 году и в переводе с латыни означает «лучшие»). Конечно, другие приматы не люди, но у них есть определенные характеристики, которые мы не случайно считаем основополагающими для описания собственного величия. Все приматы, от 35-граммового мышиного лемура с Мадагаскара до 180-килограммовой гориллы, имеют по пять пальцев на всех конечностях, с ногтями (а не когтями) и противопоставленным большим пальцем, что позволяет им крепко хвататься за ветки и пищу; неспециализированные зубы, характерные для всеядных; бинокулярное цветное зрение, направленные вперед глаза, с наложением полей зрения. Но главное отличие приматов от представителей других отрядов – вес мозга: в соотношении с весом тела он значительно тяжелее, чем у других млекопитающих. Даже если эти животные не приближаются к человеческому светилу, они явно предвосхищают его появление. Ниже приматов довольно хаотично располагаются другие животные: сначала млекопитающие, затем – по мере отдаления от человека – птицы, рептилии, амфибии, насекомые. А у основания, запертые в лимбе, точно дымка покрывающем неорганические минералы, – растения, лишенные мозга, противопоставленного большого пальца, глаз, одиночных и парных органов и даже способности двигаться. В самом низу иерархической лестницы, освещаемой человеческим светилом, лежит огромный пласт живого, состоящий преимущественно из растений, совершенно беспомощных перед нашей безмерной хищнической силой и не имеющих для нас ценности, за исключением того, что мы видим в них ресурс для собственного выживания. Своей неподвижностью растения будто отрицают животное естество. Само слово «животное» буквально означает «то, что живет», а мы воспринимаем как живое то, что движется. Растения же, укоренившись, не могут двигаться, они слишком далеки, слишком отличны от нас, даже по сравнению с животными, чтобы мы могли считать их живыми. Из-за того, что форма организации растений противопоставляется животной, они, хотя и составляют абсолютное большинство живых организмов на Земле, никак не вписываются в человеческий горизонт восприятия, а потому невидимы. Да, они – ценные ресурсы, но, уж конечно, не форма жизни (даже если рассматривать их как таковую), которая могла бы вдохновить человека на проектирование и строительство шедевров.

Рис. 1.Лестница природы – классическая модель представления мироустройства, которая характеризуется жесткой природной иерархией, начинающейся с камня у основания лестницы и доходящей до человека – венца творения. Часто изображается в виде собственно лестницы; а иногда, как в случае с этим рисунком из американского издания «Истории развития человека» Эрнста Геккеля, в виде дерева, на вершине которого всегда располагается человек.

Каждый раз, когда я смотрю на одну из так называемых лестниц природы (рис. 1), изображаемых таким образом, чтобы показать абсолютное господство человека над жизнью планеты, несмотря на то что количественно людей ничтожно мало по сравнению с другими формами жизни, я вспоминаю о распределении богатства. Наверняка вы слышали о нем: крайне незначительный процент населения Земли владеет подавляющим большинством денег. Чтобы проиллюстрировать это распределение богатства, обычно изображается пирамида, на вершине которой оказывается ничтожный процент представителей нашего вида. Существуют разные подходы к тому, как анализировать этот феномен. Один из наиболее распространенных предложил Вильфредо Парето, итальянский экономист и инженер, который во второй половине XIX века сформулировал правило 80/20, согласно которому 80 % результата достигается за счет 20 % усилий; в экономике правило Парето работает в числе прочего в том, что 20 % населения владеет 80 % богатств (верно также, что 0,8 % владеет 51,2 % богатств). Согласно отчету Оксфам[5] от 2023 года[6] капитал 10 самых богатых людей на планете превышает капитал 3,1 миллиарда самых бедных. Иначе говоря, у 10 человек денег столько же, сколько у почти половины населения Земли. Это яркая и очень показательная иллюстрация того, насколько человек стремится захватить больше мыслимых богатств, чем нужно ему и его роду, и указанное обстоятельство, полагаю, не требует дальнейших пояснений. К иным людям мы применяем ту же хищническую модель поведения, что и к иным живым существам: никто не равен нам, все остальные – только ресурс для нашего безграничного обогащения. Вот представление, которое отличает нас от прочих видов живых существ.

В свое время я считал, что растения и животные, в силу их непримиримого и всеобъемлющего различия, должны восприниматься как нечто вроде живых инь и ян. Но сейчас я вынужден признать: растения никогда не имели для нас ценности. Иерархия человек – животное – растение – камень, эта жесткая лестница природы, всегда с нами.

Несмотря на то что огромное количество знаний о жизненных процессах было получено именно благодаря открытиям, сделанным при исследовании растений, их изучение почти никогда (за очень редкими исключениями) не находит особенного признания, и я уже писал об этом подробнее в других своих книгах. Фундаментальная для биологии клеточная теория родилась благодаря открытию Роберта Гука, который, рассматривая под микроскопом пробку, обнаружил,

Даже эволюционная теория Чарльза Дарвина основана главным образом на доказательствах из растительного мира. Дарвин посвятил бо́льшую часть своей жизни и своих работ (целых шесть томов и около семидесяти эссе) исследованию растений. Но это огромное количество трудов всегда оставалось в тени других его исследований. Как отметил Дуэйн Изели, то, что Дарвин писал о растениях больше, чем о чем-либо еще, конечно, упоминается теми, кто изучает его научное наследие, «но как бы между делом», с некоторым пренебрежением, «дескать, надо же и великому человеку иногда развлекаться»[7].

Тот факт, что основными достижениями в понимании жизни мы обязаны исследованиям, проведенным на растениях, похоже, ничего не значит для истории науки. Любое открытие, сделанное на подобной основе, имеет для ученого сообщества ограниченную важность, пока оно не будет воссоздано и подтверждено на животных. Скромная, бесконечно далекая от человека нематода вродеCaenorhabditis elegans, состоящей всего из 959 клеток, если использовать ее в качестве образца, может приносить Нобелевские премии, как случалось уже несколько раз. Ее 302 нейронов достаточно, чтобы считать ее достойным объектом научного исследования. В то время как фундаментальные открытия биологов, изначально сделанные при изучении растений, требуют подтверждения на этом червячке, чтобы получить всеобщее признание.

От науки до философии, от экономики до охраны окружающей среды – во всех сферах человеческой деятельности растения приравниваются к нулю, не представляют никакой ценности. Возьмем, к примеру, защиту биоразнообразия – это очень актуальная тема. Сколько вам известно кампаний в защиту носорога, коалы, панды, белобрюхого тюленя, корсиканского оленя, жирафа, синего кита, дельфина? Их сотни. Разумеется, в строгом соответствии с лестницей природы, о которой мы говорили выше: почти все они ограничиваются млекопитающими, редко посвящены птицам, лишь единицы – земноводным (хотя те массово вымирают), рептилиям и рыбами. А что с растениями? Вы когда-нибудь слышали о кампании в защиту воллемии, араукарии узколистной, ели Коямы, каштана американского, дзельквы сицилийской или сардинской аквилегии? Нет. А ведь все эти растения вскоре исчезнут навсегда. Огромное количество видов находится на грани вымирания, но для их сохранения никто ничего не делает. Только не подумайте, что я имею что-то против белобрюхого тюленя или корсиканского оленя; информационные кампании, привлекающие внимание к проблеме сохранения этих видов, нужны и важны. Но почему все наши (крошечные, надо сказать) попытки позаботиться о других видах сосредоточены исключительно на животных? Почему мы заинтересованы (хоть и немного) в этих ничтожных 0,3 % биомассы, представленных животными, и не испытываем ни малейшего интереса к 87 % – растениям? Если рассуждать чисто с эгоистической точки зрения, наша жизнь зависит от растений, а не от животных. Но мы не думаем об этом, потому что они находятся там, внизу, у основания пирамиды, в огромной общей массе бессознательной жизни. Такие далекие и непонятные, что мы не видим их. Просто ресурсы, полезные материалы, они не имеют ничего общего со сложной и превосходящей их во всех аспектах животной жизнью.

Вы все еще не верите, что это так? В 2022 году мы с Джованни Алои, профессором Школы Чикагского института искусств, изучающим изображение природы в современном искусстве, обсуждали, насколько слеп изобразительный мир в отношении растений. Тот наш разговор был связан с его работой над книгой о Люсьене Фрейде, приуроченной к столетию со дня рождения художника. За свою жизнь он создал не менее ста прекрасных картин или рисунков с растениями, но не будь книги Джованни Алои[8], которая привлекла к ним внимание критиков и общественности, да и то в связи с круглой датой, никто не вспомнил бы об этой вовсе не маргинальной части его творчества.

Рассмотрим«Натюрморт с алоэ»(1949): на белом столе изображены саженец алоэ и рыба. Алоэ, недавно выкопанное из земли, демонстрирует голые корни: обычно скрытая часть растения вызывающе предстает перед нашим взором. Растение, лишенное земли, рыба, лишенная воды: два живых существа, помещенных в среду, делающую невозможным их выживание. Помню, когда я впервые увидел эту картину, я задумался, что могло бы стать эквивалентом этого состояния для человека: может быть, нужно нарисовать тело, лежащее на дне моря. Как бы то ни было, картина прекрасная, и это всего лишь одна из ста работ, на которых Люсьен Фрейд изображает растения. Великолепный и никому не известный пласт живописи. Равнодушие, которое к нему питает критика, сближает произведения Фрейда с произведениями любого другого художника, которому вздумалось сделать объектом творчества тра́вы, цветы, деревья и прочие растения. Несомненно, если бы Фрейд писал только их, никто бы и не подумал отмечать сто лет со дня его рождения. Даже мир искусства порабощен незыблемым представлением, будто природа устроена иерархически, человек – на вершине пирамиды, а растения, вместе с камнями и другими неодушевленными предметами, – у основания.

Изображение растений, пейзажей, животных, отдельных персонажей и, наконец, групп людей или выдающихся личностей – вот иерархия жанров живописи согласно теории придворного историка Людовика XIV Андре Фелибьена, сформулированной в 1668 году: «Тот, кто создает прекрасные пейзажи, выше того, кто изображает только фрукты, цветы или ракушки. Кто рисует живых животных, ценится выше, чем тот, кто запечатлевает лишь мертвое и неподвижное; а поскольку тело человека – самое совершенное творение Бога на земле, несомненно и то, что тот, кто, подражая Богу, изображает человека, превосходит всех остальных. <…>…Художник, который рисует только портреты, еще не достиг высочайшего совершенства в живописи и не может претендовать на честь, которой заслуживают более искусные мастера. Для этого нужно перейти от изображения одного человека к изображению нескольких людей; нужно взаимодействовать с историей и преданиями; вам до́лжно показывать великие дела, как делают историки, или приятные вещи, как делают поэты; поднявшись еще выше, необходимо через аллегорические сюжеты изображать добродетели великих людей и высшие тайны, будто покрывая их вуалью предания»[9].

Согласно этой теории живописи, натюрморты, на которых изображены в том числе и растения, томятся в самом низу иерархической лестницы, их создание – ничто по сравнению с высочайшим мастерством, необходимым для написания человеческих портретов.

История западной цивилизации отличается упорным безразличием к подавляющему большинству живых существ. Века идут, но, стоит кому-то увлечься растениями, избрать их объектом исследования, изображения, описания, он

Так, начиная с Аристотеля, древняя концепция лестницы жизни радостно преодолела все эпохи, проникла во все виды человеческой деятельности, оставаясь безразличной к любым научным открытиям, которые с каждым годом доказывают, как много удивительных способностей есть у растений и других нечеловеческих существ, населяющих эту планету.

2. Город людей

Архитектуру также не обошли эти всеобщие антропоцентрические установки. И не могли обойти. По сути, строительство – один из наиболее «человеческих» видов деятельности, родившийся из необходимости удовлетворять определенные биологические потребности, такие как защита от опасных природных явлений. В силу обстоятельств архитектура во всех своих проявлениях развивается исключительно вокруг человека. Уильям Моррис писал: «Под архитектурой я привык понимать союз искусств <…> Это действительно большая тема, ибо она требует внимания ко всему внешнему окружению человеческой жизни. Мы не можем уйти от нее, не можем от нее отвернуться, даже если и захотим, покуда продолжаем принадлежать цивилизации, ибо архитектура означает формирование и изменение самого облика нашей земли в согласии с человеческими потребностями – всюду, кроме необитаемых пустынь»[11][12]. Таким образом, невозможно быть частью цивилизации и отмахнуться от архитектуры, а вместе с ней и от человеческих потребностей, определяющих облик и функционал наших городов.

Главнаяартерия, зеленыелегкие, лицогорода, егосердце, костяк, нервная система, мозговой центр, кожа– несложно заметить, что все эти выражения, часто используемые при описании городов, подчеркивают, что наши тела и города устроены сходным образом, а также какую важнейшую роль играют знания о человеческом теле при обустройстве города. Архитектура на протяжении всей своей истории согласуется с его размерами и пропорциями. Здания служат для этого тела укрытием, внутри них телу предстоит передвигаться, поэтому вполне естественно, что именно на него ориентируются архитекторы, определяясь с размерами, устройством, материалами будущего строения.

Откройте любой учебник по этой дисциплине или просто загляните в правовые нормы, регулирующие размеры жилья, и вы поймете, что представить архитектуру вне антропоцентризма невозможно. С учетом человеческого роста входная дверь должна иметь высоту около 2,05–2,1 м; поскольку ширина плеч мужчины составляет около 0,55 м, проем должен быть не менее 0,6 м в ширину; вытянутая рука мужчины имеет длину около 0,72 м, и чтобы он мог свободно поднять ее, нужно примерно 1,12 м, поэтому достаточно удобный и просторный коридор должен иметь ширину не менее 1,2 м. Подобные сведения, доказывающие центральное положение человека не только в архитектурном проектировании, но и в нашем восприятии города, можно найти всюду. В этом представлении никто еще ни разу не смел усомниться, а в эпоху Ренессанса оно достигло пика своей теоретической разработанности в рисунке Леонардо «Витрувианский человек», названном в честь римского архитектора Марка Витрувия, на «Десяти книгах об архитектуре» которого воспитывалось множество поколений архитекторов вплоть до XIX века.

Витрувианский человек – это буквально изображение человека как меры всех вещей: это человек с совершенными пропорциями, вписанный в две идеальные фигуры – круг и квадрат. Круг – символ неба, а квадрат – символ Земли. Таким образом, человек становится символом единения микрокосма и макрокосма[13]. Леонардо указывает на рисунке пропорции своего человека в сравнении с универсальными гармоническими соотношениями, используемыми, к примеру, при постройке колонн: так, расстояние «от верхней части груди до корней волос» витрувианского человека составляет одну седьмую его роста, а в «Десяти книгах об архитектуре» Витрувий пишет: «Последующие поколения <…> установили высоту дорийской колонны в семь диаметров ее толщины»[14]. Таким образом, не только сами размеры, но и их взаимосвязь, пропорции человека следует принимать как меру всех вещей.

И не думайте, что витрувианская идея человека как единицы измерения осталась в далеком прошлом. В 1950 году в книге «Модулор»[15], обложка которой в детстве показалась мне настолько красивой, что я счел все книги волшебными и влюбился в них, Ле Корбюзье привел шкалу пропорций, основанную на измерениях человеческого тела (рис. 2). Это увлекательная история. Во-первых, само название книги и шкалы «Модулор» раскрывает архитектурную концепцию Ле Корбюзье: это слово образовано от французских словmodule(модуль) иor(ср.section d’or– золотое сечение) и отражает желание автора создать инструмент, сводящий пропорции человеческого тела к так называемому золотому сечению – широко распространенному в природе соотношению величин, воспринимаемых человеческим глазом как приятное. Ле Корбюзье, как и любой архитектор испокон веков, знал, что использование золотого сечения позволяет создавать удачные с эстетической точки зрения проекты. Поэтому он разделил человеческое тело на три части, границы которых проходят на уровне стоп, солнечного сплетения, головы и пальцев поднятой руки: соотношение их соответствует золотому сечению (значение равно 1,618…) и создает два так называемыхряда. В основу красного ряда изначально был положен средний рост европейца, в системе Ле Корбюзье равный 1,75 м, высота расположения солнечного сплетения при этом составляет 1,08 м, что полностью соответствует пропорции золотого сечения (если разделить 1,75 на 1,08, получим 1,62). Позднее рост модулора был увеличен до 1,83 м, что привело к увеличению высоты расположения солнечного сплетения до 1,13 (принцип золотого сечения соблюден). В основу второго измерительного ряда, названного синим, Ле Корбюзье положил рост человека с поднятой рукой: расстояние от кончиков его пальцев до пола составляло 2,26 м, а далее из этой величины, используя золотое сечение, можно было получить любое другое измерение человеческого тела.

Рис. 2. «Модулор» – система пропорций, основанная на измерениях человеческого тела, предложенная Ле Корбюзье в одноименной знаменитой работе 1950 года. Эта идея продолжает древнюю традицию, идущую от Витрувия, в которой использование пропорций человеческого тела рассматривается как один из самых надежных способов создания красивого и функционального архитектурного проекта.

Иначе говоря, Ле Корбюзье, создавая «Модулор», придумывает простой в использовании инструмент, предоставляющий «универсальный ряд гармоничных мер для удовлетворения потребностей в измерении, применимый как

Рис. 3.В 1951 году Ле Корбюзье заказали проект новой столицы Пенджаба – Чандигарха. На первый взгляд план города, созданный Ле Корбюзье, не имеет ничего общего с устройством человеческого тела, но при внимательном рассмотрении между ними можно найти много общего: правительственные и административные здания сосредоточены в «голове» – сером прямоугольнике сверху; главные улицы напоминают артерии; деловой центр расположен в самом сердце города.

На первый взгляд может показаться, что разработчик проекта Чандигарха руководствовался исключительно практическими соображениями и город не имеет ничего общего с устройством нашего тела. Но если мы внимательно изучим его план, то обнаружим, что он воспроизводит изображение человека (или, если пожелаете, животного). Как красноречиво заметил Капил Сетия, главный архитектор городского планирования Чандигарха, проект Ле Корбюзье целиком и полностью опирается на устройство человеческого тела: «Наиболее значимые для столицы сооружения располагаются на месте головы, деловой центр – в сердце, промышленный район – с восточной стороны, образовательный – напротив, и это две руки города»[17]. Три грандиозных здания, которые Ле Корбюзье спроектировал для того, чтобы там разместилось правительство – дворец юстиции, дворец ассамблеи и здание секретариата, находятся в области «головы», именно они контролируют «тело» – все как у человека. То же пишет в «Городах будущего» Питер Холл, кратко пересказывая совещание команды, работавшей над будущей застройкой Чандигарха: «Корбюзье держал карандаш в руке, он чувствовал себя в своей стихии. „Voilà la gare“[18], – сказал он, – „et voici la Rue commercial“[19], – тут он нарисовал первую улицу на рождающемся плане Чандигарха. „Voici la tête“[20], – продолжал он, указывая на большую площадь вверху… – „et voilà l’estomac, le cité-centre“»[21].

Еще до Чандигарха, в 1930 году, Ле Корбюзье задумал проект другого идеального города –La Ville Radieuse[22]. Он так и не был реализован, но и этот город был организован иерархически, по образу человеческого тела. ЗамыселVille Radieuseобъединяет в себе идею линейного города с абстрактным изображением человека: голова, позвоночник, руки, туловище. Высотные здания расположены там, где голова, а туловище состоит из растянувшихся на гектары жилых районов. Больше всего в этом проекте поражает то, что Ле Корбюзье выбирает антропоморфный подход к проектированию с целью избежать исключительно геометрического чертежа. Геометрическому порядку сетки противопоставляется естественный порядок, подсказываемый биологической аналогией: деловой центр, как и нервный, находится в голове, жилые районы – это легкие, культурный центр – сердце, и, наконец, в ногах размещается тяжелая промышленность.

По словам Ле Корбюзье, именно биология подталкивает к тому, чтобы разделять органы и функции, как в теле, так и в городах, и делает эту идею неизбывным принципом их устройства. В 1960-е годы он писал: «Проект упорядочивает органы, располагает их, тем самым создавая единый организм или несколько организмов. ЭТО БИОЛОГИЯ! Великое новое слово в архитектуре и градостроительстве»[23]. Он был прав, биология – действительно новое слово в градостроительстве, неверно лишь то, что он ограничивал биологию одной лишь животной формой. С другой стороны, Ле Корбюзье был не первым и не последним, кто вдохновился тем, что мы, люди, воспринимаем как верх совершенства, и не только с эстетической, но и с функциональной точки зрения, – нашим телом. Его центростремительное устройство, предполагающее наличие головы, которая управляет одиночными и парными органами, выполняющими каждый свою функцию, на практике можно найти в устройстве любого города на планете. От самых древних до самых новых, будь то Ур, Афины или Рим, современные карты которых расскажут многовековую историю, или любой из многочисленных новых городов, созданных с нуля, с чистого листа, вроде Чандигарха Ле Корбюзье, – любой город более или менее ясно отражает представление, что город должен работать именно так, как работает человеческое тело. В некоторых случаях об этом заявляют открыто, даже явственнее, чем в случае с Чандигархом, в других – это неизбежное следствие тысячелетней истории человечества, а также привязанности к единственной модели организации, которая ему известна.

Возьмем один из самых убедительных примеров антропоморфного города в истории. Им мы обязаны Франческо ди Джорджо Мартини, сиенскому архитектору и теоретику архитектуры, который среди прочего известен тем, что познакомил Леонардо с творчеством Витрувия. Во второй половине XV века Франческо Мартини пишет свой «Трактат о гражданской и военной архитектуре», в котором представлен великолепный проект города, созданный по образу человеческого тела (рис. 4). В примечаниях к проекту Мартини поясняет: «Нужно устроить город, крепость и за́мок, следуя виду человеческой фигуры с поднятыми к голове руками, соблюдая пропорции человеческого тела; на месте головы пусть располагается крепость, а руками будут стены, соединяющие голову со всем остальным. Также следует учесть, что, поскольку тело человека со всеми своими членами имеет совершенные размеры и пропорции, при строительстве храмов, городов, крепостей и замков до́лжно соблюдать те же принципы». Это и есть первые теоретические выкладки, указывающие на необходимость проектировать города по человеческой модели. Проект впечатляет своей наглядностью: голова – это силовой центр (крепость), храм – это сердце, площадь – живот, руки и ноги – оборонительные башни. Представление о городском пространстве, устроенном по образу совершенного человеческого тела, более или менее осознанно всегда будет довлеть над любым архитектором, которого попросят разработать проект нового города.

Рис. 4.Во второй половине XV века Франческо ди Джорджо Мартини пишет «Трактат о гражданской и военной архитектуре», в котором появляется это потрясающее изображение укрепленного города, созданного по образу человеческого тела. Рисунок Мартини в полной мере отражает, насколько крепки наших представления о безупречности человеческого тела, на которых основываются все архитектурные проекты.

Также мы можем рассмотреть множество проектов идеальных городов, начиная с эпохи Возрождения: от Пиенцы до Урбино, от Саббьонеты до Алькаи – бесчисленные попытки вместить в план города, в расположение улиц и площадей ту небесную гармонию, которую Леонардо воплотил в витрувианском человеке. Эта традиция построения идеального города, начавшаяся с «Утопии» Томаса Мора, по-прежнему очаровывает нас: устройство по принципу шахматной доски или

«Подходящий» – вот основное определение. Эволюция всегда выбирает наиболее подходящий вариант, а не лучший: лучшим одержим лишь человек. Каждый нарисованный город, по мысли его создателя, без сомнения, является лучшим, но спроектировать его с учетом всех деталей так же сложно, как создать полноценный живой организм: здесь действует множество сосуществующих и непредсказуемо меняющихся факторов, потому ни одному градостроителю не стоит считать себя богом. Всякий раз, когда лишенный скромности и сомнений в собственной правоте архитектор примеряет на себя роль творца, выходит плохо. Нарисованные города остаются безжизненными урбанистическими разработками. Теоретическая природа делает их холодными, бездушными, непригодными для живой жизни. Некоторые из этих монстров были построены и заселены, и у них даже есть свои почитатели, но каждый раз, когда я посещаю подобные места, мне они кажутся мавзолеями – грандиозными и монументальными усыпальницами. Рационально обустроенными, но безжизненными. В то время как жизнь города, обеспечивающая его подлинную красоту, протекает параллельно с постоянным выбором наиболее подходящих решений, диктуемым законами эволюции.

Не случайно многие идеальные города, которые сумели перенестись с бумаги в реальную жизнь, обязаны этим не идеалистическим, а практическим соображениям. Однородность пространств, строгое иерархическое устройство, разделение функций между районами, рациональное расположение улиц высоко ценятся в некоторых областях, например, в военной. Вот почему такие города, как Пальманова (рис. 5) или Сфорцинда, не подходят ни для каких целей, кроме военных; это настоящие города-крепости, лучшей формой для которых оказалась звезда – именно так выглядит половина европейских построек этого типа. Другой город-крепость – Земля Солнца, построенная по приказу Козимо I Медичи в Романье, на границе его герцогства, – также нельзя назвать идеальным местом: не случайно большую часть своей истории оно использовалось в качестве тюрьмы, и на тамошних стенах сохранились жуткие надписи заключенных.

Рис. 5.Город-крепость Пальманова был основан в конце XVI века в Венецианской республике для защиты ее восточных границ от турецких вторжений и попыток Габсбургов расширить территорию своего государства в сторону Венецианской равнины. Город имеет форму девятиконечной звезды, 18 блоков крепостной стены располагаются под углом друг к другу, образуя бастионы. Пальманова – один из самых выдающихся примеров идеального города.

Мне кажется неслучайным, что паноптикум – тюрьма, спроектированная в конце XVIII века Иеремией Бентамом и по сути своей также являвшаяся «идеальным» городом, – стал одним из наиболее успешных проектов такого рода в истории (рис. 6). Здание было выстроено вокруг центральной башни и имело радиоцентрическое устройство, что позволяло одному стражнику постоянно наблюдать(optikon)за всеми(pan)заключенными. По мнению создателя плана, это обстоятельство заставляло заключенных воспринимать надзирателя как всеведающего человека и повиноваться.

Рис. 6.Проект тюрьмы-паноптикума, разработанный английским философом рубежа XVIII–XIX веков, одним из первых представителей утилитаризма Иеремией Бентамом, предполагал, что идеальную тюрьму необходимо выстроить в форме круга, чтобы все камеры были видны одному надзирателю, находящемуся в башне в центре здания (или по крайней мере, чтобы у заключенных создавалось такое впечатление).

Во все времена стремление к правильному городскому устройству было связано, в первую очередь, с желанием организовать это пространство таким образом, чтобы лучше контролировать его. Любой идеальный город или здание кажется лишь попыткой проявить силу: за идеальным, но выстроенным вопреки природе городом всегда скрывается тяга к господству. Именно поэтому принятая у животных модель социальных групп – централизованная, иерархическая, отграничивающая – как нельзя лучше воплощается в устройстве идеальных городов. Город, в котором руководящие структуры выделены и сосредоточены в центре, очень легко держать под наблюдением: достаточно контролировать несколько органов власти и следить за принятием решений, чтобы управлять всем пространством. Тот факт, что уничтожение этих немногочисленных органов власти приведет к уничтожению управления в целом, отражает слабость, присущую всем централизованным системам организации вроде той, что существует у животных. И это огромная проблема всех нынешних городов, которая сегодня как никогда сильно затрагивает нас всех.

