Габриэль Гарсия Маркес

Осень патриарха

Ознакомительная версия. Доступно 13 страниц из 69

Габриэль Гарсиа Маркес

Осень патриарха

Gabriel García Márquez

EL OTOÑO DEL PATRIARCA

Печатается с разрешения наследников автора и литературного агентства Agencia Literaria Carmen Balcells, S.A.

García Márquez, 1975

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

***

В выходные стервятники пробрались на балконы президентского дворца, расклевали проволочные решетки на окнах, разбередили крыльями время, застывшее внутри, и на рассвете в понедельник город очнулся от векового сна, пробужденный теплым мягким ветерком, душком крупного мертвеца и гнилого величия. Только тогда мы и решились войти, не руша облупленных стен из крепкого камня, как настаивали самые решительные, не снося воловьими упряжками главные ворота, как предлагали прочие, потому что стоило разок толкнуть – и они сами подались и вышли из петель, эти крытые броней ворота, которые в героические времена выдерживали натиск орудий Уильяма Дампира[1]. Мы как будто проникли в другую эпоху; воздух в заваленных мусором скважинах просторного оплота власти был тоньше, а безмолвие – старше, и все вещи – едва различимы в дряхлом свете. В первом дворе, где плитняк уступил подземному давлению сорной травы, мы увидели пост охраны, брошенный в беспорядке, в минуту бегства, оружие, оставленное в шкафах, длинный стол из грубых досок с объедками прерванного паникой воскресного обеда; увидели полутемный барак, в котором размещались гражданские конторы, увидели разноцветные грибы и бледные лилии среди недописанных личных дел, имевших обыкновение тянуться медленнее, чем самая скучная из жизней, увидели посреди двора крестильную купель, в которой больше пяти поколений приобщалось к таинству в торжественно-воинской обстановке; в дальнем конце увидели бывшую конюшню вице-королей, преобразованную в гараж и каретный сарай, за камелиями и бабочками увидели карету-берлину времен шума, фургон времен чумы, повозку того года, когда прилетала комета, катафалк эпохи прогресса в рамках порядка, сомнамбулический лимузин первого мирного века – все они под слоем пыльной паутины находились в прекрасном состоянии и были выкрашены в цвета национального флага. В следующем дворе за железной решеткой цвели розовые кусты, присыпанные лунной пылью; в лучшие времена под кустами спали прокаженные, а теперь, в запустении, розы так разрослись, что ни единого закоулочка воздуха не оставалось без аромата, смешанного со зловонием, исходящим из дальнего конца сада, запахом курятника и смрадом навоза и кислой мочи коров и солдат из колониальной базилики, превращенной в хлев. Продравшись сквозь удушливые заросли, мы увидели арочную галерею с гвоздиками в горшках и купами альстремерий и бугенвиллей, где располагались комнатушки наложниц, и по многообразию всяческого домашнего мусора и огромному количеству швейных машинок рассудили, что здесь и впрямь могло жить больше тысячи женщин с выводками недоносков; увидели армейский кавардак в кухнях, белье, стухшее на солнцепеке в портомойнях, открытый нужник, один для женщин и солдат, а в глубине – вавилонские ивы, натурально, с собственной почвой, соком и испариной привезенные из Малой Азии по морю в гигантских парниках, и за ивами – сам дворец, огромный и печальный, c дырами в ставнях, куда то и дело