3. Город в эволюции

То, что город можно изучать как живой организм, подчиняющийся законам жизни и эволюции, – не новая мысль, восходящая как минимум ко второй половине XIX века, когда Патрик Геддес, шотландский ботаник 1854 года рождения, один из отцов-основателей городского планирования, начал рассуждать о том, что к городам и их планированию следует применять эволюционную терминологию. Это было неизбежно: Геддес никак не мог устоять перед революционным очарованием свежих идей: в годы его юности дарвиновская теория эволюции («Происхождение видов» было впервые опубликовано 24 ноября 1859 года) буквально изменила мир – она объяснила куда больше, чем то, как виды появляются и эволюционируют, и предоставила ключ к новому пониманию действительности. Более того, с 1874 по 1879 год Геддес учился в Лондоне во времена работы там влиятельного философа и биолога Томаса Гексли, одного из самых ярых сторонников эволюционизма, за увлечение которым Гексли получил прозвище «бульдог Дарвина». Сам же Дарвин в автобиографии с восхищением пишет о нем: «Он обладает умом столь же ярким, как вспышка молнии, и столь же острым, как бритва. Он лучший собеседник, какого я когда-либо знал. Он никогда ничего не пишет, никогда ничего не

Патрик Геддес участвует в дарвиновской революции и полностью разделяет идеи ученого, в том числе и ту, согласно которой эволюционная теория может пролить свет на разные области человеческого знания. Она идеально подходит даже для того, чтобы описать столь древнее изобретение, как город, достаточно лишь кому-то перенести открытия Дарвина в область урбанистики. Этим кем-то и стал Патрик Геддес: в своих «Городах в эволюции» 1915 года он развивает мысль о том, что город необходимо мыслить не как совокупность неживых элементов, скомпонованных человеком, а как организм, развитие которого определяется средой его обитания и который, в свою очередь, оказывает непосредственное воздействие на окружающую среду. Город Геддеса похож «на ветвистый коралловый риф. У него есть каменный скелет, от которого отходят живые щупальца: этакая человеческая мадрепора»[26]. Сегодня сравнение города с живым существом может показаться довольно избитым, но в то время это был настоящий перелом: Геддес, с его эволюционным подходом, становится основателем нового комплексного подхода к урбанистике, в задачи которой отныне входит понимание потребностей живого города. «Города – живые организмы; они рождаются и развиваются, разрушаются и умирают. <…> Городское планирование в его академическом и традиционном понимании устарело. Ему на смену должна прийти биология города», – заявил в 1942 году архитектор и урбанист Хосе Луис Серт во время Международного конгресса современной архитектуры[27]. И хотя мы осознаем, что изучение метаболизма и катаболизма городов имеет огромное значение для окружающей среды и может привести к значительному росту их эффективности, теория Геддеса, имевшая все шансы изменить современную урбанистику, не привела к ожидаемому прорыву.

Отчасти в том, что революции не случилось, виноват сам Геддес: он специфически интерпретировал понятие эволюции, и в то время, когда создавались его работы, в его трактовке видели противоречие общепринятому дарвинизму. На самом деле противоречия касались лишь отдельных деталей, большинство же убеждений, которые он пытался привнести в урбанистическую теорию, полностью соответствует дарвиновским. Его основные идеи заключались в том, что человек – часть эволюции и именно эволюционная история определила его поведение; что города при этом ведут себя как сложные организмы, развивают адаптивное поведение и практически самостоятельно подстраиваются под окружающую среду, как правило, выходя из-под контроля проектировщиков; что городская среда может оказывать влияние на социальное и культурное развитие его обитателей. Классическому дарвинизму при этом противоречила убежденность Геддеса в важности совместной деятельности городов для их развития; по Дарвину же основным и единственным двигателем эволюции считалась борьба за существование. Того, что ученик Гексли, главного популяризатора эволюционной теории, унаследовавшего идею, что жизнь не что иное, как борьба, в которой выживают единицы, позволил себе столь вольные представления об эволюции, ему так и не простили.

На самом деле нужно понимать, что для Томаса Гексли концепция борьбы за существование, которую Дарвин в основном трактует метафорически, представляет собой истинное, цельное и логичное отражение постоянного соперничества или же «положения гладиаторов, направляющих оружие друг на друга и зорко следящих друг за другом»[28][29], описанного Гоббсом в «Левиафане». Должно быть, именно благодаря Томасу Гексли обрел популярность образ гладиатора как воплощения теории эволюции, в которой, вне «ограниченных и временных семейных отношений, ведется гоббсовская война всех против всех», составляющая «нормальную модель существования»[30]. Эта точка зрения пришлась по нраву так называемым социальным дарвинистам и была мгновенно растиражирована ими. За короткий срок представление о жизни как гладиаторской арене, на которой люди грызутся не на жизнь, а на смерть, – упрощенное и ошибочное ви́дение теории эволюции – было принято большинством. Это ви́дение наносило и, к сожалению, продолжает наносить огромный ущерб, однако во времена Геддеса лишь немногие интеллектуалы публично выступали против него.

Одним из таких людей, имеющих непосредственное отношение к нашему рассказу, поскольку с Патриком Геддесом его связывали взаимное уважение и дружба[31], был Элизе Реклю, известнейший французский географ, автор фундаментальной «Новой университетской географии», над которой он работал с 1876 по 1894 год. Отчаянный критик социальных дарвинистов и их гладиаторского взгляда на жизнь, он пишет: «Они говорят об этом с такой яростью, будто вид крови пробуждает в них жажду убийства»[32]. Он разделяет с Патриком Геддесом эволюционные взгляды, но на самом деле их представления об эволюции разительно различаются: Реклю не преувеличивает важности эволюции наиболее приспособленных особей посредством борьбы отдельных представителей вида, отвоевывающих свое место зубами и когтями, а подчеркивает ценность солидарности, благодаря которой мы можем узреть содействие стихийных и контролируемых сил, ведущих к прогрессу. Реклю пишет, что «закон слепой и жестокой борьбы за существование, столь возвеличенный почитателями успеха, подчиняется второму закону – закону объединения слабых особей во все более развитые организмы, которые учатся защищаться от врагов, использовать окружающие их ресурсы и даже создавать новые. Мы знаем, что, если наши потомки достигнут тех высот, каких они только могут достичь в плане науки и свободы, они будут обязаны этим своей все более тесной близости, непрекращающемуся сотрудничеству, взаимопомощи, из которой постепенно вырастает настоящее братство»[33].

Именно к этому типу развития отсылает Геддес, излагая свою эволюционную концепцию города. Его эволюция не опирается на войну всех против всех, она черпает силы из содружества жителей. Это представление, как мы теперь знаем из исследований биолога Линн Маргулис[34] и других ученых, опирается на убедительные научные доказательства. Сотрудничество, взаимная поддержка, или, как мы говорим сегодня, симбиоз, – действительно одни из основных двигателей эволюции, это справедливо как для отдельных людей и их сообществ, так и для целых городов.

Развитию мысли Геддеса об актуальности совместной деятельности как фактора эволюции, помимо дружбы с Реклю, способствовала близость к Кропоткину, которого Геддес лично знал и ценил. Русский князь Петр Алексеевич Кропоткин, философ, ученый, один из отцов анархистской мысли и прежде всего великий биолог-эволюционист и противник упрощенных тезисов Гексли, в 1902 году опубликовал фундаментальное исследование под названием «Взаимопомощь как фактор эволюции», в первых строках которого говорится:

«Две отличительные черты в животной жизни Восточной Сибири и Северной Маньчжурии особенно поразили меня во время путешествий, совершенных мною в молодости в этих частях Восточной Азии. Меня поразила, с одной стороны, необыкновенная суровость борьбы за существование, которую большинству

Другой особенностью было то, что даже в тех немногих отдельных пунктах, где животная жизнь являлась в изобилии, я не находил, – хотя и тщательно искал ее следов, – той ожесточенной борьбы за средства существования среди животных, принадлежащих к одному и тому же виду, которую большинство дарвинистов (хотя не всегда сам Дарвин) рассматривали как преобладающую характерную черту борьбы за жизнь и как главный фактор эволюции»[35].

В этой книге Кропоткин излагает мысль, имеющую фундаментальное значение для теории городов. Он пишет, что в своих многочисленных путешествиях по самым суровым местам на планете он никогда не встречал среди растений, животных и людей, обитающих там, поведения, которое можно было бы назвать конкурентным или которое напоминало бы гладиаторскую арену, где выживает тот, кто внушает больше страха. Напротив, ему казалось естественным, что там часто и сознательно прибегают к взаимной поддержке и что в экстремальных условиях, таких как в Сибири, единственный шанс выжить для любого организма – жить в полном и безусловном сотрудничестве с остальными особями своего вида, а часто и с другими видами. И уж конечно, не в соперничестве. Кропоткин также пишет, что, как он заметил во время своих путешествий, конкуренция между особями возникает только при стечении двух важнейших обстоятельств: благоприятной и стабильной среды и изобилия ресурсов. Когда одно из этих требований не выполнено, сотрудничество и даже взаимная поддержка становятся куда более эффективной и, следовательно, благоприятствующей эволюции моделью поведения и обеспечивают выживание.

Удивительное интуитивное поведение, которое, казалось бы, идет вразрез со здравым смыслом. Мы привыкли считать причиной конкуренции нехватку ресурсов, а не их изобилие. Сколько раз мы задумывались о людях и животных, которые вынуждены яростно биться за скудные доступные ресурсы ради выживания? Это этика гладиатора: в живых останется только один – сильнейший. Кропоткин же, благодаря своим тонким наблюдениям и множеству тщательно зафиксированных примеров, в своей книге впервые научно доказывает, что именно сотрудничество – основополагающий двигатель эволюции. Эта верная и не единожды подтвержденная мысль имеет особое значение для понимания того, как следует строить города в такое время, как наше, характеризующееся нестабильностью среды (например, вызванной глобальным потеплением) и оскудением ресурсов.

Таким образом, мы можем с уверенностью сказать, что идеи симбиоза и сотрудничества, которые Геддес высказывает в своих работах о городе, в полной мере подтверждаются современным научным знанием. Если так, то он не нарушает никаких заповедей эволюции. А вот что действительно противоречит дарвиновскому учению, так это его утверждение, будто городскую эволюцию следует рассматривать как постепенное развертывание некой программы развития, присущей самому городу. Дарвиновская эволюционная теория отрицает именно эту идею: нет никакой цели эволюции, как и пути ее достижения; в том числе нет и усложнения, о котором вам, вероятно, доводилось слышать. Их нет, потому что ход эволюции невозможно предсказать, изменения могут идти в любом направлении. Единственное, в чем мы можем быть уверены, так это в том, что она будет продолжаться, непрерывно адаптируя и виды, и города к условиям меняющейся среды.

Выстраивая свою эволюционную теорию, Геддес не понимает или, возможно, не принимает того, что совокупность незначительных изменений, часто никак не связанных друг с другом, может привести к изменениям глобальным. Это одна из самых сильных идей Дарвина: мелкие случайные события способны привести к установлению нового порядка. Эволюция действует посредством не переворотов, а небольших постепенных сдвигов.

Рис. 7.В январе 1868 года Чарльз Дарвин опубликовал «Изменение животных и растений в домашнем состоянии». На этом рисунке представлены лишь некоторые из многочисленных пород голубей, выведенных человеком. Как и эти птицы, города значительно отличаются друг от друга, сохраняя при этом узнаваемую структуру.

Это одна из самых ценных мыслей для городского планирования: судьба города не отдана всецело в руки некого архитектурного агентства или административного ведомства, она зависит от действий жителей и их ежедневного выбора, в более или менее далекой перспективе незаметно, но неизбежно изменяющих структуру города. Поэтому люди, работа которых – представлять себе будущее наших городов, должны учитывать несокрушимую силу эволюции. Как много мог бы почерпнуть архитектор из «Изменение животных и растений в домашнем состоянии» Чарльза Дарвина (рис. 7)! Но вместо этого современные градостроители, похоже, остаются последними уцелевшими креационистами, все еще верящими в животворную силу чертежа.

4. Эволюция в городе

Животные

Города не только подвержены эволюции в такой степени, что их можно сравнить с живыми существами, но и способны подтолкнуть к изменению населяющие их виды. Город представляет собой настолько своеобразную и во многих отношениях экстремальную окружающую среду, что избирательное давление, которое он оказывает на живых существ, может невероятно быстро и ощутимо влиять на строение и поведение растений, животных и микроорганизмов. Изучение этого явления – одна из наиболее интересных областей исследования эволюции, имеющая особенное значение для понимания того, как она функционирует.

Для начала остановимся на понятии, которое мы будем часто упоминать на следующих страницах и о котором в этом контексте важно иметь как можно более точное представление. Термин«экосистема»впервые встречается в 1935 году в известном эссе британского ботаника Артура Тэнсли, а придумал его, по просьбе Тэнсли, другой ботаник – Артур Рой Клэпем. Тэнсли считал, что организмы неотделимы от среды обитания, с которой они «образуют единую физическую систему». Экосистемы – это «основные природные единицы», они характеризуются «исключительным разнообразием типов и размеров». При этом Тэнсли отмечает, что, хотя живые организмы считаются наиболее значимыми частями таких систем, неорганическое в них также важно, поскольку внутри системы происходит постоянный взаимообмен – не только между различными видами организмов, но и между органическим и неорганическим»[36]. Со временем значение этого термина претерпело некоторые изменения, но суть сохранилась: экологическая система (экосистема) – именно совокупность всех организмов, населяющих физическую среду, и их взаимодействие внутри нее. Организмы и физическая среда неразрывно связаны круговоротом питательных веществ и потоками энергии.

Теперь, когда у нас есть четкое представление о том, что такое экосистема, мы можем с уверенностью сказать, что город, который мы до сих пор сравнивали с живым существом, на самом деле – экосистема, состоящая из всех живущих в ней организмов (в том числе людей) и физической среды, включающей дороги, постройки, пустыри, водоемы и так далее; свойства же этой системы,

Городская экосистема обладает целым рядом особенностей, которые делают ее уникальной. Она не только вмещает более половины населения Земли, но и, вероятно, является самой быстрорастущей на планете. Стремительное расширение этого самобытного пространства, характеризующегося общими для городов по всей планете, то есть в разных климатических зонах и широтах, факторами окружающей среды – повышенной температурой, скудной растительностью, загрязнением, большим количеством водонепроницаемых поверхностей, сегментацией среды обитания, разделенной дорогами и постройками, – делает ее идеальной лабораторией для изучения механизмов эволюции. Неудивительно, что исследование судьбы видов, разделяющих с нами городскую среду, которым долгие десятилетия занимались лишь единицы, в последние годы стало одним из неизменных объектов интереса любой серьезной биологической лаборатории в мире. Результаты не заставили себя ждать: от крыс до воробьев, от одуванчиков до клевера, от комаров до водяных блох – в этой экосистеме нет вида, который прямо или косвенно не участвовал бы в глобальном эволюционном эксперименте под названием «жизнь в городе».

Первое исследование, посвященное эволюции видов животных под воздействием человека, одно из самых известных и цитируемых, а также объясняющих принцип работы эволюции, посвящено изменению цвета крыльев одной английской бабочки – березовой пяденицы,Biston betularia, – в результате загрязнения воздуха угольной сажей. В знаменитой статье, опубликованной в 1955 году, британский генетик Бернард Кеттлуэлл[37] исследовал бабочек двух окрасов, встречающихся в Великобритании: белых (типичных) и темных (карбонарий), в поисках ответа на вопрос, почему в одних районах страны шире распространены одни, а в других – другие. В районах с сохранившейся природной средой, в меньшей степени подверженных загрязнению угольной пылью, преобладала белая форма (типичная): светлые бабочки сливались со стволами берез и белыми лишайниками на стволах, в то время как темные бабочки (карбонарии) выделялись на фоне светлой коры (рис. 8) и становились легкой добычей для птиц, сокращавших их популяцию. Обратное происходило в городах и загрязненных районах вблизи городов. Там угольная пыль покрывала все поверхности, в том числе и стволы деревьев, отчего белые бабочки выделялись на их фоне, а темные сливались. В таких местах птицы охотились на первых, вторые же свободно размножались. Спустя несколько лет после публикации исследования Кеттлуэлла в Великобритании вступили в силу законы, строго регулировавшие выбросы угольной сажи. В результате введения ограничений уровень загрязнения снизился, деревья быстро вернули свой первоначальный цвет, и пяденицы за короткий период приспособились и вернули исходное соотношение особей за счет увеличения популяции белых бабочек. История с пяденицами – не только яркий пример того, как изменение окружающей среды, связанное с деятельностью человека в городских условиях, может влиять на эволюцию других видов, разделяющих с нами эту среду, но и прекрасное доказательство того, что предсказать априори выживание какого-либо вида как наиболее приспособленного невозможно, поскольку этот процесс зависит от изменений среды обитания.

Рис. 8. Biston betularia(березовая пяденица) – бабочка, получившая свое название из-за того, что любит садиться на стволы берез, существует в двух формах: светлой (типичная) и темной (карбонария). Пяденицы прославились как яркое доказательство теории эволюции: популяция, ранее почти полностью состоявшая из особей светлого окраса, в XIX веке сменила окрас на темный, так как из-за загрязнения воздуха стволы деревьев потемнели.

Большинство видов животных и растений, обитающих в городе, как внешне, так и повадками быстро приспосабливаются к новой среде. Разнообразие изменений, которые могут оказаться полезными для жизни в городе, огромно: от уменьшения зубов у нью-йоркских крыс до генетических различий у комаров, живущих в лондонском метро на разных линиях; от снижения клевером уровня защиты от хищников до тысяч способов приспособления к обитанию в городе, найденных птицами. Эти изменения поражают и сходством этих видов с нами, и гибкостью, которую они проявляют, адаптируясь к экосистеме. Однако бо́льшая часть изменений, с которыми сталкиваются городские виды, скрыта, менее занимательна и связана с противостоянием, насколько оно возможно, разрушительному воздействию человека.

Любители аквариумистики во всем мире знают рыбку киллифиш. Эта широко распространенная рыба получила свое необычное название от голландского словаkil– ручей. Большинство видов «ручейной» рыбы действительно обитает в пресных или солоноватых водах. Особый интерес ученых вызвали киллифиш видаFundulus heteroclitus– обыкновенный фундулюс (рис. 9), обитающие вдоль атлантического побережья в Соединенных Штатах. Исследователи агентства по охране окружающей среды в 80-е годы прошлого века изучали наиболее загрязненные районы Северной Америки. Они поразились, обнаружив совершенно здоровых киллифиш в водах, где уровень загрязнения углеводородами был одним из самых высоких из когда-либо зафиксированных. Это казалось невозможным, поскольку считалось, что киллифиш крайне чувствительны к такому загрязнению: если в чем-то ученые были уверены, так это в том, что не обнаружат в подобных местах этих рыб. В частности, в исследуемой местности была зафиксирована высочайшая концентрация полициклических ароматических углеводородов и полихлорированных бифенилов, то есть загрязнение веществами обширных классов, характерное для регионов с нефтяной промышленностью, чему очень немногие живые существа способны противостоять. Все эти факторы типичны для городской среды. Однако больше всего ученых, опубликовавших результаты своих наблюдений, поразила невероятная устойчивость киллифиш к подобным веществам. За жизнь нескольких десятков поколений их популяция адаптировалась к концентрации загрязняющих агентов, в 6000 раз превышающей норму[38].

Рис. 9 Fundulus heteroclitus(обыкновенный фундулюс) – небольшая рыба, живущая в солоноватых прибрежных водах США и Канады. Этот вид известен своей выносливостью, его представители способны переносить переменную соленость воды, температуру в диапазоне от 6 до 35 °C и крайне низкий уровень кислорода. Недавние исследования показали, что вид способен выжить в районах, сильно загрязненных такими химическими соединениями, как диоксины или углеводороды, модифицировав более 20 % своих генов.

На первый взгляд может показаться, что невероятные достижения киллифиш вселяют надежду на способность видов адаптироваться даже к катастрофическим изменениям окружающей среды, на то, что и мы, люди, сможем так же. На самом деле произошедшее с киллифиш вряд ли может повториться с каким-либо иным видом. Одна из причин, по которым именно эти рыбы смогли развить такую степень устойчивости к загрязнению среды, заключается в том, что их популяция огромна. По размеру популяции и генетическому разнообразию им нет равных среди позвоночных.

Во многих городских водоемах киллифиш являются наиболее распространенным видом позвоночных, в каждом насчитываются десятки миллионов особей. Невообразимые размеры популяции этих рыб обеспечивают их огромное генетическое разнообразие, которое и сделало возможным развитие устойчивости к загрязнениям. Когда популяция сталкивается с загрязнением среды, все беззащитные перед ним особи умирают и лишь некоторые счастливые обладатели нужных мутаций выживают. В каком-то смысле киллифиш удалось выжить, потому что в

Другой пример городской эволюции, удивляющий и местом, где она произошла, и видом, которого коснулась, – история с комарами в лондонском метро.Culex molestus(рис. 10) – родственник обыкновенного комара, от которого, как предполагают ученые (убедительных доказательств тому нет), он генетически отделился с тех пор, как стал обитать изолированно в тамошних туннелях, где столь успешно приспособился к среде, что во время Второй мировой войны люди, вынужденные прятаться от бомбардировок под землей на Центральной линии и станции «Пикадилли-Серкус», из всех неудобств чаще всего упоминали их болезненные укусы. В 90-е годы прошлого века Кэтрин Бирн, генетик из Лондонского университета[39], спустилась в подземку вместе с бригадой техобслуживания, собрала образцы комаров на трех разных линиях метро – Центральной, Бейкерлоо и Виктории – и доказала, что популяции отличаются не только друг от друга, но и от комаров тех же видов, живущих на поверхности. Их повадки, рассказывает Менно Шильтхейзен в своей прекрасной книге об эволюции видов в городской среде[40], как оказалось, совершенно иные. Уличные комары питаются не только человеческой кровью, но и кровью птиц и в период размножения придерживаются следующей тактики: самки должны напиться крови, после чего комары собираются в репродуктивный рой для спаривания, затем впадают в спячку. Особи в метро ведут себя совсем иначе. Они питаются исключительно кровью людей, самки откладывают яйца перед едой, спариваются комары в небольших темных пространствах, без роения и активны круглый год. На этом примере хорошо видна скорость, с которой живые организмы меняют поведение, адаптируясь к окружающей среде, созданной человеком; это должно еще раз напомнить нам, что наши действия, такие как расширение городского пространства, оказывают необратимое воздействие на жизнь других видов, и это наша ответственность, хотя сегодня она, похоже, никого не заботит.

Рис. 10.КомарыCulex pipiensвстречаются во всех уголках планеты. Самцы родаCulexбезвредны и питаются цветочным нектаром, в то время как самки для развития яиц сосут кровь позвоночных, особенно млекопитающих и птиц. В лондонском метро развился подвидCulex pipiens, который в совершенстве адаптировался к новой среде и питается исключительно кровью людей и крыс.

Один из основных вопросов при изучении такого рода адаптаций: в данном случае речь идет именно об адаптации или об эволюции? Выяснить это непросто. Например, по поводу комаров в лондонском метро дискуссия продолжается до сих пор: ученым еще предстоит решить, представляют собой эти комары новый вид или же популяцию того же вида. Это может показаться классическим ученым спором об определениях, результаты которого имеют мало значения для непрофессионалов. Но речь не столько о том, должен ли комар в метро называться иначе, нежели другие комары, сколько о том, что нам еще только предстоит выяснить, какова скорость эволюционного процесса. Действительно ли подобные изменения происходят из-за незначительных случайных мутаций и, следовательно, требуют смены бесчисленного множества поколений, прежде чем сможет образоваться новый вид? Или мы не учитываем чего-то, что может сильно ускорить эволюционный процесс? Чтобы ответить на этот фундаментальный вопрос, потребуется труд нескольких поколений ученых, но значительный вклад в их работу определенно может внести исследование городских экосистем. Именно по этой причине столь важно ответить, какое именно воздействие оказывает изменение среды на живые организмы: это эволюция, то есть генетические изменения, возникающие на протяжении жизни нескольких поколений, или просто фенотипическая пластичность, которая, несмотря на пугающее название, представляет собой не что иное, как способность того или иного существа изменять физические характеристики и поведение на протяжении жизни. Другими словами, комары в метро генетически отличаются от тех, что живут на улице, или они просто привыкли к жизни под землей? Задаваться такими вопросами необходимо, чтобы понять, как устроена эволюция.

Организм, о котором, кажется, можно с уверенностью сказать, что он именно мутировал, дабы приспособиться к городской экосистеме, – это водяная блоха –Daphnia magna(рис. 11). Это крошечное пресноводное ракообразное размером в несколько миллиметров демонстрирует удивительную приспособляемость к жизни в городе, изменяясь в ответ на жару, загрязнение и даже хищников. Без сомнений, водяная блоха – прекрасный пример комплексной адаптации посредством и фенотипической пластичности, и собственно эволюции. Если этих существ поместить в более теплый водоем – а городские водоемы теплее, чем в сельской местности, – они вырастут меньше и будут созревать и размножаться быстрее, – это классический пример фенотипической пластичности[41]. Если же блохи живут в теплых водоемах долго, поколение за поколением, их генетическая наследственность меняется, а это уже эволюция[42].

Рис. 11.Водяные блохи – крошечные ракообразные родаDaphnia, длина их тела составляет от 1 до 5 мм. Эти маленькие животные обитают в лужах, прудах, реках, их наличие считается показателем здоровья водоема. Водяные блохи, выросшие в городской среде, адаптируются к новым условиям: они имеют меньший размер, быстрее созревают и размножаются, чем блохи, обитающие в водоемах сельской местности.

Когда подобные особи меняются настолько, что больше не могут спариваться с представителями исходного вида, можно уверенно утверждать, что произошло так называемое видообразование, то есть возник новый вид. Хрестоматийный пример, на который часто ссылаются, когда говорят о видообразовании, – зяблики на Галапагосских островах, которых изучал Чарльз Дарвин. Уверен, многие из вас о них слышали. 15 сентября 1835 года, во время своего исследовательского кругосветного путешествия, Дарвин прибыл на Галапагосские острова на борту корабля «Бигль» и провел там пять недель. Исследования флоры и фауны архипелага, проведенные им за этот короткий период, безусловно, входят в число важнейших в истории науки. Галапагосы состоят из 18 крупных и множества мелких островов и известны большим количеством эндемиков (видов, встречающихся только в одной местности), изучение которых имело исключительное значение при разработке теории эволюции. На островах Дарвин наблюдал за множеством видов, которые, будучи схожими, имели небольшие, но неоспоримые различия. Так было, например, с гигантскими черепахами: рисунок на панцирях особей, живших на разных островах, различался, и с так называемыми зябликами Дарвина. Птицы с разных островов имели похожие размер и оперение, но отличались формой клюва, на которую повлиял тип пищи (рис. 12). Гениальная догадка Дарвина заключалась в том, что все эти виды зябликов произошли от общего предка. Сегодня мы точно знаем, что их общий предок заселил Галапагосские острова около 2 миллионов лет назад, чтобы затем эволюционировать, создав 18 новых видов, которые сегодня заметно отличаются друг

Рис. 12.С 15 сентября по 20 октября 1835 года Чарльз Дарвин исследовал Галапагосские острова, описывая их флору и фауну. Эта работа стала одной из основополагающих для развития его теории эволюции. В частности, Дарвин утверждал, что многочисленные виды зябликов, населяющие острова архипелага и различающиеся размерами клюва из-за разного питания, произошли от общего предка. Сегодня это явление известно как адаптивное излучение.

Давайте прочтем отрывок из «Происхождения видов», который говорит сам за себя, не нуждается в дополнительных комментариях и демонстрирует невероятную глубину мысли Дарвина в эпоху, когда – необходимо помнить об этом –наукаверила, что виды были созданы независимо друг от друга актом божественной воли:

«Наиболее поразительный и важный для нас факт представляет собой сродство видов, населяющих острова, с видами ближайшего материка при отсутствии между ними тождества. Это можно подтвердить многочисленными примерами. Галапагосский архипелаг, лежащий под экватором, находится на расстоянии 500–600 миль от берегов Южной Америки. Почти каждый обитатель его суши и моря несет на себе несомненный отпечаток Американского материка. На этом архипелаге водится 26 наземных птиц, из коих 21 или, быть может, 23 считаются хорошо обособленными видами и вообще могли бы быть рассматриваемы в качестве здесь созданных; однако близкое родство большинства этих птиц с американскими видами выражено в каждом признаке – в повадках, движениях и тонах голоса. Точно так же обстоит дело с другими животными и с большим количеством растений, как это показано д-ром Гукером в его превосходной „Флоре“ этого архипелага. Натуралист, знакомящийся с обитателями этих вулканических островов, лежащих в Тихом океане на расстоянии нескольких сот миль от материка, чувствует, что он находится на американской почве. Почему это так? Почему виды, которые, как предполагают, были созданы на Галапагосском архипелаге и нигде более, несут такой несомненный отпечаток сродства с видами, созданными в Америке? Ни в условиях жизни, ни в геологическом строении островов, ни в их высоте, ни в климате, ни в пропорциональных отношениях между различными совместно живущими классами нет ничего близко похожего на условия южноамериканского побережья; на самом деле, есть даже большое различие во всех этих отношениях. С другой стороны, по вулканическому характеру почвы, по климату, высоте и размерам существует большое сходство между Галапагосским архипелагом и островами Зеленого Мыса; но какое полное и абсолютное различие между их обитателями! Обитатели островов Зеленого Мыса относятся к обитателям Африки, тогда как обитатели Галапагосских островов – к обитателям Америки. Подобные факты не поддаются объяснению с обычной точки зрения, допускающей независимое сотворение, тогда как, по принятому здесь воззрению, очевидно, что Галапагосские острова, по всей вероятности, получили своих колонистов из Америки, благодаря ли действующим иногда способам переноса или благодаря существовавшей некогда непрерывности суши (хотя я не верю в это учение), а острова Зеленого Мыса – из Африки; хотя такие колонисты и могли испытать изменения, но принцип наследственности указывает на место их первоначального возникновения»[44][45].

Таким образом, благодаря Галапагосским островам и разным видам зябликов, населявшим их, Дарвин догадался, как рождаются новые виды. Но их рождение кажется простым лишь в теории, и его весьма сложно узреть на практике. Обратите внимание, это ни в коем случае не значит, что теория Дарвина не подкреплена научными доказательствами: их немало, в том числе и объясняющих возникновение новых видов. Вопрос только в том, как сложно наблюдать за эволюцией, поскольку изменения становятся очевидными лишь после смены множества поколений. Тут-то и вступают в игру города: это идеальное место для создания новых видов посредством особенного процесса, называемогоаллопатрическим видообразованием. За этим сложным термином скрывается довольно понятное явление. Вообразите географический барьер, отделивший часть особей от остальных представителей того же вида. Например, река разлилась и часть популяции тех, кто не умеет плавать и летать, осталась за ее пределами. Для отделенных особей физический барьер (река) будет непреодолим. Вообразите теперь, что изолированная часть популяции (территорию их обитания не случайно назвали островом, ведь слова «изолировать»(insulare)и «остров»(insula)в латыни однокоренные) продолжает развиваться в таких условиях на протяжении многих поколений. Отличающиеся условия окружающей среды со временем приведут к генетическим изменениям, в результате чего изолированные особи больше не смогут скрещиваться с первоначальной популяцией. На практике это означает появление нового вида.

Возникновение такого рода непреодолимых преград не всегда обусловлено природными явлениями: все чаще его причиной становится деятельность человека, особенно связанная с урбанизацией, которая дробит или разрушает среду, где обитают различные виды животных и растений, и порождает явления, которые в долгосрочной перспективе могут привести к видообразованию. Рассмотрим в качестве примера нью-йоркских крыс. В 2018 году группа экологов из Фордхемского университета в Нью-Йорке проанализировала геномы 262 крыс и обнаружила, что животные в разных кварталах имеют разные генетические профили[46]; то же происходило и в других городах, таких как Новый Орлеан, бразильский Сальвадор и канадский Ванкувер[47]. Причина этого явления кроется в аллопатрическом видообразовании, о котором мы уже говорили. Архитектурные преграды, дороги, каналы разделяли популяции крыс, вызывая генетические расхождения особей, обитавших в разных районах города. Как и в случае с водяными блохами или комарами в метро, отличавшимися друг от друга в зависимости от линии, генетические модификации, обнаруженные у крыс видаRattus norvegicus, следует рассматривать как первые признаки процесса, который со временем (имеется в виду довольно длительный период) может породить новые виды. Другие изменения у городских крыс касаются формы их черепа: носы постепенно удлиняются, а зубы укорачиваются. Подобные модификации, по-видимому, распространены у всех грызунов, живущих в городе: предполагается, что таким образом животные приспосабливаются к питанию пищевыми отходами.

Итак, все виды животных, которые делят с нами городское пространство, в той или иной степени меняют свои повадки. Города ставят перед видами, которые выбирают жить в них, ряд проблем, для решения которых часто требуются значительные изменения. Давайте задумаемся, к примеру, насколько сложно приходится птицам в этой новой среде. Многие из них, чтобы слышать друг друга среди фонового шума, повышают тон и громкость голоса; из-за постоянного освещения им пришлось изменить циркадные ритмы, а из-за повышения температуры они даже раньше начинают гнездование. Пока речь идет в основном об адаптивных изменениях, не приводящих

Растения

Итак, город способен кардинально менять те виды животных, которые населяют его, пока не возникнут новые, принципиально отличные от исходных. Об этом нужно помнить, ведь иначе нельзя представить себе, как сильно городская среда воздействует на ее обитателей.

Если животные подвергаются такому эволюционному давлению, следует ожидать, что оно даже более значительно затрагивает растения, которые, по очевидным причинам, еще теснее связаны со средой, в которой живут, и еще сильнее зависят от нее. Это действительно так: с растениями в городе происходят настолько радикальные и быстрые трансформации, что одно перечисление адаптивных и эволюционных изменений ранее упоминавшихся видов заняло бы слишком много времени. Поразительно, что при этом исследования растений в подобном ключе по-прежнему немногочисленны по сравнению с исследованиями животных. Тем не менее всякий раз, когда ученые берутся за это дело, результаты невероятны: растения меняют механизмы существования, стратегии защиты, поведение в целом, чтобы как можно лучше приспособиться к городской экосистеме. Кроме того, они имеют первостепенную важность, поскольку гарантируют нам выживание в городах в ближайшие годы. Изучение адаптации растений в указанных условиях должно быть приоритетным научным направлением, а не предметом интереса всего нескольких оригинальных и даже экстравагантных исследователей, интересующихся второстепенными материями вроде ботаники. Меняют ли растения повадки, чтобы адаптироваться к городской среде? Способны ли они на это? В какой степени и с какой скоростью происходят эти изменения? Вот лишь некоторые из вопросов, на которые следует дать ответы, прежде чем выстраивать какую-либо стратегию устойчивого городского развития. В числе прочего важно знать, как растения меняют собственные механизмы распространения.

Чтобы ответить на последний вопрос, в 2008 году Пьер-Оливье Шепту из Национального центра научных исследований Франции в Монпелье начал изучать[48] широко распространенное в городе растение, которое обычно растет на небольших участках земли вдоль тротуаров, но также может прорастать в расщелинах асфальта или под деревьями, – лагозерис священный –Crepis sancta(рис. 13). Оно принадлежит к семейству сложноцветных, распространено по всему Средиземноморью в измененной среде обитания, то есть в городах, а его семена обладают особенностью, которая делает его интересным примером для изучения воздействия городской среды на механизмы распространения вида. Лагозерис дает два вида плодов (а точнее – семянки): одни довольно крупные, тяжелые и лишены паппусов (пучков волосков, способствующих распространению семян ветром), поэтому они падают на землю сразу; другие, напротив, совсем легкие, с паппусами – ветер может переносить их на большие расстояния. Лагозерис растет в самых суровых городских условиях и обладает двумя механизмами рассеивания семян – это отличный объект для изучения того, как семена перемещаются в городской среде. Этот вопрос интересен тем, что основные их распространители – ветер, вода и разные виды животных – в городе поставлены совсем в иные условия, нежели в природе. Подумайте, к примеру, о видах растений, которые привыкли полагаться на действие ветра. Их много, и они широко распространены в городской среде. Однако внутри нее из-за зданий, часто довольно высоких, и других архитектурных преград ветер намного слабее, чем на открытых природных пространствах, если он вообще есть. Отсутствие ветра – одна из причин появления так называемых городских тепловых островов – городов, где температура воздуха значительно выше, чем в окружающей их сельской или природной местности. Как же виды, семена которых рассеиваются ветром, выживают в таких условиях без ветра? Шепту в своем исследовании лагозериса приводит интересные данные. Ученый заметил, что городские растения в Монпелье дают больше тяжелых семян, чем в сельской местности. Если быть точным, количество тяжелых семян в городе увеличивается с 10 до 14 %. Кажется, разница невелика, но на деле это не что иное, как первый шаг лагозериса к изменению стратегии распространения семян на более подходящую для городской среды. Поясню: для этой цели разные виды растений применяют разные стратегии. Одни производят огромное количество семян и пускают их по ветру или воде, другие используют более надежных распространителей – животных. Чтобы перенести семена, животное может, к примеру, проглотить их вместе с привлекательным для него плодом, у других растений они переносятся на шерсти животных благодаря специальным колючкам-крючкам или клейкости: этакиесемена-автостопщики,и в обоих случаях им удается найти способ перемещаться по миру. Какой бы стратегии ни придерживался вид, задача материнского растения – отдалить от себя как можно большее число семян на как можно большее расстояние. Если все они упадут рядом с материнским растением, распространения вида не произойдет, а новому растению придется конкурировать с матерью и братьями, так как они окажутся в ограниченном пространстве с ограниченным количеством питательных веществ. Картинка далеко не идеальная. Именно по этой причине лагозерис и многие другие виды производят два вида семян: одни приспособлены к распространению и могут отправиться в путешествие, другие нет – они вынуждены остаться рядом с материнским растением, чтобы «подстраховать» выживание вида на этой территории в будущем. Процент не приспособленных к перемещению семян обычно невелик – около 10 %. Примерно так же ведут себя осмотрительные инвесторы, вкладывая часть сбережений в малоприбыльные, но безопасные проекты, которые станут своего рода островком безопасности, если другие прогорят. И именно так поступает наш лагозерис, увеличивая долю тяжелых семян и тем самым гарантируя себе получение потомства в такой сложной обстановке, как в городе, с отсутствием ветра, высокими температурами и высокой вероятностью того, что семя попадет в малопригодную для жизни среду. Чтобы определить, является происходящее с лагозерисом в Монпелье обычной адаптивностью или же речь идет о мутации, французские исследователи собрали семена растения в городе и сельской местности, посадили их в теплице в одинаковых условиях и дождались, когда выросшие растения в свою очередь дадут семена. В результате растения городского происхождения произвели 14 % тяжелых семян, а сельские – 10 %. Используя математическую модель, Шепту и его коллеги определили, что мутация растений произошла всего за десять поколений. Это невероятно короткий срок.

Рис. 13.Лагозерис священный –Crepis sancta– растение семейства сложноцветных, широко распространенное в наших неблагоприятных городских условиях. Одной из характерных особенностей этого вида является производство семян двух типов: одни(слева)довольно тяжелые и без паппусов – они падают рядом с материнским растением, другие(справа)более легкие и с паппусами, позволяющими им перемещаться при помощи ветра.

«Так, значит, бояться нечего? – спросите вы. – Ведь растения во всеоружии: они

В 2017 году было опубликовано исследование[49], которое показало, что генетическая изоляция, приводящая к потере генетического разнообразия, – одна из общих проблем, с которыми сталкиваются обитающие в городах популяции, и что одна из наиболее распространенных ее причин – так называемый эффект основателя. Это важнейшая концепция популяционной генетики, о которой следует сказать несколько слов. Впервые эффект основателя был подробно описан Эрнстом Майром в 1954 году[50]; по сути, это процесс потери генетического разнообразия при заселении новой территории небольшим количеством представителей крупной популяции. Один из классических примеров этого явления – заселение в новый район мигрировавшей группы особей, генетически не связанных с его коренными обитателями. Эти новые популяции обнаруживают повышенную чувствительность к генетическому дрейфу, увеличение случаев родственного скрещивания и относительно низкую генетическую изменчивость. Иными словами, особи, образующие такие популяции, сильно похожи между собой и, как следствие, не обладают такой степенью генетического разнообразия, которая бы позволила им спокойно перенести любые изменения окружающей среды. Например, этот эффект возникает на островах, образовавшихся в результате извержений вулканов, или в местах, где разрушительное извержение подчистую стерло с лица земли все живое. Как только вулканическая лава остывает, начинается заселение территории, при котором одним из основополагающих факторов становится эффект основателя. Подобное происходило после катастрофического извержении Кракатау в 1883 году[51] или на острове Сюртсей в Исландии, о важности которого для изучения заселения бесплодных земель я уже рассказывал в своей предыдущей книге[52]. В обоих случаях в числе первых организмов-колонизаторов выступают растения, которые селятся в новой среде и создают возможность для последующего заселения животных. Однако прежде всего нас интересует то, что эффект основателя среди первых популяций, мигрировавших на новую территорию, четко заметен и измерим. У них немало общего с лагозерисом, который в небольших неблагоприятных для жизни городских районах начинает производить больше тяжелых семян: их связывает эффект основателя. Мутирующие растения становятся основателями новых популяций, которые заселяют ограниченные и, как правило, изолированные районы, то есть не вступают в контакт с растениями из соседних районов. Происходящее на островах в определенном смысле мало отличается от происходящего в городе. Это может показаться странным, но городская среда, ввиду ее заметной фрагментированности, с точки зрения эволюции похожа на архипелаг, состоящий из тысяч маленьких или крошечных островов (это может быть клумба или палисадник), отделенных друг от друга дорогами, зданиями, различными барьерами, препятствующими их сообщению, и потоком людей. В таких условиях популяции, заселяющие эти небольшие территории, имеют тенденцию быстро отмежевываться от исходной. То, что случилось с зябликами на Галапагосских островах и было замечено Дарвином, происходит с лагозерисом, водяными блохами и крысами на разрозненных островах наших городских архипелагов.

Одно из самых масштабных исследований влияния урбанизации на эволюцию видов посвящено растению, встречающемуся почти во всех городах планеты, – клеверу белому(Trifolium repens)(рис. 14) и его способности производить цианистый водород для защиты от хищников и засухи. Чтобы изучить, какой эффект развитие городов произвело на этот вид, широко распространенный в Токио и Лондоне, в Риме, Йоханнесбурге и Сантьяго-де-Чили, в 2014 году был собран глобальный консорциум –Global Urban Evolution Project, – объединивший сотни исследователей с разных континентов. Этой масштабной организации предстояло ответить на три вопроса: создает ли урбанизация в географически отдаленных частях света одинаковую среду? Во всех ли городах белый клевер под воздействием среды изменяется одинаково, то есть можно ли в его случае говорить о параллельной эволюции и связано ли это с выделением цианистого водорода? И если да, то какие именно особенности городской среды способствуют параллельной эволюции? Анализ результатов исследования, проведенного в 160 городах планеты, показал, что во всех этих местах клевер производит меньше цианистого водорода, чем тот, что растет в дикой местности на окраине города или за его пределами. Результат подтвердил предположения ученых: меньшее количество травоядных в городах ожидаемо привело к снижению выделения клевером этого вещества. Имеем ли мы дело с параллельной эволюцией, или точнее будет назвать это параллельной адаптацией, говорить пока рано. А что действительно поражает в результатах проведенного исследования, так это то, что количество цианистого водорода, вырабатываемого растениями в столь разных точках планеты, как Токио, Лондон, Фрихолд в США или Темуко в Чили, оказалось более сходным, чем его содержание в клевере, растущем в разных странах в естественной среде.

Рис. 14.Белый клевер(Trifolium repens)– растение, типичное для Европы, Северной Африки и Западной Азии как пастбищный вид. Также белый клевер является одним из самых распространенных видов в городах, поэтому именно он стал объектом глобального исследования с привлечением как ученых со всего мира(Global Urban Evolution Project), так и простых жителей городов (гражданская наука).

Это наблюдение иллюстрирует важнейший факт: вне зависимости от своих особенностей, географического положения, истории и нынешнего состояния, города в разных частях света гораздо больше похожи друг на друга, чем окружающая их природа. Иными словами, Флоренция и Йоханнесбург ближе друг к другу, чем Флоренция и ее сельские окрестности. Это еще одно и весьма убедительное подтверждение того, что наши города – это экосистемы и в этом качестве они сходны, как и тропические леса или пустыни, где бы они ни находились.

То, что городские экосистемы быстро растут и потенциально довольно сложны для выживания в них большинства живых существ, должно заставить нас задуматься.

Предсказать, как растущая урбанизация повлияет на жизнь того или иного вида, весьма непросто. Будут ли зяблики Дарвина и дальше менять пищевые привычки, а с ними и форму и размер клюва? Найдет лиTribulus cistoides, семена которого до сих пор в основном переносились птицами, другие способы распространения, например при помощи людей? На эти вопросы невозможно ответить. Связей живых существ в экосистеме слишком много, и также слишком много навязанных человеком изменений окружающей среды, поэтому попытки представить, что произойдет через несколько тысячелетий (а это ничтожный срок для эволюционных процессов), превращаются всего лишь в упражнение на развитие фантазии. Истина заключается в том, что мы не можем этого предсказать. Зато мы знаем несколько важных вещей. Например, что изучение и понимание эволюции в городской среде на редкость важно; что поддержание генетического разнообразия в городе помогает сохранить популяции и экосистему; что большее генетическое разнообразие приводит к большему видовому разнообразию, а большее число уровней пищевой цепи защищает от инвазивных видов и позволяет поддерживать воспроизводство исходной системы. Все это мы должны учитывать при строительстве городов, более устойчивых к изменениям окружающей среды, применяя методы управления и проектирования, способствующие сохранению и расширению популяций. Для этого необходимо, чтобы градостроители и администраторы осознали, какую фундаментальную роль играет в этой среде эволюционный процесс. Произойдет ли это когда-нибудь? Кажется, предсказать это еще сложнее, чем судьбу дарвиновских зябликов.

Человек

Мы привыкли думать, что эволюция – процесс настолько медленный, что мы никогда не сможем увидеть, как он повлиял на ныне живущих существ за короткую историю существования наших городов. Однако вот они – рыбы, птицы, травы, деревья, насекомые, те же вышеупомянутые клевер и зяблики, на удивление быстро меняющие поведение и внешний вид под воздействием эволюционных толчков, вызванных нашими городами. На деле почти все живые существа, подвергавшиеся исследованию, за редкими исключениями обнаруживают признаки адаптации к городской среде или, в некоторых случаях, радикальные изменения, позволяющие говорить об образовании новых видов. И все это на протяжении жизни нескольких поколений. В свете сказанного несложно предположить, что и наш вид претерпевает адаптивные изменения. В конечном счете мы, люди, тоже живые существа, и большинство из нас проживает в городах.

Между тем мало кто согласен с этим утверждением: многие считают, что мы давно отделились от эволюционного процесса. По их мнению, наш вид достиг такого развития, что теперь не зависит от естественного отбора, а наша эволюция зависит только от нас самих и более не подчиняется принципувыживания наиболее приспособленного. Их основной аргумент: о каком выживании сильнейшего может идти речь, когда большинство из нас доживает до старости? Эволюция человека окончена, теперь все в наших руках, и благодаря развитию молекулярной биологии мы сами справимся с тем, чтобы улучшить необходимые видовые характеристики.

Это убеждение зиждется на абсурдной мысли, будто мы покинули лоно природы: мы вне ее и, уж конечно, выше ее. Это чрезмерно самоуверенное утверждение лежит в основе многих наших разрушительных идей. В действительности все совсем не так: человек подчиняется природным процессам, и эволюция будет воздействовать на нас с той же силой, с какой воздействует на любой другой живой вид. Мы подчиняемся не только ее законам, но и действию городской среды: стоит лишь задуматься, и это становится очевидно. Человек более всех других видов страдает от выборочного давления урбанизации, которая влияет на смертность, демографию, особенности передачи заболеваний, уровень загрязнения воздуха, воды и почв, гигиену, питание, социальные отношения, нашу микробиоту и десятки других факторов, каждый из которых имеет фундаментальное значение для эволюции.

Что же происходит с нашим видом в городской среде и какие адаптивные изменения уже коснулись его? Это очень интересный вопрос.

Как я упоминал в этой главе, сегодня 55 % населения проживает в городах[55]. И все же у нас нет четкого понимания масштаба и скорости урбанизации. Города занимают всего 2,7 % всей суши, не считая территории Антарктиды[56]; и на этом крошечном участке планеты, где уже сегодня проживает более 4 миллиардов человек, к 2070 году будет жить 7 миллиардов (70 % населения). Это неоспоримо и в то же время довольно неожиданно: на протяжении большей части истории, около 290 тысяч лет, представители нашего вида были кочевниками, охотниками-собирателями и не имели постоянных поселений; 12 тысяч лет назад произошла сельскохозяйственная революция: мы начали возделывать землю и, вынужденные ждать урожая, стали оседлым видом. Таким образом, именно с сельскохозяйственной революции берет начало история первых постоянных поселений и первых городов, а вместе с ней

Скорость, с которой растет городское население, как я уже говорил, поражает: как и многие другие явления современности, она увеличивается в геометрической прогрессии. Как правило, на протяжении многих лет люди жили в сельской местности с низкой плотностью населения. До 1600 года доля городского населения не достигала и 5 % населения Земли. К 1800 году она достигла 7 %, а к 1900-му увеличилась до 16 %[57]. Сегодня горожан около 55 %, и мы приближаемся к тому, что почти все люди переселятся в города. Эта внезапная революция вызвана огромным числом преимуществ такой жизни, но ее последствия для нашего вида до сих пор не ясны.

Еще несколько лет назад (речь не о столетиях и не о тысячелетиях) человеческий вид отличала способность заселять любую среду на планете, выживать даже в самых тяжелых и неблагоприятных условиях. За исключением крошечных, совершенно непригодных для жизни регионов, люди сумели обжить всю Землю, включая даже наиболее удаленные ее уголки. С начала XX века мы утратили способность жить повсеместно из-за ранее небывалой концентрации представителей нашего вида в городах. И это изменение в поведении человека настолько важно, что не может не иметь весомых последствий для нашей эволюции. Мы больше не живем по всей планете, а собрались на маленьких территориях, отличающихся как уникальными, так и общими свойствами; человеческий вид по сути перестал бытьуниверсальнымвидом и сталспециализированным: разница между ними огромна, как и возможные последствия случившегося.

Универсальный вид – это вид, способный процветать в любой среде, в самых разных условиях, используя разнообразные ресурсы. Специализированный, напротив, нуждается в определенных и постоянных условиях окружающей среды. Большинство видов ни сугубо универсальные, ни сугубо специализированные, они занимают промежуточное положение, более или менее близкое к одному или другому полюсу; лишь немногие узкоспециализированные или высокоуниверсальные. К первым относятся, например, монофаги – существа, которые могут потреблять только определенную пищу: коалы, питающиеся исключительно эвкалиптом, или панды, которые едят бамбук; оба эти вида – классические специализированные травоядные, рацион которых ограничен одним продуктом. Их противоположность – универсальные виды, которые могут питаться чем угодно. Однако универсальность состоит не только в возможности питаться разной едой, но и в способности жить в разной среде. Вспомним, к примеру, галофитные виды растений. Как следует из их названия (отhals– соль иphyton– растение), они экологически и физиологически приспособлены для жизни в засоленных почвах. Их можно встретить на берегу моря, вокруг солоноватых прудов и в других подобных местах. Они способны выжить в совершенно неподходящих для большинства других видов условиях. Таким образом, в своей узкоспециализированной среде галофиты чрезвычайно эффективны, в то время как за ее пределами они чаще всего попросту не могут существовать. Вспомним кактусы, которые адаптированы к жизни в очень жарких и засушливых регионах. Там этот вид имеет преимущество перед другими; но когда условия его обитания по какой-либо причине меняются и адаптивное преимущество исчезает, такие виды вымирают значительно быстрее.

Другая важная особенность универсальных видов состоит в том, что они имеют широкое географическое распространение. Очевидно, что вид, представители которого могут жить где угодно, имеет больше возможности заселить новые ареалы, чем вид, среда обитания которого ограничена определенными требованиями к ней. Человек всегда был ярким примером универсального вида: всеядный, способный адаптироваться к таким разнообразным территориям, как пустыни, тропические джунгли или ледники; за свою короткую историю мы заселили все уголки Земли, постоянно расширяя свой ареал и прекрасно приспосабливаясь к любым условиям. Так было до недавнего времени, когда большинство людей было распределено по всей планете. Еще в 1970 году 70 % мирового населения более или менее равномерно заселяло природные зоны, но сегодня, когда более 50 % людей живут в городах, а к 2070 году их число вырастет до 70 %, можем ли мы по-прежнему называть себя универсальным видом? Напомним, что уже сегодня в Италии 72 % населения – горожане, а во Франции, Испании и Великобритании их число значительно превышает 80 %, как и на всем Северо-Американском континенте. Иначе говоря, мы стали свидетелями революции человеческого поведения, сравнимой разве что с превращением из охотников-собирателей в земледельцев. Переселившись в города, человечество свернуло на новую дорогу, характерную для специализированных видов.

Не думаю, что это преувеличение. Когда подавляющее большинство представителей вида живет в столь специфической среде, как городская, отличающаяся – напомню – высокими температурами, отсутствием растительности, водонепроницаемостью почвы, загрязнением воздуха, большой плотностью населения, а также десятками других не менее важных особенностей, и при этом вид в данной среде показывает гораздо более эффективное поведение, чем в других, тесное взаимодействие его представителей со средой и умение приспосабливаться и процветать в ней указывают на то, что он стал специализированным. На мой взгляд, крайне важно осознавать это, чтобы уберечь себя от опасностей, грозящих специализированным видам. Как уже говорилось, они процветают в своей экологической нише до тех пор, пока окружающая среда стабильна; но стоит ей по какой-либо причине измениться, перспективы вида становятся менее радужными. Так, например, после длительного периода климатической устойчивости климат так сильно изменился всего за несколько лет, что сегодня мы говорим о глобальном потеплении. Какие последствия оно может иметь для вида, который все теснее связан со столь специфической и хрупкой средой, как городская? Есть вопросы, на которые пока сложно ответить, но которыми необходимо начать задаваться. Сегодня человек мало похож на того, кем был всего несколько веков назад. Мы стали чем-то иным: мы городские люди, и тот факт, что на эту трансформацию, затронувшую несколько миллиардов человек, а не то небольшое количество наших предков, жизнь которых изменила сельскохозяйственная революция, нам потребовалось столь

Важно отметить, чтоHomo sapiensначал эволюционировать в городской вид не сейчас, а с момента, когда начал обрабатывать землю. Наш геном изменился вследствие перехода к земледелию, что в свою очередь привело к развитию городов, – и в последнее время мы стали меняться быстрее. Вспомним, к примеру, об анатомических преобразованиях, вызванных изменением питания при сельскохозяйственной революции. Зубы людей 10 тысяч лет назад был гораздо более крепкими, чем сегодня, а некоторые примерно на 10 % больше, пока мы не начали питаться мягкой пищей, которая не требует столь тщательного пережевывания; не только наши зубы, но и челюсти поколение за поколением становились все меньше[58]. Другие изменения связаны не с мягкостью пищи, а с питательными веществами, содержащимися в ней; например, значительное влияние на нас оказал переход к рациону на основе зерновых, богатых крахмалом. За короткое время благодаря развитию земледелия и активному выращиванию этих культур в распоряжении бо́льшей части человеческой популяции оказалось значительное количество прекрасной пищи, дающей много энергии и подходящей для длительного хранения, но непростой для переваривания. Чтобы смочь в полной мере насладиться этим новым и удивительным источником сил, человеку пришлось подождать (на самом деле совсем недолго), пока эволюция не даст ему эффективный инструмент для расщепления крахмала – альфа-амилазу.