залетали стервятники. Нам не пришлось взламывать двери, как мы опасались, – центральный вход распахнулся сам, словно поддавшись одной лишь силе голоса, и мы взошли на второй этаж по каменной лестнице со стертыми от коровьих копыт оперными ковровыми дорожками и повсюду, от главного вестибюля до личных спален, увидели множество кабинетов и официальных залов в развалинах, где невозмутимо бродили коровы, жевали бархатные портьеры и обкусывали атлас с кресел, увидели героические полотна со святыми и полководцами, валяющиеся на полу среди ломаной мебели и свежих коровьих лепешек, увидели обезображенную коровами столовую, оскверненную и разгромленную коровами музыкальную гостиную, развороченные коровами столики для домино и общипанные коровами луга бильярдных столов, увидели забытую в углу ветряную машину, подражавшую звукам любого румба розы ветров, чтобы обитателей дома не заедала тоска по ушедшему морю, увидели развешанные повсюду птичьи клетки, с прошлой недели укутанные на ночь тряпицами, и увидели из многочисленных окон необъятное сонное животное, город, покуда не ведающий, в какой исторический понедельник он вступает, а за городом, до самого горизонта, увидели мертвые, покрытые шершавым лунным пеплом кратеры на бескрайней равнине, раскинувшейся там, где раньше было море. В этом запретном чертоге, где до сих пор доводилось бывать лишь немногим избранным, мы впервые уловили запах мертвечины, исходящий от стервятников, услышали их тысячелетнюю одышку, доверились их настороженному ясновидению и, идя навстречу порывам гнилого ветра, поднимаемого их крыльями, наткнулись в зале аудиенций на исчервленные коровьи остовы, их женственные огузки многократно отражались в высоких зеркалах, и тогда мы толкнули незаметную дверь в боковой кабинет и там увидели его, в полотняной форме без знаков различия, в крагах, на левой пятке золотая шпора; он был дряхлее самых старых людей и животных, сухопутных и водоплавающих, и лежал на полу лицом вниз, подложив правую руку под голову вместо подушки, в той же позе, в какой спал ночь за ночью, каждую ночь в своей неимоверно длинной жизни одинокого деспота. Только перевернув его, мы сообразили, что все равно не узнали бы его лицо, даже не расклеванное стервятниками, потому что никто из нас никогда этого лица не видел, и хотя знакомый профиль красовался на обеих сторонах монет, на почтовых марках, на этикетках кровоочистительных средств, на бандажах для яичек, раздутых от водянки, и на скапуляриях, а картинка, где он изображался со стягом у груди и драконом, символом родины, мозолила нам глаза повсюду и в любую минуту; мы знали, что это копии портретов, считавшихся неточными уже во времена кометы, и наши родители знали, кто он, потому что слышали про него от своих родителей, а те – от своих, и с детства нас приучили думать, что там, во дворце, он жив, потому что кто-то видел, как загораются праздничные круглые фонари, кто-то рассказывал, мол, я видел грустные глаза, бледные губы, задумчивую руку, помахивавшую неизвестно кому из глубины литургического убранства президентской кареты, потому что однажды в воскресенье, много лет назад, с площади увезли слепого, который за пять сентаво декламировал стихи забытого поэта Рубена Дарио[2] и вернулся он счастливый, с настоящей золотой унцией, столько ему заплатили за чтение стихов специально