Альфа-амилаза – это фермент, обеспечивающий превращение крахмала в сахар путем расщепления гликозидных связей полисахарида и производства мальтозы, которая в дальнейшем гидролизуется в глюкозу и поглощается кровотоком. Все позвоночные производят этот пищеварительный фермент в поджелудочной железе, но лишь некоторые млекопитающие, включая человека, эволюционировали настолько, чтобы производить альфа-амилазу даже во рту, где она секретируется околоушными и/или подчелюстными железами. Почти все люди сегодня имеют несколько копий гена AMY1, ответственного за производство амилазы, их числом определяется количество вырабатываемой слюнной амилазы (чем больше копий, тем ее больше). Производство нескольких копий гена, по сути, один из самых простых способов увеличить количество определенного белка, например все той же альфа-амилазы. Сегодня европеец или потомок европейца обладает пятью копиями гена AMY1, в то время как у шимпанзе из всего две. Отдельные группы населения, в рацион которых традиционно входит много крахмала, как правило, имеют большее количество копий слюнной амилазы. Так, у японцев их больше, чем у якутов: якуты генетически близки к японцам, но основу их рациона составляет рыба. Аналогичные различия были выявлены между танзанийскими племенами датога, представители которого в основном едят мясо, и хадза – охотниками-собирателями, которые употребляют в пищу большое количество клубней и кореньев[59]. Таким образом, способность переваривать крахмал развивалась как прямое следствие изменения человеческого рациона, связанного с освоением сельского хозяйства. При высоком содержании в пище крахмала большое число копий гена AMY1 позволяет производить больше слюнной амилазы, что в свою очередь повышает способность переваривать крахмал, превращая его в легко усваиваемую глюкозу. И это, без сомнения, значимое эволюционное преимущество для людей, живущих в условиях ограниченности ресурсов.

А что же происходит сегодня? Остается ли эта особенность для нас эволюционным преимуществом? Большинство современных людей, живущих в городах, очевидно, не страдают от нехватки продовольственных ресурсов. Напротив, одна из основных проблем городского населения связана с избытком производимых продуктов, ведущим к ожирению и диабету второго типа. В этих новых условиях легкое превращение крахмала в глюкозу посредством слюнной амилазы можно рассматривать как недостаток. Но значит ли это, что нам стоит ожидать снижения активности амилазы из-за избытка продуктов питания в городах? Этот вариант адаптации к городской среде кажется весьма вероятным. Учитывая скорость, с которой эволюция оснастила нас инструментами для переваривания крахмала, можно ожидать, что мы так же сможем ограничить его переваривание в случае, если его станет чрезмерно много. Вспомним бабочек, которые сначала сменили цвет со светлого на темный, а затем обратно. На деле ход эволюции человека, подвергнутого влиянию множества факторов, предсказать еще сложнее, чем ход эволюции других видов. Невозможно точно сказать, что именно с нами произойдет. Можно лишь утверждать, что эволюция продолжит воздействовать на нас, но результат этого воздействия непредсказуем.

Также мы можем быть уверены в том, что качество и количество продуктов, которые мы потребляем, оказывают значительное влияние на нашу эволюцию: радикальные изменения в рационе могут изменять нашу генетику. Мы уже видели, как это было с зерновыми. Та же история произошла с молоком.

Все млекопитающие кормят своих детенышей молоком, следовательно, любое млекопитающее в детстве, и человек в том числе, способно переваривать компоненты молока, особенно лактозу, которая является основным его углеводом. Для переваривания лактозы необходима лактаза – фермент, способный расщеплять ее на два простых сахара: глюкозу и галактозу. У большинства млекопитающих активность лактазы резко снижается вскоре после прекращения грудного вскармливания. Но у многих людей сохранение активности лактазы – результат недавней эволюции – дает возможность питаться молоком и молочными продуктами и во взрослом возрасте. Больше всего в этой истории поражает то, когда именно у человека появилась эта способность. Недавнее исследование[60] показало, что персистентность лактазы – ее активность в организме взрослого человека – развилась около 5 тысяч лет назад, то есть спустя 4–5 тысяч лет после зарождения животноводства. Иными словами, люди тысячелетиями употребляли молоко в пищу, не умея переваривать лактозу, что приводило к неприятным, хотя и не представляющим опасности для жизни последствиям, таким как диарея, метеоризм, боли в животе. Затем, вследствие некого экстраординарного события, например голода или эпидемии, люди, которые были в состоянии переварить молоко, получили преимущество и передали эту способность потомкам. Сегодня персистентность лактазы свойственна 80 % населения Европы и их потомкам, крайне редка в Африке и многих регионах Азии и практически не встречается у банту и большей части населения Китая[61].

Почему переваривание лактозы следует считать преимуществом – сложный вопрос, на этот счет выдвинуто множество гипотез. Одна из самых популярных основана на связи между кальцием, ультрафиолетовым излучением и витамином D[62]. Ультрафиолетовое излучение необходимо млекопитающим для синтеза витамина D, который, в свою очередь, нужен для правильного усвоения кальция, обеспечивающего рост и здоровье костей. Поскольку в высоких широтах мало ультрафиолетового света, у их обитателей ограничен синтез витамина D и, как следствие, снижена способность усвоения кальция. Поэтому для населения Северной Европы возможность потреблять молоко, содержащее как витамин D, так и кальций, была важнейшим преимуществом. По всей видимости, именно поэтому персистентность лактазы следует считать адаптивным преимуществом, особенно в этих широтах.

Способность переваривать крахмал

Одна из ключевых особенностей городов – большая плотность населения. Такой в истории нашего вида еще не было, и возможные последствия этого фактора нельзя недооценивать. Сегодня на площади в несколько квадратных километров проживает столько же людей, сколько раньше занимало куда более обширные территории. К примеру, в 1800 году все население Японии составляло 30 миллионов человек; сегодня это количество проживает в одном столичном регионе Токио. Изучение данных о плотности населения городов подсказывает, что мировой рекорд принадлежит Мале, столице Мальдив, где обитает 79 тысяч человек на квадратный километр, далее следует Манила – 43 тысячи человек на квадратный километр и многочисленные индийские города. Первый европейский город, находящийся в рейтинге наиболее густонаселенных, на десятом месте – Левалуа-Перре в пригороде Парижа, плотность населения там составляет 27 тысяч человек на квадратный километр. Еще никогда за всю историю нашего вида люди не жили так близко друг к другу. И в этом кроется главная причина переворота, приведшего нас к жизни в городе: нам выгодно жить вместе. Близость способствует эффективности почти во всех областях – экономической, энергетической, культурной, социальной и многих других. Быть частью единого многочисленного общества – значит умножать возможности и делить затраты.

Преимущества совместной жизни неоспоримы, но нельзя забывать и о значимых недостатках, касающихся нашего здоровья. Здравоохранение лучше развито в городах, где жителям доступны больницы и специализированные клиники, где располагаются научные центры, лаборатории и университеты, проводящие исследования, которые позволяют нам бороться с болезнями, но в то же время высокая плотность населения и постоянное контактирование жителей между собой делают город опаснейшим местом в плане возникновения и распространения эпидемий. В городе велика концентрация не только людей, но и животных, делящих с нами это пространство, – так называемой синантропной фауны, что также увеличивает эпидемиологические риски. Многие синантропные виды не только переносят заразные для человека патогены, но и являются их естественными резервуарами – их долговременными хранителями. Среди животных, распространенных в городах всего мира, хозяевами зоонозов (заболеваний, вызванных агентами, передаваемыми прямым или косвенным путем от животных к человеку), помимо грызунов, являются птицы, летучие мыши, насекомые, а также некоторые млекопитающие, например лисы в Европе[63] или еноты в США[64]. Появление таких страшных зоонозов, как чума, лептоспироз или хантавирусная инфекция, было вызвано патогенами, переносимыми грызунами, и напрямую связано с ростом урбанизации во многих развивающихся странах. И разумеется, места́ с высокой плотностью населения всегда были и будут идеальным местом для рождения новых зоонозов, сохранения старых и их распространения.

«Ибо он знал то, чего не ведала эта ликующая толпа и о чем можно прочесть в книжках, – что микроб чумы никогда не умирает, никогда не исчезает, что он может десятилетиями спать где-нибудь в завитушках мебели или в стопке белья, что он терпеливо ждет своего часа в спальне, в подвале, в чемодане, в носовых платках и в бумагах и что, возможно, придет на горе и в поучение людям такой день, когда чума пробудит крыс и пошлет их околевать на улицы счастливого города»[65][66].

Просто перечитайте Фукидида, Лукреция, Боккаччо, Дефо, Мандзони или Камю, отрывок из знаменитой «Чумы» которого приведен выше, чтобы вспомнить, какие трагедии порождали эпидемии, сопровождавшие человечество на протяжении всей его истории, и понять, что единственная возможность спастись состояла в том, чтобы бежать из города. Именно поэтому медицина уже с XIX века так сильно озабочена связью высокой плотности населения с риском возникновения эпидемий. Начиная с афинской чумы 430 года до н. э. и заканчивая нынешним коронавирусом именно города создавали идеальные условия для распространения болезни.

Учитывая давность этой проблемы, можно ожидать, что народы с долгой урбанистической историей развили бо́льшую устойчивость к болезням, нежели те, что еще не привыкли к жизни в городах. Так, по-видимому, произошло с туберкулезом – самой смертоносной болезнью из всех, что когда-либо поражали человечество: он стал причиной миллиарда смертей только за последние 200 лет[67], до сих пор ежегодно выявляется по 10 миллионов новых случаев; примерно треть мирового населения является носителем туберкулезной палочки и рискует заболеть активной формой[68].

Туберкулезная палочка(Mycobacterium tuberculosis), похоже, неразрывно связана с нашими недавними революционными изменениями. Она принадлежит к необычному семейству бактерий, которые в разные периоды своего существования заражали различных животных и птиц. Согласно классической теории, провоцируемое туберкулезной палочкой заболевание перешло к человеку с началом развития животноводства. Микобактерии человеческого туберкулеза(Mycobacterium tuberculosis)и туберкулеза бычьего(Mycobacterium bovis)генетически настолько похожи, что их иногда рассматривают как единый вид; как бы то ни было, без сомнения, это первый в целом ряду патогенов, которые время от времени передаются человеку от скота. Откуда бы ни пришел туберкулез, известно, что он стал самым смертоносным заболеванием для человека с тех пор, как мы поселились в городах, и что тысячелетия сосуществования с этой болезнью должны были привести нас к адаптации. Этому посвящено исследование 2011 года[69]: оно выявило, что жители регионов, где давно появились городские поселения, по всей видимости, выработали некое генетическое решение, обеспечивающее им устойчивость к инфекции. Исследование образцов ДНК 17 человеческих популяций в Европе, Азии и Африке и их сравнение показали устойчивость к таким исторически городским заболеваниям, как туберкулез и проказа, у людей, предки которых долгое время подвергались воздействию патогенов в этой среде: они развили иммунитет и смогли передать его потомкам. Согласно выводам ученых, от этих болезней защищена большая часть населения от Ближнего Востока до Индии и некоторых регионов Европы, где города существуют уже тысячи лет.

Таким образом, города играют важную роль в формировании избирательной устойчивости к заболеваниям. Высокая плотность населения влияет сразу на несколько аспектов жизни нашего вида; она одновременно способствует и распространению болезней, и вырабатыванию невосприимчивости к ним. Однако люди в городах погибают не только от эпидемий. Согласно результатам исследований, на долю инфекционных заболеваний приходится лишь малая доля смертей, связанных с городской средой. Больше людей погибает от загрязнения.

Согласно исследованию, опубликованному в «Ланцете»

Итак, жизнь в городе дает огромные преимущества, но в то же время сопряжена с риском. Если говорить конкретнее о масштабах опасности, скажем, что эндемичные детские болезни и эпидемии на протяжении веков обеспечивали городам отрицательные демографические показатели. Иначе говоря, в них погибает больше людей, чем рождается. Например, к 1650 году, чтобы число жителей оставалось на прежнем уровне, Лондону недоставало 6 тысяч новых горожан в год. Столетие спустя, в 1750-х годах, смертность стала такой, что сводила на нет половину роста населения всей Англии[72]. С тех пор, как человек создал первые городские поселения, и на протяжении многих тысячелетий именно они тормозили рост численности населения. До XX века уровень смертности в них в целом был выше, нежели в сельской местности; в англосаксонской литературе это явление называлигородским наказанием. Среди причин этого явления, помимо эпидемий, следует упомянуть то, что до XX века в большинстве городов не была налажена система утилизации отходов жизнедеятельности многочисленных людей и животных, а также не существовало ни методов профилактики, ни возможности лечить желудочно-кишечные заболевания, поражавшие людей из-за антисанитарии. Лишь в начале XX века продолжительность жизни в этих районах стала выше, чем вне их. Однако и сегодня отходы и загрязнение в любой момент могут изменить ситуацию в обратную сторону. В той же статье в «Ланцете» 33 говорится, что с 2000 года смертность от различных форм загрязнения увеличилась на 66 % в результате индустриализации, неконтролируемой урбанизации, роста населения и сжигания ископаемого топлива.

Что будет с нашим видом при длительном проживании большинства людей в столь непростой и опасной среде – один из многочисленных вопросов, на которые мы не можем ответить. Однако мы можем не сомневаться, что избирательное давление города будет воздействовать на нас так же, как и на другие виды, изменяя и адаптируя наши характеристики в этой новой среде, отличной от всего, с чем когда-либо сталкивалось человечество.

5. Метаболизм города

Если лучший способ понять город – это рассмотреть его как живое существо, которое рождается, развивается, умирает и подчиняется законам эволюции, то, чтобы разобраться, как он функционирует, необходимо изучить его метаболизм. Это делает сходство города с живым существом еще более явным и бесспорным. Кроме того, размышления об этом метаболизме дают доступ к целому ряду проверенных и надежных биологических методов, которые при использовании их в городских исследованиях открывают свежую и богатую научную перспективу.

Однако в первую очередь, чтобы в дальнейшем избежать проблем с пониманием терминологии, необходимо сказать несколько слов о самом метаболизме. Этим термином (от греческогоmetabole– изменение) обозначается совокупность химических реакций, необходимых для жизни организма. Метаболизм выполняет три основные функции: преобразование энергии, содержащейся в пище, в энергию, необходимую для клеточных процессов; превращение пищи в строительные материалы для организма, такие как белки, углеводы, жиры и так далее; и, наконец, устранение отходов. Таким образом, метаболические реакции можно разделить накатаболические, отвечающие за расщепление соединений, ианаболические –напротив, связанные с построением (синтезом) соединений. В первом случае, при катаболических реакциях, энергия обычно высвобождается, в то время как при анаболических реакциях она обычно расходуется. Совокупность первых и вторых реакций позволяет живым существам расти, сохранять свои основные характеристики и отвечать на вызовы окружающей среды.

Первую попытку измерить метаболизм живого существа предпринял Санторио Санторио – знаменитый итальянский врач, работавший в Падуанском университете на рубеже XVI–XVII веков. Для изучения колебаний человеческого веса и – прежде всего – фиксации того, сколько превращенного в энергию вещества исчезало, перемещаясь по телу, он построил подвижную платформу с весами, перемещаясь на которой человек мог заниматься повседневными делами. Это изобретение позволяло следить за изменением веса человека с учетом количества съеденной пищи и веса твердых и жидких выделений (рис. 15). Книга Санторио СанториоDe statica medicina, вышедшая в 1614 году, стала первым систематическим исследованием базального метаболизма.

Рис. 15.Санторио Санторио, основатель современной экспериментальной физиологии, был первым ученым, осознавшим необходимость количественной оценки явлений в медицине. Для измерения параметров он изобрел множество инструментов, которые по сей день применяются в медицинской практике, например, ртутный термометр со шкалой. Также он создал первую машину для измерения метаболизма человека. Она была описана в его книгеDe statica medicinaи представлена на этой гравюре.

Идея изучить город так же, как Санторио изучал человека, то есть измерить входные и выходные энергетические и материальные потоки, появляется уже во второй половине XIX века. Она принадлежит Патрику Геддесу – гениальному биологу и урбанисту, о котором мы говорили ранее. Напомним, что он жил во времена безоговорочной веры в промышленный прогресс, возможности которого считались безграничными. В своих исследованиях метаболизма города Геддес доказал, что безграничная урбанизация физически невозможна, но его идеи в то время не могли быть восприняты, да и сегодня их предпочитают игнорировать.

По его мысли, функционирование городов основывается на процессах, подлежащих достаточно точному измерению. В 1885 году, измерив энергетические и материальные потоки, Геддес составил таблицу с результатами, учитывавшую все входящие в городскую систему и выходящие из нее ресурсы[73]. Она содержала перечень источников энергии и материалов, необходимых для создания каждого продукта, используемого в городе.

Таким образом, город, построенный по животной модели организации, но без его эффективности метаболизма, походит на результат неудачного эксперимента, на монстра – полусапрофита, полупаразита: существо, потребляющее неограниченное количество ресурсов и накапливающее вокруг себя горы частично переработанных отходов. Он как те создания из научной фантастики, которые пожирают бесчисленное множество жертв, чтобы выжить, и обустраивают свое логово на свалке недоеденной и недопереваренной пищи. Из-за столь неэффективного метаболизма и безмерного аппетита, чтобы перерабатывать потребляемые ресурсы и складировать отходы, нашим городам нужны огромные территории, превышающие по площади сами города. Представьте паука, неподвижно сидящего в центре своей паутины: так и город сидит посреди региона, от которого зависит его выживание. Эта паутина размером с футбольное поле, а город – лишь его центральный круг. Если приводить конкретный пример, паутина Рима заняла бы в таком случае большую часть Италии – от Эмилии-Романьи до самого низа, включая острова.

Площадь поверхности, необходимой для выживания города, например того же Рима, называетсяэкологическим следом, и этот показатель – полезный инструмент для изучения влияния города на окружающую среду. Изобретатели этой меры, Матис Вакернагель и Уильям Рис, определяют ее как «инструмент учета, который позволяет оценить потребление ресурсов и потребность в переработке отходов для определенной части населения или экономики в условиях конкретной производственной зоны»[74]. Результат измерения представляет собой площадь в гектарах, необходимую для производства всех ресурсов (продуктов питания, воды, топлива, стройматериалов и так далее), используемых жителями города, и для утилизации отходов. Также аналогичным образом можно рассчитать экологический след одного человека, сообщества, города или целой страны. Существуют более и менее точные методы его измерения для городов, и здесь обнаруживаются удивительные результаты.

Например, если вернуться к Риму и измерить его экологический след, окажется, что он составляет около 20 миллионов гектаров[75]. По опыту работы со студентами я знаю, что не так просто представить себе реальные размеры поверхности, особенно когда они выражены в гектарах, арах, сантиарах и так далее. Пока речь идет о том, чтобы представить площадь 100–1000 м2, проблем не возникает: такие размеры нам знакомы. Но когда упоминаются гектары, тысячи, миллионы гектаров или даже квадратных километров, мы, как правило, не можем вообразить эту величину. Так вот, чтобы понять, каковы масштабы экологического следа такого города, как Рим, скажем, что 20 миллионов гектаров (эквивалентно 200 000 км2) – это суммарная площадь всей Южной Италии (Абруццо, Молизе, Кампания, Апулия, Базиликата и Калабрия занимают 73 223 км2), Сицилии и Сардинии (25 460 км2 и 23 813 км2 соответственно), Центральной Италии (Тоскана, Марке, Умбрия и Лацио – 58 052 км2) и Эмилии-Романьи (22 510 км2). Итак, теперь у нас есть четкое представление о том, какая площадь необходима для выживания такого города, как Рим. А если мы хотим разобраться, с чем связана столь огромная потребность в земле, нам нужно рассмотреть, как на это влияют категории потребления города. Если продолжать разговор о Риме, на первом месте окажется еда, которая составляет 27 % потребления, на втором – транспорт (25 %), далее следуют товары массового потребления (одежда, электроника, машины, книги и прочие вещи, которые приходят вам в голову), на их долю приходится примерно 15 %, жилье – около 8 %, услуги – 5 %, ресурсы, используемые различными организациями, – 14 % и государственный сектор (6 %). То, что один Рим для продолжения своего существования нуждается в большей части территории Италии, делает очевидной главную проблему городов – их невообразимый аппетит при смехотворной эффективности метаболизма.

Если они нуждаются в таком количестве ресурсов для роста и развития, необходимо, чтобы эти ресурсы производились где-то за их пределами. Очевидным следствием этого является ограничение максимальной площади, которую на планете могут занимать города. Иначе говоря, когда вы слышите, что они занимают 2 или 3 % обитаемой поверхности Земли, вам может показаться, что это немного, но на самом деле они, по всей видимости, уже превысили возможности планеты по их обслуживанию. Они физически не могут разрастаться дальше. На планете нет места для производства ресурсов, необходимых для питания большей городской площади. Чтобы они могли и дальше расширяться, а главное – чтобы могло расти их население, требуется множество материалов и энергии, которые нужно где-то взять, а затем транспортировать в город. И это не что иное, как хищническое (то есть чисто животное) отношение в условиях ограниченности земных ресурсов.

Мы видели, что 27 % экологического следа европейской столицы, например Рима, приходится на еду. С продуктами питания почти всегда связана самая значительная часть экологического следа. В городах с низким доходом доля еды нередко составляет около 50 % от него. Что это значит с точки зрения потребления ресурсов планеты? Иначе говоря: какая часть ее поверхности используется для производства продуктов питания? Эти данные необходимо

Впрочем, люди склонны думать, что площадь, предназначенную для производства продуктов питания, невозможно уменьшить: нам же надо есть, что делать, если для этого необходимо столько земли? На самом деле, если мы посмотрим, как используются эти огромные пространства, то обнаружим, что 77 % ее отдано под животноводство и лишь 23 % служат для производства растительной пищи[76]. Это настолько нелогично, что сложно поверить в разумность вида, который это придумал: 77 % земель, используемых для производства продуктов питания, отдано под животноводческие фермы, которые дают человечеству всего 18 % потребляемых им калорий! Нам без этого правда не обойтись? Можно ли вообще представить, что наделенные рассудком существа отдали землю, в четыре раза превышающую территорию США, для производства 18 % необходимых им калорий? Я убежден, что даже самый непоколебимый сторонник потребления продуктов животного происхождения увидит в этих цифрах нечто, о чем следует задуматься. Особенно если принять во внимание тот факт, что для освобождения этой территории под животноводство нам пришлось уничтожить большую часть лесов.

Почти все 300 тысяч лет существованияHomo sapiensЗемля была покрыта лесами. По оценкам ученых, еще 1000 лет назад лишь на 4 % суши, за исключением ледников и пустынь, леса́ были вырублены, чтобы освободить место в первую очередь для сельскохозяйственных угодий, обеспечивавших производство продуктов питания. Леса умеренной зоны, которые еще в XVIII веке занимали более 400 миллионов гектаров[77], сегодня полностью уничтожены, тропических также становится все меньше[78]. С 1700 года по настоящее время, чтобы освободить место для своих нужд, мы вырубили 1 млрд 800 млн гектаров леса; это почти в два раза больше площади США, если продолжать использовать ее как единицу измерения. Всего за несколько лет, глядя на время в планетарном масштабе, мы сократили пространство, отданное лесам, до ничтожных 37 % плодородных земель, и все ради того, чтобы высвободить необозримые территории для сельского хозяйства, хотя на самом деле в них нет необходимости.

Итак, чтобы выживать и расширяться, городам нужен постоянный прирост ресурсов, о котором мы мало задумываемся. Уже сегодня нам нужно 1,6 планеты, чтобы поддерживать текущий уровень жизни, а в будущем дела будут идти все хуже и хуже. По данным Всемирного банка, число представителей среднего класса – людей, которые зарабатывают от 250 до 2500 евро в месяц, – за ближайшие 20 лет вырастет с нынешних менее 2 миллиардов до 5 миллиардов человек. Еще 3 миллиарда человек станут потреблять мясо, воду, топливо, металлы и материалы и поднимут использование ресурсов Земли значительно выше того уровня, который мы видим и с которым не справляемся уже сегодня. При таких темпах роста потребления вопрос о том, как скоро планета перестанет справляться с поддержанием жизни нашей цивилизации, перестает быть риторическим и станет серьезнейшим из тех, к поиску ответа на которые подключаются многие ученые.

Иными словами, научно-фантастические проекты превращения планет в города вроде города-планеты Трантор из романов Азимова, как и мечты некоторых градостроителей об огромных городах, способных охватить бо́льшую часть Земли, – всего лишь фантазии. И причина их несбыточности заключается в ограниченном количестве ресурсов и неэффективности городского метаболизма. О последнем явлении писал еще Карл Маркс в своих первых значительных трудах об отношениях между человеком и его природной средой обитания. В «Капитале» говорится: «Вместе с постоянно растущим перевесом городского населения, которое скопляет капиталистическое производство в крупных центрах, оно, с одной стороны, накопляет историческую силу движения общества вперед, а с другой стороны, препятствует обмену веществ между человеком и землей, т. е. возвращению почве ее составных частей, использованных человеком в форме средств питания и одежды, т. е. нарушает вечное естественное условие постоянного плодородия почвы»[79][80]. И далее: «С другой стороны, крупная земельная собственность сокращает земледельческое население до постоянно понижающегося минимума и противопоставляет ему все возрастающее, концентрирующееся в городах промышленное население; тем самым она порождает условия, пробивающие непоправимую брешь в процессе общественного обмена веществ, диктуемого естественными законами жизни, вследствие чего сила почвы растрачивается, торговля выносит продукт этого расточения далеко за пределы собственной страны»[81][82].

Эту «непоправимую брешь в процессе общественного обмена веществ» сегодня мы могли бы назвать «непоправимой брешью в процессе городского метаболизма». Ресурсы Земли растрачиваются, потому что импортируются в города и теряются там из-за невозможности «возвращения почве ее составных частей, использованных человеком». Именно этот неэффективный метаболизм не позволяет городам, подобно любым живым существам, потреблять лишь необходимый минимум, а бо́льшую часть материи и энергии возвращать для использования в других циклах. Или, проще говоря, перерабатывать. Как писал Якоб Молешотт, нидерландско-итальянский физиолог и современник Маркса, мыслями которого, вероятно и вдохновлялся немецкий философ: «То, что выбрасывает человек, питает растение. Растение превращает воздух в твердые элементы и питает животное. Плотоядные животные питаются травоядными, чтобы самим стать жертвами смерти и укрепить новую жизнь в мире растений. Этот обмен материей получил название органического обмена»[83]. Да, это тот самый органический обмен, о котором говорил Маркс, и значение этого понятия сегодня расширилось, распространившись и на так называемый социальный метаболизм: это довольно продуктивный подход, благодаря которому мы можем применить инструменты исследования индивидуального метаболизма к исследованию метаболизма общественного[84], благодаря чему сумеем понять, сколько места с экологической точки зрения осталось на планете для дальнейшего роста городов и их потребления.

Идея о том, что возможно измерить социальный метаболизм города, имеет долгую историю. Если бы перед нами стояла задача точно определить момент, когда город начали рассматривать как машину, преобразующую ресурсы в отходы, мы бы назвали 1965 год, ведя отсчет с публикации «Метаболизма городов» Абеля Вольмана[85]. Именно в этой работе говорится, что в процессе метаболизма вода входит в город, а выходит из него в виде сточных вод, железо входит как материал, а выходит ломом. Вольман открывает путь для бессчетного множества исследований, которые подсчитают и подробно опишут потоки воды, материалов, энергии и питательных веществ, поступающие в город и выходящие из него во все более многочисленных кварталах. Вторым фундаментальным исследованием социального метаболизма мы обязаны Герберту Жирарде

Все несколько усложняется, когда мы пытаемся измерить метаболизм человечества. Вернее, этого не случилось бы, если бы нам нужно было просто измерить его биологический метаболизм или, другими словами, количество энергии, необходимое для того, чтобы все люди могли выжить. Базовый метаболизм среднестатистического человека составляет приблизительно 80 Вт. Он представляет собой сумму всей энергии, затрачиваемой на основные жизненно важные метаболические функции организма, такие как дыхание, кровообращение, работа нервной системы и так далее, и на него приходится 45–75 % от общего суточного расхода энергии, который составляет примерно 120 Вт[88] – приблизительно столько же требуется для работы LED-телевизора среднего размера. Это количество энергии приблизительно равно тому, что потребляют другие млекопитающие, имеющие сходную массу тела, с той разницей, что мы, люди, затрачиваем примерно четверть энергии – около 25 % базового метаболизма – на работу мозга, и это гораздо больше, чем у другие млекопитающих. Из-за этого у нас остается меньше энергии на остальные функции, например на рост: по сравнению с ними мы меньше растем; если судить по этому параметру, мы больше походим на рептилий, чем на млекопитающих[89].

До сих пор мы говорили о биологическом метаболизме. Однако человек потребляет ресурсы не только для своего биологического метаболизма (более того, его доля в общем потреблении весьма незначительна), но и для других видов деятельности, так называемого социального метаболизма. Когда вы пытаетесь рассчитать метаболизм человека в целом – сумму биологического и социального, – показатели значительно варьируются в зависимости от периода в истории человечества. Так, метаболизм охотника-собирателя можно оценить в 300 Вт, земледельца – в 2000 Вт, в то время как показатели метаболизма нашего современника – человека после промышленной революции – колеблются от 8000 Вт у англичанина до 12 000 Вт у жителя США[90]. Социальный метаболизм жителя богатой страны сегодня в 70–100 раз превышает биологический. На первый взгляд это может показаться хорошей новостью: когда во время занятий, прежде чем озвучить эти данные, я прошу студентов угадать, чему равен социальный метаболизм современного европейца, я обычно получаю гиперболически завышенные числа, не имеющие отношения к реальности. Это преувеличение рождается из распространенного мнения, что наше безумное воздействие на планету на порядки превышает то, которое оказывают другие живые существа. Когда я говорю, что на самом деле наш социальный метаболизм«всего»в 70–100 раз больше метаболизма других млекопитающих нашего размера, поначалу на меня смотрят с недоверием.Всегов 100 раз больше? Студенты не могут в это поверить: по их интуитивным оценкам, наше воздействие на Землю должно быть в сотни тысяч раз выше, а тут всего-то одна сотня… Тогда чем же объяснить всеобщую катастрофу? Однако расход энергии, в 100 раз превосходящий нормальный, чудовищен. Этого числа более чем достаточно, чтобы сравнить нас с животными, подобно хищникам, разграбляющими ресурсы планеты. Почему же эти 100 раз кажутся не столь пугающими?

В поисках способа показать, как выглядит в действительности стократное превышение метаболизма по сравнению с необходимым при нашем размере, несколько лет назад я набрел на удивительно поучительный текст Ядвиндера Малхи[91], в котором для визуализации нашего воздействия на планету используется оригинальный ход: оно связывается с массой тела. Остановлюсь на этом подробнее. Ни у каких живых существ, кроме людей, нет социального метаболизма (точнее, даже когда он есть, в плане энергозатрат его показатели незначительны), все они используют энергию исключительно для удовлетворения потребностей биологического метаболизма. В 1932 году Макс Клейбер, швейцарский ученый, занимавшийся сельскохозяйственной химией в Калифорнийском университете в Девисе, изучал метаболизм домашнего скота. В процессе поиска системы, при помощи которой можно сравнить потребности в питании животных разных размеров, Клейбер пришел к выводу, что метаболизм равен примерно 3/4 массы тела животного. Позднее выяснилось, что это соотношение, получившее название закона Клейбера, универсально и распространяется на любые организмы – от бактерий до гигантских секвой, то есть справедливо для всех существ, будь то микроорганизмы, растения или животные. Закон Клейбера можно записать формулойq~M3/4, гдеq– скорость метаболизма живого существа, аM– масса его тела. Из этого закона следует, что с увеличением веса метаболическое потребление на единицу массы становится меньше. Для наглядности возьмем мышь-полевку весом 30 г и кошку весом порядка 4,5 кг. Применив закон Клейбера, мы вычислим, что метаболизм кошки всего в 43 раза выше, чем у мыши, в то время как ее вес больше в 150 раз. Другими словами, более крупное существо потребляет гораздо меньше энергии на единицу веса. Вероятно, сокращение энергии связано со строением более крупного организма и транспортных каналов в нем, позволяющих достичь максимальной скорости метаболизма. В любом случае это отдельная история, как и то, что закон Клейбера также применим к городам[92]. Сейчас же нас интересует то, что как возможно рассчитать метаболизм существа, зная его вес, так же и его вес можно рассчитать, если известен метаболизм. И если применить обратную формулу к социальному метаболизму человека, результат окажется поразительным. Вес земледельца в доиндустриальный период, при его метаболизме 2000 Вт, должен был составлять около 2,5 т – примерно столько весит носорог, в то время как вес современного человека индустриального периода, при метаболизме 12 000 Вт (показатель жителей США), должен быть равен примерно 15 т. Это более чем вдвое больше взрослого самца слона – самого крупного среди сухопутных млекопитающих. Только представьте себе примата весом 15 т. Это же настоящий Кинг-Конг. А теперь представьте, что в Соединенных Штатах проживает 310 миллионов таких приматов. Если использовать Кинг-Конга как единицу измерения, масштаб нашего воздействия на окружающую среду становится очевидным, и даже главные скептики из числа моих студентов впечатлены этим сравнением. Миллиарды Кинг-Конгов неизбежно оказывают огромное влияние на метаболизм планеты. Я живу во Флоренции, городе с населением 370 тысяч жителей, который ежегодно посещают миллионы туристов: представьте, что там обитает многочисленная популяция гигантских обезьян, каждый день линейно преобразующих огромное количество ресурсов в отходы. Возможно, эта картина немного сгущает краски, она не учитывает, что в городе производится множество полезных

Да, сравнение с миллиардами Кинг-Конгов-разрушителей верно лишь отчасти. У нас много общего с приматами – в конце концов,Homo sapiensи есть приматы, – однако по своему поведению в городах мы более всего напоминаем социальных насекомых. С этой точки зрения наши города можно изучать как миллионные людские колонии: такую аналогию приводит Эдвард Уилсон[93], и из нее можно почерпнуть кое-что интересное. Что, если сравнить метаболизм колонии муравьев или термитов с метаболизмом человеческого города? Закон Клейбера, о котором мы говорили ранее, применим к таким объединениям так же, как и к отдельным ее представителям. Иначе говоря, если мы вычислим метаболизм колонии муравьев по их общей массе так, будто речь идет об одном гигантском муравье, закон сработает: по мере роста их численности потребление энергии на единицу ее массы (то есть на каждого отдельного муравья) будет уменьшаться. Другими словами, каждый муравей будет двигаться медленнее и расходовать меньше энергии в большом сообществе. Причина этого замедления, вероятно, кроется в том, что чем больше особей в колонии, тем сложнее каждой из них получить достаточно пищи. Однако нас интересуют не муравьи, а то, что происходит с городами по мере их роста. Люди в больших городах также замедляются? Разумеется, нет. Легко догадаться и так же легко доказать, что жизнь наших городов в этом плане противоположна жизни больших колоний насекомых. В одном из своих исследований Луис Бетанкур[94] проанализировал множество показателей городской жизни и обнаружил, что многие из них работаютсверхлинейно(по мере увеличения числа людей количество чего-либо на человека увеличивается): от скорости, с которой люди ходят, до суммы заработной платы, от депозитов в банке до количества изобретений. Другие остаютсялинейными(при увеличении числа людей показатель не меняется): таковы количество рабочих мест, домов, потребление воды. Другие, часто связанные с инфраструктурой,сублинейны(по мере увеличения числа людей их количество на человека уменьшается). Мы отличаемся от социальных насекомых: чем больше размер городов, тем больше в них людей, и – из-за бо́льших возможностей, обмена знаниями и тысяч других преимуществ – они не снижают активности.

Бетанкур писал, что города похожи на звезды, которые горят все ярче по мере увеличения их размера[95]. И действительно, кажется, что в городе все происходит быстрее: от материального и культурного производства до инноваций. Эта плавильная печь не останавливается именно потому, что по многим параметрам рост идет сверхлинейно, и для этого нужны ресурсы. Если бы количество поступающих ресурсов оставалось неизменным, подобный рост привел бы к метаболическому коллапсу. Тогда откуда берутся дополнительные ресурсы? Бетанкур предполагает, что они рождаются из инноваций, основным местом производства которых является именно город. И это предотвращает его крах. Каждое нововведение предотвращает коллапс ввиду нехватки ресурсов, но в то же время определяет, когда в будущем наступит следующий предел. Таким образом, города ждут этапы роста и сокращения роста, что, казалось бы, соответствует циклическим тенденциям, характерным для истории многих из них. Но как долго можно поддерживать нововведениями эти ненасытные печи – города, постоянно нуждающиеся в ресурсах? Ведь даже звезды в итоге гаснут: никакие инновации не могут противостоять законам физики.

Между тем мы могли бы сделать все, что в наших силах, чтобы умерить аппетит городов и превратить их линейный метаболизм в круговой. И я думаю, что в этом нам мог бы помочь иной подход к устройству города: в меньшей степени ориентированный на жизнь животных и учитывающий возможности, предлагаемые растительной формой организации.

6. Разветвленный город

Наш вид всего за несколько лет (если сравнивать срок его существования со сроком жизни Земли) превратился в силу планетарного масштаба, способную менять ход истории. Развитие человечества и его деятельность за последние 10 тысяч лет так сильно трансформировали энергетический метаболизм планеты, что эти изменения сопоставимы лишь с теми, что произошли во время заселения Земли растениями. В настоящее время невозможно предсказать, чем обернется эта революция. Правда в том, что, хотя элементарный здравый смысл подсказывает нам не наносить чрезмерного вреда экосистемам, мы не знаем, как ограничить свое воздействие на планету и не замедлить экономический рост; а тот факт, что мы, кажется, неспособны даже немного ограничить себя в потреблении, явно не сулит нам счастливого будущего. Нам необходимы инновации, и не только технологические, но и – в первую очередь – социальные. Нам нужно вводить новшества, изобретая формы глобального правительства, которое сможет свести к минимуму потребление общественных ресурсов раньше, чем мы исчерпаем их до критических показателей или же настолько, что восстановить их можно будет только ценой больших жертв. Найти способ изменить и наши технологии, и наше общество – вот основная задача и основной вызов для нашего будущего.

Какие бы решения мы ни предлагали, в одном мы можем быть уверены: нам необходимо уделить особое внимание устройству городов, иначе ничего не получится. Именно города, хоть они и занимают лишь незначительную часть планеты, являются центрами наших посягательств на окружающую среду.

В предыдущей главе мы показали, что воздействие на планету каждого жителя богатого западного города сравнимо – прежде всего визуально – с воздействием примата весом 10–15 т. Ужасающая картина, если умножить это давление на количество богатых горожан в мире. Однако, если же мы хотим получить точное представление о влиянии городов на планету, помимо описаний и образов нам необходимо обратиться к цифрам. А они говорят, что более 70 % мирового потребления энергии и 75 % потребления природных ресурсов приходится на города. Как и выброс порядка 75 % углекислого газа, и производство 70 % отходов. Исследование 2021 года[96], посвященное выбросу парниковых газов в 167 городах по всей планете, показало, что 25 мегаполисов производят 52 % всех мировых выбросов парниковых газов. Азиатские города выбрасывают их больше всего, а во многих городах развитых стран их производится значительно больше на душу населения, чем в странах развивающихся. Потребление энергии зданиями разных видов (жилыми, муниципальными, коммерческими, промышленными) приводит к выбросу 60–80 % парниковых газов от общего объема выбросов в городах Северной Америки и Европы, при этом в трети городов более 30 % выбросов приходится на автомобильный транспорт. Эти данные со всей очевидностью указывают на истинных виновников глобального потепления. Если принять во внимание, что в течение ближайших 25 лет население городов возрастет еще на 2,5 млрд человек, становится ясно, что проблему нашего влияния на планету невозможно решить без урбанистической революции.

Описанная проблема, таким образом, имеет два аспекта: во-первых, города –

Полагаю, сегодня всем известно, что глобальное потепление связано с выбросами парниковых газов, и в первую очередь углекислого – именно его человек производит более всего. В результате выброса газов их концентрация в атмосфере увеличивается и не позволяет планете охлаждаться. Из-за этого ее средняя температура растет с небывалой ранее скоростью: по сравнению с доиндустриальным периодом в мире уже стало жарче на 1,5 °C, и, согласно прогнозам, к концу века рост температур составит от 2 до 3 °C. Нет сомнений, в чем именно кроется причина этого повышения. Но мы до сих пор не можем с уверенностью предсказать, каковы будут последствия глобального потепления для планеты в целом и – особенно – для городов, нашей новой экологической ниши, где к концу века будет проживать более 7 миллиардов человек. Эта неопределенность объясняется тем, что температура воздуха влияет на все процессы на Земле: физические, химические, биологические и экологические. И предсказать с определенной точностью, что именно произойдет с климатом, циркуляцией атмосферы, круговоротом воды, уровнем морей и ледниками, крайне сложно.

Но в одном мы можем быть уверены: грядущие изменения нанесут наибольший ущерб именно городам. Многие города планеты уже сталкиваются с последствиями глобального потепления, и в дальнейшем будет только хуже. Атмосферные явления, которые вызывают осадки, пожары, штормы, засухи, будут лишь нарастать и количественно, и качественно, что грозит неминуемыми последствиями населению и экономике городов. Вспомним, к примеру, об интенсивности и длительности тепловых волн: это явление в последние годы набирает все большую силу. Тепловые волны – это периоды экстремальных погодных условий, при которых в течение нескольких дней отмечаются чрезмерно высокие температуры, часто сопровождаемые высокой влажностью и отсутствием ветра. Тепловая волна, поразившая Европейский континент летом 2022 года, унесла жизни 61 672 человек, в основном это пожилые люди и те, кто страдает заболеваниями сердечно-сосудистой системы. По оценкам исследования 2017 года, даже если мы сможем ограничить повышение средней температуры к концу столетия всего на 2 °C по сравнению с доиндустриальным периодом, что практически невозможно, количество горожан, подверженных действию смертоносных тепловых волн, превысит 350 миллионов[97]. Как мы уже говорили, в городских центрах значительно жарче, нежели в примыкающих сельских районах, что превращает города в так называемые тепловые острова.

Открытие этой разницы принадлежит лондонскому фармацевту Люку Говарду, в 1820 году опубликовавшему книгу «Климат Лондона» – первое исследование городского климата. Говард на протяжении девяти лет сравнивал температуру в центре Лондона и в ближайшей к нему сельской местности и впервые описал и объяснил феномен температурных различий, достигающих своего пика в ночное время. На сегодняшний день по вине тепловых островов температура в городских центрах в среднем на 6,4 °C выше, чем в пригородах[98] (на деле этот показатель сильно варьируется от зависимости от географического положения населенного пункта, его конструктивных особенностей и – более всего – от количества и распределения в нем зеленых насаждений).

Это обстоятельство главным образом связано с искусственным происхождением и водонепроницаемостью большинства городских поверхностей. Проницаемая почва в городе практически отсутствует, что не позволяет воде испаряться и тем самым препятствует охлаждению окружающей среды. Кроме того, многие поверхности там темные (в первую очередь асфальт, но не только), они поглощают больше солнечного тепла и в целом имеют неблагоприятные с точки зрения теплообмена характеристики. Если добавить к этому то, что в городах значительная часть энергии, используемой зданиями, промышленностью, транспортом, выделяется в виде остаточного тепла, что постройки выступают в роли барьеров для ветра, что атмосферное излучение искажается под воздействием загрязнения[99], становится ясно, почему в них становится все жарче и жарче. И если сложить все последствия изменений климата, связанных с глобальным потеплением, становится очевидно, что города – особенно те, что расположены в неблагоприятных широтах или на неблагоприятных высотах, – не лучшие места для пребывания уже сегодня, и в ближайшие десятилетия жить в них будет еще сложнее.

Если мы хотим найти выход из сложившейся ситуации, необходимо составить четкое представление о том, как будет меняться городской климат в дальнейшем. Этим занимаются специальные лаборатории, пытаясь смоделировать грядущие изменения и, следовательно, предсказать, каким станет климат наших городов в скором будущем.

Из имеющихся данных прежде всего стоит обратиться к выводам Городской исследовательской сети по изучению изменения климата, объединившей более 1200 исследователей, изучающих эволюцию климата в городских центрах. В 2018 году организация опубликовала отчет[100], основные выводы которого я постараюсь изложить в нескольких строках. На сегодняшний день 350 городов Земли находятся в зоне экстремальной жары – там, где средняя температура воздуха как минимум в течение трех месяцев не опускается ниже 35 °C. К 2050 году таких городов станет 970. Сегодня 200 миллионов человек живут в подобных местах, а к 2050 году их станет 1,6 миллиарда. В настоящее время доля городского населения, живущего в таких условиях, составляет 14 %, к 2050 году этот показатель вырастет до 45 %. При этом к тому же 2050 году более 650 миллионов людей, проживающих в более чем 500 городах, ощутят последствия снижения количества пресной воды не менее чем на 10 %; 2,5 миллиарда человек, проживающих в 1600 городах, пострадают от снижения урожая как минимум на 10 %; более 800 миллионов человек, проживающих в 570 прибрежных городах, будут подвержены риску наводнения. Эти впечатляющие данные авторы отчета представили в статье с весьма подходящим названием «Будущее, которого мы не хотим».

Множество разбросанных по всему миру лабораторий при университетах и научно-исследовательских центрах, опираясь на проверенные климатические модели, пытаются определить, каким будет климат в городах в ближайшие 30 лет. Швейцарская высшая техническая школа Цюриха при этом использует простую, но, как мне кажется, эффективную схему[101]: в пару к каждому городу подбирается другой город, климат которого сегодня схож с тем, что предположительно установится в первом городе в 2050 году. Прогнозы показывают, что в среднем к 2050 году климат в определенных населенных пунктах будет таким, какой сегодня обнаруживается в тех, что расположены на 1000 км южнее. С этой точки зрения в 2050 году Рим будет походить на нынешний Измир, Лондон – на Барселону, Париж – на Стамбул, а Мадрид – на Марракеш[102]. В Мэрилендском университете США тем же способом предсказали судьбу 540 американских городов в более отдаленной перспективе 2080 года. Результаты не принесли сюрпризов: их климат станет

Таким образом, во многих университетах в последние годы нашли способ наглядно и достоверно представить, что произойдет с нашими городами в будущем. Цель подобных исследований состоит в том, чтобы сделать очевидным для как можно большего числа людей климатическое будущее мест нашего обитания. Однако их стараний, кажется, недостаточно, судя по тому, что большинство по-прежнему не интересуется проблемой глобального потепления или же относится к ней скептически.

В любом случае, даже если мы сумеем со значительной долей уверенности предсказать, что ждет наши города через 30 или 50 лет, это не даст ответа на главный вопрос: что мы можем сделать, чтобы они стали более устойчивыми к неизбежным изменениям? И – что еще важнее – что сегодня для этого делается? Начнем с последнего вопроса, на который, к сожалению, ответить проще.

В подавляющем большинстве городов не делается ничего: человек ведет себя так, будто проблемы не существует. В некоторых разрабатываются планы действий, которые почти всегда включают системы раннего предупреждения, изменения рабочего времени на открытом воздухе, в редких случаях – создание прохладных укрытий, где горожане могут отдохнуть. И лишь немногие дальновидные городские власти пытаются решить проблему в корне и охладить, насколько это возможно, сами города. Здесь следует упомянуть опыт Сеула, где для минимизации тепловых островов и загрязнения воздуха мелкодисперсной пылью посадили 16 миллионов деревьев, а также попытки европейских столиц, таких как Париж и Берлин, сделать поверхности максимально проницаемыми, заменив прежние пространства зелеными насаждениями и популяризируя идею озеленения крыш и стен зданий. Эти шаги позволяют уменьшить эффект тепловых островов и в то же время помогают городу адаптироваться к проливным дождям, которые грозят усилиться в будущем. Иначе говоря, что-то предпринять можно, и быстро: стоит лишь захотеть это предпринять. Почти во всех случаях достаточно посадить как можно больше деревьев, чтобы добиться максимальной проницаемости. Но многие ли города пытаются что-то делать? По пальцам можно пересчитать. Почти все ограничиваются показными выступлениями, реальная польза которых обратно пропорциональна красочности их освещения в средствах массовой информации.

Очевидно, что, как и в любой подобной ситуации, при выборе стратегии реагирования на экологический кризис мы можем извлечь ценные уроки, анализируя то, как в прошлом адаптировались другие живые существа. Так что же делают остальные жители нашего общего дома? Как они реагируют на проблему глобального потепления? Если отвечать на этот вопрос предельно кратко: они мигрируют.

Вся долгая история Земли – это непрерывная последовательность изменений климата, тектоники, мирового океана, на которые живые существа всегда отвечали, используя умение менять ареал распространения. Представители любых видов, будь то животные, способные переселяться в течение жизни отдельной особи, или растения, меняющие место обитания поколение за поколением, имеют тенденцию перемещаться из враждебной среды в более пригодную для выживания. Это общее правило, оно не допускает исключений: когда условия ухудшаются, живые существа мигрируют в поисках лучших условий. И это повод уделить внимание этим перемещениям и подумать, могут ли они затронуть и наш вид.

Начнем с морских существ, которые реагируют на повышение температуры в океане гораздо быстрее (примерно в 10 раз), чем наземные на изменение температуры воздуха. В течение нескольких десятилетий более 80 % морских видов мигрировали в другие места, изменив механизмы размножения и выкармливания детенышей. Некоторые уже переместились примерно на 1000 км от места, где обитали несколько десятилетий назад[104].

Наземные животные поступают так же: медведи, волки, рыси, белки, немногочисленные сохранившиеся виды лягушек и многочисленные виды насекомых мигрируют в поисках более прохладного климата. Изучение более 4000 видов по всей планете показало, что около половины из них коснулась миграция, а перемещение в среднем превышает 15 км за десятилетие.

Патогены также перемещаются вместе со своими носителями: сегодня малярия обнаруживается на все больших высотах[105]: вместе с комарами она добралась до горных склонов в Эфиопии и Колумбии, хотя всегда считалось, что проживание в этих регионах на определенной отметке гарантирует защиту от малярии. То же происходит с лейшманиозом, потенциально смертельной болезнью, когда-то считавшейся тропической, которая двигается на север вместе с паразитом-переносчиком[106]. Подобные миграции свойственны не только человеческим патогенам: спутники растительных культур ведут себя так же.

Дальние перемещения видов приводят к непредсказуемым результатам. Когда один вид мигрирует, вместе с ним мигрируют и другие, зависимые от него. Таким образом могут перемещаться – и уже перемещаются – целые трофические цепи, и это грозит нашему обществу беспрецедентными последствиями[107]. Перераспределение видов, как в региональном, так и в глобальном масштабе, влияет на функционирование экосистем, производство природных ресурсов, продовольственную безопасность и целый ряд иных важнейших процессов, например на распространение заболеваний или процессы поглощения углекислого газа. И нам бы стоило задуматься об этом.

Растения также подвержены массовому бегству в более подходящие для выживания места. Исследования, касающиеся передвижения мировой растительности на север или на большие высоты, ведутся десятилетиями. В Испании популяции европейского бука(Fagus sylvatica)и каменного дуба(Quercus ilex)быстро перемещаются вверх по склонам гор. Дуб достиг высот, которые раньше занимали буковые леса, а бук, в свою очередь, переместился на те, что ранее считались непригодными для деревьев[108]. В Скандинавии ели(Picea abies)встречаются сегодня на отметке на 250 м выше той, где они росли в 70-е годы прошлого века, а березы(Betula pendula)сегодня распространены на высоте 1400 м над уровнем моря, хотя до 1955 года не было зафиксировано ни одного случая роста этого дерева выше 1095 м над уровнем моря[109]. О подобных явлениях вам расскажет любой житель горных районов.

Если посмотреть издалека на склоны высоких гор, можно заметить четкую линию, разделяющую нижнюю часть, где растут деревья, и верхнюю, где деревья внезапно исчезают, как правило, уступая место исключительно травянистым растениям. Она называется линией деревьев[110] (рис. 16), выше нее экологические условия непригодны для их существования: чаще ввиду слишком низкой температуры. Вот уже много лет линия деревьев поднимается из-за повышения температур на планете: от Норвегии до Сицилии, от Пакистана до Кореи. Последнее исследование, проведенное посредством анализа спутниковых снимков[111], охватило почти миллион километров этих линий по всему миру – 243 горных хребта, где высота роста деревьев варьируется от 489 м на горе хребта Чаятын в Хабаровском крае (Россия) до 4528 м на горном хребте Рувензори в Восточной экваториальной Африке. С 2000 по 2010 год 70 % этой границы в мире поднималось в среднем со скоростью 1,2 м в год. Самое быстрое изменение ее уровня наблюдалось в тропиках

Рис. 16.На этой иллюстрации из атласа 1848 года, вдохновленного открытиями Александра фон Гумбольдта, отца современной фитогеографии, отмечена высота, на которой растут растения в разных широтах и климате. В последние годы из-за глобального потепления максимальная высота произрастания различных видов растений постоянно увеличивается.

Растения не только распространяются на все больших высотах, но и мигрируют на север. В некоторых регионах, там, где глобальное потепление проявляется сильнее всего, например в Арктике, скорость этой миграции может превышать 50 м в год (рис. 17), а на остальной части планеты она составляет несколько метров в год. Но с какой бы скоростью ни двигались растения – 50 или 2 м в год, – для многих видов ее может быть недостаточно, чтобы избежать последствий глобального потепления. И это настоящая беда: если потепление будет менять окружающую среду со скоростью, превышающей темп перемещения наших лесов, могут наступить трагические последствия. Поэтому некоторые, самые дальновидные страны создают системы вспомогательной миграции растений, благодаря которым отдельные виды перемещают в новые районы в надежде, что им удастся их заселить.

Рис. 17.Ледник Педерсен расположен на Аляске, в Национальном парке Кенай-Фьордс. На этих двух снимках представлен его вид в начале XX века(вверху)и в 2005 году(внизу). Менее чем за 100 лет ледник отступил на 0,93 мили, уступив место растениям, в том числе ольхе и ели.

Одним из самых очевидных последствий глобального потепления для жизни растений является внезапное и ранее невиданное перемещение на север многих сельскохозяйственных культур руками человека. За малое количество лет произошли глобальные изменения в выращивании растений в разных географических регионах. Например, еще несколько десятилетий назад северной границей ареала оливковых деревьев – одного из видов-символов средиземноморской цивилизации – считались итальянские Апеннины. Севернее Тосканы оливковые деревья росли лишь в паре небольших областей – в Лигурии и вокруг озера Гарда (в обоих этих местах специфический микроклимат). Сегодня оливки выращивают по всей Италии, вплоть до склонов Альп, значительно дальше 45-й параллели, которая долго считалась непреодолимым для этого дерева рубежом. Еще более примечательны изменения, происходящие с другим растением – также символом Средиземноморья – виноградной лозой. В последние годы связанные с ним промыслы все больше смещаются на север: сегодня виноградники, дающие сырье для вина массового производства, есть даже в Норвегии и Дании. Крупные французские производители покупают землю для посадки новых виноградников между Нормандией и Кентом, рассчитывая на сокращение площади в традиционных винодельческих регионах из-за глобального потепления и повышения температур в Нормандии и Бретани, где уже несколько лет делают первые красные вина. Великобритания, известная своим пивом, по прогнозам, планирует в ближайшие 10 лет удвоить площадь виноградников в связи со спросом на местные игристые вина. Движение на север, скорость которого, кажется, не собирается сбавляться, привело к тому, что даже на юге Швеции из-за повышения средней температуры примерно на 2 °C за последние 30 лет сегодня располагается более 200 гектаров действующих виноградников, и, по мнению многих профессиональных виноделов и энологов, их площади в ближайшие годы кратно увеличатся.