Ознакомительная версия. Доступно 13 страниц из 69

Когда его, поклеванного стервятниками, во второй раз обнаружили в той же комнате, в той же одежде и в той же позе, ни один из нас, в силу возраста, не мог помнить, как это произошло впервые, но все мы знали, что никакое доказательство его смерти не является окончательным, потому что за правдой всегда скрывается другая правда. Даже наименее рассудительные не удовольствовались увиденным, ведь давно было известно – он страдает падучей и прямо во время аудиенций, бывает, валится с трона, бьется в конвульсиях и изрыгает желчную пену, дар речи он утратил, точнее, израсходовал, и теперь за портьерами скрываются чревовещатели, они-то и говорят за него, а по всему телу у него отрастает чешуя, как у тарпона, в наказание за распущенность, в прохладные декабрьские дни его разбухшее яичко поет моряцкие песни, и ходить он может только при помощи ортопедической тележки, на которой это самое яичко возит, а однажды в полночь военный фургон через задние ворота привез гроб с отделанными золотом углами и

Ознакомительная версия. Доступно 13 страниц из 69

Таким его нашли накануне его осени, когда истинным покойником оказался Патрисио Арагонес, и таким же нашли снова много лет спустя, во времена, когда все было так зыбко, что никто не смел признать очевидное – дряхлое тело, обглоданное стервятниками и траченное глубоководными паразитами, действительно принадлежит ему. В руке, напоминавшей – вследствие гниения – кровяную колбасу, не оставалось никаких признаков того, что когда-то она прижималась к груди из-за безответного чувства к маловероятной девице времен шума, мы вообще не нашли ни одного следа его жизни, позволившего бы точно установить личность. Нас, разумеется, не удивляло, что такое происходит в наше время, ведь даже в годы его наивысшей славы находились причины сомневаться в его существовании, и его собственные головорезы не знали его точного возраста, бывало так, что на благотворительных лотереях он выглядел на восемьдесят, на аудиенциях – на шестьдесят, а на народных гуляниях – на сорок. Посол Палмерстон, один из последних дипломатов, вручавших ему верительные грамоты, писал в своих запрещенных мемуарах, что невозможно было даже представить себе степень его старости и степень беспорядка и запустения президентского дворца, где ему пришлось продираться сквозь горы рваных бумаг, фекалий разных животных и отбросов для собак, спящих в коридорах, никто не подсказал мне дорогу на постах охраны и в конторах, и я был вынужден прибегнуть к помощи прокаженных и паралитиков, которые уже начали занимать первые личные покои, они-то и провели меня до зала аудиенций, где курицы склевывали зерна с нив, изображенных на гобеленах, и корова объедала портрет архиепископа, и я сразу же понял, что он глух, как пробка, не только потому, что я спрашивал одно, а он отвечал про другое, но и потому, что он жаловался на молчание птиц, когда в действительности от их гвалта трудно было даже дышать, дворец напоминал лес на рассвете, и вдруг он прервал церемонию вручения верительных грамот, просияв, приставил ладонь к уху, показал на пыльную равнину за окном, где раньше было море, и прогрохотал таким голосом, что впору мертвых будить, слышите, какой там топот мулов стоит, слышите, мой дорогой Стетсон, это море возвращается. Невозможно было поверить, что этот безнадежный старик и есть мессианского масштаба человек,

Ознакомительная версия. Доступно 13 страниц из 69

На своем веку он улизнул от стольких природных опасностей и расстройств, стольких зловещих затмений, стольких шаровых молний, что, казалось бы, в наше время уже невозможно было верить в предсказания карт, касавшиеся его судьбы. И все же, пока тело готовили к бальзамированию, даже наименее простодушные затаенно ждали, что начнут сбываться старинные пророчества: будто бы в день его смерти болотная грязь хлынет из топей в города, прольется кровавый дождь, куры начнут нести пятиугольные яйца, и тишина и мрак накроют вселенную, потому что мирозданию придет конец. Невозможно было в это не верить, ведь немногие остававшиеся газеты только и знали, что трубили о его бессмертии и врали о его великолепии, подтасовывая к передовицам архивные материалы, ежедневно нам показывали застывший во времени фас в жесткой форме с пятью печальными солнцами периода его славы, первый план полновластного, усердного и здорового, как никогда, правителя, хотя мы давным-давно потеряли счет его годам, на одинаковых портретах он снова и снова открывал всем известные памятники или общественные организации, которых никто в глаза не видывал, председательствовал на торжественных мероприятиях, прошедших якобы вчера, а на самом деле – в прошлом веке, и все знали, что это вранье, что он не появлялся на людях со дня ужасной смерти Летисии Насарено, остался один в этом ничейном доме, а повседневные государственные дела решались сами собой по инерции, накопившейся за столько лет его огромной власти, заперся насмерть в обветшалом дворце, из окон которого мы, сокрушаясь сердцем, созерцали теперь тот же угрюмый закат, который он, надо думать, множество раз видел со своего призрачного трона, видели прерывистый свет маяка, полнивший развалины залов медлительными зелеными водами, видели бедняцкие лампы, мерцающие внутри стеклянной скорлупы того, что некогда являло собой россыпь искусственных утесов – зданий министерств, захваченных ордами нищих после того, как разноцветные халупы на припортовых холмах снес очередной наш циклон, видели внизу рассеянный дымящийся город, горизонт