Разумеется, миграции на север подвержены не только средиземноморские культуры: тропические растения также передвигаются. Вследствие этого Южная Италия, Сицилия, Андалусия и другие регионы Южной Европы стали производителями манго, папайи, авокадо, личи, анноны, бананов высшего качества, которые высоко ценятся потребителями. Остается понять, что будет с тропическими странами, из которых пришли эти растения и в которых они традиционно культивировались. Во-первых, они будут испытывать все больше трудностей в выращивании этих культур из-за глобального потепления, во-вторых, им придется столкнуться с конкуренцией со стороны северных регионов, расположенных ближе к основным рынкам сбыта. И это один из бесчисленных примеров того, как из-за богатого северного мира на жителей беднейших стран обрушиваются несчастья.

И хотя сельское хозяйство для многих стран – одна из основ экономики, конкуренция на рынке, к сожалению, не единственная и не самая страшная проблема, с которой предстоит столкнуться самым жарким регионам мира в связи с глобальным потеплением. Уже сегодня аномальная жара и засуха сделали заметную часть территории Земли необитаемой, и в ближайшие годы ситуация будет только ухудшаться. Больно даже думать об этом, но, согласно большинству прогнозов, в следующие 30–50 лет значительная доля территорий на планете станет слишком жаркой для жизни людей. И это не апокалиптическое пророчество, а результат все более многочисленных исследований[112].

Наш вид, как и любой другой, может выжить лишь в среде с определенными ограничениями. Несмотря на наши огромные технологические достижения, эти ограничения по-прежнему существуют и мы не можем преодолеть их. Среди них решающее значение имеет температурный диапазон, в котором возможно наше проживание. Тысячелетиями человек процветал при среднегодовой температуре порядка 11–15 °C. Эти условия оптимальны для людей, сельскохозяйственных культур и скота, они обеспечивают нам нормальный рост и развитие. И такая температурная ниша, не претерпевавшая значительных изменений, позволяла человечеству спокойно жить в течение тысяч лет; теперь же температура меняется с невиданной ранее скоростью. Недавнее исследование[113] показывает, что, если текущий ход глобального потепления не изменится (то есть если мы продолжим бездействовать в этом отношении), в ближайшие 50 лет мы станем свидетелями роста температур, при котором в районах, сегодня являющихся домом примерно для трети мирового населения, среднегодовая температура превысит 29 °C (рис. 18). В настоящее время такие цифры фиксируются только для 0,8 % поверхности Земли – в основном в Сахаре. При этой температуре невозможно не только ведение сельского хозяйства и животноводства, но и выживание.

Чтобы прояснить этот аспект, необходимо сказать несколько слов об особом способе измерения температуры – так называемойтемпературе влажного термометра. Что это? Это мера, сочетающая температуру сухого воздуха, которую мы видим на обычном термометре, и влажность: вместе эти два параметра определяют, насколько опасны условия окружающей среды для человека. Название ее связано с тем, что, если обернуть термометр влажной тканью, он будет охлаждаться из-за испарения воды, а степень его охлаждения будет зависеть от влажности воздуха. Если влажность воздуха высока (то есть воздух уже насыщен водой), то испарение будет ограничено, а значит, будет ограничено и понижение температуры. Иначе говоря, чем выше влажность воздуха, тем ближе температура влажного термометра

В связи со сказанным актуален вопрос, превышен ли указанный рубеж сегодня на планете и где именно. Исследование 2020 года[114] сообщает, что в некоторых прибрежных субтропических населенных пунктах уже была зафиксирована температура влажного термометра 35 °C, пусть и всего на несколько часов. Это может показаться хорошей новостью, но на деле это совсем не так: согласно прошлым исследованиям, превышение критического для человека температурного порога должно было случиться лишь через несколько десятилетий. В том же исследовании говорится, сколько раз в разных частях планеты была достигнута температура влажного термометра 30 °C, пока еще считающаяся аномальным показателем влажности и тепла: с 2017 года количество таких случаев удвоилось. Также было зафиксировано около 1000 случаев достижения температуры влажного термометра 31 °C и около десятка выше 35 °C – в Пакистане, Индии, Саудовской Аравии, Мексике и Австралии. Другими словами, многие регионы планеты близки к температурному пределу, который сделает их необитаемыми. Если принять во внимание, что верхний предел 35 °C установлен теоретическими исследованиями, а исследования, опирающиеся на эмпирические данные, как правило, снижают этот показатель примерно до 31,5 °C[115], ситуация видится еще более тревожной.

Рис. 18.Если мы не изменим нашего отношения к глобальному потеплению, то ожидается, что к 2070 году среднегодовая температура выше 29 °C будет наблюдаться на значительной части территорий Южной Америки, Африки, Ближнего Востока, Индии и Океании (закрашено светлым), тогда как сегодня такие показатели характерны только для некоторых районов Сахары.

Поскольку от глобального потепления в первую очередь пострадают самые бедные регионы, логично ожидать массовой миграции их населения на север. Это кажется простой констатацией того, что ждет нас в будущем, возможно ближайшем. Но на деле последствия этого факта сложно себе представить. Уже сегодня весь богатый мир закрывает свои границы даже для нынешнего скромного количества мигрантов. Что будет, когдамиллиардычеловек начнут переселяться, чтобы выжить? Я не говорю об идеальном мире, но даже в мире хоть сколько-то рациональном люди должны подготовиться к этому неизбежному следствию. И я надеюсь, мы докажем разумность своего вида, потому что нас ждет век великих переселений, и надеяться, что нам удастся этого избежать, глупо. Не только животные и растения мигрируют из-за изменений окружающей среды, для нас, людей, ответ тот же: нужно двигаться. Мы называем себяживотными, потому что мыживые, то есть можем передвигаться. Пытаться предотвратить миграцию животных (включая человека) значит не давать им следовать собственной природе – пользоваться единственным известным им способом решения любых проблем. Вместо того чтобы предотвращать миграцию, мы должны признать, что это один из наиболее эффективных и быстрых ответов на климатический кризис.

Более того, частичная миграция человеческого вида затронет не только население обширных регионов, которые станут непригодными для жизни, но и жителей многих богатых городов, в которых также скоро станет слишком жарко. Высокие температуры не пощадят никого – ни богатых, ни бедных. Так, в ближайшие годы из Бангладеш мигрирует не только треть населения, проживающая вдоль низких берегов, которые исчезнут под водой, но и жители многих богатых регионов, отчасти вынужденно, отчасти для того, чтобы чувствовать себя в большей безопасности. Жителям уэльских прибрежных деревень, например Фэрборна, придется покинуть свои дома по той же причине, что и жителям Бангладеш, – из-за повышения уровня моря и затопления берегов. Они станут первыми климатическими мигрантами в Великобритании, но не будут единственными. Британская Национальная метеорологическая служба сообщает, что в целом по стране уровень моря вырос на 15,4 см с 1900 года и к 2100 году при неблагоприятном климатическом сценарии это повышение может достигнуть одного метра. Не только Великобритания, но и многие другие страны мира столкнутся с проблемой крупной климатической миграции, если уровень моря будет расти в соответствии с нынешними прогнозами.

Также нельзя забывать о демографическом факторе: население планеты будет продолжать расти, пока не достигнет цифры около 10 миллиардов человек примерно к 2060 году, причем наибольший рост придется на тропические регионы, из которых население будет вынуждено двигаться на север вследствие глобального потепления. На тот самый север, где люди, напротив, вовсе перестали рождаться, пожилых становится все больше, а рабочей силы для их обслуживания все меньше. Это экономически и социально неустойчивое состояние, которое рано или поздно (чем раньше, тем лучше) заставит Европу и США начать делать все возможное, чтобы привлекать мигрантов, а не отталкивать их. Это простой здравый смысл. Нам придется сделать шаг назад и вернуться во времена, когда государство, заинтересованное в компетентных специалистах и налогоплательщиках, было сосредоточено на предотвращении отбытия граждан, а не их прибытия.

Если большому количеству людей – целым нациям – придется мигрировать, часть из них разместят в существующих городах, а для других будут построены новые – в северной части планеты. Вопрос в том, как выстроить эти новые города, чтобы они были устойчивы? А еще важнее – как преобразовать существующие, чтобы они могли справиться с этим вызовом? Как подготовиться к такому множеству изменений? Живые существа мигрируют, используя способность двигаться, чтобы отойти подальше от источника проблемы, и в некотором смысле даже новые города – те, что неизбежно появятся севернее существующих, – можно считать частью миграционного процесса. Но когда речь идет о уже имеющихся городах, которые не могут перемещаться, какие подсказки нам может дать наблюдение за природой? Иначе говоря, какие живые существа доказали, что умеют сопротивляться изменениям условий среды, не меняя место обитания? Я нисколько не сомневаюсь, что ответ на этот вопрос однозначен: деревья. Только среди деревьев мы находим примеры противостояния изменчивости на протяжении тысячелетий; не случайно старейшие из ныне существующих городов и старейшие из деревьев сопоставимы по возрасту.

Итак, именно деревьями должны вдохновляться города. Давайте посмотрим, какие характеристики делают деревья выносливыми долгожителями, и попытаемся выяснить, могут ли города перенять какие-либо из них.

7. Город-растение

На юго-западе Сардинии, рядом с небольшим городком Вилламассарджия, уже более тысячи лет растет великолепная оливковая рощаS’ortu mannu– в переводе с сардинского «большой огород»; и я советую всем посетить ее, чтобы понять, что значит сопротивляться изменениям, как дерево. Я много

Самое впечатляющее и известное дерево этой рощи – олива с гигантским стволом в обхвате: 16 м. Ее имяSa reina– Королева (рис. 19). Это невероятное дерево, одновременно чрезвычайно мощное и изящное. Даже если не знать его имени, любой, кто хоть сколько-то небезразличен к красоте, заметит его королевское величие. Тот, кто оказывается рядом сSa reina, своими глазами видит, как более чем тысячелетняя история обретает материальную форму. Ствол закручивается, накладывается слоями сам на себя, запутывается, лишенный четкого и определенного порядка. Тем, кто знаком с базовыми понятиями физики, я могу сказать, что это дерево – реальное воплощение странного аттрактора, а тем, кто не знает, что такое аттрактор, и уж тем более странный, советую просто представить огромный скрученный ствол: картинка будет примерно такая же. И неважно, самое ли это большое и долгоживущее дерево в Средиземноморье. Да, оно огромное и древнее, в этом не может быть сомнений, но уникальным его делает другое. Оно уникально тем, что считает себя бессмертным. По крайней мере, именно об этом я думал, глядя на него. Ни одно животное неспособно так воплотить в себе идею силы. Слон и синий кит? По сравнению сSa reinaони лишь хрупкие беззащитные создания.

Рис. 19.Модульная структура и разветвленное строение делают деревья чрезвычайно устойчивыми благодаря тому, что они легко адаптируются к изменениям окружающей среды. Оливковое дерево на фото носит имяSa reina– в переводе с сардинского «королева». Это дерево – великолепный пример долгожительства и выносливости, свойственных деревьям оливковой рощиS’ortu mannu, неподалеку от Вилламассарджии.

Одна из интереснейших особенностейSa reinaи многих его многовековых товарищей вS’ortu mannu– большие пустоты внутри огромных стволов: иногда они почти полые. Как при этом деревьям удается сохранять здоровье и активно расти? Только представьте, что было бы, случись такое с любым из ранее упомянутых животных. Смог бы слон жить без большей части тела, как деревья вS’ortu mannu? Да он и без небольшой не выжил бы. Достаточно удалить один жизненно важный орган, пусть даже крошечный, и животное погибнет. А ведь это всего-навсего фунт плоти. Так что же делает деревья долгожителями? В чем их секрет? Как оливам вS’ortu mannuудается жить на протяжении тысячи лет? Секрет заключается в их модульном устройстве: у них нет ни отдельных, ни парных специализированных органов. Секрет в том, чтобы распространять, а не разделять функции. Иначе говоря, в том, что они растения, а не животные.

Давайте сделаем шаг назад и подумаем, что принципиально отличает растения от животных. Движение! Я уверен, это первое, что бросается в глаза. Растения неподвижны. Эта их особенность поражает нас больше всего, хотя она не самая важная и в целом не вполне соответствует действительности. Тем не менее давайте сперва поговорим о движении: движение для нас, животных, равноценно жизни. Мы не можем представить себе живое существо, неспособное двигаться. Как мы уже говорили, для животных передвижение – ответ на любую проблему. Мы даже представить себе не можем, что на давление со стороны окружающей среды можно ответить, не перемещаясь. Мы живы, пока в силах двигаться, и именно поэтому мы не можем вообразить себе никакую форму жизни, не говоря уже о разумной, которая двигаться не способна. Уверенность в том, что движение равноценно жизни, настолько сильна в нас, что все, что не движется, не заслуживает нашего внимания.

Проведем мысленный эксперимент. Представьте: в погожий весенний день, в субботу, мы находимся на городской площади в Италии. Площадь переполнена: несколько сотен человек наслаждаются солнцем и болтают между собой. Вдруг посреди нее проявляется нечто, явно имеющее внеземное происхождение (будем считать, на нем написано, откуда оно родом). Это довольно большой, яйцевидный и шероховатый предмет, высотой метра полтора. На первый взгляд он неподвижен, внешне не похож ни на что известное нам и определенно чужероден. Не зная, что это такое и может ли оно представлять опасность, мы держимся на расстоянии вытянутой руки, образуя ровный круг, в центре которого находится таинственный предмет. Каждый спешит высказать предположение о том, что́ это, некоторые из них настолько невероятны, что вызывают смех в толпе. Мы на итальянской площади в прекрасный субботний весенний день, не забывайте, никто не хочет упустить возможности повеселиться. Вскоре встает вопрос, что с ним делать. Хозяин кафе вызывает полицию. Тогда кто-то из толпы решает воспользоваться шансом и похвастать своей храбростью перед публикой, выходит вперед и после нескольких заходов, прерванных подбадривающими выкриками одной половины толпы и испуганным писком другой, наконец вытягивает ногу как можно дальше и касается предмета кончиком ботинка. Ничего. Тот не двигается. Это хороший знак: он не выглядит опасным. Смельчак пробует снова, на этот раз толкает с большей силой, потом еще и еще. Снова ничего: предмет не двигается. Похоже, он неживой, и уж точно не обладает разумом. Теперь многие подходят и трогают его. Кто-то с научным подходом внимательно изучает таинственный объект в поисках чего-либо хоть смутно напоминающего органы. Но он ничего не находит, – значит, окончательный вердикт вынесен: это нечто не живое и не разумное. Об остальном позаботятся ученые. Прибывают службы и составляют протокол о незаконном захвате государственной земли неизвестными лицами.

Я так увлекся этой историей, поскольку она позволяет сделать верное заключение: если что-то не движется и не имеет узнаваемых органов, в наших глазах оно ничего не стоит, потому что не похоже на нас. Мы точно так же не в состоянии понять растения, как и этот инопланетный предмет. Как форма жизни они для нас непостижимы, потому что им не хватает главной отличительной способности всего живого – движения. На самом деле, как я уже говорил, то, что растения не двигаются, не совсем верно. Правильнее было бы сказать, что они не двигаются с того места, где родились и укоренились. В любом случае, если оставить в стороне вопрос подбора слов, именно неспособность двигаться и укоренение дают растениям необычайную устойчивость, определяющую их устройство. Дело в том, что живому, но

Секрет их устройства и, соответственно, их стойкости прост и заключается в отсутствии одиночных и парных органов. Представьте, что было бы, если бы одно из оливковых деревьевS'ortu mannuбыло устроено как животное со специализированными органами: имело пару легких для дыхания, один желудок для переваривания пищи, два глаза, чтобы видеть, один мозг, чтобы размышлять, и так далее. Первого же микроскопического повреждения, любого отверстия, проделанного насекомым в жизненно важном органе, хватило бы, чтобы убить его. А чтобы жить тысячелетиями, не стоит иметь уникальных и незаменимых частей тела; необходимо, чтобы все жизненно важные функции равномерно распределялись по телу, а не зависели от специализированного органа. Устройство растений именно таково: они распространяют и распределяют все функции таким образом, чтобы справиться с любыми катастрофическими ограничениями без потери функциональности. И это полная противоположность организации животных, основанной на строгой иерархии и специализации, при которой потери одного органа достаточно, чтобы рухнула вся система. Животное действительно устроено иерархически, что предполагает главенство мозга, управляющего рядом одиночных и парных органов, каждому из которых поручена особая и определенная функция. Ту же модель мы воспроизводим в любой организации, создаваемой человеком: просто представьте себе любую выстроенную нами структуру, и вы увидите это. От администрации муниципальной организации до совета директоров акционерных обществ, от глав академии в любой точке земного шара до руководства библиотеки, от правительства страны до управляющих компаний многоквартирных домов – всё, и, уж конечно, наши города тоже, задумано и устроено в соответствии с единственной схемой, которую мы можем помыслить, той, по которой устроены мы сами: животной иерархической и специализированной модели.

Следует остановиться на том, почему мы так устроены. Каковы преимущества этой организации, которую мы всюду копируем? На самом деле преимущество лишь одно – скорость. Мы устроены таким образом, чтобы быстро реагировать на изменения окружающей среды. Это единственное реальное преимущество пирамидальной и иерархической модели организации: за все решения отвечает голова, поэтому они рождаются и исполняются в кратчайшие сроки. И не важно, с какой проблемой мы столкнулись, ответ всегда будет один: нужно двигаться. Перемещение из жарких мест в холодные, из голодных областей в те, где пища доступна в изобилии; нужно быстро двигаться, чтобы уклониться от хищника или поймать добычу. Проблемы разные, а решение одно. Если быть точным, мы не решаем этипроблемы(поскольку они остаются), аизбегаемих благодаря движению и скорости принятия решений. И в этом нам, животным, действительно нет равных. Эволюция сотни миллионов лет совершенствовала эту нашу способность. Иерархическая организация с центральным управлением, принимающим все решения, – лучшее, что можно предложить для быстроты реагирования.

В случае растений быстрые реакции бесполезны. Столкнувшись с проблемой, вызванной изменениями окружающей среды, растению не остается ничего, кроме как решить их. Побег – не вариант. И потому, чтобы принять правильное решение, им нужно собрать как можно больше данных о происходящем, и распределенная, децентрализованная, в буквальном смысле заземленная организация как нельзя лучше справляется с этой задачей. В сочетании с необычайной чувствительностью растений это идеальное решение проблемы их недвижи́мости.

В свете этих простых умозаключений строить города по животной модели кажется довольно плохой идеей. Но именно этим мы занимаемся на протяжении тысячелетий: пытаемся подстроить неподвижные города под свои подвижные животные тела, и это опрометчивый выбор, за последствия которого мы расплачиваемся. Потому что модель, которой стоило бы доверить рост, развитие и функционирование городов, вне всякого сомнения, растительная. Растения не могут сбежать от проблем и вынуждены решать их. Перестройка городов по растительной модели могла бы стать важнейшим вкладом в противостояние климатическому кризису.

Как мы видели, по меньшей мере с середины XIX века урбанистические исследования черпали вдохновение из биологических учений и методов с целью понять, по каким принципам функционирует город. Но о какой именно биологии речь? Основные характеристики, например метаболизм и ограниченный рост, актуальны и для растений, и для животных (хотя их значимость различна в зависимости от вида), однако необходимо понимать, что в вопросах функционирования растения и животные различаются настолько, что их можно считать противоположностями. Вернемся к нашему вопросу: о какой биологии идет речь? Ответ очевиден: о биологии животных. Биологическое учение о растениях до сих пор неизвестно урбанистам.

Любой наш город, как мы уже видели, развивается вокруг центра, выполняющего управляющую функцию, в то время как остальные части специализируются на иных задачах: деловой центр, спортивный квартал, лечебный район, территория ночной жизни, университетский городок и так далее. Невозможно не увидеть в этом отражения животной организации. Несмотря на то что мы долгие годы говорили о многоцентровых, разветвленных, а совсем недавно заговорили и о пятнадцатиминутных городах, несмотря на все эти концепции, казалось бы, предполагающие переход от вертикальной организации, свойственной животному миру, к горизонтальной организации, характеризующей растения, на деле наши города продолжают проектироваться и строиться по принципу концентрации и специализации. И концентрация функций в городах временами приобретает невероятный размах.

Когда много лет назад я впервые приехал в Токио, несмотря на его гигантские размеры, я решил проделать с этим городом то же, что всегда делаю при знакомстве с городами, – прогуляться как можно дальше пешком. Разумеется, пройти весь Токио пешком – задача, требующая настойчивости истинного городского исследователя. Я познакомился с местным профессором, который со дня выхода на пенсию каждое свое утро посвящал исследованию городских улиц – зимой и летом, 365 дней в году. В 7:30, после завтрака, он выходил из дома, доезжал на метро до определенного района и обходил улицы одну за другой, отмечая осмотренные на карте. В 12:30 он спускался в метро и возвращался домой – как раз к обеду. За семь лет он посетил около трети улиц и задавался вопросом, хватит ли ему времени до конца жизни, чтобы закончить исследование. В моем подходе не было ничего от маниакального методизма профессора. Я просто пытался использовать то немногое свободное время, что у меня было, с пользой, доезжая на метро до центра одного из тысяч районов Токио – Накано, Асакуса, Гиндза, Роппонги, Мегуро, Цукисима, Икебукуро – и бесцельно блуждая по тамошним улицам. Одна из моих личных мер оценки того, насколько мне нравится город, – количество книжных магазинов, парков и деревьев, которые я встречаю на улицах. Чем больше деревьев и книжных магазинов я вижу, тем больше думаю, что этот город – хорошее место для жизни. Этот простой способ оценить местное качество жизни никогда меня не подводил. Никогда, за

Но правда ли продуктивно ехать через весь город, чтобы зайти в книжный магазин? Или же чтобы купить электроприбор, или прогуляться в парке? Хорошо ли, что за покупками вам придется отправиться в торговый центр, а чтобы сдать анализ крови, вы должны поехать в специализированный городской медицинский центр? А главное, хорошо ли, что население, принадлежащее к разным социальным слоям, тоже разделено по районам? В этом и состоит вечный спор между животными и растениями: концентрация против распределения. Плюс специализированных мест в том, что они выигрывают по ценам, производительности, конкуренции, возможности сравнить предложения, и даже взаимодействие работников одной сферы, как правило, обеспечивает в них большую результативность. Их минус не столь очевиден и прост для понимания, но я убежден, что он перевешивает: специализированные места по природе своей уязвимы. Это азы экологии. И их должен знать каждый, кто в какой-либо роли берется за организацию жизни в городе: когда биоразнообразие уменьшается (где угодно, пусть даже в отдельных районах), риск дестабилизации окружающей среды значительно возрастает.

Сколько вы знаете промышленных зон, торговых центров, бизнес-кварталов, развлекательных или офисных комплексов, которые за несколько лет разорились и теперь черными омертвевшими пустотами пронизывают ткань города? Часто причины, по которым отмирают специализированные районы, кажутся несерьезными: изменение вкусов аудитории, технические новшества, капризы рынка. Достаточно любой мелочи, чтобы лишиться целой части города. Если городской район не полифункционален, у него нет шансов выжить: как только его специализация по какой-либо причине перестает быть актуальной, он попросту перестает существовать. И это следствие городской концентрации, корни которой уходят в глубь веков, но которая в последнее время достигла новых, парадоксальных масштабов: не только районы, но и города начинают специализироваться на одном направлении, например туризме, технологиях или спорте.

Сколько культурно значимых городов, которые всего несколько десятков лет назад казались живыми, прекрасными, богатыми разнообразием организмами, постепенно гаснут, чахнут под давлением опасного бесплодного единообразия? Сначала из центров изгнали ремесленников, лишив их возможности работать там, затем студентов вместе с университетами сослали на специально отведенную территорию, после настала очередь больниц, судов и, наконец, обычных жителей, которые были вынуждены покинуть центр города, чтобы освободить место туристам. Целые города с их культурой, искусством, историей и возможностями превратились в особые зоны для развлечения туристов. Как долго они смогут продержаться, прежде чем исчезнут навсегда?

Город без биоразнообразия беззащитен. Только задумайтесь, насколько живее и выносливее городской организм, обладающий большим разнообразием? Если в разветвленном городе что-то пойдет не так с одним из видов деятельности, тысячи других позволят мгновенно возместить ущерб. А что будет со специализированным городом, если единственная цель его существования исчезнет? Вечных специализаций не существует. Мы убедились в этом во время эпидемии коронавируса: всего двух лет без туристов оказалось достаточно, чтобы некоторые города, ориентированные на туризм, оказались на грани банкротства. Это их чему-то научило? Не похоже. Так смогут ли города, устроенные таким образом, противостоять грядущим изменениям окружающей среды? Когда летом будет так жарко, что количество туристов неизбежно начнет сокращаться, что станет с их экономикой? Нельзя забывать, что глобальное потепление резко изменит климат во всех городах. И выжить в этих условиях смогут только те населенные пункты, в которых бо́льшая часть потребностей горожан может быть удовлетворена без длительных поездок, а каждый район построен таким образом, чтобы обеспечить максимально возможное биоразнообразие.

Помните, что мы говорили о специализированных видах: они имеют преимущество лишь до тех пор, пока их среда стабильна, но к любым ее изменениям более устойчивыми оказываются универсальные. Чтобы противостоять трансформациям, которые ожидают нас в ближайшем будущем, нам необходимы универсальные, децентрализованные, разветвленные города, по форме организации напоминающие растения.

8. Улицы деревьев

Итак, вот неизбежная данность, от которой мы должны отталкиваться: в ближайшие годы глобальное потепление изменит наши климат и среду обитания в такой степени, в какой этого еще не случалось за всю

Чтобы начать жить в городах нового типа, покрытых деревьями и другими растениями и находящихся в непосредственной связи с окружающей природой, нужно не только уяснить научное обоснование этого стремления, но и преодолеть огромный культурный барьер – нашу идею города, который, осознанно или нет, мы воспринимаем как место, отделенное от природного окружения. Это примитивное представление напрямую связано с историей нашего вида. С идеей, будто природа – это нечто, что нужно подчинить или чего следует опасаться. Причем в обоих случаях она не особенно важна, и без нее можно обойтись. Шаг за шагом саму ее идею вынесли в раздел устаревших, вычеркнули из обсуждения нашего будущего. Мы вытеснили ее даже из нашего современного языка, заменили само слово «природа» вездесущей«окружающей средой». Уважение к окружающей среде пришло на смену уважению к природе, проблемы окружающей среды заняли место проблем природы. Природа и окружающая среда стали синонимами, хотя очевидно, что это далеко не одно и то же.

Между тем мы говорим о важнейшем концепте, термине, который еще в 1976 году был определен как «сложнейшее слово» в человеческих языках[116]. Если вспомнить этимологию, латинскоеnatura– природа – происходит отnatus– рожденный – и является переводом греческого терминаphysis– основы реальности и всеобщего принципа устройства. У Гомера это понятие связано с исконным определением растения: «С сими словами растенье мне подал божественный Эрмий, / Вырвав его из земли и природу его объяснив мне»[117][118]. В этих строках растения стоят у истоков всего живого. Потому что без них не было бы животной жизни, они сами суть природа – природа природы – исходная реальность бытования нашей планеты. Природа – это сама сущность вещей; то, что делает их тем, чем они являются независимо от воли человека.

Вот почему мы воспринимаем природу как нечто внешнее по отношению к нам. Мы ведем себя, как лиса с виноградом: не имея возможности определить направление ее развития, мы делаем вид, что не имеем к ней отношения. Эта безумная идея, по правде говоря, должна была исчезнуть 24 ноября 1859 года, когда Чарльз Дарвин опубликовал в Лондоне «Происхождение видов» и раз и навсегда доказал, что человеческий вид, эволюционировавший в результате медленного процесса отбора, – часть природы и неразрывно связан с другими видами сетью отношений, целостность которой необходима для нашего выживания. Но наука – это одно, а наши вековечные убеждения – другое. Поэтому в те дарвиновские годы, во время промышленной революции, зреет убеждение, будто природа – это нечто внешнее по отношению к человеку, а ее покорение становится синонимом прогресса цивилизации. В те годы Джордж Перкинс Марш, первый эколог Америки, посол США в Италии с 1861 по 1882 год, высказывает убеждение, будто миссия человека состоит в подчинении и приручении природы, ибо «там, где мы не сможем быть ей хозяевами, мы будем вынуждены служить ей»[119].

Сегодня, два столетия спустя, ситуация, кажется, только ухудшилась. Мы не просто не чувствуем себя частью природного процесса, а стоим снаружи и сверху. Природа для нас – это все дикое, неприрученное. Преграда для выживания человека. С этим убеждением вы сталкиваетесь всякий раз, когда пытаетесь рассуждать о соприкосновении городов с природой. Большинство воспринимает их как место для жизни людей, а не для природы. То, что люди и природа должны быть как следует разделены, настолько глубоко высечено в самой истории наших городов, что кажется незыблемым. Фактически с момента создания наших первых поселений их основная функция заключалась в защите нас от природы. Защите от дождя, холода и хищников. Прошло 12 тысяч лет с зарождения человеческой цивилизации, но наше недоверие к природе сохранилось. Мы хотим жить в стерильных городах, где может свободно существовать только наш вид. Как в ренессансных представлениях об идеальном городе, где не видно ни следа живых существ: таково воплощение нашего наивного представления о реальности.

И если вы считаете, что я преувеличиваю и что в последние годы, ощутив на себе последствия климатических катастроф и явной неустойчивости наших городов перед ними, многие изменили свое мнение, почитайте о протестах жителей сотен европейских городов, где просто попытались реже обычного подстригать газоны, чтобы дать некоторым растениям время зацвести, а насекомым – питаться. Забудьте на время несколько чудесных примеров прекрасных городов, которые благодаря упорству властей начинают предпринимать кое-какие шаги, чтобы они стали более зелеными и, следовательно, более выносливыми, забудьте на время о Париже, который благодаря несгибаемой воле мэра окружает одну из самых известных достопримечательностей, Нотр-Дам, настоящим лесом, и попробуйте задаться вопросом, что обычно происходит, когда вы предлагаете посадить несколько деревьев в историческом центре, чтобы снизить эффект теплового острова. Из 100 таких предложений 99 отклоняют по причине несовместимости с архитектурным обликом, то есть потому, что посадка деревьев нарушит идею города, целиком состоящего из камня. Как можно добиться серьезных перемен, которые позволят противостоять глобальному потеплению, когда даже такие невинные и скромные предложения, как высадка деревьев вдоль дороги, отвергаются? Во Флоренции значительная часть местной интеллигенции выступила против проекта высадить около 50 саженцев в части исторического центра, не имеющей особой архитектурной ценности, назвав его «безграмотным» и заявив, что в историческом центре их города никогда не было деревьев. Как объяснить всем этим людям, что облик наших городов навсегда изменит не посадка деревьев, а отказ от нее?

Решения, которые сделают города более готовыми противостоять последствиям глобального потепления, более стойкими и красивыми, требуют гораздо

Мы неоднократно упоминали о том, что наличие древесного покрова является одним из определяющих факторов для будущего городов. И хотя я уверен, что многим из читателей этой книги ясно, что это так, я все же скажу несколько слов о том, почему деревья так важны, прежде чем начать рассуждать о способах посадить необходимые миллионы деревьев в наших полностью застроенных и водонепроницаемых городских центрах.

Главную причину их важности я уже называл: они охлаждают окружающую среду, и значение этого явления в период глобального потепления сложно переоценить. Более того, мы не знаем более эффективного средства охлаждения городских центров, чем деревья. Своими охлаждающими свойствами они – как и любые растения, пропорционально своему размеру – обязаны двум конкурирующим явлениям: затенению и так называемойэвапотранспирации. Затенение, уменьшая количество солнечной радиации, оказывающей прямое или косвенное воздействие на поверхность почвы, снижает ее температуру, в то время как эвапотранспирация охлаждает окружающую среду за счет перехода воды, присутствующей в почве, в парообразное состояние посредством одновременных транспирации – испарения воды через листья и стебли растения – и прямого испарения от почвы. Поскольку процесс испарения воды внутридермален и предполагает поглощение растением тепла из окружающей среды, он может, особенно в летний период, приводить к снижению температуры воздуха на целых 5–6 °C по сравнению с районами, не засаженными деревьями. Если добавить к этому разницу температур поверхности зданий и почвы, суммарно озелененные и не озелененные зоны могут различаться и гораздо сильнее, в диапазоне от 8 до 12 °C[121].

И хотя одного эффекта охлаждения уже достаточно для того, чтобы признать деревья нашим самым ценным союзником в борьбе с глобальным потеплением, нам следует знать, что это не единственное преимущество, которое они способны дать. Деревья помогают нам а) снизить энергопотребление благодаря охлаждению воздуха и, как следствие, снизить потребность в использовании кондиционеров; б) улучшить качество воздуха: снижая энергопотребление, деревья и другие растения уменьшают загрязнение воздуха и выбросы парниковых газов, не говоря уже о непосредственной очистке от загрязняющих веществ и секвестрации углекислого газа; и наконец, в) бороться с избытком ливневой воды, вбирая ее в себя, как губки, и замедляя ее поступление в городскую дренажную систему. Иначе говоря, даже не упоминая о том, насколько эстетичны деревья и насколько они полезны для здоровья человека, можно уверенно сказать, что ничто не сравнится с ними в плане противостояния последствиям, к которым ведет глобальное потепление.

Проблема заключается в их посадке. В большинстве городских центров мало места, пригодного для этого, и даже в тех немногих счастливых случаях, когда подходящих поверхностей достаточно, их по разным причинам не отдают под насаждения. Таким образом, по той или иной причине количество деревьев, которое можно посадить в городах без крупных городских революций, обычно незначительно. В реальности несколько сотен или тысяча деревьев, которые в среднем высаживают в год в европейском городе, выдавая за невероятное достижение, – это очень мало, настолько, что они не могут внести заметного вклада в охлаждение. Мы должны сажать значительно больше деревьев: не тысячи, а сотни тысяч. Столько, сколько только возможно посадить, и не меньше. Вот только куда?

Поскольку доступные городские поверхности не позволяют разместить нужного числа деревьев, нам нужно найти для них новое пространство и задействовать площади, которые до сегодняшнего дня использовались иначе. Это подсказывает простой здравый смысл: если места нет, следует освободить территории, не имеющие приоритетного значения и легко преобразуемые в пригодные для роста нужного количества деревьев. Итак, если взглянуть на города в разных частях планеты, из чего они состоят? Вернее сказать, как распределяется пространство внутри города? Найти сравнительные данные об этом непросто. Чисто логически площадь города можно разделить на участки, занятые зданиями, дороги и открытые пространства. Однако найти сведения о том, сколько занимает каждая из этих трех составляющих, – нетривиальная задача. Процент площади, занятой, к примеру, дорогами, может значительно различаться в разных городах в зависимости от их истории, степени урбанизации, плотности застройки, городского планирования и многих других факторов. В среднем дороги и дорожная инфраструктура занимают от 20 до 40 % площади, хотя там, где жители сильно зависимы от автомобилей, что часто встречается в США, этот показатель выше. На дороги и автостоянки там приходится от 35 до 50 % городской площади[122]. Примерно с теми же проблемами мы сталкиваемся, когда пытаемся найти данные о площадях, занимаемых зданиями, и об открытых пространствах. Впрочем, весьма приблизительно и со значительными оговорками можно считать, что треть городской поверхности занята дорогами и дорожной инфраструктурой, треть – зданиями и треть – открытыми пространствами[123]. Когда дело доходит до посадки деревьев, для нее обычно рассматривают открытые пространства (площади, парки, клумбы, тротуары, набережные, пляжи и так далее). Но они, как правило, входят в районы, уже засаженные деревьями: там нет места, чтобы высадить много новых. Что касается поверхностей, занятых зданиями, за исключением точечных посадок на самих зданиях, таких как зеленые крыши и деревья на террасах, воздействие которых на окружающую среду минимально, здесь вряд ли что-то можно придумать. Остаются дороги и дорожная инфраструктура. Занимаемая ими площадь во многих городах мира составляет значительную долю пространства, а значит, ее можно уменьшить ради зеленых насаждений.

В конце концов, что такое дороги? Этот вопрос кажется глупым, но на деле ответ на него не так уж и

Рис. 20.До появления автомобильного движения дороги не считались местом, по которому нельзя ходить людям. Улицы наших городов, как видно на этой фотографии Шестой авеню в Нью-Йорке, сделанной в начале XX века, воспринимались как место для прогулок. Большинство людей ходили по тротуарам, потому что там было чище, но могли спокойно пройтись и по дороге.

Чтобы объяснить, чем была дорога в то время, стоит упомянуть, что в случае аварии виновным автоматически признавали водителя. Последний не мог оправдаться тем, что «ребенок сам внезапно выскочил прямо перед машиной», потому что в ответ он слышал, что дети всегда так делают. Питер Нортон, ученый из США, приводит меткое сравнение для описания того, как люди в те времена относились к дорогам[124]: он предлагает представить, что будет сегодня, если кто-нибудь решит покататься на мотоцикле по коридору дома и собьет человека. Виновник не сможет оправдаться заявлением: «Ой, да вы сами на меня выскочили», потому что никто, и это само собой разумеется, не ожидает встретить в коридоре опасность вроде мотоцикла. До начала 20-х годов XX века улицы воспринимались людьми именно так.

Именно в это время в Соединенных Штатах возникают первые споры о том, кто имеет и кто не имеет права пользоваться улицами. В колыбели фордизма, городах, где не было ограничений по использованию дорог ни для машин, ни для пешеходов, количество автомобилей быстро превысило один на десять жителей города (сегодня это одна машина на одного жителя) – для сравнения, в Италии этот показатель был достигнут только в начале 60-х, – что привело к невероятному (особенно учитывая, что машин на самом деле было мало) количеству наездов на пешеходов. В течение четырех лет после окончания Первой мировой войны в авариях погибло больше жителей США, чем за всю Первую мировую: за одно десятилетие с 1920 по 1930 год более 200 тысяч человек, большинство из них дети, игравшие на дорогах[125]. Это впечатляющее количество жертв стало прямым следствием появления автомобилей на улицах, которые продолжали восприниматься всеми как пространство, принадлежащее горожанам.

Далее события развивались быстро. Городские власти начали вводить простейшие правила сосуществования людей и машин и установили ограничение скорости для автомобилей, постепенно снижая его. Так было до тех пор, пока жители некоторых городов, вроде Цинциннати в Огайо, обеспокоенные ростом числа несчастных случаев со смертельным исходом, не проголосовали за проведение референдума, который, в случае победы пешеходов, обязал бы всех водителей оснастить автомобиль механическим ограничителем скорости, подключенным непосредственно к источнику питания и не позволяющим ехать быстрее 40 км/ч. Такое прямолинейное приравнивание скорости к опасности для людей вынудило процветающую американскую автомобильную промышленность занять жесткую позицию в отношении референдума: происходящее окрестили каменным веком и бросили все силы на то, чтобы раз и навсегда изменить общественное представление о назначении дорог. Если бы мысль, что скорость опасна для человека, была воспринята большинством, автопромышленность потеряла бы свое главное преимущество: благодаря машинам вы могли передвигаться быстрее, чем на любом другом транспортном средстве того времени. И это основной аргумент для животного, ведь быстрое перемещение для него – лучший ответ на любую проблему.

Производители автомобилей развернули информационную кампанию, которая отрицала вину машин и переформулировала выдвинутые их противниками доводы в свою пользу. Аварии происходили не потому, что средства передвижения опасны, а потому, что пешеходы, не глядя по сторонам и не обращая внимания на транспорт, вели себя безрассудно. Именно в этот момент происходит смена ролей – и права на использование дорог постепенно переходят к автомобилям. Стратегия, разработанная автомобильными компаниями для этого переворота, – настоящий шедевр массовой манипуляции. Она предусматривала, во-первых, скорейшее принятие законов, согласно которым пешеходы больше не могли ходить по дорогам, а должны были ограничиваться тротуарами и пешеходными переходами, во-вторых, более тонкую работу в сотрудничестве с полицией и некоторыми социальными группами, например бойскаутами, которые стыдили и едва ли не проклинали горожан, продолжавших ходить по дорогам. Важной частью этой кампании стал ввод в обращение словаjaywalker[126], описывавшего человека, который по-прежнему ходил по дорогам, будто застрял в прошлом веке и понятия не имел о современных правилах и потребностях городской жизни. Одним словом – болван, бестолочь. Так дороги в США после принятия законов, регулировавших поведение пешеходов, стали собственностью не горожан, а машин. В Европе ситуация повторялась, но чуть позднее и с поправками на то, что большинство тамошних городов имеют более долгую историю и устройство, значительно отличающееся от американских городов. Например, в Италии появление автомобильного движения означало не только потерю улиц как общественного места, но и еще более болезненную утрату множества исторических площадей, которые превратились в гигантские парковки (рис. 21).

Рис. 21.Сегодня нам уже сложно представить исторические площади наших городов изуродованными тысячами автомобилей. Но еще совсем недавно они использовались как открытые автостоянки. На фото Пьяцца-дель-Плебишито в Неаполе в 60-е годы прошлого века.

Сегодня этот кошмар остался в прошлом (почти), в Италии сложно найти историческую площадь, отданную под парковку. И мы привыкли считать, что возвращение этого пространства стало настоящей революцией. Всего несколько лет назад большинство площадей в исторических центрах было погребено под бесконечными рядами автомобилей, но когда мы смотрим на подобные фотографии, нам кажется, что они сделаны давно, в какие-то варварские времена. И это

Думаете, что это невозможно? Что мы никогда не сможем отказаться от автомобильного движения на дорогах и минусов у такого решения куда больше, чем плюсов? Я так не считаю: навсегда закрыть для транспорта значительную часть дорог и превратить их в городской лес вполне возможно. Как оказалось возможным запретить движение в исторических центрах и убрать автостоянки с наших площадей. Проблемы представляются непреодолимыми лишь поначалу, но вскоре преимущества их решения становятся настолько очевидными, что возможные мелкие неудобства кажутся пустяками.

Когда речь заходит об изменении жизни в городах к лучшему, в качестве одного из самых ярких примеров часто вспоминают историю Куритибу[127]. Это город на юге Бразилии, в штате Парана, сегодня там проживает около двух миллионов человек. В 1971 году мэром города был избран молодой архитектор Жайме Лернер, перед которым стояла задача срочно решить проблемы, связанные со стремительным ростом численности населения. В 1972 году Лернер начал задуманную им перестройку города именно с улиц. Точнее, с одной улицы, сегодня известной как Руа-Дас-Флорес – Улица цветов, которую буквально в одночасье закрыли для движения транспорта и сделали первой пешеходной зоной в Бразилии. Лернер понимал, что его идея встретит отчаянное сопротивление оппозиции, и нашел способ предотвратить официальную блокировку проекта судом. В пятницу вечером, когда суды закрылись и никто не мог его остановить, группа рабочих под его руководством перекрыла центр города и начала сажать деревья, разбивать клумбы, прокладывать садовые дорожки, устанавливать уличные фонари и скамейки на одной из самых оживленных улиц города. Бригады рабочих, сменяя друг друга, без перерыва трудились до утра понедельника: к моменту открытия судов Руа-Дас-Флорес превратилась в полноценную пешеходную улицу и стала самым быстро реализованным проектом городского благоустройства в истории страны. Конечно, все было непросто, нашлись недовольные граждане, среди которых больше всех, разумеется, упорствовали торговцы, пытавшиеся заставить Лернера вернуть все как было. Но безуспешно. Каждый раз, когда кто-то вредил его творению, муниципальные работники немедленно вмешивались и восстанавливали испорченное. Шайки мальчишек-хулиганов вытаптывали цветы, но садовники оперативно сажали новые; вандалы сносили ограждения, но рабочие сразу чинили их; с улицы пропадали скамейки, но их тут же возвращали на место. В своих многочисленных интервью Лернер рассказывал, что поставил перед собой цель продержаться шесть месяцев: он был уверен, что за это время жители города осознают все преимущества пешеходной зоны и перестанут протестовать. Именно так и произошло: торговцы поняли, что их бизнес идет лучше, чем раньше, и они не только прекратили сопротивление, но и потребовали обустроить пешеходные зоны в других районах города. То же случилось и с остальными горожанами: люди внезапно очутились на улице, по которой действительно приятно прогуляться. Лернер остался мэром Куритибы на три срока, разработал схему автобусного движения по типу устройства метрополитена, только наземного, которая сегодня используется во многих городах мира, руководил обустройством десятков парков и посадкой в городе миллионов деревьев; за несколько лет количество доступных горожанам зеленых зон выросло от неполного 1 м2 до 55 м2 на человека. Не случайно сегодня Куритиба – один из самых благополучных и привлекательных городов Бразилии с высоким уровнем школьного образования.

Джейн Джекобс, антрополог и теоретик менее автоцентрического городского развития, писала: «Представьте себе город – что первым придет вам на ум? Его улицы. Если улицы города интересны на вид – интересен на вид и сам город, если скучны – он скучен»[128][129]. Любая занятая машинами улица теряет самобытность: она не просто скучна, она ужасна и – более того – бесполезна и вредна. Бесполезна, потому что в хорошо обустроенном городе личный автомобиль почти не нужен, а вредна, потому что значительная доля выбросов парниковых газов, приводящих к глобальному потеплению (не говоря о других многочисленных видах загрязнения), напрямую связана с городским транспортом. Резкое сокращение площади города, предназначенной для автомобильного движения, и использование освободившегося пространства для посадки деревьев и создания парков даст двойной результат в борьбе с выбросами парниковых климатических газов (особенно углекислого): производящего их транспорта станет меньше, а борющихся с ними растений больше. Иначе говоря, одного этого решения достаточно, чтобы повлиять на непосредственную причину глобального потепления и защититься от его последствий благодаря охлаждению города за счет деревьев. В целом оно довольно простое; конечно, поначалу оно создаст некоторые неудобства и потребует определенных изменений в образе жизни горожан, но, как это было с жителями Куртибы, вскоре они осознают все преимущества нового города, с лихвой покрывающие любые ограничения. Попробуйте представить, что несколько многополосных проспектов и улиц разного размера в вашем городе превратились в настоящие потоки деревьев и других растений. Внешне они будут напоминать пышные парки, по которым можно гулять или ездить на велосипеде, таким образом передвигаясь по городу, но на самом деле это будут не парки, а по-прежнему городские улицы, с их магазинами, различными службами, барами, жилыми комплексами. Те же самые, только обновленные и намного более красивые. Улицы, которые ни Джейн Джекобс, ни кто-либо другой никогда не смогли бы назвать скучными. Но главное – готовые противостоять угрозам глобального потепления.

В бразильском городе Порту-Алегри есть улица, которая поможет нам представить, о чем идет речь. Она носит имя Гонсалу де Карвальо и считается одной из прекраснейших на планете.«Mais bonita do mundo»[130], – с заслуженной гордостью говорят о ней жители Порту-Алегри. Секрет обаяния этой улицы один – деревья, высаженные по бокам и создающие видимость густого леса, ползущего прямо в центр города. Представьте себе улицу Гонсалу де Карвальо, но без машин: поток растений, который хлынет в города, используя магистрали для связи со внешним миром. Подумайте, насколько города станут прекраснее. И повторю: я не вижу альтернативы, нам нужно это сделать. И чем раньше, тем лучше.

Вы слышали о Роберте Мозесе? Вероятно, большинству это имя ни о чем не говорит. Между тем это влиятельнейший американский градостроитель, который в середине XX века фактически перестроил Нью-Йорк. Его вклад в формирование городского облика был настолько значителен, что его деятельность часто сравнивают с работой барона Османа по обустройству Парижа. Мозес считал

Что ж, сегодня яйца придется разбить, чтобы приготовить другой омлет. За несколько лет, во имя нужд прогресса и прежде всего (не будем забывать об этом) процветания автомобильной промышленности, лик городов был искажен новыми дорогами, а сегодня, когда мы столкнулись с изменениями нашей среды из-за глобального потепления, мы должны с не меньшими рвением и скоростью закрыть дороги для движения транспорта и превратить их в улицы деревьев. Каждый город, который заботится о своих жителях, должен начать незамедлительно работать в этом направлении. Возможные небольшие неудобства, не сравнимые со сносом целых кварталов, следует воспринимать с той же философской омлетной установкой, что и Мозес. И все же подумаем, о каких именно неудобствах речь? Чем может ограничить нашу свободу и даже стремление к прогрессу создание улиц деревьев? Главный аргумент против них, разумеется, связан с перемещением: как мы будем передвигаться по городу, если закроем дороги? Но мы ведь не должны закрывать для транспорта все дороги: значительную часть, но не все. Кроме того, по улицам деревьев вы сможете передвигаться пешком или на велосипеде, а это лучшее транспортное средство для всех, кто умеет и может на нем ездить; кроме того, в новом городе будет отлично налажена работа общественного транспорта.

Мы должны помнить, что в городах пространство – это ресурс, который необходимо использовать с максимальной эффективностью, дабы удовлетворить потребности граждан. Разница в пространстве, необходимом для различных видов транспорта, очень велика. Так называемые активные виды передвижения, например ходьба и езда на велосипеде, требуют в 20 раз меньше места, чем автомобиль среднего размера. Кроме того, автомобиль требует инфраструктуры – как минимум дорог и парковок, – которые также необходимо учитывать при подсчете пространственных затрат. Только подумайте, какая огромная площадь отдана под парковки. В некоторых американских городах, таких как Лас-Вегас, они занимают 30 % площади города, и даже в европейских городах с самой плотной застройкой этот показатель неизменно высок. Лишь в некоторых городах (например, в Лондоне) долгие годы пытаются сократить количество парковочных мест, в то время как в большинстве все наоборот: площадь, предназначенная для парковки, увеличивается, и не только из-за роста числа автомобилей, но и из-за увеличения их размера. Это безумие, но об этом, кажется, мало кто задумывается. В последние годы размеры самых продаваемых в Европе моделей автомобилей значительно увеличились, отчасти из соображений безопасности, отчасти для размещения большего числа людей, отчасти потому, что рынок требует все более крупных машин. В Великобритании пять самых продаваемых моделей 1965 года имели среднюю ширину 1,5 м и длину 3,9 м. В 2020 году они же имеют размеры 1,8 м в ширину и 4,3 м в длину. Если произвести пару простых математических операций, примерно рассчитав площади, занимаемые этими автомобилями, по формуле вычисления площади прямоугольника и сравнив их, можно увидеть, что необходимое пространство увеличилось на 32 %. Кроме того, машина большего размера требует и большего пространства на дороге во время движения и на парковке для доступа к транспортному средству, посадки и высадки пассажиров. Таким образом, автомобиль нуждается в еще большей площади. И занимать столько места автомобилем при наличии других транспортных средств едва ли оправданно. Чтобы лучше понять эту мысль, полезно ввести понятиепространства транспортного средства; это измеряемая в квадратных метрах площадь, необходимая для городского транспорта, которая может рассчитываться как для целой категории транспорта (пространство, предназначенное для автобусов, автомобилей или велосипедов), так и для отдельного человека, пользующегося тем или иным транспортным средством. Не вдаваясь в технические детали, скажем, что пешеходу или велосипеду требуется гораздо меньше места, как во время движения, так и во время остановки, чем автомобилю. А с учетом большого количества перевозимых людей, пространство общественного транспорта, приходящееся на одного человека, значительно меньше того же показателя в личном автомобиле.

Город, который захочет превратить значительную часть своих улиц в улицы деревьев, сможет сделать это без особых проблем, повысив эффективность общественного транспорта, подтолкнув граждан к активным способам передвижения (ходьбе и езде на велосипеде) и ограничив автомобильное движение всеми доступными методами. Каждый автомобиль, который выходит из использования в городе, освобождает значительную (с учетом дорог, инфраструктуры и автостоянок) площадь, где гораздо полезнее для здоровья граждан и окружающей среды посадить деревья.

Я знаю, что сейчас многие из вас думают: «Да, это было бы здорово, но нельзя же просто взять и перекрыть дороги. Точнее, наверное, можно, но сначала нужно улучшить состояние и повысить эффективность общественного транспорта. Ведь закрытие дорог для машин без альтернативных способов передвижения немыслимо» и тому подобное. Не говоря уже о какнасчетистах, которые скажут, что проблемы города куда глубже и деревьями их не решить. А я просто говорю: давайте посадим деревья. Давайте действовать прямо сейчас, как Лернер в Куритибе. И давайте продержимся до тех пор, пока преимущества новых городов не станут заметны даже самым закостеневшим умам и сердцам. Давайте превратим наши улицы в улицы деревьев, не дожидаясь, когда сложатся другие части этой головоломки. Я верю в способность нашего вида к самоорганизации: если закрыть дороги для автомобилей, мы найдем этому самую эффективную альтернативу. Властям не нужно продумывать все до мелочей: их главная задача сегодня – сделать города устойчивыми к глобальному потеплению, и покрыть их деревьями – один из немногих мудрых шагов, которые можно предпринять.

Примечания

С нуля

Платон. Теэтет. Перев. В. Н. Карпова.

Sheena S. Iyengar e Mark R. Lepper,When Choice Is Demotivating: Can One Desire Too Much of a Good Thing?[Шина С. Айенгар, Марк Р. Леппер. Когда выбор демотивирует: может ли человек хотеть слишком много хорошего?], in «Journal of Personality and Social Psychology», 79, 6, 2000, pp. 995–1006.

Yinon M. Bar-On, Rob Phillips e Ron Milo,The Biomass Distribution on Earth[Йинон М. Барон, Роб Филлипс, Эрин Майло. Распределение биомассы на Земле], in «Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America», 115, 25, 2018, pp. 6506–6511.

Оксфам(Oxfam) – международная организация, занимающаяся проблемой бедности.

Oxfam International,Survival of the Richest: How We Must Tax the Super-rich Now to Fight Inequality[Оксфам Интернэшнл. Выживание богатейших: каким налогом нужно обложить сверхбогатых, чтобы победить неравенство], Oxford 2023.

Duane Isely,One Hundred and One Botanists[Дуэйн Изели. Сто один ботаник], Iowa State University Press, Ames 1994, p. 184.

Giovanni Aloi,Lucian Freud Herbarium[Джованни Алои. Гербарий Люсьена Фрейда], Prestel, München, London, New York 2019.

André Félibien,Conférences de l’académie royale de peinture et de sculpture pendant l’année 1667[Андре Фелибьен. Лекции Королевской академии живописи и скульптуры в 1667 году], Léonard, Paris 1668, prefazione, s.i.p.

Lawrence Gowing,Lucian Freud[Лоуренс Гоуинг. Люсьен Фрейд], Thames & Hudson, London 1982.

William Morris,Prospects of Architecture in Civilization(1881), trad. it.Il futuro dell’architettura nella civiltà, in Id.,Architettura e socialismo, Laterza, Bari 1963, pp. 3–42: 3–4. Рус. пер.:Моррис У.Будущее архитектуры в условиях цивилизации // Моррис У. Искусство и жизнь. М.: Искусство, 1973.

Перев. В. А. Смирнова, Е. В. Корниловой.

Rudolf Wittkower,Architectural Principles in the Age of Humanism(1949) [Рудольф Виттковер. Архитектурные принципы в эпоху гуманизма], trad. it.Principî architettonici nell’età dell’Umanesimo, Einaudi, Torino 1964.