Ознакомительная версия. Доступно 13 страниц из 69

Перед самым закатом мы закончили вытаскивать наружу гнилые коровьи остовы и навели какой-никакой порядок в баснословном хаосе, но так и не смогли добиться, чтобы труп стал походить на собственный легендарный образ. Мы скоблили его ножами для рыбьей чешуи, чтобы снять налипшую глубоководную мелюзгу, мыли с креолином и каменной солью, чтобы убрать отметины разложения, напудрили лицо крахмалом, чтобы прикрыть подкладки из пакли и парафиновые заливки, с помощью которых восстановили черты, исклеванные прожорливыми птицами, вернули живой цвет заплатками из румян и женской помадой на губах, но даже стеклянные глаза, вставленные в пустые глазницы, не придали ему величественного облика, необходимого, чтобы выставить его на обозрение людским толпам. И одновременно мы созвали в зале совета министров всеобщее собрание против векового деспотизма и в целях справедливой дележки посмертной добычи, поскольку негромкая, но чарующая и летучая новость о его смерти привела обратно всех: вернулись либералы и консерваторы, помирившиеся у камелька за столько лет откладывания честолюбивых замыслов, генералы верховного командования, утратившие курс власти, трое последних гражданских министров, архиепископ-примас, все, кого он не хотел бы видеть, сидели вокруг длинного орехового стола и пытались договориться, как лучше преподнести грандиозное известие о его смерти и избежать преждевременного выплеска народных чувств на улицу, сперва, ближе к ночи, официальный бюллетень с сообщением о легком недомогании, вынудившем его превосходительство отменить участие в общественных мероприятиях, а также гражданские и военные аудиенции, затем вторая медицинская сводка, из которой станет ясно, что достопочтенный больной остается в личных покоях в связи с расстройством, вызванным возрастными причинами, и, наконец, без всяких дополнительных оповещений – траурный набат в соборе на солнечной заре жаркого августовского вторника, такая официальная кончина, чтобы никто и никогда не мог с уверенностью сказать, по нему или не по нему звонят колокола. Очевидность обезоружила нас, мы оказались со зловонным телом на руках и не могли стать на место его хозяина, ибо он в своей дряхлой сущности отказался принять какое-либо решение о судьбе родины после него, с непробиваемым стариковским упрямством отклонял любые подсказки с тех пор, как правительство переехало в новые зеркальные здания министерств и он остался жить один в пустынном доме своей абсолютной власти, мы натыкались на него, когда он ходил во сне, передвигался по траченным коровами залам, где некем было командовать, кроме слепых, прокаженных и паралитиков, причем все они умирали в запущенных розариях не от болезни, а от старости, и, тем не менее, он пребывал в столь ясном уме и выказывал такую твердолобость, что мы не могли добиться от него ничего, кроме уклончивых фраз и откладываний в долгий ящик, всякий раз, как ставили срочный вопрос о приведении дел в порядок, думать о мире после себя, говорил он, – страшнее самой смерти, да ну на хрен, все едино – как помру, явятся политиканы и поделят всю эту фигню, как при консерваторах, вот увидите, говорил он, все достанется церковникам, гринго и богатеям, а беднякам, само собой, –

Ознакомительная версия. Доступно 13 страниц из 69

И вот, он лежал, как настоящий, даже если настоящим не являлся, на банкетном столе в праздничном зале, полный жеманного великолепия, словно усопший папа римский, среди таких же цветов, как те, в которых не узнал себя во время торжественного прощания после первой своей смерти, мертвым он выглядел более грозно, набитая ватой атласная перчатка покоилась на груди, выложенной фальшивыми медалями за воображаемые победы в шоколадных войнах, выдуманных его бесстрастными льстецами, пышная парадная форма, лаковые краги, единственная золотая шпора, какая нашлась в доме, и десять печальных солнц Генерала Вселенной, прицепленных в последний момент,

Ознакомительная версия. Доступно 13 страниц из 69

Примечания

Уильям Дампир(1651–1715) – английский мореплаватель и капер.

Рубен Дарио(Феликс Рубен Гарсиа Сармьенто, 1867–1916) – никарагуанский поэт, крупнейшая фигура испаноамериканского модернизма.

Буканьеры– пираты, нападавшие на испанские суда в Карибском море в XVII веке.

Корвина, пагр– крупные морские рыбы.

Маланга– тропический корнеплод, широко использующийся в латиноамериканской кулинарии.

Санкочо– густая похлебка из разных видов мяса или рыбы, корнеплодов и овощей; колумбийское национальное блюдо (различные вариации распространены также в других странах Латинской Америки).

О, светозарный январский месяц… – популярная баллада, исполнявшаяся венесуэльским певцом Альфредо Саделем.

Апостольский нунций– дипломатический представитель папы римского в какой-либо стране, то есть фактически посол Ватикана.

…говорили они диковинно… – в текст следующего фрагмента вплетено множество цитат из «Дневника первого путешествия» Христофора Колумба (приводятся в переводе Якова Света) и главы 28 книги I «Истории Индий» одного из наиболее выдающихся хроникеров Конкисты Бартоломе де лас Касаса (в частности, упоминания о «фламандском мелочном товаре»).

Тарпон– крупная атлантическая рыба.

Хубон– род куртки с воротником-стойкой, характерный для испанского мужского костюма XV века.

Светоний– древнеримский писатель и историк I века.

Пантеллерийские моря– воды вокруг острова Пантеллерия в Сицилийском проливе Средиземного моря.

…песню о золотой лодке, которая нас поведет…– имеется в виду «Золотая лодка», песня о прощании, предположительно сочиненная мексиканским композитором Абундио Мартинесом на рубеже XIX–XX веков.

…вернулся я с моста, обливаясь слезами…– строки из баллады «На заре» мексиканского композитора Мануэля Понсе (1882–1948). Цитируются также в романе Г. Гарсиа Маркеса «Любовь во время чумы».

…песенку про царя Давида, который по утрам пел песни красавицам…– имеется в виду мексиканская песня «Маньянитас», предположительно, народная, традиционно исполняющаяся в качестве поздравления с днем рождения во многих испаноязычных странах.

Сусана, приди, Сусана…– популярная песня, наиболее известная в исполнении аргентинско-мексиканской актрисы Либертад Ламарк (1908–2000).

Папиросный флажок, колбасина с дырочкой– в одном из интервью Габриэль Гарсиа Маркес поясняет, что оба выражения характерны для речи города Барранкилья на карибском побережье Колумбии, в частности, жаргона шоферов. Первое означает бумагу для сворачивания сигареты с марихуаной, второе – пенис.

Негр Адан, Хуансито Трукупей– персонажи популярных песен. Негр Адан – скорее всего, реальное лицо, хозяин ресторанчика в Барранкилье, Хуансито Трукупей – вероятно, вымышленное лицо, доминиканский музыкант.

…где танцуют плену и где прирезали Элену… – Плена – популярный жанр музыки и танца в Пуэрто-Рико, «Прирезали Элену» – одна из самых известных плен авторства Мануэля Хименеса (1895–1975).

…по случаю бдения по Папаше Монтеро…– Папаша Монтеро – полумифический персонаж кубинской народной музыки, колдун и танцор. Воспет во множестве литературных произведений, самое известное из которых – стихотворение кубинского поэта Николаса Гильена «Бдение по Папаше Монтеро» (сборник «Сонгоро Косонго», 1931).

Мина– очень крупный барабан из гуайявовой древесины, используемый в афровенесуэльской музыке региона Барловенто.

Кумбиамба– народный праздник, где исполняют кумбию и другие традиционные колумбийские танцы.Аракатака– родное селение Габриэля Гарсиа Маркеса.

…под попутным ветерком тамборито…– «Йореле-йорела, попутный ветерок» – песня в традиционном панамском жанре тамборито, известном с XVII века.

Гуахиро (вайю)– индейский народ в Колумбии.

Химахима (пигуа)– хищная птица семейства соколиных.

…такая смерть, оказывается, уже случалась в истории человечества…– некоторые детали сна напоминают убийство Юлия Цезаря.

…для адмирала всея моря-океана…– «Адмирал моря-океана» – один из официальных титулов Христофора Колумба.

Фританга —колумбийское праздничное блюдо, представляющее собой смесь нескольких видов жареного мяса, колбасы и овощей, а также место, где торгуют этим блюдом.

…где ж тот рыцарь, что в поход собрался…– цитируется испанская версия французской народной песни XVIII века «Мальбрук в поход собрался» об английском полководце герцоге Мальборо. Песня про Мальбрука (в испанской версии Мамбру) упоминается во многих текстах Гарсиа Маркеса (а герцог Мальборо даже выступает персонажем повести «Шалая листва»), поскольку, согласно автобиографии и интервью, автор выучил ее в четырехлетнем возрасте в монтессорианском детском саду в Аракатаке. Когда четырехлетний Габо задал бабушке вопрос, кто такой Мамбру, она ответила: «Он воевал вместе с твоим дедом».

…раненым слава и родины истым

Ознакомительная версия. Доступно 13 страниц из 69

Пиан (фрамбезия)– тропическая бактериальная инфекция кожи.

…водой, истекшей из ее ребра…– отсылка к евангельскому мотиву истечения крови и воды из пробитого копьем ребра распятого Христа (Ин. 19:34).

Уолтер Рэли (1554–1618)– английский государственный деятель, мореплаватель, писатель, капер, фаворит королевы Елизаветы I.

Чича– слабоалкогольный напиток, как правило, из ферментированной кукурузы.

Чачалака– крупная птица семейства краксов.

Эспелеция (фрайлехон)– крупное растение семейства астровых, характерное для колумбийских плоскогорий.

Do not drop this side up(англ.) – не ронять, этой стороной вверх.

…с песней про горемычную Дельгадину… – «Дельгадина» – мексиканская (хотя, возможно, имеющая испанские корни) народная песня в жанре корридо, в особенности популярная в эпоху Мексиканской революции.

Сейба– крупное дерево, встречающееся по всей Латинской Америке и имеющее сакральное значение во многих латиноамериканских культурах.

Остров Принца Эдуарда– остров на востоке Канады.

…дай я тебя пощупаю… – цитата из второго акта пьесы Федерико Гарсиа Лорки «Дом Бернарды Альбы» в переводе Н. Наумова. Персонаж пьесы также обращается к женщине через решетчатое окно.

…на белом полотне платка начертан вензель…– цитируется стихотворение IX из сборника Рубена Дарио «Рифмы».

…стихи про рыцаря, что, меч свой вздымая, стремится вперед… – фрагмент из стихотворения Рубена Дарио «Сонатина» приводится в переводе А. Старостина.

…на картинке граммофонной компании, где собака слушает голос хозяина…– имеется в виду торговая маркаHis Master’s Voice, знаменитая изображением, основой которого послужила картина английского художника Фрэнсиса Барро, где собака слушает граммофонную запись голоса покойного хозяина.

…пестрая птичка сидела на зеленой ветке лимона… – слова из колумбийской детской песенки.

Антон Брукнер (1824–1896)– австрийский композитор.

…разоренного дикой оравой старинного города Санта-Мария-дель-Дарьен… – Санта-Мария-де-ла-Антигуа-дель-Дарьен (1510–1524) – испанский колониальный город на территории современной Колумбии, один из первых, основанных конкистадорами в континентальной Америке. Примерно через десять лет после основания был покинут большинством жителей, перебравшихся в Нуэстра-Сеньора-де-ла-Асунсьон-де-Панама (современный город Панама), а несколько позже разорен и сожжен индейцами. В момент написания романа «Осень патриарха» местонахождение города было неизвестно, археологи обнаружили его только в начале XXI века.

Морские уточки– подотряд усоногих ракообразных, ценный морепродукт, известный под испанским названием «персебес».

Корнелий Непот– древнеримский историк I в. до н. э.

Ливий Андроник– древнеримский драматург и комедиограф III в. до н. э.

Цецилий Стаций(220 г. до н. э. – 166 г. до н. э.) – древнеримский комедиограф.

…учитель и отец, небесный лироносец…– первая половина «молитвы» цитирует начальные строки стихотворения Рубена Дарио «Молитва об усопшем Верлене».

…с деревянной мотыгой в руке…– в традициях карнавала города Барранкилья мотыга (или крюк) является атрибутом Смерти как персонажа «Танца мотыги», изображающим борьбу между Жизнью и Смертью.

Ознакомительная версия. Доступно 13 страниц из 69

Спасибо за чтение

Вернуться к книге