Marco Vitruvio Pollione,De Architectura, Edizioni Studio Tesi, Pordenone 1990, pp. 162–163. Рус. пер.:Витрувий.Десять книг об архитектуре. М.: «Архитектура-С», 2006.

Le Corbusier,Le modulor. Essai sur une mesure harmonique à l’échelle humaine applicable universellement à l’architecture et à la mécanique, Éditions de l’Architecture d’Aujourd’hui, Boulogne 1950. Рус. пер.: Ле Корбюзье. Модулор: Mod-1. Mod-2. М.: Стройиздат, 1976.

James Crabtree,Le Corbusier’s Chandigarh: An Indian City unlike Any Other[Джеймс Крэбтри. Чандигарх Ле Корбюзье: индийский город, не похожий ни на один другой], in «Financial Times», 3 luglio 2015.

Peter Hall,Cities of Tomorrow: An Intellectual History of Urban Planning and Design since 1880[Питер Холл. Города будущего: интеллектуальная история городского планирования и дизайна с 1880 года], Wiley Blackwell, 2014, 4, p. 246.

Вот вокзал(фр.).

А вот торговая улица(фр.).

Вот голова(фр.).

А вот желудок – центр города(фр.).

Лучезарный город(фр.).

Le Corbusier,My Work[Ле Корбюзье. Моя работа], The Architectural Press, London 1960, p. 155

Перев. С. Л. Соболя.

Charles Darwin,The Autobiography of Charles Darwin (1809–1882): With Original Omissions Restored(1958), trad. it.Autobiografia 1809–1882. Con l’aggiunta dei passi omessi nelle precedenti edizioni, Einaudi, Torino 2006, pp. 87–88. Рус. пер.:Дарвин Ч.Воспоминания о развитии моего ума и характера. М.: Изд-во АН СССР, 1957.

Patrick Geddes,Cities in Evolution[Патрик Геддес. Города в эволюции] (1915), trad. it.Città in evoluzione, Il Saggiatore, Milano 1970, pp. 53–54.

Cit. inBiology of Cities, in «Time», 30 novembre 1942 [Цит. по: «Биология в городах» в Time, 30 ноября 1942 г.].

Перев. А. Гутермана.

Thomas Hobbes,Leviathan(1651), trad. it.Il Leviatano, Utet, Torino 1955, vol. I, p. 161. Рус. пер.:Гоббс Т.Левиафан. М.: Мысль, 2001.

Thomas Huxley,The Struggle for Existence in Human Society[Томас Гексли. Борьба за существование в человеческом обществе] (1888), in Id.,Evolution and Ethics, and Other Essays, MacMillan & Co., London 1894, pp. 195–236: 204.

Siân Reynolds,French Connections: The Scientific, Academic and Political Networks of Patrick Geddes in France(1870s – 1900) [Сиан Рейнольдс. Французские связи: Научный, академический и политический круги Патрика Геддеса во Франции (1870-е – 1900)], in David Bates e Véronique Gazeau (dir.),Liens personnels, réseaux, solidarités en France et dans les îles Britanniques (xie-xxe siècle), Éditions de la Sorbonne, Paris 2006.

Élisée Reclus,Pages de sociologie préhistorique[Элизе Реклю. Страницы доисторической социологии], in «L’Humanité Nouvelle», febbraio 1898, pp. 129–143: 138.

Élisée Reclus, prefazione a Léon Metchnikoff,La civilisation et les grands fleuves historiques[Элизе Реклю, предисловие к книге Льва Мечникова «Цивилизация и великие исторические реки»], Hachette, Paris 1889, pp. XVII–XVIII.

Lynn Margulis,Symbiosis and Evolution[Линн Маргулис. Симбиоз и эволюция], in «Scientific American», 225, 2, 1971, pp. 48–57.

Pëtr A. Kropotkin,Mutual Aid: A Factor of Evolution(1902), trad. it.Il mutuo appoggio. Un fattore dell’evoluzione, elèuthera, Milano 2020, p. 37. Рус. пер.:Кропоткин П. А.Взаимопомощь как фактор эволюции. М.: Ред. журн. «Самообразование», 2011.

Arthur G. Tansley,The Use and Abuse of Vegetational Concepts and Terms[Артур Г. Тэнсли. Растительные понятия и термины: употребление и злоупотребление], in

H. Bernard D. Kettlewell,Selection Experiments on Industrial Melanism in the Lepidoptera[Х. Бернард Д. Кеттлуэлл. Селекционные эксперименты по промышленному меланизму у чешуекрылых], in «Heredity», 9, 1955, pp. 323–342.

Noah M. Reid et al.,The Genomic Landscape of Rapid Repeated Evolutionary Adaptation to Toxic Pollution in Wild Fish[Ной М. Рейд и др. Геномный ландшафт быстрой повторяющейся эволюционной адаптации диких рыб к токсическому загрязнению], in «Science», 354, 6317, 2016, pp. 1305–1308.

Katharine Byrne e Richard A. Nichols,Culex pipiens in London Underground Tunnels: Differentiation between Surface and Subterranean Populations[Кэтрин Бирн, Ричард А. Николс. Culex pipiens в туннелях Лондонского метрополитена: различия между наземными и подземными популяциями], in «Heredity», 82, 1999, pp. 7–15.

Menno Schilthuizen,Darwin Comes to Town: How the Urban Jungle Drives Evolution[Менно Шильтхейзен. Дарвин в городе: Как городские джунгли стимулируют эволюцию], Quercus, London 2018.

Kristien I. Brans e Luc De Meester,City Life on Fast Lanes: Urbanization Induces an Evolutionary Shift towards a Faster Lifestyle in the Water Flea Daphnia[Кристиан И. Бранс и Люк Де Мистер. Городская жизнь на скоростных трассах: урбанизация вызывает эволюционный сдвиг в сторону ускорения жизни у водяных блох-дафний], in «Functional Ecology», 32, 9, 2018, pp. 2225–2240.

Kristien I. Branset al., The Heat Is On: Genetic Adaptation to Urbanization Mediated by Thermal Tolerance and Body Size[Кристиан И. Бранс и др. Жара продолжается: генетическая адаптация к урбанизации, опосредованная термоустойчивостью и размером тела], in «Global Change Biology», 23, 2017, pp. 5218–5227.

Sangeet Lamichhaneyet al., Evolution of Darwin’s Finches and their Beaks Revealed by Genome Sequencing[Сангит Ламичхани и др. Эволюция дарвиновских зябликов и их клювов, выявленная с помощью секвенирования генома], in «Nature», 518, 2015, pp. 371–375.

Charles Darwin,On the Origin of Species(1872), trad. it.L’origine delle specie, Bollati Boringhieri, Torino 1967, pp. 471–472. Рус. пер.:Дарвин Ч.Происхождение видов // Дарвин Ч. Сочинения. Т. 3. М., Л.: Изд-во АН СССР, 1939.

Перев. К. А. Тимирязева, М. А. Мензбира, А. П. Павлова, И. А. Петровского, проверенный и исправленный А. Д. Некрасовым и С. Л. Соболем.

Matthew Combset al., Spatial Population Genomics of the Brown Rat (Rattus norvegicus)[Мэтью Комбс и др. Пространственная популяционная геномика серой крысы (Rattus norvegicus)] in New York City, in «Molecular Ecology», 27, 1, 2018, pp. 83–98.

Matthew Combset al., Urban Rat Races: Spatial Population Genomics of Brown Rats (Rattus norvegicus) Compared across Multiple Cities[Мэтью Комбс и др. Городские крысиные бега: пространственная популяционная геномика серых крыс (Rattus norvegicus) в нескольких городах], in «Proceedings of the Royal Society B», 285, 2018, 20180245.

Pierre-Olivier Cheptouet al., Rapid Evolution of Seed Dispersal in an Urban Environment in the Weed Crepis sancta[Пьер-Оливье Шепту и др. Быстрая эволюция распространения семян Crepis sancta в городской среде], in «Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America», 105, 10, 2008, pp. 3796–3799.

Marc T. J. Johnson e Jason Munshi-South,Evolution of Life in Urban Environments[Марк Т. Дж. Джонсон, Джейсон Мунши-Саут. Эволюция жизни в городской среде], in «Science», 358, 6363, 2017, eaam 8327.

Ernst Mayr,Change of Genetic Environment and Evolution[Эрнст Майр. Изменение генетической среды и эволюция], in Julian Huxley, A. C. Hardy e E.B. Ford (ed.), Evolution as a Process, Allen & Unwin, London 1954, pp. 157–180.

Edmond Bordage,Le repeuplement végétal et animal des îles Krakatoa depuis l’éruption de 1883[Эдмонд Бордаж. Заселение островов Кракатау растениями и животными после извержения 1883 года], in «Annales de Géographie», 133, 1916, pp. 1–22.

Stefano Mancuso,L’incredibile viaggio delle piante[Стефано Манкузо. Невероятное путешествие растений], Laterza, Bari-Roma 2018.

Mae K. A. Johnsonet al., The Role of Spines in Anthropogenic Seed Dispersal on the Galápagos Islands[Мэй К. А. Джонсон и др. Роль шипов в антропогенном распространении семян на Галапагосских островах], in «Ecology and Evolution», 10, 3, 2020, pp. 1639–1647.

L. Ruth Rivkinet al., Urbanization Alters Interactions between Darwin’s Finches and Tribulus cistoides on the Galápagos Islands[Л. Рут Ривкин и др. Урбанизация влияет на взаимодействие между зябликами Дарвина и Tribulus cistoides на Галапагосских островах], in «Ecology and Evolution», 11, 22, 2021, pp. 15754–15765.

United Nations (un),World Urbanization Prospects 2018[Организация Объединенных Наций (ООН), Перспективы мировой урбанизации на 2018 год], New York 2019.

Dati da Gridded Population of the World (GPW) e Global Rural-Urban Mapping Project (GRUMP) [Данные о населении мира с привязкой к координатной сетке и Глобальный проект картографирования сельских и городских районов], Socioeconomic Data and Applications Center, Columbia University.

Kees Klein Goldewijk, Arthur Beusen e Peter Janssen,Long-term Dynamic Modeling of Global Population and Built-up Area in a Spatially Explicit Way: hyde 3.1 [Кис Кляйн Голдевейк, Артур Бойсен, Питер Янсен. Долгосрочное динамическое моделирование глобального населения и застроенных территорий в пространственно-ориентированном виде: гайд 3.1], in «The Holocene», 20, 4, 2010, pp. 565–573.

Debbie Guatelli-Steinberg,What Teeth Reveal about Human Evolution[Дебби Гвателли-Стейнберг. Что зубы могут рассказать об эволюции человека], Cambridge University Press, Cambridge – New York 2016.

George H. Perryet al., Diet and the Evolution of Human Amylase Gene Copy Number Variation[Джордж Х. Перри и др. Рацион и эволюция вариации числа копий гена амилазы человека], in «Nature Genetics», 39, 2007, pp. 1256–1260.

Richard P. Evershedet al., Dairying, Diseases and the Evolution of Lactase Persistence in Europe[Ричард П. Эвершед и др. Молочное производство,

Todd Bersaglieriet al., Genetic Signatures of Strong Recent Positive Selection at the Lactase Gene[Тодд Берсальери и др. Генетические признаки недавнего положительного отбора по гену лактазы], in «The American Journal of Human Genetics», 74, 6, 2004, pp. 1111–1120.

Gebhard Flatz e Hans W. Rotthauwe,Lactose Nutrition and Natural Selection[Гебхард Флатц, Ханс В. Роттхауве. Пищевая ценность лактозы и естественный отбор], in «Lancet», 302, 7820, 1973, pp. 76–77.

Peter Deplazeset al., Wilderness in the City: The Urbanization of Echinococcus multilocularis[Питер Деплазес и др. Дикая природа в городе: урбанизация Echinococcus multilocularis], in «Trends in Parasitology», 20, 2, 2004, pp. 77–84.

Amber N. Wright e Matthew E. Gompper,Altered Parasite Assemblages in Raccoons in Response to Manipulated Resource Availability[Эмбер Н. Райт, Мэтью Э. Гомппер. Изменение колонии паразитов у енотов как ответ на доступность ресурсов], in «Oecologia», 144, 1, 2005, pp. 148–156.

Перев. Н. Жарковой.

Albert Camus,La Peste(1947), trad. it.La peste, Bompiani, Milano 2000, p. 235. Рус. пер.:Камю А.Чума. Санкт-Петербург: Азбука-классика, 2004.

Tom Paulson,Epidemiology: A Mortal Foe[Том Полсон. Эпидемиология: смертельный враг], in «Nature», 502, 7470, 2013, pp. S2–S3.

World Health Organization (WHO),Global Tuberculosis Report 2022[Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ), Глобальный доклад о борьбе с туберкулезом за 2022 год], Geneva 2022.

Ian Barneset al., Ancient Urbanization Predicts Genetic Resistance to Tuberculosis[Ян Барнс и др. Древняя урбанизация предсказывает генетическую устойчивость к туберкулезу], in «Evolution», 65, 3, 2011, pp. 842–848.

Richard Fulleret al., Pollution and Health: A Progress Update[Ричард Фуллер и др. Загрязнение окружающей среды и здоровье: обновленные данные], in «Lancet Planetary Health», 6, 6, 2022, pp. e535 – e547.

Karn Vohraet al., Global Mortality from Outdoor Fine Particle Pollution Generated by Fossil Fuel Combustion: Results from GEOS-Chem[Карн Вохра и др. Глобальная смертность от загрязнения окружающей среды мелкодисперсными частицами, образующимися в результате сжигания ископаемого топлива: результаты исследования GEOS-Chem], in «Environmental Research», 195, 2021, 110754.

Alan Macfarlane,The Savage Wars of Peace: England, Japan and the Malthusian Trap[Алан Макфарлейн. Жестокие мирные войны: Англия, Япония и мальтузианская ловушка], Blackwell, Oxford 1997.

Patrick Geddes,An Analysis of the Principles of Economics[Патрик Геддес. Анализ принципов экономики], in «Proceedings of the Royal Society of Edinburgh», 12, 113, 1885, pp. 943–980.

Mathis Wackernagel e William E. Rees,Our Ecological Footprint: Reducing Human Impact on the Earth[Матис Вакернагель, Уильям Э. Рис. Наш экологический след: снижение антропогенного воздействия на Землю], New Society Publishers, Gabriola Island-Philadelphia 1996, p. 9.

Wafaa Baabouet al., The Ecological Footprint of Mediterranean cities: Awareness Creation and Policy Implications[Вафа Баабу и др. Экологический след средиземноморских городов: повышение осведомленности и последствия для политики], in «Environmental Science & Policy», 69, 2017, pp. 94–104.

Joseph Poore e Thomas Nemecek,Reducing Food’s Environmental Impacts through Producers and Consumers[Джозеф Пур, Томас Немечек. Снижение воздействия продуктов питания на окружающую среду производителями и потребителями], in «Science», 360, 6392, 2018, pp. 987–992.

Erle C. Elliset al., Anthropogenic Transformation of the Biomes, 1700 to 2000 [Эрл К. Эллис и др. Антропогенная трансформация биомов: 1700–2000 гг. ], in «Global Ecology and Biogeography», 19, 5, 2010, pp. 589–606.

Food and Agriculture Organization of the United Nations (FAO),The State of the World’s Forests 2022[Продовольственная и сельскохозяйственная организация Объединенных Наций. Состояние лесов в мире, 2022], Roma 2022.

Перев. И. И. Степанова-Скворцова.

Karl Marx,Das Kapital(1867–1894), trad. it.Il capitale, Editori Riuniti, Roma 1980, vol. I, p. 551. Рус. пер.:Маркс К.Капитал. Критика политической экономии. Т. 1. М.: Гос. изд-во полит. лит., 1952.

Перев. И. И. Степанова-Скворцова.

Karl Marx, Das Kapital (1867–1894), trad. it.Il capitale, Editori Riuniti, Roma 1980, vol. III, t. II, p. 926. /Маркс К.Капитал. Критика политической экономии. Т. 3. М.: Гос. изд-во полит. лит., 1951.

Jacob Moleschott,Der Kreislauf des Lebens[Якоб Молешотт. Жизненный цикл] (1852), trad. it.La circolazione della vita, G. Brigola, Milano 1869, cit. in A. Schmidt, Il concetto di natura in Marx, Laterza, Bari 1969, p. 80.

Marina Fischer-Kowalski e Helmut Haberl,Sustainable Development: Socio-economic Metabolism and Colonization of Nature[Марина Фишер-Ковальски, Гельмут Хаберль. Устойчивое развитие: социально-экономический метаболизм и колонизация природы], in «International Social Science Journal», 50, 158, 1998, pp. 573–587.

Abel Wolman,The Metabolism of Cities[Абель Вольман. Метаболизм городов], in «Scientific American», 213, 3, 1965, pp. 178–193.

Herbert Girardet,The Gaia Atlas of Cities[Герберт Жирарде, Гея: атлас городов], Gaia Books, London 1996.

David Wachsmuth,Three Ecologies: Urban Metabolism and the Society-Nature Opposition[Дэвид Ваксмут. Три экологии: городской метаболизм и противостояние общества и природы], in «The Sociological Quarterly», 53, 2012, pp. 506–523: 514.

William R. Burnsideet al., Human Macroecology: Linking Pattern and Process in Big-picture Human Ecology[Уильям Р. Бернсайд и др. Макроэкология человека: взаимосвязь паттерна и процесса в общей картине экологии человека], in «Biological Reviews», 87, 1, 2012, pp. 194–208.

Robert Walkeret al., Growth Rates and Life Histories in Twentytwo Small-scale Societies[Роберт Уокер и др. Темпы роста и истории жизни в двадцати двух небольших обществах], in «American Journal of Human Biology», 18, 3,

Fridolin Krausmannet al., The Global Sociometabolic Transition: Past and Present Metabolic Profiles and Their Future Trajectories[Фридолин Краусманн и др. Глобальный социометаболический переход: метаболические профили прошлого и настоящего и их будущие траектории], in «Journal of Industrial Ecology», 12, 5–6, 2008, pp. 637–656.

Yadvinder Malhi,The Metabolism of a Human-Dominated Planet[Ядвиндер Малхи. Метаболизм планеты, на которой доминирует человек], in Ian Goldin (ed.),Is the Planet Full?, Oxford University Press, Oxford 2014, pp. 142–163.

Geoffrey West,Scale: The Universal Laws of Growth, Innovation, Sustainability, and the Pace of Life in Organisms, Cities, Economies, and Companies, Penguin, London 2017. Рус. пер.:Уэст Д.Масштаб. Универсальные законы роста, инноваций, устойчивости и темпов жизни организмов, городов, экономических систем и компаний. М.: Азбука-Бизнес, 2018.

Edward O. Wilson,The Social Conquest of Earth, Liveright, New York 2012. Рус. пер.:Уилсон Э.Хозяева Земли. Социальное завоевание планеты человечеством. СПб.: Питер, 2014.

Luís M. A. Bettencourtet al., Growth, Innovation, Scaling, and the Pace of Life in Cities[Луис М. А. Бетанкур и др. Рост, инновации, масштабирование и темп жизни в городах], in «Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America», 104, 17, 2007, pp. 7301–7306.

Luís M. A. Bettencourt,The Origin of Scaling in Cities[Луис М. А. Бетанкур. Истоки масштабирования в городах], in «Science», 340, 6139, 2013, pp. 1438–1441.

Ting Wei, Junliang Wu e Shaoqing Chen,Keeping Track of Greenhouse Gas Emission Reduction Progress and Targets in 167 Cities Worldwide[Тин Вэй, Цзюньлян Ву, Шаоцин Чен. Сокращение выбросов парниковых газов в 167 городах: прогресс и целевые показатели], in «Frontiers in Sustainable Cities», 3, 2021, 696381.

Tom K. R. Matthews, Robert L. Wilby e Conor Murphy,Communicating the deadly consequences of global warming for human Heat Stress[Том К. Р. Мэтьюз, Роберт Л. Уилби, Конор Мерфи рассказывают о смертельных последствиях глобального потепления для теплового стресса человека], in «Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America», 114, 15, 2017, pp. 3861–3866.

Patrick E. Phelanet al., Urban Heat Island: Mechanisms, Implications, and Possible Remedies[Патрик Э. Фелан и др. Городские тепловые острова: механизмы, последствия и возможные решения], in «Annual Review of Environment and Resources», 40, 2015, pp. 285–307.

Tim R. Oke,The Energetic Basis of the Urban Heat Island[Тим Р. Оук. Энергетическая основа городского теплового острова], in «Quarterly Journal of the Royal Meteorological Society», 108, 455, 1982, pp. 1–24.

100

Urban Climate Change Research Network (UCCRN),The Future We Don’t Want: How Climate Change Could Impact the World’s Greatest Cities[Городская исследовательская сеть по изучению изменения климата. Будущее, которого мы не хотим: как изменение климата может повлиять на крупнейшие города мира], Technical Report 2018.

101

Accessibile al link https://hooge104.shinyapps.io/future_cities_app/.

102

Jean-François Bastinet al., Understanding Climate Change from a Global Analysis of City Analogues[Жан-Франсуа Бастен и др. Изучение изменения климата на основе глобального анализа аналогичных городов], in «Plos One», 14, 7, 2019, e0217592.

103

Matthew C. Fitzpatrick e Robert R. Dunn,Contemporary Climatic Analogs for 540 North American Urban Areas in the Late 21st Century[Мэтью К. Фитцпатрик, Роберт Р. Данн. Современные климатические аналоги 540 городских районов Северной Америки в конце XXI века], in «Nature Communications», 10, 2019, 614.

104

Elvira S. Poloczanskaet al., Global Imprint of Climate Change on Marine Life[Эльвира С. Полочанска и др. Глобальное воздействие изменений климата на морскую флору и фауну], in «Nature Climate Change», 3, 2013, pp. 919–925.

105

Colin J. Carlsonet al., Rapid Range Shifts in African Anopheles Mosquitoes over the Last Century[Колин Дж. Карлсон и др. Быстрые изменения ареала африканских комаров вида Anopheles за последнее столетие], in «Biology Letters», 19, 2, 2023, 20220365.

106

Camila Gonzálezet al., Climate Change and Risk of Leishmaniasis in North America: Predictions from Ecological Niche Models of Vector and Reservoir Species[Камила Гонсалес и др. Изменение климата и риск лейшманиоза в Северной Америке: прогнозы на основе моделей экологических ниш для видов-переносчиков и видов-резервуаров], in «Plos Neglected Tropical Diseases», 4, 1, 2010, e585.

107

Gretta T. Pecl et al., Biodiversity Redistribution under Climate Change: Impacts on Ecosystems and Human Well-being [Гретта Т. Пекл и др. Перераспределение биоразнообразия в условиях изменения климата: воздействие на экосистемы и здоровье человека], in «Science», 355, 6332, 2017, eaai9214.

108

Josep Peñuelaset al., Migration, invasion and Decline: Changesin Recruitment and Forest Structure in a Warming-linked Shift in European Beech Forest in Catalonia (NE Spain)[Хосеп Пеньюэлас и др. Миграция, вторжение и упадок: изменения в пополнении и структуре лесов в связи с потеплением климата в Европейском буковом лесу в Каталонии (Испания)], in «Ecography», 30, 6, 2007, pp. 829–837.

109

Leif Kullman,Rapid Recent Range-margin Rise of Tree and Shrub Species in the Swedish Scandes[Лейф Куллман. Недавний стремительный рост численности древесных и кустарниковых пород в Скандинавских странах], in «Journal of Ecology», 90, 1, 2002, pp. 68–77.

110

Grant P. Elliott,Treeline Ecotones[Грант П. Эллиотт. Экотоны линии деревьев], in Douglas Richardson et al. (ed.), The International Encyclopedia of Geography, John Wiley & Sons, Chichester 2017, pp. 1–10.

111

Xinyue Heet al., Global Distribution and Climatic Controls of Natural Mountain Treelines[Синьюэ Хэ и др. Глобальное распространение и климатический контроль естественных горных лесонасаждений], in «Global Change Biology», luglio 2023, 10.1111/gcb.16885.

112

Alan Buis,Too Hot to Handle: How Climate Change May Make Some Places Too Hot to Live[Алан Буис. Слишком жарко, чтобы выжить: как изменение

113

Chi Xuet al., Future of the Human Climate Niche[Чи Сюй и др. Будущее климатической ниши человека], in «Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America», 117, 21, 2020, pp. 11350–11355.

114

Colin Raymondet al., The Emergence of Heat and Humidity Too Severe for Human Tolerance[Колин Рэймонд и др. Наступление жары и влажности, непереносимых для человека], in «Science Advances», 6, 19, 2020, eaaw1838.

115

Daniel J. Vecellioet al., Evaluating the 35 °C Wet-bulb Temperature Adaptability Threshold for Young, Healthy Subjects (PSU HEAT Project)[Дэниэл Дж. Вечеллио и др. Порог приспособляемости к температуре влажной колбы 35 °C молодых, здоровых испытуемых (PSU HEAT Project)], in «Journal of Applied Physiology», 132, 2, 2022, pp. 340–345.

116

Raymond Williams,Keywords: A Vocabulary of Culture and Society[Рэймонд Уильямс, Ключевые слова: Словарь культуры и общества], Oxford University Press, New York 2015 3, p. 164.

117

Перев. В. А. Жуковского.

118

Omero,Odissea, Utet, Torino 2001, p. 379 (x 302–303).

119

George Perkins Marsh,The Study of Nature[Джордж Перкинс Марш. Изучение природы], in «Christian Examiner», 68, 1860, pp. 33–62: 24.

120

Lisa Zaval e James F. M. Cornwell,Effective Education and Communication Strategies to Promote Environmental Engagement[Лиза Завал, Джеймс Ф. М. Корнуэлл. Эффективные образовательные и коммуникационные стратегии вовлечения в экологическую деятельность], in «European Journal of Education», 52, 4, 2017, pp. 477–486.

121

Jonas Schwaab et al., The Role of Urban Trees in Reducing Land Surface Temperatures in European Cities[Йонас Швааб и др. Роль городских деревьев в снижении температуры поверхности земли в европейских городах], in «Nature Communications», 12, 2021, 6763.

122

Jean-Paul Rodrigue,The Geography of Transport Systems[Жан-Поль Родриг. География транспортных систем], Routledge, New York 2020.

123

United Nations Human Settlements Programme (un-Habitat),Envisaging the Future of Cities, World Cities Report 2022 [Программа Организации Объединенных Наций по населенным пунктам (ООН-Хабитат). Доклад о городах мира за 2022 год.].

124

Peter Norton, autore diFighting Traffic: The Dawn of the Motor Age in the American City[Питер Нортон. Борьба с пробками: на заре автомобильной эры в американском городе], The mit Press, Cambridge ma-London 2011, in Hunter Oatman-Stanford,Murder Machines: Why Cars Will Kill 30,000 Americans This Year[цит. по: Хантер Оутман-Стэнфорд. Машины-убийцы: как автомобили убьют 30 000 американцев в этом году], in «Collectors Weekly», 10 marzo 2014.

125

Hunter Oatman-Stanford,Murder Machines: Why Cars Will Kill 30,000 Americans This Year[цит. по: Хантер Оутман-Стэнфорд. Машины-убийцы: как автомобили убьют 30 000 американцев в этом году], in «Collectors Weekly», 10 marzo 2014.

126

Досл. «пешеход-дурак».

127

Naiara Galarraga Gortázar,Curitiba: Brazil’s Sustainable Green Gem[Найара Галаррага Гортасар. Куритиба: экологически чистая жемчужина Бразилии], in «El País», 2 luglio 2023.

128

Перев. Л. Мотылева.

129

Jane Jacobs,The Death and Life of Great American Cities, Vintage Books, New York 1961, p. 29. Рус. пер.:Джекобс Дж.Смерть и жизнь больших американских городов. М.: Новое издательство, 2011.

130

«Самая красивая в мире»(порт.).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге