Элис Адамс

Глава 1

Бут Таркингтон

Элис Адамс

Booth Tarkington

ALICE ADAMS

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

Пациент, человек старомодный, полагал, что сиделка ошибается, когда открывает оба окна нараспашку, и энергичное ее несогласие лишь распаляло в нем ненависть. Каждый вечер он повторял и без того ясную всем здравомыслящим людям мысль о том, насколько ночной воздух пагубен для организма.

– Мисс Перри, нельзя бесконечно испытывать человеческое тело, – недовольно предупреждал он. – Даже ребенку достает разумения понять, что нельзя – да, нельзя – больному человеку на сквозняк, да и здоровому тоже! «Закрывай окно на ночь, здоров ты или болен! – с детства говорила мне матушка. – Никакого ночного проветривания, Вёрджил. Никакого!»

– Догадываюсь, что ее матушка говорила ей то же самое, – предположила сиделка.

– Без сомнения. Моя бабушка…

– Конечно, мистер Адамс, вашабабушкане могла думать иначе! Но это было во времена, когда всю центральную равнину покрывали неосушенные болота. И причиной предосторожности, вероятно, являлись живущие там комары: они кусали людей, люди заражались малярией… Ведь тогда не было принято закрывать окна сеткой. Но сейчас окна защищены, нас никто не покусает, поэтому будьте паинькой, успокойтесь и ложитесь спать, вам это нужно.

– Спать! Как бы не так!

Уж он-то знал, что апрельские сквозняки самые опасные; ему их точно не пережить, и он не мог молчать об этом.

– Диву даешься, сколько всего человеческий организм способен вынести, – произнес он в последний апрельский вечер. – Но вам на пару с доктором будет урок, когда мое здоровье наконец сдастся! А то всё травите, травите и травите человека этим апрельским воздухом…

– Больше не будем, – нетерпеливо перебила его мисс Перри. – Завтра воздух станет майским, а майский воздух гораздо лучше для здоровья, не так ли? Хватит переживать, будьте умницей, отправляйтесь на боковую.

Она дала ему лекарство, поставила стакан на столик между кроватями, вернулась на свою койку, и через несколько минут оттуда раздался негромкий храп. Изможденный мистер Адамс сменил гнев на иронию:

– На боковую! Ага, уснешь тут, благодарю покорно!

Однако, пусть и урывками, он спал, и ему даже что-то снилось; впрочем, сны забывались, прежде чем он успевал открыть глаза, и, ворочаясь в минуты пробуждения, Адамс обыкновенно считал, что ночью не сомкнул век. Город давил на него, представляясь неким огромным, беспокойным животным, ворочающимся в темноте за окном. Он тоже лежал, прикрывшись, как одеялом, облаком влажного ночного тумана и стараясь притихнуть на несколько предрассветных часов, но внутри него что-то беспрерывно ерзало, не давая уснуть окончательно. Пытаясь замереть, город то и дело бормотал о вчерашнем дне, а затем принимался громыхать днем наступающим. «Совиные трамваи», развозящие последних пассажиров, то и дело ухали вдалеке на поворотах; фабрики в покрытом сажей предместье клацали металлом; на востоке, западе и юге на запасных путях пыхтели и стучали колесами маневровые паровозы; сам воздух едва слышно гудел и вибрировал от бессчетных проводов, словно ведущих перекличку с подземными коммуникациями.

В молодости Адамс едва ли обращал внимание на подобные звуки, вторгающиеся в сон: даже болея, он находил в них доказательство гордой причастности к жизни в «настоящем городе», но теперь, в пятьдесят пять, он начал их ненавидеть, мечтая забыться сном. Так и говорил: «Они действуют мне на нервы», – впрочем, сейчас на нервы ему действовало практически все.

Он слушал, как тележка молочника проезжает под окнами, останавливаясь у каждого дома. Молочник несет бутылки к задней двери, тогда как лошадка медленно бредет дальше к следующей калитке и дожидается там. «К Поллокам отправился, – думал Адамс, прикидывая обстановку. – Прокисшего молока им на завтрак. Вот, Андерсонам поставил. Сейчас к нам пойдет. И еще эта безмозглая скотина! Ей все равно, что люди в такой час спят!» Последняя мысль относилась к лошади, которая вдруг принялась стучать стальными подковами по мостовой, а затем шумно встряхнулась и зазвенела всей сбруей, видимо, отгоняя не по сезону раннюю мошку. В окна начали просачиваться первые лучи рассвета; внезапно зачирикал проснувшийся воробей, перебудив соседей на деревьях во дворике, включая зычноголосую малиновку. Птицы нестройно распелись, и вскоре их голоса слились в единый хор.

«Спать? Уснешь тут теперь!»

Ночные звуки сменились дневными, далекое гудение паровозов стало казаться еще пронзительнее, чем час назад в темноте. Перед домом кто-то прошел, весело насвистывая и думая о спящих людей даже меньше, чем кобыла молочника; за ним проследовала толпа цветных рабочих – Адамс так и не понял, возвращаются они домой с ночной смены или, наоборот, отправляются на фабрику, но было ясно, что настроение у них неплохое. Грубый, дикарский хохот задолго предвосхитил их появление и никак не смолкал, когда они уже ушли.

Ночник возле графина с водой, прикрытый от глаз Адамса газетой, по-прежнему горел и все сильнее раздражал больного. Мысли блуждали, путались и походили скорее на игру воображения, нежели разума, а попытка лампочки противостоять рассвету казалась особенно неприятной, причем Адамс никак не мог сообразить, что именно так его коробит. И чем ближе он подходил к разгадке, тем проворнее ускользало понимание, распаляя злость. Впрочем, если бы ночник выключили, Адамсу не стало бы веселее: будь он чуть прозорливее в своих измышлениях, то сообразил бы, что мерцание ночника, это жалкое поползновение бороться с восходящим солнцем, разбудило в его душе полупогребенные мысли о весьма болезненных моментах собственной биографии.

Несмотря на шум с улицы, Адамс опять задремал, того не осознавая, и открыл глаза, разбуженный сиделкой, которая как раз поднималась со своей койки. Это зрелище, надо отметить, не доставило ему удовольствия. Она повернулась к нему помятым лицом, похожим на глиняный слепок в мастерской скульптора, оставленный лежать на жаре. Окончательно она проснулась, обретя подобающую ловкость, лишь когда выключила ночник и подала больному общеукрепляющее.

– Разве не прекрасно? Мы отлично провели еще одну ночь! – воскликнула женщина и отправилась в ванную переодеваться.

– Ну, ты-то да! – проворчал Адамс, дождавшись, пока за ней закроется дверь.

Тут он услышал движение в комнате напротив, и понял, что проснулась дочь. Он понадеялся на ее скорый приход, ибо девочка оставалась единственным человеком, не вызывающим в нем раздражения, хотя и о ней думать не хотелось, как не хотелось думать ни о ком на свете. Но первой его навестила жена.

На ней был свободный хлопковый халат, а из-под платка, который она повязывала на ночь и еще не сняла, выбилась седеющая прядь. Миссис Адамс искренне старалась казаться приветливой.

– Тебе все лучше

Адамс иронично хмыкнул, выказав пренебрежение мнением сиделки, а затем, желая еще более прояснить ситуацию, добавил:

– Она-то, как всегда, спала отлично!

Жена, однако, продолжила растягивать губы в улыбке:

– Ты злишься, и это хороший знак: ты уже практически здоров.

– Кто, я?

– А кто же еще?! Вёрджил, не сегодня, так завтра ты будешь на ногах… Слабость, конечно, сохранится, но и это ненадолго. Через пару недель ты точно поднимешься.

– Кто, я?

– Именно!

Она рассмеялась, подошла к столу в центре комнаты, чуть отодвинула стакан с лекарством, перевернула книгу на другую сторону и еще несколько секунд простояла там, делая вид, что прибирается, хотя на самом деле почти ничего не трогала.

– Ты выздоравливаешь, – рассеянно повторила женщина. – Скоро наберешься сил, как раньше, даже станешь еще крепче. – Тут она умолкла, отводя взгляд, и вновь защебетала: – Осмотришься и наконец-то найдешь себе дело получше.

Тут на поверхность проступило нечто важное для них обоих: пусть она произносила слова легко и весело, в голосе слышался предательский надлом, перешедший в дрожь на последнем слове. При этом миссис Адамс упрямо продолжала суетиться вокруг стола, отвернувшись от мужа, вероятно потому, что они были давным-давно женаты и она прекрасно знала, как он сейчас смотрит на нее, и предпочитала как можно дольше не встречаться с ним взглядом. Он же не сводил с нее глаз и вдруг заговорил, немного сбиваясь, как это делают больные люди, охваченные волнением:

– Вот оно что. На это ты намекаешь.

– Намекаю? – удивленно и снисходительно переспросила мисс Адамс. – Вёрджил, где же тут намеки?

– Что ты там сказала про «получше»? Разве это не намек?

Миссис Адамс повернулась к мужу лицом, подошла к кровати и хотела взять за руку, но он быстро отдернул пальцы.

– Тебе вредно нервничать, – сказала она. – Но, когда ты поправишься, выхода не будет. Тебе нельзя опять в ту же яму.

– В яму? Ты так это называешь? – Его голос зазвенел от гнева, несмотря на болезненное состояние, а жена в ответ затараторила:

– Вёрджил, тебе никак нельзя возвращаться. Это плохо для всех, сам знаешь, как плохо.

– Пожалуйста, не говори мне, что я знаю, а что нет!

Внезапно она сложила ладони в горестной мольбе:

– Вёрджил, ты же не вернешься в ту яму?

– Ну и словечко ты выбрала! – произнес он. – Назвать контору ямой!

– Вёрджил, если не хочешь поступиться ради меня, так подумай о детях. И не говори, что не исполнишь того, о чем мы все тебя умоляем, ты сам в глубине души хочешь этого. А если на тебя снова найдет твоя обычная блажь и, вопреки рассудку, ты поступишь по-своему, пусть лучше я об этом не узнаю, еще раз мне такое не перенести!

Адамс свирепо посмотрел на жену.

– Хорошо же ты поддерживаешь больного! – бросил он, но она больше не умоляла: теперь, вместо всяких слов, миссис Адамс показала мужу, как ее глаза наполняются слезами, после чего встряхнула головой и удалилась.

Адамс остался один, дыхание сбилось, грудь вздымалась в такт рвущемуся из него гневу.

– Чудненько! – зло прохрипел он. – Это же надо такое больному сказать! Вот ведь!

Помолчав, он вдруг начал издавать тихие звуки, похожие на смех, однако на лице не было ни капли радости.

– Хлеб наш насущный дай нам на сей день! – добавил он, показывая, что успел привыкнуть к выходкам своей жены.

Глава 2

На самом деле миссис Адамс искренне переживала за мужа, но так умело держала себя в узде, что не успела сделать три шажка от его двери до комнаты напротив, как следы волнения сгладились. Лицо стало будничным, без оттенка печали, и она вошла в уютную спальню дочери, где Элис, полуодетая, сидела перед туалетным столиком и играла с отражением в трехстворчатом зеркале в голубой эмалевой раме. Точнее, девушка занималась этим всего за секунду до появления матери в дверном проеме: жестикулировала и манерничала, сцепляла пальцы на затылке, откидывала голову назад, дерзко и шаловливо поднимая подбородок, изображала сначала изможденную улыбку, а затем презрительно-снисходительную, ни на миг не забывая о кокетстве, – но стоило двери приоткрыться, как Элис торопливо заняла руки укладыванием густых каштановых волос.

Руки у нее были чудесные – нежные и изящные. «Лучшее из того, что в ней есть!» – сказала про них бесчувственная подружка, поставив эту замечательную черту в списке достоинств Элис Адамс выше ума и душевных качеств. В любом случае Элис и на остальное не жаловалась. Ее часто назвали миловидной: похвала весьма сдержанная, скорее подходящая для девушек неприметных, чем для красавиц, но определенно заслуженная. Ей подходило это слово, даже когда она вела себя тихо и спокойно, хотя такой ее мало кто видел, разве что дома, да и то изредка. На людях она вся словно состояла из жестов, и злые языки утверждали, что так Элис выставляет напоказ свои чудесные ручки; однако руки выступали в унисон с телом: первыми начинали движение плечи, а затем не только ладони, но и ступни подчинялись единому порыву красноречия.

Впрочем, подобная выразительность служила лишь аксессуаром для ее лица, на котором живость достигала апогея, и однажды это довело до беды, когда впервые приехавший в город неотесанный юнец попытался описать впечатление от такого щедрого фонтана эмоций. Он сказал, что «ее глазки блестят, а личико веселенькое, как будто на кураже». Да еще и проглотил первую гласную в слове «кураж». Но отнюдь не особенности его произношения подарили подружкам Элис неувядающий повод посмеяться: в данном случае юноша отделался гораздо легче, чем получательница комплимента.

Миссис Адамс принялась настолько яростно утешать дочь, расхваливая «веселость и кураж», которых в помине нет у тех деревянных кукол, повторяющих злосчастные слова на все лады из чистой зависти, что Элис, получив неожиданно горячую поддержку, попросила маму не защищать ее так «вне семейного круга» и тем самым довела женщину до слез, потому что негоже детям ставить под сомнение ум родителей. А по мнению Элис, ее мать частенько нуждалась в разъяснениях.

Вот и этим утром девушка по-учительски приветствовала ее, так сказать, предупредила в форме просьбы, особенно настойчивой после того, как ей показалось, что позирование перед зеркалом не скрылось от родительского взора. Но она беспокоилась зря, мать уже тысячу раз видела кривляния ни о чем не подозревающей Элис перед трельяжем и, опять уловив краем глаза гримаску, не придала ей никакого значения.

– Давай, мама, входи уже и дверь за собой закрой!Умоляю,

– Некому заглядывать, – сказала миссис Адамс, затворяя дверь. – Мисс Перри внизу, а…

– Мам, я слышала, как ты заходила к папе, – прервала ее Элис все тем же недовольным тоном. – И разговор слышала; не надо так расстраивать бедняжку, особенно в этом его состоянии.

Мать присела на краешек кровати.

– Ему с каждым днем все лучше, – спокойно произнесла она. – Он почти выздоровел. Доктор так говорит, мисс Перри тоже, и если мы не приведем его в чувство сейчас, то потом нам это точно не удастся. Он отправится в свою яму, как только поднимется на ноги… сама увидишь! И, стоит ему туда зайти, он там настолько глубоко окопается, что нам его больше не вытянуть.

– Хорошо, но ты все равно могла бы говорить с ним поласковее.

– Я правда стараюсь, – со вздохом ответила мать. – Но ему от моих стараний ни жарко ни холодно. Элис, все-таки я знаю твоего отца лучше, чем ты.

– Я одного не понимаю. До свадьбы люди готовы сделать друг для друга все, что угодно. Почему они перестают себя вести так же после свадьбы? Когда в молодости вы с папой обручились, он бы для тебя горы свернул. И все потому, что ты знала, как им управлять. Почему он сейчас тебя не слушается?

Миссис Адамс опять вздохнула и вместо ответа коротко хмыкнула, но Элис не отставала:

– Почему сейчас ты ничего не можешь? Почему не попросишь его так, как просила, когда вы были влюблены? Попробуй, мам, вместо того чтобы донимать его ворчанием.

– Это я-то ворчу, Элис? – несколько преувеличенно возмутилась миссис Адамс. – Тебя задевает моя манера заботиться о тебе?

– Перестань, тут не на что злиться. Просто ответь. Почему нельзя проявить чуть больше такта в разговорах с отцом? Почему ты не общаешься с ним так, как общалась в молодости, до свадьбы? Никогда не понимала и не пойму, отчего люди меняются настолько сильно.

– Думаю, однажды ты все-таки поймешь это, – задумчиво произнесла мать. – Особенно после двадцати пяти лет брака.

– Ты продолжаешь увиливать. Почему нельзя сказать прямо?

– Элис, есть вопросы, ответ на которые никогда не понять молодым.

– Хочешь сказать, мы не доросли до понимания? Сомневаюсь. В двадцать два года у девушки ума хватает. А ум являет собой ту самую способность понимать, разве нет? Стоит ли мне жить двадцать пять лет с мужем, чтобы понять, почему ты такая нетактичная с отцом?

– Сначала ты должна понять кое-что другое. – Голос миссис Адамс задрожал. – Могла бы уж заметить, как больно ты меня иногда ранишь. Некоторые вещи молодым не осознать одним лишь разумением, а когда ты достаточно повзрослеешь, чтобы научиться понимать то, о чем ты меня сейчас спрашиваешь, ответ тебе будет уже не нужен. Элис, отца тебе не понять, ты не знаешь, насколько сложно изменить его мнение, если он решил упрямиться.

Элис встала и принялась надевать юбку.

– Скандалы никогда никого ни в чем не убеждали, – бросила она. – По-моему, лаской и увещеванием добьешься большего.

– Лаской и увещеванием! – В устах матери это прозвучало гораздо ироничнее. – Ага, было время, когда я тоже так считала! Но это не работает – и всё тут!

– Мама, кажется, ты забыла, что такое ласка.

Не пробило и половины восьмого, а глаза миссис Адамс во второй раз за утро заблестели от слез.

– Другого я от тебя и не ждала, Элис; ты никогда не упустишь возможность задеть, – тихо проговорила она. – А если вдруг хотьразокпромолчишь, то я только диву даюсь!

Но Элис, казалось, целиком ушла в процесс одевания и уже не слышала ее.

– Мам, согласись, на свете есть способы повлиять на мужчину получше, чем читать ему мораль.

– Мораль, Элис? – Миссис Адамс всхлипнула.

Дочь напористо продолжила:

– Положись на меня, уж я заставлю папу сделать так, как мы хотим.

– Еще скажи, что я все испортила. Ладно, с этой минуты я не вмешиваюсь, можешь на меня положиться.

– Пожалуйста, не говори так, – не замедлила ответить Элис. – Я уже достаточно большая и вижу, что нажимать нужно со всех сторон, однако я думаю, не следует его злить, он от этого еще больше упрямится. Может, ты и понимаешь его лучше, чем я, но я, в отличие от тебя, кое-что заметила. Идем! – Она дружески коснулась плеча матери и направилась к двери. – Я к нему сейчас заскочу поздороваться.

Она продолжала на ходу застегивать блузку и, зайдя к отцу, одной рукой держалась за пуговицу, а второй дотронулась до его лба.

– Бедняжечка, папочка! – весело начала она. – Только ему становится лучше, как его сразу злят, и болезнь возвращается. Вот ведь беда!

Отец грустно поглядел на дочь из-под меланхолических бровей:

– Вижу, ты слышала, как ко мне приходила твоя мать.

– Тебя я тоже слышала! – Элис рассмеялась. – К чему это все?

– Ох, так уж у нас заведено!

– Заведено, что мама пытается убедить тебя попробовать что-то новое, когда ты поправишься? – спросила Элис с невинной игривостью. – Чтобы денег в доме побольше стало?

Его скорбный лоб стал более скорбен, чем обычно. Глубокие горизонтальные морщины поползли вверх, выражая столь привычную для Элис степень страдания.

– Да, и поэтому денег в доме не останется совсем, вот увидишь.

– Нет же! – Элис улыбнулась и, покончив с пуговицами на блузке, обеими руками потрепала отца за щеки. – Только представь, сколько великих возможностей открывается для столь знающего человека, как ты! Папочка, я ни капли не сомневаюсь, что, если ты захочешь, ты непременно разбогатеешь.

Печать скорби на его лице стала еще глубже.

– А не кажется ли тебе, Элис, что мы, при нынешнем положении вещей, никогда не бедствовали?

– А вот и не принынешнем! – Она вновь с улыбкой погладила его по щекам. – Когда-то мы не бедствовали, нам удавалось сводить концы с концами, но принынешнемположении я не устаю восхищаться маминой хозяйственной сметкой, и, по-моему, она стесняется беспокоить тебя практическими вопросами, пока ты лежишь. Но не бери в голову, думай лучше о том, как поскорее поправиться.

– Знаешь, – начал мистер Адамс, – не так-то просто человеку в моих летах изыскивать великие возможности, о которых ты говоришь. С середины шестого десятка как-то привыкаешь видеть риски при отказе от привычного и переходе на новое.

– Какой сердитый! – весело воскликнула дочь. – Разве я не попросила тебя не думать о подобном, покасовсемне выздоровеешь? – Она наклонилась и чмокнула отца в переносицу. – Вот так! А я побежала завтракать. Не унывай! Адьё!

Она в очередном порыве ободрения помахала ему милой ручкой из-за закрывающейся за ней двери.

– Тебе все как с гуся вода! – сказал он.

– Нет, это совсем не так, – беспечно ответила Элис. – Тебя-то, Уолтер, что давит?

– Не буду перекладывать это на твои плечи! – огрызнулся он, посчитав, что эффектно парировал: издав смешок, брат уткнулся в свой кофе с видом человека, удачно провернувшего дельце.

– У Уолтера вечно сплошные секреты! – Элис внимательно, но вполне добродушно вглядывалась в юношу. – Что бы он ни сказал или ни совершил, все делается будто бы на потребу сидящих внутри него зрителей, которые неизменно ему рукоплещут. Взять его последние слова: он полагает, будто они что-то значат, но если и так, то сие есть секрет между ним и тайными зрителями внутри него! И ничегошеньки мы с тобой, мамочка, про Уолтера не знаем, да?

Уолтер вновь хмыкнул, словно подтверждая выдвинутое Элис предположение, и, допив кофе, вынул из кармана мятую голубую пачку, вытащил оттуда пожелтевшими пальцами кривую сигарету, зажег ее, затем как человек, утомленный пустяками, которому пора вернуться к действительно важным делам, подтянул штаны на ремне и вышел из комнаты.

Дверь за ним закрылась, и Элис расхохоталась:

– Секрет ходячий. Не пора ли тебе, мам, разузнать о нем побольше?

– Я уверена, он хороший мальчик, – задумчиво ответила миссис Адамс. – У него хватило смелости жить без всех тех преимуществ, которыми обладают ровесники его круга. Он ни разу мне не пожаловался.

– Это ты про то, что вы его в колледж учиться не отправили? – воскликнула Элис. – Ушам не верю! Да у него не хватило запала старшую школу-то закончить!

Миссис Адамс вздохнула:

– Сдается мне, Уолтер растерял амбиции, когда все те, с кем он рос, уехали в интернаты на востоке, готовиться к поступлению в колледж, а мы не смогли себе позволить его туда отправить. Если б только отец меня тогда послушал…

Элис перебила ее:

– Какая чепуха! Уолтер ненавидел книги, и учебу, и спорт тоже, раз уж на то пошло. Никогда не видела, чтоб он стремился к чему-то хорошему. Мама, как ты думаешь, что он по-настоящему любит? Он ведь должен хоть что-то любить, но что именно, ты догадываешься? Как он проводит свое время?

– Ну, бедняжка весь день на работе у Лэма. Не выходит, пока не закончит в пять.Своеговремени у него немного.

– Хорошо, только вот мы садимся ужинать в семь, и он всегда опаздывает, а сразу после еды уходит из дома неизвестно куда! – Элис покачала головой. – Это раньше он общался с сыновьями друзей нашей семьи, но теперь вряд ли.

– А что ему еще остается? – возразила миссис Адамс. – Бедное дитя, в этом нет его вины! Мальчики, с которыми он дружил в детстве, разъехались по колледжам.

– Да, но, когда они возвращаются на каникулы или выходные, он к ним тоже не идет. И к нам они больше не приходят.

– Наверное, завел новых друзей. В его возрасте нормальное желание – с кем-то общаться.

– Да, – неодобрительно подтвердила Элис. – Но что это за друзья? Лично мне кажется, что он играет в бильярд в каком-нибудь городском притоне.

– Нет же, уверена, он не такой, – запротестовала миссис Адамс, но в ее тоне не было убежденности. Затем она добавила: – Для него все поменялось бы, если бы только твой отец смог…

– Мам, перестань! Это не мне доказывать нужно, сама знаешь, и, если бы мы сумели хотя бы на пару дней оставить отца в покое, мы бы добились гораздо большего. Пообещай, что ты не станешь ему ничего говорить до тех пор, пока… ну… пока он сам не сможет спуститься в столовую. Договорились?

Миссис Адамс прикусила вдруг задрожавшую губу.

– Полагаю, Элис, чтокое в чемя разбираюсь получше тебя. Я все-таки чуть постарше.

– Вот и умница! – Элис со смехом выскочила из-за стола. – Помни, что ты пообещала, и постарайся его развеселить. Попрощаюсь-ка я с ним перед выходом.

– Куда ты собралась?

– Ох, дел полно. Сначала забегу к Милдред посмотреть, в чем она будет сегодня вечером, потом в городе куплю метр шифона и узкую ленту для новых бантиков на туфельки… Ты же дашь мне денег?..

– Еслионпожелает мне их дать!

Мать продолжила причитания, пока они шли к лестнице, но час спустя заглянула к Элис с купюрой в руке.

– Деньги он держит в ящике стола, – объяснила она. – Наконец-то признался.

В ее словах слышались отголоски возбуждения, и Элис, присмотревшись, заметила влажный блеск в глазах матери.

– Мамочка! – вскричала девушка. – Ты же не делала того, что пообещала не делать, да?.. Не при мисс Перри!

– Мисс Перри занималась его бульоном, – спокойно ответила миссис Адамс. – К тому же ты ошибаешься, если думаешь, что я что-то там пообещала. Я говорила, что ты можешь мне доверять, ибо я знаю, как мне поступить.

– Иными словами, ты опять взялась за свое!

Элис развернулась, направилась к отцовской двери, распахнула ее, вошла внутрь и ласково положила ладошку на сердитый лоб:

– Бедненький папочка! Прямо беда, как его все огорчают. А ему прежде всего нужен покой! И не надо ему твердить, что пора выкарабкиваться из той ямы, в которой он так долго проработал, и начинать приносить нам счастье и богатство! Он и сам все знает!

Сказав это, Элис в утешение чмокнула его и весело удалилась, помахав в проеме закрывающейся двери очаровательной ручкой, напоминающей белую бабочку.

Глава 3

Миссис Адамс оставалась в спальне дочери, но ее настроение, кажется, успело перемениться за едва ли не минутное отсутствие Элис.

– Что он там сказал? – быстро спросила она с надеждой в голосе.

– Сказал? – раздраженно повторила Элис. – Да ничего. Я ему не позволила. Послушай, мам, самое лучшее для тебя – это держаться подальше от его комнаты, поскольку не похоже, что ты войдешь и промолчишь о том самом, а если уж ты заговоришь, то мы никогда не заставим его поступить правильно. Никогда!

Ответом ей послужила тоскливая тишина, затем миссис Адамс отвернулась от дочери и направилась к выходу.

– Да ладно, послушай! – вскричала Элис. – Я лишь дала маленький совет, а ты раздуваешь целую трагедию!

– Ничего подобного. – Миссис Адамс остановилась, глотая слезы. – Я просто… просто иду вниз протереть пыль.

Все еще не глядя на дочь, она вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Элис слышала, как она спускается, и

Элис помешкала, вздохнула и с возгласом: «Проклятье!» – вернулась к делам повеселее. Она надела изящный тюрбан цвета зеленого яблока, с тусклой золотой лентой, накинула на него белую вуаль, но на лицо ее не опустила, закрепив ткань надо лбом, после чего облачилась в мягкое коричневое пальто, дерзкое и строгое одновременно. Придирчиво осмотрев себя в высоком зеркале, девушка достала из ящика в туалетном столике черную кожаную визитницу с резными серебряными уголками, пустую внутри.

Она открыла другой ящик, в котором лежали две белые коробочки для карточек, на первой была простая надпись «Мисс Адамс», на второй – гравировка готическим шрифтом «Мисс Адель Таттл Адамс». Последней Элис пользовалась в свой «французский период», через который проходит большинство девушек, но, вероятно, почувствовала, что это время миновало, ибо, нахмурив брови, задумчиво поглядела на содержимое – и карточки водопадом обрушились в мусорную корзину возле стола. Элис наполнила визитницу карточками «Мисс Адамс», нашла пару свежих белых перчаток, сунула под мышку пальмовую тросточку с костяным набалдашником и отправилась по делам.

Она спускалась по лестнице, застегивая перчатки с тем же задумчивым выражением лица, с каким покончила с «Адель»[1], выбросив ее из жизни. Спускалась медленно и задержалась на нижней ступеньке, озираясь: еще чуть-чуть, и задумчивость могла бы перейти в горечь. Правда, это состояние не было связано с расставанием с «Адель».

Каркасный особнячок Адамсов, возведенный лет пятнадцать назад, постепенно становился пережитком колониального стиля. Адамсы переехали в него из дома в стиле королевы Анны, который снимали, пока не пришла пора шагнуть вверх по лестнице моды. Но пятнадцать лет – долгий срок для Средней Америки, даже если речь идет о здании; тем более построенном столь непрочно, хотя Адамсы и не подозревали об этом недостатке дома, пока не прожили в нем некоторое время. «Прочный, компактный и удобный» – таковы были инструкции для архитектора, и лучше всего ему удалась компактность. Элис, задержавшись внизу возле лестницы, находилась одновременно в коридоре и в гостиной, так как единственной перегородкой между ними, если таковую вообразить, служили две деревянные колонны, выкрашенные в белый цвет. Эти сосновые столбики успели облупиться и искрошиться у основания; на одном из них образовалась трещина, грозящая перерасти в сквозную; пол из «твердых пород древесины» стал неровным; стены в углах утратили незыблемость, и обои отошли там, где под ними рассыпалась штукатурка.

Комнаты обставлялись беспорядочно, сначала из свадебных подарков, хотя имелись и более древние предметы; например, два больших кресла-качалки и подставка для ног принадлежали матери миссис Адамс и пришли сюда из времен жесткого коричневого плюша и фанеры. Дом украшали картины и вазы. Миссис Адамс не скрывала, что обожает вазы, и каждое Рождество муж преподносил ей вазу в подарок, такую, какую советовал продавец, долларов за двенадцать-четырнадцать. Картинами прозывались в том числе офорты в золоченых рамах: Реймс, Кентербери, шхуны у пристани; Элис помнила из детства, как отец иногда подходил к этим шхунам и хвалил изящество их отражения в воде. Но надо отметить, он давным-давно потерял интерес к подобным вещам… «Да и ко всему прочему», – подумалось девушке.

Еще наличествовали две акварели в барочных рамах: на первой под увитой виноградной лозой перголой в Амальфи[2] стоял итальянский монах, а на второй, едва ли не метровой, цвели ирисы. Их нарисовала четырнадцатилетняя Элис и подарила маме на день рождения. Девушка без особой гордости скользнула по ним взглядом, отдав предпочтение гигантской фотографии Колизея, которую считала «единственной хорошей вещью» в комнате, приписывая ей особую ценность, и ничуть не сожалела о том, что пришлось побороться за право повесить эту громадину на видное и почетное место над камином. В течение многих лет там располагалась гравюра на стали с дотошным изображением Висячего моста у Ниагарского водопада. Почти такая же большая, как ее замена, гравюра была преподнесена мистеру Адамсу коллегами по отделу в конторе «Лэм и компания». Адамс разгорячился, когда дочь решила перевесить мост с глаз долой в «коридор наверху», и ему удалось несколько дней сопротивляться даже по прибытии в дом Колизея в заказной дубовой раме. Когда отец сдался, Элис, конечно же, развеселила его, и ей так и не пришло в голову, что можно одинаково сомневаться в художественных достоинствах обоих произведений.

На всем: на картинах, на вазах, на обитых плюшем старинных качалках и подставке для ног, на трех позолоченных стульях, на новом чинцевом[3] кресле и сером бархатном диване – на всем лежал привычный налет сажи. Она впиталась в каждую нить кружевных занавесок, придав им неприятный оттенок; она лежала на подоконниках и пачкала оконные стекла; она покрывала стены и марала потолок, ее слой становился темнее и толще в углах помещений. Это не являлось следствием лености хозяйки: от этого проклятия невозможно было избавиться, свидетельством чему служили некогда белые колонны, испещренные невыводимыми пятнами. Налет сажи постоянно прибывал, а щетки только загоняли ее еще глубже во все поверхности.

Однако описанное безобразие тоже не было причиной недовольства Элис, она привыкла, что темный слой с каждым годом становился все толще. К тому же девушка знала, что пройди хоть тысячу миль, вряд ли найдешь город чище, да и все ее подруги, вне зависимости от семейного процветания, страдали от той же напасти. Воистину, пока вся страна топилась каменным углем, те, кто считал себя победнее, могли утешаться мыслью, что чистота – это добродетель и благословение, которые за деньги не купишь.

Элис дошла до входной двери, и погрустневшее лицо чуть просветлело, став совсем ясным, как только снаружи ее встретил весенний ветерок. Все печали остались позади, когда девушка спустилась по мощенной кирпичом дорожке на тротуар, оглядела улицу и заметила, что клены вдоль проезжей части, невзирая на вдыхаемую ими черную пыль, опушили кроны тысячами зелененьких точек.

Девушка повернула на север, быстро ступая по преображенному зарождающейся листвой рисунку теней на земле; наконец застегнула перчатки, вынула тросточку из-под мышки и застучала ей немного не в лад своим скорым шажкам. Ее походка выглядела так, словно Элис спешит по важному делу, ведь чрезмерно узкая юбка, несмотря на короткую длину, мешала двигаться естественно, но девушке нравилась эта теснота, являющаяся частью ее модного спектакля.

Другим пешеходам, наверное, это тоже нравилось, и они могли бы проявить свое восхищение чуть откровеннее, однако на первом же перекрестке Элис, будь она почувствительнее, получила бы глубокую травму. На обочине в ожидании трамвая стояла пожилая дама в черном шелковом наряде, вся будто составленная из шаров, с лицом, похожим на побитый

Заметив, что девушка приветствует ее, шаровидная леди торопливо прогнала укоризну с лица.

– Доброе утро, миссис Даулинг, – спокойно поздоровалась Элис.

Миссис Даулинг ответила улыбкой столь же убедительной, как жуткий оскал Санта-Клауса, а когда девица миновала ее, фыркнула вслед сквозь плотно сжатые губы.

Звук получился громкий и красноречивый, хотя сама женщина не поняла, каким образом выдала свои мысли, ибо всю жизнь свято верила, что остальные люди видят ее такой, какой она сама себе кажется, и слышат лишь то, что она намеренно им говорит. Дома по вечерам окно в спальне всегда зашторивал муж.

После этого столкновения Элис на несколько секунд стала серьезной, но затем ее утешило поведение джентльмена лет сорока или около того, приближающегося к ней. Подобно миссис Даулинг, он начал проявлять интерес к появлению Элис еще издали, но признаки его внимания были ощутимо приятнее. Как и миссис Даулинг, он не осознавал, что Элис прекрасно его видит и понимает. Он провел рукой по кашне, проверяя, красиво ли оно лежит у воротника, пригладил лацкан пальто и поправил головной убор, все это время стараясь казаться занятым и глядя исключительно в тротуар, а когда подошел к девушке на несколько футов, поднял глаза и, изобразив едва ли не театральное удивление, победно улыбнулся, решительно снял шляпу и отвел на расстояние вытянутой руки.

Элис ответила именно так, как он пожелал бы. Тросточка в правой руке резко остановила движение, а левая рука поднялась так, словно хозяйка хотела прижать ее к сердцу. Элис улыбнулась и вдруг чуть прикусила зубками нижнюю губу. Несколько месяцев назад она видела, как на сцене это делает актриса, и теперь машинально повторила, безупречно ее сымитировав; впрочем, жест, изображающий попытку дотронуться до сердца, был полностью изобретением девушки под влиянием момента.

Джентльмен проследовал дальше, а когда Элис прошла мимо, водрузил шляпу на голову. Для Элис он сам по себе ничего не значил, разве что польстил откровенным восхищением ее красотой. Был он средних лет, грузен телом и обременен семьей; Элис его знала давно, но весьма поверхностно – они ни разу и пяти минут не беседовали; тем не менее в эту мимолетную встречу она сыграла свою роль не хуже, чем в пантомиме про испанские страсти.

Она сделала это не ради него и даже не для того, чтобы произвести на него впечатление – разве только как на посланника. Элис действовала импульсивно, под влиянием одной из тысячи проносящихся в голове мыслей, пусть и не облеченных в слова. Но мысль, однако, существовала, подталкивая ее изображать милую «испанскую» пантомиму для всех встреченных знакомцев, таких как этот солидный господин. По так и не сформулированному в словах мнению Элис, вдохновленный ею мужчина получал право говорить о ней хорошо в свете; больше того, он был обязан рассказать некоему великолепному и пока неизвестному холостяку, насколько она прелестна, насколько таинственна.

Элис с серьезными видом шла вперед, немного взволнованная возможностью взаимного влечения к призрачному кавалеру благородных кровей, который непременно «ждет» ее где-то там или уже ищет, ибо она гораздо чаще представляласебяждущей, пока он находится в поиске, а временами подобное положение вещей казалось ей столь реалистичным, что она невольно шептала: «Жду. Просто жду». Иногда добавляла: «Жду его!» Но ей исполнилось двадцать два, посему она обрела способность завершать такие мистические беседы, смеясь над собой, хоть и с толикой мечтательности.

Элис подошла к группке цветных детей, угрюмо копошащихся в луже на входе в грязную аллею; заметив ее, они побросали свои занятия и округлили глазенки. Элис одарила их роскошной улыбкой, но они были слишком ошарашены увиденным чудом и не поняли, что это проявление дружелюбия. Пока девушка обходила лужу, один из них сказал:

– Леди с палкой! Х-хосподи!

Элис знала, что такие дети нередко поминают Бога всуе, и потому не ужаснулась. Однако ее расстроил неблагожелательный оттенок в тоне говорившего. Мальчишке было лет шесть, но жало критики одинаково остро в устах грубиянов всех возрастов, и Элис почувствовала себя неловко с этой тросточкой в руке. Да и миссис Даулинг косо посмотрела именно на палку; и другие дамы поднимали брови и кривили рты, скользнув по ней взглядом; теперь-то Элис вспомнила, как одна или две невольно приостановились, ее увидев.

Элис попадались леди с тросточками в нескольких журналах, потому-то она сразу приобрела сей аксессуар, не задавшись вопросом, действительно ли он в моде, хотя бы в провинции. Напротив, глазеющие на нее женщины явно не знали, что перед ними не эксцентричная чудачка, а глашатай новых славных веяний. Прежде чем выйти на улицу, Элис нанесла немного помады на губы и щеки, что оказалось совершенно бессмысленным действом, ибо из-за смущения девушка зарделась естественным румянцем.

Вдруг по дороге ей навстречу поехал ослепительно сияющий черный закрытый автомобиль с полированными стеклянными окнами. Внутри, будто в роскошной гостиной, восседали три прекрасные леди в трауре и сплетничали. Завидев Элис, они схватили друг дружку за руку. Потом внезапно очнулись и, проезжая мимо, торжественно кивнули Элис, но она краем глаза успела заметить, что, как только автомобиль оказался почти за ее спиной, рты сверкнули зубами, а черный шелк перчаток замелькал в порыве общего веселья.

Румянец на лице девушки расплылся шире румян и ярче их запылал при одной мысли о чрезмерной теплоте улыбки и приветствия, подаренных смешливым дамочкам. И тут Элис пронзила острая боль: она их узнала, ведь это были женщины из семьи того самого Лэма, главы «Лэм и компания», на которого ее отец начал работать еще до рождения дочери.

«Они и жалованье его знают! А если пока не знают, то теперь точно поинтересуются!» – промелькнуло в голове вместе с горькой мыслью о том, что они мгновенно оценили стоимость ее наряда и, конечно, столь позабавившей их палки.

Элис сунула трость под мышку, не желая больше размахивать ею, от эмоций дыхание участилось и стало прерывистым. Променад казался приятным ровно до момента, когда несколько кварталов назад она столкнулась с солидным господином, а потом прогулка пошла наперекосяк, да и жизнь тоже пошла наперекосяк, но она не намеревалась снисходительно наблюдать за крушением. Эти Лэмши считают ее и ее трость смешными? Так вот сами они выскочки, раз думают, что если у девушки отец работает на их деда, то

Все надежды казались потерянными, пока из-за угла на перекрестке не появился элегантный молодой человек и не зашагал по направлению к Элис. Он, видимо, намеренно замедлил шаг, дабы продлить приближение, а так как они не были знакомы, то причиной могло служить только его желание подольше любоваться ею.

Элис подняла милую ручку к броши у горла, прикусила губку – не с улыбкой, но загадочно – и, стоило ее тени коснуться незнакомца, с серьезным видом подняла на него взор. Через секунду, дойдя до нужного ей дома, она помешкала на дорожке, ведущей через ухоженный газон к откровенно дорогому особняку. Приятно и импозантно входить в такой дом на глазах у других, но Элис вошла не сразу. Она остановилась, рассматривая кусочек цемента, который строители забыли отскоблить с массивной кирпичной кладки ворот. Состроив хмурую гримаску, Элис, как придирчивая хозяйка, недовольно отколупнула его металлическим наконечником трости. Если бы кто-то оглянулся, он бы ничуть не усомнился, что она здесь живет.

Сама Элис даже не посмотрела, увидели ее или нет, догадываясь, что, скорее всего, увидели. Так или иначе, девушка с удвоенной энергичностью оставила ворота позади и весело проследовала по въезду, ведущему к дому ее подруги Милдред.

Глава 4

Утро у Адамса выдалось беспокойное, и ближе к полудню он попросил мисс Перри позвать Элис, желая ей что-то сказать.

– По-моему, я слышала, как она ушла пару часов назад или даже раньше, – ответила сиделка. – Но я проверю.

Вернулась она быстро: миссис Адамс подтвердила, что Элис нет дома.

– Да. Она пошла к мисс Милдред Палмер узнать, что та наденет сегодня вечером.

Адамс устало взглянул на мисс Перри, но промолчал, не задавая вопросов; он давным-давно привык к тому, что представлялось ему женским жаргоном, еще более невнятным, когда они пытались давать разъяснения. Он смог постичь истину: лучшая политика для мужчины – слушать и не пытаться вникать. Больной проводил мисс Перри печальным взглядом до кресла-качалки у окна и по ее спокойствию понял, что она-то наверняка знает, зачем нужно идти две мили пешком, когда можно позвонить по телефону и задать простой вопрос, не покидая дома. К тому же мисс Перри нисколечко не задумывалась о причине, по которой Элис важно быть осведомленной, что именно будет на Милдред сегодня. Адамс еще мог себе объяснить, почему дочь волнует то, что будет надето на ней самой. «Конечно, она хочет выглядеть опрятно, с иголочки, чтоб не придраться», – размышлял он, но в то же время осознавал собственное бессилие объяснить, отчего чужая одежда стала неотъемлемой частью жизни Элис.

Она не в первый раз совершала подобный променад: то и дело ходила к Милдред или другой подружке посмотреть, что та наденет, а когда возвращалась домой с девичьих или дамских посиделок, тотчас спешила поделиться с матерью подробнейшими описаниями увиденных нарядов. Если Адамсу случалось присутствовать при разговоре, он мог опознать «органди», или «тафту», или «шифон» как слова, означающие разные ткани, но прочее настолько изобиловало техническими подробностями, что он, как несчастный мальчонка на проповеди, лишь сидел и ждал окончания. Такой же тайной для него оставался интерес жены: она мало думала о собственных платьях и упоминала их торопливо и извиняющимся тоном, зато, когда речь заходила о чужой одежде, миссис Адамс не пропускала ни словечка дочери.

– А вот и девочка, – пробормотал мистер Адамс, услышав щелчок входной двери, благо тонкие стены дома не препятствовали звукам. Не успела Элис войти, как миссис Адамс позвала ее с верхнего этажа, стоя недалеко от двери в комнату мужа.

– Что она сказала?

– Она сегодня такая вредная, – ответила Элис, поднимаясь по лестнице. – На нее иногда находит: притворяется, словно еще не решила, но я-то знаю, она выберет палевый креп-жоржет с малином[4].

– Разве ты не говорила, что она уже надевала его к Паттерсонам? – спросила миссис Адамс, когда Элис добралась до второго этажа. – А еще, по твоим же словам, она была в нем у…

– Все не так, – довольно нетерпеливо перебила Элис. – Она только раз была именно в таком наряде и, конечно, не выбрала бы сегодня то, что люди видели неоднократно.

Мисс Перри открыла дверь комнаты Адамса и встала у порога:

– Ваш отец желает знать, не зайдете ли вы к нему на минутку, мисс Адамс.

– Бедняжка! Уже иду! – воскликнула Элис и быстро прошагала в комнату, оставив сиделку в коридоре. – Папа, в чем дело? Отлежал свою старенькую спинку и теперь она жутко болит, я угадала?

– Утро выдалось нехорошее, – сказал Адамс, и дочь ласково погладила его по руке. – Я думал…

– Я же просила тебя этим не заниматься! – весело укорила отца Элис. – Будет нехорошо, если ты станешь делать все наоборот. Быстро переставай думать!

Адамс печально улыбнулся, закрыл глаза, немножко помолчал и попросил девушку сесть рядом.

– Я думал о том, что скажу тебе.

– Пап, о чем ты?

– Да ни о чем особом. – В его голосе слышался легкий упрек, будто ему хотелось одновременно пошутить и пожаловаться. – Просто я подумал, неплохо бы тебе сказать то, что давно собирался… Ну, например, о том, как насамом делевсе обстоит в «Лэм и компания».

– Пап, перестань! – Она чуть наклонилась на стуле у кровати и притворилась, что сердито шлепает его по руке. – Разве не об этом я тебе запретила думать, пока тысовсемне поправишься?

– Ладно… – произнес он и медленно продолжил, глядя не на нее, а в потолок: – По-моему, стоит время от времени напоминать тебе, что они там от меня вроде как зависят.

– А что же они тогда сами об этом молчат? – быстро спросила дочь. – Мы с мамой давно поняли, что они тебя не ценят.

– Да нет, ценят. Совершенно точно ценят. Мне там начали поднимать зарплату на второй год работы, а затем накидывали понемногу каждые два года. Я уже семь лет руковожу в их бухгалтерии отделом мелких расходов; да будь я пайщиком в фирме, у меня бы больше власти от этого не появилось.

– Хорошо, но почему тебя не сделали пайщиком?

Адамс натужно засмеялся, но тут же с гораздо большим правдоподобием вздохнул.

– Они говорят, я их старейшая опора. – Тут он издал извиняющийся смешок, словно сам немного стеснялся этой своей гордости. – Да уж, так и говорят, мол: «Вы старейшая наша опора»; знают, что в конце каждого месяца мой отдел отчитается перед ними чин по чину, только вот новый человек на мое место им не нужен, доченька.

– Папа, ты же сказал, что они от тебя зависят.

– Все так, но, конечно, и без меня они вполне бы обошлись. – Он умолк, призадумавшись. – Как бы получше выразиться… То есть как бы сформулировать то, что уже начал. Я хотел тебе объяснить… Ну, мне самому смешно, как последние несколько лет к этому начала относиться твоя мать. В торговле медицинскими препаратами «Лэм и компания» нет равных по эту сторону Аллеганских гор… Нет, я не говорю, что мы самые большие, но мы лучше всех организованы… поэтому странно слышать, когда такой процветающий бизнес называют ямой. Начинаешь размышлять и видишь всю нелепость слова, тем более когда ты так долго на предприятии проработал, начальство тебя признало, да и жалованье у тебя практически такое, какое каждый сочтет приемлемым… Поэтому, Элис, я хочу сказать, смешно видеть, как твоя мать считает мою работу почти… почти провалом, будем откровенны.

Голос Адамса невольно задрожал, и этот признак слабости и волнения тронул девушку. Она внезапно наклонилась и обняла его, прижавшись щекой к щеке.

– Бедный папа! – шептала она. – Бедный папочка!

– Не надо так, – сказал отец. – Я не хотел тебя расстраивать. Я только подумал… – Он замешкался. – Спросил себя… Подумал, что надо бы прояснить, как там на самом деле все складывается. Вдруг ты не понимаешь, что там неплохо? Я работаю на милых людей, и они всегда хорошо ко мне относились… Например, недавно дали место Уолтеру, стоило мне к ним обратиться. Элис, неужели ты не видишь, что я для них что-то да значу?

– Да, папа, – ответила дочь, не двигаясь.

– К тому же работа довольно приятная, – продолжил он. – В нашем отделе очень хорошие ребята, дочка. Кстати, люди у нас во всех отделах хорошие. В иные дни мы с ними неплохо веселимся.

Элис подняла голову:

– Полагаю, папа, там тебе «в иные дни» гораздо лучше, чем дома!

Мистер Адамс попробовал неуверенно возразить:

– Я не это имел в виду… не хотел я тебя расстраивать…

– Папа, мне очень жаль, что я называла твою работу ямой.

– Не ты, – мягко поправил он. – Это твоя мама так говорила.

– Нет, я тоже.

– Если и так, ты только повторила вслед за ней.

Элис покачала головой и поцеловала отца.

– Я все ей объясню, – сказала она и решительно поднялась с места.

Увидев это, взволнованный мистер Адамс произнес уже громче:

– Лучше не трогай ее. Я всего лишь хотел с тобой словечком перемолвиться. Я не собирался раздувать… Твоя мать тебя не…

– Папа, перестань! – Голос Элис повеселел, и она улыбнулась. – Не хочу, чтобы ты тревожился! Все будет хорошо, никто к тебе больше не станет приставать. Вот увидишь!

С улыбкой Элис вышла в коридор, а когда закрыла за собой дверь, мгновенно помрачнела. Мать встретила ее в комнате напротив и сочувственно спросила:

– Элис, что случилось? Чем он тебя так огорчил?

– Мам, обожди минутку.

Девушка достала платок, промокнула им глаза, всхлипнула и неожиданно в отчаянии опустилась на кровать.

– Бедный, бедный, бедный папочка, – шептала она.

– В чем дело? – тихо спросила миссис Адамс. – С ним что-то не то? Иногда по твоему виду не скажешь, что ему становится лучше. О чем вы с ним говорили?

– Мама, по-моему… я жуткая эгоистка. Да, эгоистка!

– Это он тебя так назвал?

– Папа? Ни за что на свете! Я хочу сказать, что, может, мы думаем лишь о себе, когда пытаемся заставить его уйти с работы и подыскать что-нибудь другое.

Миссис Адамс задумалась:

– Значит, вот что он затеял.

– Мам, давай уступим ему. Я раньше не представляла, насколько сильно мы его раним.

– А он нас, значит, не ранит?

– Мам, лично меня – нет.

– Я не про егослова, – нетерпеливо пояснила миссис Адамс. – Существует множество способов ранить людей. Разве не больно, когда человек держится за жалованье, на которое семью прокормить нельзя?

– Мам, денег, чтобы «прокормиться», нам вполне достаточно. То, что нужно, у нас есть… если бы, конечно, не мои причуды. А они у меня имеются!

Стоило Элис это произнести, как мать возмутилась:

– Причуды?! Да у тебя нет и десятой доли того, что есть у твоих ровесниц. Ини за чтоне будет, пока он не выберется из этого жуткого места. Он зарабатывает там только на еду и жилье!

– Наверное, больше не стоит пытаться на него повлиять.

– Не стоит? – Миссис Адамс подошла к дочери и нависла над ней. – Послушай, Элис, твой отец спит, в этом наша беда, и его необходимо разбудить. Он не видит, как изменилась жизнь. Когда вы с Уолтером были маленькие, нам всего хватало, по крайней мере нам казалось, что живем мы не хуже большинства знакомых. Но сейчас город не тот, времена настали иные, и нынешние ужасныеценыдавно не те старые цены. Изменилось все, кроме твоего отца, он как стоял, так и стоит на месте. И сам не понимает этого; думает, что если ему раз в два года накидывают сотню долларов, то он процветающий человек! Думает, раз ему дети обходятся дороже, чем мы с ним обходились родителям, то он им дает… достаточно!

– Но Уолтер… – Элис запнулась. – Уолтер сейчас вообще ему ничего не стоит. – И упавшим голосом добавила: – Все уходит… на меня!

– Разве должно быть иначе? – вскричала мать. – Ты молода… Ты в том возрасте, когда жизнь обязательно должна быть наполнена хорошими вещами и счастьем. Ты все это получаешь?

У Элис задрожала губа, слова матери все-таки проняли ее, но она попробовала возразить:

– Однако плохих времен я не видела, по меньшей мередавноне видела. У меня полным-полно хороших вещей, как у других…

– Неужели? – Миссис Адамс стала язвительной. – Кажется, на сегодняшнюю вечеринку тебя повезет лимузин? Ты уже сделала звонок в цветочную лавку и заказала орхидеи на дом? Или ты…

Тут Элис не выдержала. В единое мгновение все треволнения остались в прошлом, и она заговорила по-деловому, как человек, которому пустячное замечание напомнило о важном деле. Она вдруг встала с кровати и подошла к платяному шкафу.

– Смотри, – уверенно начала девушка. – Я хочу надеть белое платье из органди, если ты мне его перешьешь.

Она вынула наряд и разложила его на постели, миссис Адамс внимательно изучила ткань.

– Как, мам, успеешь?

– Вполне, – ответила миссис Адамс и задумчиво провела рукой по платью. – Вряд ли это займет больше четырех-пяти часов.

– Извини, что придется провести столько времени за машинкой, – сказала Элис и рассеянно добавила: – Все равно я думаю, лучше нам оставить отца в покое. Мама, просто не трогай его.

Миссис Адамс не отрывала серьезного взгляда от органди.

– Ты купила шифон и ленты, Элис?

– Да. Мамочка, нам больше нельзя напоминать ему об этом.

– Ладно, посмотрим.

– Давай договоримся, что никто из нас и слова единого ему про работуникогдане скажет. Будет лучше, если мы позволим ему решить все самостоятельно.

Глава 5

Покончив с этим разговором и не поставив перед собой иных практических задач, требующих немедленных действий, женщины полностью посвятили себя платью. Когда из столовой внизу донесся звук гонга, Элис продолжила намечать переделки и дополнения, не прерывая своего занятия и игнорируя призыв к обеду.

– Наверное, лучше спуститься и поесть, – отрешенно предложила миссис Адамс. – Сейчас она опять ударит.

– Мам, мне нужна еще минутка. Смотри, какие будут рукава… – И возобновила шитье.

К сожалению, звучание гонга не отражало настроения бьющего в него человека. Инструмент представлял собой три металлических диска на струне; разные по размеру, они издавали довольно мелодичный перезвон, когда по ним ударяли палочкой с мягким набалдашником. Это Элис придумала заменить обычный латунный колокольчик из ее детства на данную конструкцию, но никто из семейства и представить не мог, насколько сложнее станет жизнь домохозяйства после этой сладкозвучной замены. Несмотря на печальное финансовое положение, Адамсы по-прежнему пытались держать кухарку, а так как денег на хорошую уже не хватало, приходилось мириться с присутствием взбалмошных цветных женщин и их дикарскими замашками. В руках подобной особы уместнее был бы старомодный колокольчик, делающий жизнь любого опаздывающего к столу невыносимой: его бренчание настолько походило на брань, что в сердце звонящего не оставалось ничего недосказанного. А вот размеренное постукивание замшевой палочки по китайским тарелочкам не производило сколько-нибудь грозного впечатления, оставляя слушателей совершенно равнодушными – в отличие от разъяренной кухарки. Невозможность выразить гнев мягкими, гармоничными звуками оказалась фатальной: всякий раз призыв к приему пищи ложился тяжким бременем на плечи поварихи, так что после появления гонга на и без того неспокойной кухне все чаще случались скандалы и увольнения.

Миссис Адамс восприняла возрастающую частоту смены прислуги как еще одно проявление необъяснимых несчастий, свалившихся на их дом. Платишь кухарке вдвое больше, чем несколько лет назад, она при этом готовит раза в два хуже – и никакой благодарности в ответ не получаешь. Чем больше этим людям даешь, тем хуже они себя ведут, а уменьшением жалованья дела не поправить, потому что предложишь меньше, чем они хотят, вообще никого не найдешь. Однако у миссис Адамс все еще не иссякли остатки оптимизма по данному поводу. В доме ее родителей любую повариху называли девкой, но Элис дала матери строгое наставление забыть это слово и пользоваться менее точным – девушка. Каждый раз, наняв новую кухарку, миссис Адамс в первый день с торжествующим видом повторяла: «Кажется… хотя, конечно, рано так говорить… но мне действительно кажется, что новая девушка – настоящее сокровище и это ее мы так долго искали!» Точно так же, как Элис «ждала» таинственный идеал, ее мать искренне верила в сказочную теорию, что где-то во вселенной спрятано сокровище – безупречная «девушка», которая появится и будет готовить на кухне Адамсов не четыре дня или четыре недели, а всегда.

В настоящий момент на кухне хлопотала отнюдь не она. Элис, поглощенная делами, не отпускала родительницу от платья, и они обе бездумно слушали мягкие удары гонга, а те учащались с необычной настойчивостью. Наконец их ушей достиг полный искреннего чувства голос, бесстрашный и возмущенный. Он раздавался снизу, от подножия лестницы:

– Прощевайте, говорю. Ушла я!

Входная дверь громко хлопнула.

– Как же, что это… – вырвалось у миссис Адамс.

Мать с дочкой побежали на первый этаж. Там их встретила мисс Перри.

– Она вообще не желала меня слушать, – сообщила сиделка. – Стучала и стучала в гонг и что-то все под нос бормотала, потом скрылась в своей комнате и собрала вещи. Но я все-таки ее отругала за то, что уходит через парадную дверь.

Миссис Адамс восприняла новость философски:

– Я еще утром, когда жалованье выдавала, заметила, что она что-то замышляет, поэтому не удивлена. Ладно, мистеру Адамсу ничего говорить не будем, пока новую не найдем.

Они пообедали тем, что дезертировавшая кухарка бросила остывать на столе, а потом миссис Адамс собралась мыть посуду.

– Вы и глазом моргнуть не успеете, как я управлюсь, – весело сообщила она.

Но посуду вымыла Элис.

– Я не хочу, чтобы ты это делала, – протестовала женщина, семеня за дочерью на кухню. – Руки огрубеют, а когда у девушки такие руки, как твои…

– Знаю, мам. – Элис грустно покачала головой. – Словами делу не поможешь, у нас каждая минута на счету, платье само себя не перешьет.

Причитая, миссис Адамс отправилась наверх, и Элис начала неумело полоскать тарелки, чашки и блюдца в теплой воде. Через какое-то время ее взор затуманился: перед глазами проносились яркие картинки, пустые мечтания о том, что с ней случится этим вечером. Вот она стоит, очаровательная и благородная, в пышном – идеальном – платье, с которым сейчас решительно сражается ее мама на втором этаже; стоит под цветочной аркой на входе в бальный зал; пол сверкает, все невольно оборачиваются полюбоваться ею; отовсюду сбегаются молодые люди и наперебой приглашают танцевать; но из этой крикливой толпы ее выхватывает торжествующе усмехающийся незнакомец, высокий, темноволосый, изысканный. Они танцуют, она смотрит на него с драматичной улыбкой (Элис изобразила именно ее, пока протирала вилки с ножами).

Она знала, что эти сцены из восхитительной пьесы никогда не станут реальностью, но играла так, будто все по-настоящему, и продолжала выдумывать их. В каждой присутствовали цветы – недаром мать так печалилась по данному поводу, – и это придавало еще большую важность фантазии, где Элис сначала украшала себя орхидеями, затем те уступали место охапке тяжелых роз на длинных стеблях, которую она отбрасывала, получив огромный букет белых камелий; держа их в руках, она шествовала по уходящей вдаль благоухающей галерее зимнего сада… Впрочем, в жизни все было так дорого и недостижимо, поэтому приходилось тоскливо грезить наяву. Девушка попробовала перебирать в уме тех, кто может прислать

Порожденная фантазией жажда букета отравила сознание, и теперь Элис не сомневалась, что цветы нужны всенепременно. «Может, это тот самый вечер!» Она все еще пребывала в том счастливом возрасте, когда верится, что грядущий бал станет поворотной точкой в судьбе. И неважно, насколько разочаровывали и удручали иные вечера, ведь именно сегодняшний принесет неповторимую встречу. Великолепный незнакомец уже наверняка там.

Элис едва ли замечала собственную мечтательность, дарующую такой настрой: образы зачастую были мимолетны и исчезали в мгновение ока. Иногда предмет ее грез не представлялся таким уж чужаком, она улавливала в нем черты знакомых мужчин: у одного ей нравилась улыбка, у другого – фигура, у третьего – волосы, и временами мерещилось, что суженый скрывается в ком-то из реальной жизни, но она пока не подозревает, кто именно ей нужен, да и он сам не видит в ней ту, которая «ждет» его. Они могут узнать друг друга внезапно: по взгляду, повороту головы, оброненному слову – или даже по цветку на ее груди или в руке.

Элис медленно вытерла посуду, под конец действа уронив на пол блюдце, осколки которого, словно в полусне, замела под плиту. Вздохнув и поставив веник к окошку, девушка позволила себе посмотреть во дворик у дома. Трава, всю зиму отвратительно серая от сажи, недавно вновь пробудилась и засверкала свежей зеленью, и тут рассеянный взор Элис остановился на чем-то голубом и маленьком посреди лужайки. Несколько секунд она вглядывалась и вдруг очнулась.

Там расцвела фиалка.

Элис побежала наверх, надела шляпку, выскочила на улицу и принялась искать цветы. Нашла целых двадцать два, сочтя это хорошим знаком – именно столько ей было лет, но для букета их все равно не хватало. Больше фиалок не было, как она ни обыскивала двор.

Девушка с сомнением поглядела на букетик в руке, а затем на соседскую лужайку, но и там ничего не обнаружилось, поэтому она вернулась в дом, поставила фиалки в вазу с водой и вновь быстро зашагала прочь по улице, решительно нахмурив лоб. Дойдя до путей, она села на трамвай и поехала на окраину города в недавно открывшийся парк.

Здесь она возобновила поиски, но они не оправдали надежд: после часа внимательного осмотра местности руки оставались пустыми. Элис добросовестно обшарила все газоны, взгляд недовольно блуждал, но на подстриженной траве цветов не было, однако вскоре она добралась до полянки под дубами, не тронутой муниципальными косильщиками, и там росли цветочки, которые она сразу собрала. Девушка аккуратно выкапывала их из земли, стараясь не повредить корни, чтобы растения прожили дольше; с собой она принесла салфетку, которую смочила у гидранта и неплотно замотала вокруг стебельков.

Из-за слишком мокрого дерна она не стала опускаться на колени, терпеливо наклоняясь к земле, и когда, изнемогая от усталости, в пять вечера пришла под моросью домой, колени дрожали от напряжения, спину ломило, но в руках было три сотни фиалок. Мать охнула, увидев душистые цветы в тазу с водой:

– Бедная моя девочка! Подумать только: столько трудов, когда другим это достается по мановению мизинца!

– Пустяки, – ответила дочь. – Сейчас-то они у меня есть, и я намерена отлично провести время!

– Ты просто обязана повеселиться! – согласилась миссис Адамс, исполненная сочувствия. – Видит Господь, ты это заслужила; надо же, за каждой фиалочкой наклониться, как Он тебя, бедненькую, от такого не оградил! Наверное, прежде чем закончить с платьем, мне следует приготовить ужин. Дошью чуть позже, такое красивое получается. Уж об этом-то не беспокойся! А когда цветочками украсим…

– Интересно… – начала Элис, замолчала и отрывисто продолжила: – я думаю… ну, мне кажется… как по-твоему, не стоило ли предупредить Уолтера заранее…

– Нет, – отрезала мать. – Сказать ему – только подать новый повод разворчаться.

– Но он мог бы…

– Не бери в голову, – заверила ее миссис Адамс. – Позлится немножко, но упираться не станет; я сама с ним поговорю, а ты держи рот на замке, и неважно, что он там ответит.

Этот разговор про Уолтера касался некоторых необходимых разъяснений, и они были сделаны матерью за ужином. Элис же последовала совету сидеть да помалкивать. Для начала миссис Адамс весело рассмеялась:

– Любопытно, насколько быстро Уолтер проглотит ужин, который я так долго готовила? Сынок, жуй тщательнее! Не торопись.

Особой разговорчивостью в кругу семьи Уолтер не блистал.

– Спешу, – сказал он. – Назначено.

– Я знаю, но у тебя еще много времени.

Уолтер усмехнулся с высокомерной жалостью:

– Ты знаешь? Точно? Кофе сварила? Если нет, то не надо. Попью в городе.

Он собирался вставать и уйти; Элис бросила перепуганный взгляд на мать и прикусила губу. Однако миссис Адамс ничуть не обеспокоилась и опять рассмеялась:

– Эх, Уолтер, что ты там выдумываешь? Кофе будет через пару минут, а сначала десерт.

– Какой?

– Расчудесные персики.

– Не хочу из банки, – ответил Уолтер и отодвинул стул. – Бывайте!

– Уолтер! Все начнется не раньше девяти.

Юноша удивленно остановился:

– Что – все?

– Танцы.

– Какие танцы?

– Как какие? Бал у Милдред Палмер, конечно.

Уолтер издал смешок:

– А мне-то что с того?

– Ты разве забыл, что этосегодня, забыл? Ну что ты за мальчишка! – воскликнула миссис Адамс.

– Я тебе неделю назад сказал, что не собираюсь туда идти. – Он насупился. – Забыла?

– Уолтер! Конечно, собираешься. Я тебе весь день костюм готовила, щеткой по нему прошлась. Будешь такой нарядный и…

– В этом я нарядным не буду, – перебил сын. – Говорю же, у меня в городе назначена свиданка.

– Но ты, конечно…

– Слушай! – решительно продолжил он. – Не надо думать про меня лишнего. Мне эти танцульки у Палмеров, что слопать пару бочек битого стекла.

– Но, Уолтер…

Юноша начал проявлять признаки серьезного недовольства:

– Уолтер да Уолтер – хватит! Я не какой-то там светский хлыщ. И в компанию к этим Палмером не пойду, хоть бриллиантами меня заманивай.

– Уолтер…

– Разве я не просил перестать уолтеркать? – огрызнулся он.

– Мальчик, миленький…

– Да что ж это такое!

Тут миссис Палмер перестала притворяться веселой, приняла оскорбленный вид и посмотрела на скромно сидящую за столом мисс Перри.

– Уолтер, по-моему, мисс Перри будет плохого мнения о твоих манерах.

– Надо думать, будет, – мрачно поддакнул тот. – Особенно если я еще хоть еще разок услышу про…

Мать со всей строгостью одернула его:

– Твой отказ навестить наших друзей видится мне чрезвычайно странным, Уолтер.

–Вашихдрузей! – Юный Адамс поднялся со стула. –Вашихдрузей! – повторил он, направляясь к двери. – О да! Безусловно! Доброй ночи!

Обернувшись, дабы в последний продемонстрировать усмешку, он покинул комнату.

Элис выдохнула:

– Мама…

– Я остановлю его! – резко ответила мать, поспешила за увиливающим от обязанностей

– Уолтер…

– Говорю тебе, у меня встреча, – буркнул юноша и толкнул было дверь, но мать схватила его за руку.

– Уолтер, пожалуйста, возвращайся к столу и доешь ужин. Я хлопотала, готовила для тебя и считаю, что ты мог бы по крайней мере…

– Ладно, ладно! Все равно ты меня не за этим догнала. Ты меня не есть заставляешь, а слушать.

– Да, слушать! – И мать еще крепче сжала руку сына. – Уолтер, умоляю! – уговаривала она дрожащим голосом. – Пожалуйста, не надо меня так сильно расстраивать!

Он как можно дальше отклонился от нее и посмотрел прямо в глаза:

– Ого! А я тебя раскусил! Что с того, если Элис пойдет на этот вечер одна?

– Она просто не может!

– Почему?

– Для нее это будет чересчур. Уолтер, всем девушкам, пришедшим туда, нужно сопровождение.

– Неужели у нее никого нет? – раздраженно спросил он. – Никого помимо меня? Почему ее никто не пригласил? Она же вроде как такая популярная, она же так старается!

– Не понимаю, отчего ты настолько жестокий, – севшим голосом заметила миссис Адамс. – Сам знаешь, отчего за ней не увиваются, как за другими девушками. Потому что мы бедны, да и происхождение у нее не то.

– Происхождение? – переспросил Уолтер. – Происхождение? При чем тут происхождение?

– Так ты пойдешь с ней сегодня? – взмолилась женщина и продолжила объяснять: – Ты не знаешь, насколько тяжело девочка все переживает, как смело смотрит бедам в лицо; нет, ты не можешь быть таким эгоистом! Ты разобьешь мне сердце, если ее разочаруешь. Сегодня днем она даже отправилась в парк Бельвью, Уолтер, и несколько часов собирала фиалки для букета. Ты пойдешь…

Уолтер был не железный, и рассказ про фиалки, вероятно, растрогал его.

– Провались оно! – сказал он и со всей силы швырнул шляпу в стену.

Мать засветилась от восторга:

– Вот это мой милый мальчик, мое солнышко! Ты не пожалеешь…

– Довольно, – попросил Уолтер. – Если я с ней поеду, ты денег на такси дашь?

– Ой, Уолтер! – Миссис Адамс опять помрачнела. – А у тебя самого нет?

– На это нет, я не собираюсь швырять денежки на ветер. И сразу скажи мне, во сколько ей надо вернуться домой. Уж разок-то ты заплатить сможешь?

– У меня вообще нет денег.

– Но у отца…

Миссис Адамс скорбно покачала головой.

– Я уже брала у него сегодня утром, не хочу просить снова: он от этого расстраивается. Он всегда был такой прижимистый…

– Да, кажется, это сильнее его, – заметил Уолтер. – Еще немного, и мы отправимся в богадельню. Тогда почему бы нам не пойти на эту распроклятую вечеринку пешком?

– Уолтер, в дождь?

– Да ладно, там чуть-чуть капает, а в соседнем квартале можно сесть на трамвай.

Мать снова покачала головой:

– Так не годится.

– Ладно, черт возьми, уломала! – нервно уступил он. – Довезу ее на чем-нибудь. За семьдесят пять центов.

– Уолтер, ты умница! – вскричала довольная миссис Адамс. – Ты сможешь нанять такси за такие смешные деньги? Чудесно!

– Не такси, – сердито ответил сын. – Будет Жестянка Лиззи[5], и прошу тебя помалкивать, пока мы в нее не сядем, договорились?

Миссис Адамс пообещала молчать.

Глава 6

В течение двух часов после ужина Элис занималась собой, но не пробило и девяти, как она встала перед большим зеркалом, полностью готовая – с сияющими глазами и торжественным видом. Изысканно уложенные волосы выглядели так, как она хотела; искусственные краски на лице неприметно подчеркивали ее очарование; а платье, которое миссис Адамс сумела не помять за несколько часов кропотливой работы, казалось чудесным белым облаком. Завершали наряд два прекрасных букета фиалок с обернутыми в серебристую фольгу стебельками, украшенные бантами из пурпурного шифона; первый букетик девушка прикрепила к поясу, а второй несла в руке.

Мисс Перри, которую восхищенная родительница великодушно позвала полюбоваться на эту роскошь, повторяла, что Элис просто картинка.

– Ни дать ни взять картинка! – заявила она, показывая, что иные трактовки тут невозможны. – В жизни не встречала такую картинку. – В голосе слышалось умиление. – Отец ее увидит и сразу это подтвердит. Наверняка тоже картинку вспомнит.

Предсказание сбылось не буквально и лишь отчасти. Элис заскочила к отцу в комнату «показаться» и пожелать доброй ночи; мистер Адамс слабо улыбнулся и произнес:

– Ну да, да! Выглядишь распрекрасно…Распрекраснейше. – А затем ткнул пальцем в фиалки. – Элис, и кто же твой кавалер?

– Ни за что не скажу! – засмеялась она и широким жестом сунула букетик ему под нос. – Он за мной хорошо ухаживает, видишь?

– Наверное, деньги швыряет направо и налево. Как же сладко пахнут цветочки! Так и должно быть, ведь они идут танцевать вместе с тобой. Повеселись там, ласточка.

– Именно это я и сделаю! – воскликнула дочь и радостно повторила, подчеркивая свою решимость: – Так и сделаю!

– О чем вы с ним говорили? – спросила мать, разглаживая на кровати Элис старую вечернюю накидку, довольно-таки изношенную. – Что ты там собралась сделать?

Элис напоследок еще раз подошла к трельяжу, глядя в высокое зеркало.

– Я собралась повеселиться на балу, – ответила она и потянулась к приготовленной для нее накидке. – По-моему, уж повеселиться я имею право, согласна?

– Ты сегодня будешь королевой, – зашептала миссис Адамс в порыве чувств. – Даже не сомневайся.

– Ладно, – сказала Элис, – полагаю, я сегодня достаточно мила, поэтому мне не придется танцевать с этим Фрэнком Даулингом! Пусть оно хотя бы разочек сбудется, а если он ко мне подойдет, то поступлю с ним так, как делают другие девушки. Думаешь, Уолтер уже поймал такси?

– Он… он ждет тебя внизу, – проговорила мать и подала то, что следовало надеть поверх наряда.

Элис нахмурилась.

– Мама, что это?

– Это… это плащ твоего отца. Мне подумалось, неплохо бы…

– В такси он мне не понадобится.

– Ты просто накинешь его, когда пойдешь от машины; к Палмерам его брать не нужно. Можно его оставить в… Ну… Моросит, без плаща промокнешь.

– Ох, давай уж, – согласилась Элис.

Когда через несколько минут она садилась в транспортное средство, предоставленное Уолтером, ей стала понятна забота матушки.

– Уолтер, что, ради всех святых, это такое? – спросила она.

– Успокойся, я сейчас верх подниму, станет суше, – ответил брат, усаживаясь рядом с Элис. Пока драндулет ехал вверх по улице, Элис некоторое время молчала, затем повторила вопрос:

– Что это, Уолтер?

– Что – это?

– Это – этамашина.

– Ну да, автомобиль.

– Я спрашиваю, что это за машина такая?

– Глаза раскрой.

– Тут слишком темно.

– Подержанная Жестянка Лиззи, – сказал Уолтер. – Знаешь, что это значит? Старый драндулет.

– Действительно.

– Ты чем-то недовольна?

– Нет же, дорогой, –

– Я-то? – Он усмехнулся. – Да мне на старую садовую тачку не хватит. Просто иногда беру напрокат, когда кое-где бываю. Всего семьдесят пять центов да стоимость бензина.

– Звучит весьма умеренно.

– Еще бы! Один человечек должен мне деньжат, и это единственный способ их стрясти.

– У него свой гараж?

– Не совсем! – Уолтер хрипло хохотнул. – Лучше тебе не знать, что это за тип.

По его голосу стало все понятно, и Элис искренне согласилась, что ей и впрямь лучше о таком не знать.

– Иногда я шучу про твои секретики, – добавила она, – но, поверь мне, Уолтер, я действительно не хочу совать нос в твои дела.

– Ты-то и не суешь!

– Конечно, не сую.

– Ага, сразу заворковала да замурлыкала, когда от меня что-то понадобилось. Ладно, так и быть, скажу тебе, откуда машинка.

– Ладно, так и быть, не говори, Уолтер, – поспешно сказала она. – Правда, не нужно.

Но Уолтера распирало.

– Ну, ничего особо криминального тут нет. Эта машина принадлежит старику Лэму. К ней приставлен черномазый шофер. У него и беру.

– У самого мистера Лэма?

– Нет же, у его шофера.

– Уолтер!.. – Элис выдохнула.

– И что такого? Могу взять ее в любой день, если черномазому не нужна. А сегодня он за рулем лимузина: малышка Генриетта Лэм едет на вечеринку, позабыв, что и года не прошло, как у нее отец умер! – Он помолчал и спросил: – Ладно, ты сама-то как, ничего?

Элис не ответила, и брат начал сожалеть об обрушившихся на нее обильных сведениях, хоть и выразил это весьма специфическим образом:

– Ну, раз уж тебе стукнуло в голову и предки заставили меня возить тебя по танцулькам, то я обязан сделать все на высшем уровне, разве нет?

Сестра опять промолчала.

– Машина чистенькая, – продолжил Уолтер. – Парень хоть и чернокожий, но аккуратный – прям как белый, по этому поводу можешь не волноваться.

Элис все еще не разговаривала, и он буркнул:

– Если бы я мог себе позволить колеса получше, я бы приехал на них. Да не расстраивайся ты!

– Я одного не понимаю, – тихо проговорила Элис. – Не понимаю, откуда у тебя такие знакомые.

– Какие – такие?

– Такие, как… цветные шоферы.

– Послушай! – громко начал Уолтер. – Ты позабыла, что мы живем в демократической стране?

– Не до такой степени демократической, Уолтер.

– Твоя беда в том, что ты в этом городе никого, кроме компании в шелковых рубашках, не признаешь, – возразил он и сделал паузу, дожидаясь опровержения, а когда его не последовало, выразился еще конкретнее: – А меня от них тошнит.

Они подъезжали к месту назначения: впереди в сырой ночи блистал огнями большой особняк. Другие автомобили, не такие, как у них, подвозили гостей к самому центру сияния; длинные треугольники света рассекали мелкую морось; красные задние фонари отражались от мокрой мостовой; в бесчисленных сверкающих листочках на деревьях вдоль извилистой дороги плясали веселые огоньки, двигаясь вместе с белым свечением, пока лимузины высаживали пассажиров под въездной аркой.

Элис в панике схватила Уолтера за руку: они направлялись чуть не к самому крыльцу.

– Уолтер, нам не сюда.

– Что случилось?

– Оставь эту жуткую машину за воротами.

– Почему?

– Тормози! – с яростью настаивала она. – Так надо! Поезжай обратно!

– Пф-ф, вот ведь!

Машинка уже завернула к воротам, но Уолтер сдал назад, чуть не столкнувшись с впечатляющим автомобилем, направившимся к въездной арке и вынужденным увернуться. Стекло лимузина опустилось, из окна им ухмыльнулся человек.

– Развалюшка адрес перепутала! – сказал он.

– Он нас видел?! – воскликнула Элис.

– Ты про кого?

– В том автомобиле… Харви Мэлон.

– Нет, он не разглядел, кто мы, – заверил брат, пока ставил машину у тротуара на улице. – Да даже если и разглядел, тоже мне важная птица!

Элис глубоко вздохнула и замерла на сиденье.

– Хочешь, вернемся домой? – спросил Уолтер. – Я только за.

– Нет.

– Хорошо, но почему я не могу высадить тебя ближе ко входу? Там и место для парковки найдется.

– Нет же, нет!

– Что теперь будем делать? Сидеть тут всю ночь?

– Просто оставь здесь машину.

– Мне все равно, где ее оставлять, – сказал Уолтер. – Погоди, я только запру ее, а то кто-нибудь из этих миллионщиков возьмет да угонит. – Он вышел с замком и цепью; приладив их, подал Элис руку. – Выходи, если готова.

– Секундочку, – ответила она, высвободилась из плаща и отдала его брату. – Пожалуйста, Уолтер, повесь его в мужском гардеробе, как будто ты взял запасной.

Уолтер кивнул, Элис выскочила наружу, и они поспешили к дому сквозь дождь.

Дойдя до подъездной арки, Элис принялась беспечно смеяться и заговорила с невозмутимым человеком в ливрее, стоящим на крыльце.

– Словно подшутил кто! – сказала она, спеша мимо него в дом. – Машина сломалась прямо у ворот.

Человек остался невозмутимым, однако, когда Уолтер оглянулся и скорчил гримасу, отнюдь не подтверждающую слов Элис, лакей чуть улыбнулся. Дверь распахнулась перед братом с сестрой, они вошли в холл с мраморным полом, где в ожидании дам прохаживался десяток расфранченных молодых людей, куря сигареты и застегивая перчатки. Одарив кивком пару из них, Элис с улыбкой и поднятой головой поторопилась дальше, но Уолтер остановил ее у двери, в которую она хотела войти.

– Слушай, – сказал он. – Наверное, ты думаешь, что я приглашу тебя на первый танец…

– Если пожелаешь, Уолтер, – скромно ответила девушка.

– Ты надолго идешь прихорашиваться в комнату для леди?

– Да ты встряхнуться не успеешь, как я буду готова, – пообещала она ему и слово сдержала, ведь ей так хотелось начать веселиться.

Вскоре Уолтер зашел за ней и сопроводил через переднюю в коридор, ведущий в анфиладу из трех больших комнат, откуда уже вынесли мебель и до блеска натерли полы. В конце коридора, среди растений в кадках, расположились музыканты, и Уолтер с интересом поглядывал в их сторону, но сестра сжала его руку и потянула в противоположном направлении.

– Теперь-то что? – спросил он. – Это же Джазовый Луи и его разноцветный оркестр из трех белых и четырех мулатов. Может…

– Ну уж нет, – прошептала она. – Мы должны поговорить с Милдред и мистером и миссис Палмер.

– Поговорить? Мне вообще нечего сказать этим субъектам!

– Уолтер, прошу, следи за языком.

Он вроде бы на некоторое время согласился и покорно позволил утянуть себя дальше по коридору к цветочной арке, в которой стояли хозяйка вечера и ее родители. Другие пары и группы тоже двигались к ним, неся с собой переливы смеха и обрывки разговоров; Элис, не переставая улыбаться, охотно приветствовала всех подряд – даже более охотно, чем некоторые ей отвечали, – тогда как Уолтер равнодушно кивнул тройке знакомых, храня молчание

Милдред торопливо протягивала руку то одному, то другому гостю, прежде чем передать их своим родителям, и одновременно оказывала сопротивление нескольким холостякам, умоляющим ее сбежать от обязанностей хозяйки вечера и потанцевать под только-только заигравшую музыку.

Милдред была крупной блондинкой, во взгляде которой добродушие странным образом сочеталось с чопорностью, и сразу становилось ясно, что она в жизни не сделает ничего «неподобающего» и не наденет ничего «неправильного». Ее филигранная благопристойность казалась вполне естественной, а не заученной или приобретенной; Милдред никогда не испытывала искушения нарушить правила, предписанные этикетом, ибо они так давно стали ее частью, что ей не приходилось думать о них. И за этим совершенством скрывалось еще более значительное совершенство – то, что миссис Адамс называла «происхождением». Это понятие включало в себя как большой, богатый, но простой особняк, так и ее родителей. Они стояли чуть позади дочери, солидные и спокойные, говорили, не повышая голоса, с благородством кивали красивыми головами, приветствуя гостей; и даже самые юные и бесшабашные невольно вели себя тише, приближаясь к ним.

Когда настала очередь Элис и Уолтера подойти к арке, Элис сделала это первой, наклонилась и зашептала на ухо Милдред:

– Ты не надела палевый креп-жоржет! Я думала, ты именно его наденешь. Ты такая красивая! А жемчуг…

Люди за спиной Элис напирали, стремясь побыстрее покончить с церемониями и приступить к танцам, и Милдред не стала поощрять восторженно шепчущую подругу. Чуть зардевшись и улыбнувшись скорее натянуто, чем радушно, она немедленно переправила руку девушки в ладонь матери. Элис залилась легким румянцем, подчиняясь столь нарочитому жесту, и продолжила краснеть уже из-за Уолтера, который, быстро обменявшись любезностями с величавым мистером Палмером, опять взбодрил себя зевком.

Но она не стала делать замечание брату, не желая усугублять, и удовлетворилась мыслью, что это ей лишь показалось. Уолтер ступил вслед за Элис на натертый пол и покорно произнес:

– Ну, поехали.

Он обвил сестру рукой, и они закружились в танце.

Элис танцевала умело и грациозно, но все же не дотягивала до Уолтера. Разнообразнейшие виды шагов и побежек, причудливые повороты и кружения, все эти покачивания и наклоны, подчиняющиеся требованиям сезонной моды, продиктованной варварскими ритмами, громкими и необузданными, исторгаемыми всякими Джазовыми Луи с их разноцветными оркестрами, казалось, были родной стихией для худосочного и желтушного паренька. В то же время на лице Уолтера читалось презрение к собственным легковесным выкрутасам, исполняемым им с невероятной быстротой и виртуозностью, и пусть какой-нибудь изнеженный или ревнивый кавалер жаловался, что столь вычурные танцы «не пристали джентльмену», стиль Адамса находился в безупречном согласии с музыкой. Ни один танцор в комнате не мог сравниться с ним. Элис тут же сообщила об этом брату.

– Чудесно! – сказала она. – Мне остается лишь гадать, где ты такому научился! В школу танцев никогда не заглядывал, но в этом зале тебе никто и в подметки не годится. Не понимаю, откуда это в тебе, ты же терпеть не можешь бальные вечера.

Брат издал язвительный смешок, скривив губы, и волшебным образом крутанул Элис между двумя сближающимися парами.

– А ты как будто все обо всех знаешь, да? Никогда не думала, что в городе хватает мест, где можно потанцевать, помимо этих надутых сходок?

– Надутых? – повторила сестра и рассмеялась. – Гляди, как тут всем нравится. Ну же!

– Орут-то они громко, – ответил Уолтер. – Но только чтобы друг дружке доказать, что всё на высшем уровне. Впрочем, тебе Палмеры надутыми субъектами не кажутся. Я прав?

– Конечно, не кажутся. Они преисполнены достоинства и…

– Хех! Преисполнены, как же. Особенно когда ты попыталась нашептать на ушко Милдред, чтоб тебя за свою приняли, а она тебя отодвинула. От преисполненности горячей дружбой, ага!

– Она ничего плохого не имела в виду. Она…

– А старик Палмер под зад пнет и дорого не возьмет, – перебил брат и добавил, как ни в чем не бывало: – Хотя я и сам его с удовольствием пнул бы.

– Уолтер! Кстати, не забудь пригласить Милдред на танец, пока бал не закончится.

– Я? – Он скривился и беззвучно расхохотался. – Попробуй-ка заставь!

– Наверное, у нее уже все танцы расписаны, но ты просто подойди и пригласи.

– С чего бы?

– Во-первых, так принято, а во-вторых, она моя лучшая подружка.

– Хех! Твоя-то? Знаю, тебе нравится так считать. Но она хоть раз показала, что это так и есть?

– Довольно. Уолтер, ты правда должен ее пригласить. Я хочу, чтобы ты это сделал, а потом пригласил еще нескольких девушек, я скажу тебе кого.

– Мечтать не вредно и даже полезно.

– Но тебе действительно надо…

– Послушай! – сказал он. – У меня столько же желания танцевать с одной из этих фифочек, сколько слопать ведро ржавых гвоздей. Забудь! Вот сейчас ты от меня отстанешь, я вернусь в мужской гардероб за плащом и шляпой и с удовольствием подымлю на улице.

– Ладно, – немного печально согласилась Элис, и тут неистовая музыка Джазового Луи смолкла. – Только не надо, не надо, Уолтер, так быстро от меня избавляться.

Они стояли возле одного из широких дверных проемов, там, где закончили танец. Пары вокруг, на кого ни глянь, объединялись, образуя жизнерадостные группки, но ни одна из компаний не втянула в себя брата с сестрой, и ни один из кавалеров не спешил к Элис, чтобы пригласить ее на следующий танец. Она озиралась, все еще сохраняя торжественность вида и манер, столь, как ей казалось, необходимых, ибо юношей привлекают лишь веселые девушки; и, дабы придать более убедительную окраску своей игре в кокетливую красотку, Элис принялась громко болтать, аккомпанируя себе задорной жестикуляцией. Сначала она с чувством провела по носу Уолтера фиалковым букетом, затем похлопала брата по спине, погрозила милым пальчиком перед его лицом, всплеснула руками, повела плечами, и все смеялась, смеялась, пока говорила.

– Ах, Уолтер, ну ты и шалунишка! – воскликнула она. – Самому-то не совестно так долго прятать талант танцора и танцевать только лишь со своей сестренкой! Если б ты захотел, то смог бы выступать на сцене. И заработать на этом целое состояние! Только представь, что целые залы будут тебе аплодировать и кричать: «Ура! Ура Уолтеру Адамсу! Ура! Ура! Ура!»

Брат сочувственно смотрел на Элис.

– Хватит уже, – прервал он. – Лучше этим типчикам глазки строй, может, танцевать пригласят.

Но Элис было так просто не обескуражить, она

– Тебе бы наверняка понравилось, сам знаешь, что понравилось бы – не притворяйся! Только представь! Полный зал кричит: «Ура! Ура! У…»

– А если уж ты со своими криками присоединишься, то зал вообще взорвется, – перебил ее Уолтер. – Кстати, ты меня с коровой не перепутала?

– В каком смысле? – Элис засмеялась. – К чему ты это…

– Я мертвые фиалки не ем, – объяснил он. – Не пытайся меня ими накормить.

Он добился желаемого эффекта – Элис успокоилась и перестала не по-сестрински кокетничать с ним. Она улыбнулась и обвела зал взглядом, однако ее улыбка утратила изначальную естественность.

Дома она выглядела красавицей, когда ее наружность оттеняли лишь мать да сиделка, но здесь, среди других девушек, все было иначе. Все эти юные создания приложили к своей внешности невероятное количество усилий, хотя по усердию и стремлению к цели Элис превзошла бы любую из них. Но они в таком старании просто не нуждались, их мамам не надо было перешивать для них старое платье, и фиалки под дождем они тоже не собирали.

Дома наряд Элис потрясал великолепием, но не здесь, в окружении чудеснейших тканей и моднейших фасонов, некоторые новинки поражали воображение, приковывая взгляды к их обладательницам и при этом не вызывая недоумения. Элис вспомнила, как одна из девушек походя заметила: «А,органди! Никто не шьет из органди вечерних платьев, разве что в разгар лета». В ту минуту Элис не обратила внимания на ремарку, но теперь посмотрела вокруг и убедилась, что в органди лишь она одна, после чего улыбаться широко и непринужденно стало еще сложнее. Честно говоря, лицо немного заболело.

Из коридора, окруженная большой компанией, вышла Милдред. В руках она несла пышный букет фиалок и ландышей; фиалки были крупными, яркими и блестящими; золотая ткань на стеблях была обвязана шелковым шнуром с длинными кистями на концах. Милдред со свитой прошествовала мимо юных Адамсов как раз тогда, когда один из кавалеров пытался «втиснуться» в ее бальную книжку и умолял об этом хозяйку, напомнив, что раньше она такое ему позволяла. Но получил отказ, смягченный разрешением в перерывах держать букет, пока не подойдет очередь быть третьим в шестнадцатом танце. Элис с сомнением покосилась на свои цветы.

Ей вдруг показалось, что они ее предали, что все вокруг видят незамысловатость букетика, которого не касалась рука флориста. Даже Уолтер сказал: «Я мертвые фиалки не ем». Дикие первоцветы действительно умирали в теплом помещении, вяли и никли, заставляя девушку думать, что все вокруг смотрят и понимают, что это она сама нарвала фиалок. Элис решила избавиться от них.

Уолтер начал терять терпение.

– Слушай! – сказал он. – Помаши-ка тому типу во фраке, может, он тебя на следующий танец пригласит. Ты пришла сюда веселиться, так почему бы уже не озаботиться этим? А я пока выйду покурить.

– Ты не должен оставлять меня, Уолтер, – торопливо зашептала Элис. – Ко мне обязательно кто-нибудь подойдет, но пока…

– Ладно, но, может, ты хотя бы присядешь?

– Ни за что! Да и с кем мне тут сидеть?

– Ну, взять хотя бы тех старых кумушек в углу. Отчего бы тебе к ним не притулиться?

– Уолтер, умоляю, нет!

На самом деле улыбаться ей стало еще труднее и из-за женщин в углу, на которых показал брат. Это были матери танцующих девушек, пришедшие присмотреть за дочерями и похлопотать за них – не позволить потерять лицо при любом исходе, измышлять дипломатические хитрости для задуманных предприятий и осуществлять поддержку. При этом дамы испытывали приятные, сугубо биологические ощущения, напоминающие об их собственных временах ухаживаний и треволнениях брачных игрищ. Мужчины постарше, мужья этих дам и отцы девиц на выданье, находились поблизости, по большей части в бильярдной напротив вместе с мистером Палмером. Мистер и миссис Адамс не были приглашены на вечер.

«Конечно, мама с папой почти не знакомы с Милдред, – думала Элис, – хотя другие родители с моими давно дружат, поэтому ей все же следовало хотя бы спросить, не хотят ли они тоже прийти сюда… Зря она побоялась задать этот вопрос, она же знала, что они все равно откажутся. – От этого внутреннего монолога улыбка Элис угрожающе дрогнула. – Наверное, она подумала, с меня довольно и того, что позвали Уолтера».

Уолтер, безусловно, привлекал к себе внимание. Он не был единственным среди гостей Милдред, кто пришел не во фраке и без перчаток, но единственный (по крайней мере, сейчас) с такой любопытной с парикмахерской точки зрения прической: волосы он стриг… как бы выразиться получше… на монгольский манер. Они обладали достаточной длиной только на макушке, тогда как на висках и затылке их не было вовсе. Впрочем, это было наименьшей странностью в его внешности и поведении: Уолтер был задумчивый, скрытный и насмешливо высокомерный, что проявлялось особенно ярко, когда он, скривив рот, издавал громкий и отрывистый смешок. Стоило ему так хохотнуть, как Элис сама принималась громко смеяться в надежде заглушить брата.

– Ладно, – согласился Уолтер. – Сколько еще нам тут стоять? А то я того и гляди корни пущу.

Элис взяла его за руку, и они начали бесцельно прогуливаться по комнатам, хотя заинтересованным взглядом и полуоткрытым ртом она пыталась показать, что идут они с некоей конкретной целью: им вроде как кто-то весело помахал издали, и теперь они спешат присоединиться к этой нескучной компании. Она по-прежнему спешила по своему призрачному делу, когда яростно грохнули барабаны и взвыли саксофоны, оглашая второй танец.

Уолтер опять согласился танцевать с сестрой и сразу предупредил ее:

– Не хочу бросать тебя на произвол судьбы, но все это становится невыносимым. Мне надо куда-нибудь выйти, а то эти субъекты так мне глаза намозолили, что я того и гляди ослепну. Пойду курить, как только начнется следующий танец, будь к этому готова.

Элис честно попыталась подготовиться. Пока они танцевали, девушка одаривала радостным кивком и той самой своей улыбкой с прикушенной нижней губкой всех мужчин, чей взгляд успевала поймать, но помощь все никак не приходила до самого окончания перерыва между танцами.

В противоположном конце комнаты она заметила шаровидную даму, встреченную утром, рядом с которой сидела круглоголовая и круглотелая девица; сразу становилось понятно, что это ее дочь. Семейные очертания также были характерны для невысокого молодого человека около миссис Даулинг: он как раз стоял перед матерью, участвуя в дискуссии, откровенно серьезной и безусловно страстной. Подобно Уолтеру, он отказывался третий раз подряд танцевать с сестрой и стремился улизнуть.

Элис, тайком бросив взгляд, обнаружила причину их несогласия: шаровидный юноша оглянулся на нее, а

– Я пошел, – сообщил Уолтер. – Музыка вот-вот заиграет, а я предупреждал…

Элис благодарно кивнула.

– Все в порядке, Уолтер, но ты особо не задерживайся.

Раскрасневшийся от досады круглый юноша откатился от семейства и поспешил в сторону Элис.

– Можно с вами станцевать?

– Конечно, расчудесный Фрэнк Даулинг! – вскричала Элис. – Как это мило!

Глава 7

Они танцевали. Хотя мистеру Даулингу не мешало бы подумать об иных формах физических упражнений и проведения досуга. Природа дарует способность танцевать отнюдь не каждому, хотя временами те, кому она отказала, последними догадываются о ее скаредности. Впрочем, круглый юноша по меньшей мере оказался наделен живостью, пусть и несколько избыточной, особенно когда его колени соприкасались с коленями Элис, а он слишком решительно отказывался падать сам или, случайно поставив подножку партнерше, ронять девушку. Он мужественно цеплялся за партнершу и продолжал грубой силой пробивать тропу средь танцующих пар.

Он не обращал ни малейшего внимания на усилия оркестра задать ритм и, казалось, не осознавал, что должна существовать некая связь между тем, что делают музыканты и вытворяет он; вероятно, в его голове играла своя музыка, ибо выражение его лица было чрезвычайно довольным и он ни на миг не усомнился в принадлежности своих движений к танцевальным. Элис, насколько позволяли обстоятельства, старалась держаться от него как можно дальше, и, когда они остановились, она невольно опустила глаза и убедилась, что ее невидимые маневры под покровом юбки спасли один чулок и носочки обеих туфелек.

Развеселившийся партнер утирал тонким носовым платком порозовевший лоб.

– Здорово было! – заявил он. – Пойдемте выйдем и посидим в коридоре, там кресла удобные.

– Ну… лучше не надо, – ответила девушка. – Я бы предпочла остаться тут и посмотреть на гостей.

– Нет-нет, – сказал он и строго погрозил пальчиком. – Думаете, стоит нам выйти, так вы сразу упустите приглашение на следующий танец, поэтому вам придется опять танцевать со мной?

– Что за глупости! – возразила Элис, но, оглядевшись и не увидев ничего воодушевляющего, благородно добавила: – Если хотите, то следующий танец ваш.

– Великолепно! – автоматически воскликнул он. – А теперь нам пора выбираться… как-нибудь изэтойкомнаты.

– Зачем? Что с ней не…

– Здесь моя мама, – объяснил мистер Даулинг. – Но не надо на нее смотреть. Она настойчиво заставляет меня приглядывать за Эллой, а я возьму и к ним не пойду, вот увидите!

Элис рассмеялась.

– Вряд ли это настолько страшно, – заметила она, но согласилась проследовать с ним до того места в соседней комнате, откуда озабоченность родительницы становилась не видна. – Ваша мать меня ненавидит.

– Нет же, это не совсем так. Совсем не так, – невинно запротестовал Фрэнк. – Видите ли, она слишком плохо вас знает. Да и откуда ей знать?

– Все-таки ненавидит. Это точно.

Мистер Даулинг наморщил округлый лоб:

– Нет, я расскажу, что она чувствует. Дело вот в чем: Элла, видите ли, не слишком популярна… Сложно сказать почему, ведь она вполне ничего такая, в своем роде… Так вот, мама думает, что я обязан о ней заботиться. Вроде как должен сам с ней потанцевать, да поуговаривать других парней ее пригласить… И маму не переубедишь. Что до меня, видите ли, мамочке хочется сделать так, чтобы я не танцевал ни с кем, кроме таких девушек, как Милдред Палмер и Генриетта Лэм. Мама, как вы поняли, хочет контролировать каждый мой шаг, но беда в том, что… у меня не получится сделать все, как она хочет, с теми самыми девушками, даже если бы я тоже этого хотел, ведь как только я на минутку отхожу от Эллы, выясняется, что их давным-давно пригласили, и как мне быть?

Элис кивнула, сохраняя дружелюбие.

– Понимаю. И поэтому вы танцуете со мной.

– Нет же, – возразил он. – Я все равно скорее пригласил бы вас, чем их. – А потом добавил с непреклонной уверенностью, доказывающей его немалый опыт борьбы с миссис Даулинг по означенному вопросу: – Я и матери тоже такое говорил!

– Это потребовало от вас изрядного мужества, Фрэнк.

Он окинул ее проницательным взглядом:

– Вы меня сейчас поддразниваете. А мне плевать, я все равно лучше буду танцевать с вами! Во-первых, видите ли, вы изумительно танцуете, а во-вторых, любой бы чувствовал себя с вами спокойнее, чем с ними. Я, конечно, знаю, что почти все парни и с теми девушками прекрасно ладят, но я, если могу, на них времени не теряю. Мне нравятся люди сердечные, понимаете? Такие, как вы.

– Спасибо, – задумчиво поблагодарила Элис.

– Я вас не обманываю, – добавил Фрэнк. – Опять музыка заиграла. Идем?

– Может, этот танец где-нибудь пересидим? – предложила Элис. – По-моему, я тоже захотела выйти в коридор… Тут становится жарковато.

Даулинг радостно согласился и повел ее к паре мягких кресел, окруженных стрижеными самшитовыми деревцами в кадках; когда они дошли, в комнату вплыла Милдред Палмер в сопровождении представительного господина лет тридцати. Они неспешно вышагивали в направлении танцевального зала, давая понять, что прекрасно ладят друг с другом. Милдред явно хотела, чтобы их шествие выглядело еще более степенным, для чего пару раз приостанавливалась и нежно, чуть ли не с застенчивым почитанием вглядывалась в лицо высокого спутника. Никогда раньше Элис не доводилось наблюдать подобное поведение подруги.

– Как странно, – пробормотала она.

– Что странного? – спросил Даулинг, когда они расположились в креслах.

– Кто это был с ней?

– Вы его разве не знаете?

– Никогда раньше не встречала. Кто он?

– Так это тот самый Артур Рассел.

– Что за Артур Рассел? Ни разу не слышала.

Мистер Даулинг очень удивился:

– О, а это занятно! В прошлый раз, когда мы разговаривали, вы утверждали, что отлично знаете Милдред Палмер.

– Безусловно знаю, – заверила Элис. – Она моя ближайшая подруга.

– Вот то и занятно, что вы никогда о нем не слышали, хотя все кругом твердят, что если они не помолвлены сейчас, то это случится очень скоро. Как по мне, все идет к свадьбе.

– Что за чепуха! – воскликнула Элис. – Она никогда мне про него не рассказывала.

Молодой человек посмотрел на нее так, будто не верил глазам своим, и провел пальцем по редкой поросли, имеющей дерзость притворяться его усами.

– Видите ли, Милдред весьма сдержанная девушка, – отметил он. – Насколько я понимаю, этот Рассел какой-то дальний родственник Палмеров.

– Неужели?

– Да… У нас болтали, будто он то ли троюродный брат, то ли кто-то там еще. Видите ли, Элла, моя сестра, по дому особо не хлопочет, ничего

Элис сделала попытку непринужденно рассмеяться, но вдруг поперхнулась.

– Конечно же, мы с Милдред задушевные подружки. Хотя это не значит, что она рассказывает мне обо всем… Естественно, она дружит и с другими. А что еще сестра говорила вам про Милдред и мистера Рассела?

– Говорила, что дела у него вполномпорядке, по крайней мере ей так сказала Генриетта Лэм. Элла утверждает…

Элис опять перебила его, в голосе все сильнее чувствовалось раздражение:

– Хватит бубнить мне про Эллу! Давайте найдем тему получше, чем мистер Рассел!

– С удовольствием, – тут же согласился мистер Даулинг. – О чем вы хотите поговорить?

Но это великодушное предложение отклика не получило; Элис сидела молча, откинувшись в кресле; руки покоились на подлокотниках, а глаза, влажные и яркие, жадно следили за дверным проемом, где кружились пары. Ее тревожила не столько «сдержанность» Милдред, хотя она весьма походила на предупреждение о том, какой пустотой могут обернуться слова «ближайшая подруга». Элис и раньше замечала немало косвенных указаний на это, однако решающий удар был нанесен в этот вечер. По-настоящему Элис волновало другое: необычный трепет в груди. Стоило ей один раз взглянуть на этого самого мистера Артура Рассела, как она мгновенно подумала, сформулировав мысль столь же четко, как если бы говорила вслух, хотя сказано это было скорее чужим голосом, звучащим изнутри: «Вот он! Именно за такого мужчину я хочу замуж!»

Людям мятежным и страждущим Провидение нередко представляется страшной фигурой: оно кажется им ненадежным властителем, капризным и непредсказуемым в своей игре с собственными созданиями, по прихоти отдающим кого-то под гнет трагических лишений, а кого-то под сень разнообразнейших благ.

Элис полагала, что Милдред получила довольно благословений, пора и честь знать и что-нибудь другим девушкам оставить. Последним даром вечного Рождества для Милдред стал мистер Артур Рассел – привлекательный, доброжелательный, галантный, идеальный жених, да еще и «в полном порядке». Конечно! Эти богатеи вечно женятся на своих же. И пока всякие милдред танцуют с безупречными артурами расселами, те, кому повезло гораздо меньше, вынуждены сидеть с фрэнками даулингами, что, впрочем, лучше, чем с этими фрэнками танцевать.

– Так о чем вы хотели бы поговорить? – спросил молодой человек.

– Ни о чем, – отрезала Элис. – Давайте просто посидим.

Но через секунду Элис кое-то вспомнила и, внезапно оживившись, принялась безудержно болтать. Она показала на играющих в конце коридора музыкантов:

– Ой, смотрите! Смотрите на дирижера! Разве не смешно? Кто-то сказал мне, что они называют себя «Джазовый Луи и его разноцветный оркестр». С ума сойти! Вам они нравятся? Да посмотрите же на них, Фрэнк.

Она продолжала щебетать, стараясь заставить ухажера оторвать взгляд от ее персоны, потому что как раз сейчас она отстегнула поникший букетик мертвых фиалок от платья и осторожно положила его рядом с тем, что еще недавно держала в руках: тот уже некоторое время валялся в кадке у корней одного из самшитов.

Внезапно Элис замолчала.

– Какая вы все-таки занятная, – произнес Даулинг. – То требуете вообще прекратить разговоры, то вдруг принимаетесь трещать как сорока, а когда я начинаю втягиваться в беседу, вы опять умолкаете! Почему вы, девушки, вечно так поступаете?

– Не знаю, наверное, мы просто со странностями.

– И я про то же! Ладно, что сейчас делать будем? Поговорим или посидим молчком?

– Думаю, еще посидим.

– Как пожелаете, – согласился он. – Я готов сидеть с вами до бесконечности.

Но в ту минуту, когда юноша столь откровенно проявил дружелюбие, над их покоем нависла угроза: мать Фрэнка, подобно громокипящей туче, возникла в коридоре. Она недовольно вертелась, озираясь в поисках сына, и, к несчастью паренька, нашла его. Ее лицо, обращенное к Элис, тут же исказило ужасное выражение, женщина властно поманила Фрэнка пухлой ладонью и осуждающе покачала головой. Бедолага попытался бросить ей вызов ледяным взглядом, но надежды, что сия острастка возымеет действие, было мало, и он развернул кресло, усевшись спиной к ее убийственной пантомиме. Напрасно он подумал, что после его маневра миссис Даулинг не двинется к ним – немедленно и безудержно.

Она вступила в самшитовый уголок, поспешно сложив губы в некое подобие радушной улыбки, и эта намеренно приветливая гримаса никак не сочеталась с отчаянием в ее глазах и смятением на ее челе.

– Фрэнк, кажется, ваша мама хочет с вами поговорить, – сразу же сказала Элис.

Миссис Даулинг ей кивнула:

– Добрый вечер, мисс Адамс. Мне вдруг подумалось, раз вы с Фрэнком все равно не танцуете, то почему бы не потревожить вас тут…

– Конечно, – пробормотала девушка.

Но мистер Даулинг, кажется, так не считал.

– Что еще тебе надо? – спросил он, когда мать шаловливо шлепнула его веером.

– Скверный мальчишка! – Затем миссис Даулинг обратилась к Элис: – Полагаю, вы отпустите его сделать кое-что для своей старенькой матушки, мисс Адамс.

– Что еще тебе надо? – повторил сын.

– Два пустячка, – сообщила ему женщина. – Все так хотят, чтобы Генриетта Лэм приятно провела время, ведь она впервые со смерти отца выходит в люди, а ее дедушка, сам знаешь, наш старинный друг, и…

– Хватит уже! – перебил Фрэнк. – Мисс Адамс это все неинтересно, мама.

– Но Генриетта сама подошла к нам с Эллой, и я ей рассказала, как ты мечтаешь с ней потанцевать…

– Вот еще! – воскликнул он. – Послушай! Я сам могу решить…

– Да, можешь. Однако я подумала, – объяснила миссис Даулинг, – что нельзя упускать столь удобную возможность, ведь у Генриетты, по ее признанию, все танцы расписаны, но она согласилась потанцевать и с тобой, пока бал не закончился. Поэтому пойди-ка и как можно быстрее поговори с ней.

Фрэнк побагровел:

– Я отказываюсь делать что-либо подобное.

– Нехороший мальчик! – весело произнесла мать. – Как по мне, более удачного времени увидеть Генриетту у тебя не будет, потому что ее то и дело приглашают, к тому же тыдал словопригласить на следующий танец Эллу; ты упускаешь все свои шансы. Я уверена, мисс Адамс не станет возражать…

– Ничуть, – сказала Элис.

– А я возражаю! – заявил Фрэнк. – Жаль, что тебе не понять этого: если я захочу с кем-то потанцевать, я не стану просить маму пригласить эту девушку за меня. Мне уже далеко не шесть лет!

Он говорил с излишней горячностью, и

Миссис Даулинг позволила своему голосу явственно задрожать.

– Как же… как же приятно… слышать такое… от родного сыночка… перед чужими-то людьми!

– Да что это такое! Послушай! – начал потрясенный Даулинг. – Мама, я ничего особенного не сказал. Я просто пошутил о том, что ты до сих пор продолжаешь считать меня маленьким мальчиком. Я только…

Миссис Даулинг не сдавалась:

– Я думала, что оказываю тебе услугу. Я не знала, что ты так разозлишься.

– Мама, умоляю, перестань! Мисс Адамс увидит…

– А я вижу, – в голосе матери звучала плаксивость, – вижу, что на меня тебе плевать!

– О господи!

Тут вмешалась Элис, заметив, что беспощадная миссис Даулинг все равно своего добьется.

– Кажется, Фрэнк, вам лучше пойти. Правда.

– Вот! – закричала мать. – Мисс Адамс сама сказала, сама! Что тебе еще надо?

– О господи! – опять скорбно воскликнул он и, бросив на Элис отчаянный взгляд через плечо, разрешил матери взять себя за руку и увести прочь.

Не успели они выйти из коридора, как миссис Даулинг ощутимо воспрянула духом: она почти плыла за удрученным сыном, глаза и все округлости ее пухлого лица озарились светом.

Элис отправилась искать Уолтера, особо не надеясь на успех. Куда он сумел запропасть на этой «надутой вечеринке», представлялось ей наиболее загадочным из его секретов, и попытка разузнать побольше так и не дала результатов. Когда оркестрик вновь на время опустил инструменты, Элис в одиночестве вернулась на прежнее место в ненадежном укрытии среди самшитов.

Теперь ей предстояло совершенствоваться в искусстве, в котором даже экспертам приходится нелегко: в искусстве делать вид, что у тебя есть кавалер, когда его нет. Девушка должна выбрать такое выражение лица и позу, чтобы все поняли по одной ее осанке, что она ждет отлучившегося на минуточку по ее поручению спутника, а еще лучше, если люди подумают, что она сама ничуть не тяготится этим ожиданием, ибо в любом случае осталась одна лишь на время и по собственному желанию, а не потому, что ее бросили. Она ждет преданного ей друга, который вот-вот вернется.

В уголок с самшитами заглядывали другие гости, но понимали, что место занято. Элис подвинула свободное кресло поближе к себе и положила руку с кружевным платочком на его спинку так, будто заняла его для кого-то. Это работало по принципу, согласно которому положенный на полку для багажа саквояж не вызывает вопросов у других пассажиров; а чтобы совсем никто не засомневался, девушка закинула одну ногу на другую и принялась покачивать ей в такт музыке, тогда как вторая нога отбивала ритм на полу. Больше того, она придумала еще одну мелкую деталь: слегка улыбаясь и прикусив нижнюю губу, она вроде бы пыталась сдерживать смех, как будто отсутствие компаньона было гораздо забавнее, чем она покажет ему по возвращении, точно тут таилась некая развеселая интрига. Ее глаза, искрившиеся таинственной живостью, не смотрели на приходящих, но иногда, когда к кадкам приближалась какая-нибудь жаждущая уединения парочка, Элис чуть не прыскала от смеха при мысли об отсутствующем кавалере, и, хотя девушки скептически глядели на нее, их сопровождающие не ведали подобных сомнений и искренне удивлялись, что за такую особо важную забаву выдумала Элис Адамс. Она проделывала все безупречно.

Элис до тонкостей изучила эту науку за прошедшие два года; ей исполнилось двадцать, когда она впервые с ужасом обнаружила отсутствие партнера для одного из танцев. Это в ее шестнадцать лет «все хорошие мальчики», как выражалась мама, толпились на крыльце Адамсов и на его ступеньках или летними вечерами сидели, скрестив ноги, на лужайке, а в восемнадцать их сменили «мужчины постарше». К тому времени большинство «других девушек», ровесниц Элис, уехали в интернат или в колледж и стали опять выходить в свет, только когда возвращались домой, возрождая полузабытый древний обычай выставления девиц на церемониальное обозрение перед племенем. Элис никуда не уезжала и потом не «выходила», поэтому, в отличие от тех, кто это делал, утеряла блеск новизны: бриллианты смотрятся роскошнее всего, пока они, свежеприобретенные, лежат в белом бархатном футляре. А Элис слишком рьяно привлекала к себе новичков и слишком простодушно пыталась удержать старых поклонников. Увы, она чересчур рано попала на ярмарку невест.

Глава 8

Фокус с отошедшим спутником имеет существенный недостаток: его нельзя использовать дольше десяти или пятнадцати минут за один раз, да и повторять его лучше не больше двух раз за вечер; и даже единственный его повтор, на самом-то деле, весьма сомнителен, ибо может поставить в неловкое положение. Элис понимала, что ее спектакль выглядит естественным только в течение этого перерыва между танцами, и, ни на секунду не теряя бдительности, она в то же время с интересом поглядывала на незанятых молодых людей, лениво переговаривавшихся в дверях в поле ее зрения. Кто-нибудь из них обязательно должен пригласить ее потанцевать, думала она и, хотя сама не могла обосновать, по какой причине ей кто-то должен, постепенно начинала на них сердиться.

Девушке, некогда пользовавшейся популярностью, сложнее переживать плохие времена, чем той, которая ничего лучшего не видала. Элла Даулинг, словно ярко разукрашенная деревянная кукла, сидела у стены – танец за танцем, равнодушная и невозмутимая; легко быть невозмутимой, если у тебя под боком матушка, размышляла Элис. По крайней мере у таких девиц всегда есть отговорка, что они с мамой просто пришли посмотреть, как танцуют другие, и не намеревались предлагать себя кавалерам, мимоходом скользнувшим взглядом и тут же отвернувшимся – отнюдь не в первый раз. Не в первый раз – вот в чем беда! С чего бы тут питать надежды, что в следующий раз положение изменится? И стоило ли вообще спину гнуть, собирая сотни фиалок?

С каждой секундой все сильнее ненавидя бестолковых парней за то, что вынуждена продолжать спектакль, Элис почувствовала непреодолимое желание вскочить с места и закричать: «Вы идиоты!» Но они по-прежнему стояли, сунув руки в карманы и облокотившись о пилястры; переглядывались, посмеивались и казались Элис настоящими подлецами в брюках. Ее подмывало сказать об этом вслух,

– Ожидаете кого-нибудь, леди Алисия? – покровительственно спросил подошедший, и непринужденное искажение имени лишь подчеркнуло фамильярность его обращения с ней.

Это был один из крепких и тяжеловесно красивых молодых людей, сильных и подвижных, но не занимающихся спортом, хотя периодически выезжающих на охоту и рыбалку в дорогие клубы. Такие типы всегда источают лоск. Следуя моде, они перестали бриолинить усы, зато у них поблескивают отполированные в салонах ногти, кожа лоснится от массажного масла, автомобили сияют новой краской – и даже их глаза отчего-то вечно кажутся большими и влажными. Это никак не мешает им быть успешными: они «хорошие дельцы», частенько сколачивающие большие состояния. Их воображение ограничивается двумя сферами – женщинами и деньгами; при этом обе могут выступать дуэтом, что обычно заканчивается хорошо продуманным первым браком. Впрочем, позже в их мечты нередко врывается дама, без которой жизнь вдруг теряет необходимую радость. И они сбегают, оставляя первую жену с весьма солидными отступными. Они никогда не бывают намеренно жестокими со слабым полом, и в конце концов склонны делать ошибочный вывод, что все, что покупается за деньги, у них уже есть. Таким был и мистер Харви Мэлон, юный образчик описанного типа на ранней стадии развития; он собирался когда-нибудь жениться на Генриетте Лэм, а пока снизошел до разговора с Элис, убивая время до следующего танца с будущей невестой.

Элис не ответила на его вопрос, а он лениво опустился в свободное кресло, со спинки которого девушка поспешно отдернула руку.

– Я мог бы посидеть на его месте, пока он не придет, не так ли? Не возражаешь, старушка?

– Нет, – сказала она. – Да и какая разница. Но, пожалуйста, не называй меня так.

– Иными словами, я угадал, кем ты себя чувствуешь? – Мистер Мэлон благодушно засмеялся, впрочем, без особого интереса. – Честное слово, я давно подумывал к тебе заскочить… потому как нам надо переговорить о том, что тогда было. Я знаю, теперь это видится нелепым, после того как я два или три раза в неделю, а то и чаще у вас бывал… Ну, я прекрасно понимаю – ты обижена, я же исчез без всякого объяснения. По правде сказать, причины не существовало: на меня много важных дел навалилось, я не мог найти время… Но я обязательно как-нибудь вечерком к тебе загляну, честно-честно. Не удивлен, что ты…

– Ты ошибаешься. Я об этом никогда не вспоминала.

– Да ладно! – сказал он и апатично посмотрел на нее. – К чему сердиться на такого старика, как я? Он плохого не делал и не сделает. – Харви протянул руку, собираясь дружески хлопнуть ее по плечу, но Элис отстранилась. – Да ладно! Какая ты вдруг строптивая недотрога! Со старыми друзьями знаться не хочешь?

– Только с некоторыми из них.

– Так кто твой новенький? – спросил он. – Давай, Элис, выкладывай. Для кого ты кресло заняла?

– Не важно.

– Подумаешь, мне всего-то и надо, что посидеть здесь и дождаться, кто придет, тут я его и увижу.

– Может, тебе понадобится уйти раньше.

– А вот на этот раз ты меня подловила, – согласился Мэлон и засмеялся, поднимаясь. – Музыканты готовятся, мне пора танцевать. Но я обязательно заскочу к тебе как-нибудь вечерком. – Он направился в комнату, бросив через плечо: – Честное слово!

Элис на него даже не взглянула.

Она тянула свой спектакль, сколько могла, но все равно пришло время оставить самшитовое укрытие; она вышла оттуда, нахмурившись, будто волнуясь, отчего ее спутник так долго не появляется, а освободившиеся кресла тут же заняла влюбленная парочка, решившая пересидеть танец. Элис быстро прошагала по главному коридору, повернула в еще более просторный холл и поспешно скрылась в дамском гардеробе, где лежала ее накидка.

Она медлила и там: сначала притворялась, что приводит в порядок прическу перед зеркалом, потом возилась с пряжкой на одной из туфелек. Однако сообразительная пожилая дама, присматривавшая за комнатой, свела на нет саму возможность долгого пребывания внутри.

– Давайте-ка я помогу вам с этой пряжкой, мисс, – предложила она, приблизившись. – Оторвана?

Элис в отчаянии дернула посильней, и пряжка действительно оторвалась. Опытная женщина была во всеоружии, она достала нитку с иголкой и ловко пришила пряжку назад, а девушке ничего больше не оставалось, кроме как поблагодарить и удалиться.

Она прошла к двери гардероба напротив, возле которой стоял на посту цветной лакей.

– Вы знаете, как выглядит мой брат, мистер Уолтер Адамс? – спросила Элис.

– Да, мэм, знаю.

– Не могли бы вы мне сказать, где он?

– Нет, мэм, не мог бы.

– Хорошо, но, если вы его увидите, пожалуйста, передайте, что его ищет сестра, мисс Адамс, и очень хочет с ним поговорить.

– Да, мэм. Передам.

Она пошла прочь, он проводил ее взглядом; при этом казалось, его прямо-таки разрывает от эмоций. И действительно, он не выдержал и внезапно скрылся в гардеробной, пытаясь унять смех.

Там на него шикнул Уолтер. Укрывшись от чужих взглядов за стеной из пальто и шляп, он, стоя на коленях, играл в кости с другим цветным лакеем, но хохот стал таким яростным, что не только отвлек его от занятия, но грозил привлечь нежелательное внимание надутых типов.

– Ой, не могу, живот тут с вами порвешь, – выдавил весельчак. – Смех, да и только! Таких белых, как ты, в городе еще поискать!

Пары продолжали кружиться в танце, когда Элис нерешительно застыла в дверном проеме. У стены напротив сидели и лениво болтали матроны, не спуская глаз с дочерей; и Элис, собрав остатки мужества в кулак и продравшись сквозь танцующих, присела на крайний стул возле этой пожилой компании и заговорила с ближайшей к ней дамой. Та никак не ожидала заполучить столь оживленную собеседницу и отвечала односложно, тогда как Элис воспаряла на крылья красноречия, ибо считала необходимым притвориться славной девушкой, скрывающейся от досаждающих ей неуклюжих кавалеров и более заинтересованной в мудрости опытных женщин.

Ее покровительница, пусть неохотно, то и дело сдержанно кивала под натиском юной особы, и Элис была благодарна ей за эту передышку после изнурительного представления в гардеробной и на креслах среди кадок. Ей удалось таким образом пережить два танца, а затем опять появился мистер Фрэнк Даулинг с приглашением.

После исполнения этого номера Элис не надо было искать повода для посещения

– Во всем целиком и полностью виноваты другие пары, – сказал он. – Они как бы зажали меня в угол, ни один из тех парней не умеет правильно себя вести, просто напирают и думают, что все им начнут уступать. А за ваше платье сзади зацепилась бриллиантовая булавка Шарлотты Том, она дернула, вот и…

– Забудьте, – устало проговорила Элис. – Горничная уже зашила мне платье и уверила, что почти ничего не заметно.

– Да, ничего не заметно, – подтвердил Фрэнк. – Так и не скажешь, что там что-то было. Вы куда теперь пойдете? Мама опять влезла в мои дела, и я на следующий танец занят.

– Я еще посижу с миссис Джордж Дрессер. Можете проводить меня обратно к ней.

Он оставил ее при матроне, и Элис вновь занялась спектаклем: каждый желающий в течение двух последующих танцев мог полюбоваться на то, как оживленная барышня набирается ума-разума у старших. Но вдруг перед ней остановилась ее подруга Милдред и представила девушке мистера Артура Рассела, сразу пригласившего Элис потанцевать с ним.

Поначалу Элис замешкалась, будто бы вспоминая, не ангажирована ли она уже кем-то другим, а когда ее замешательство прошло, она кивнула и, ритмично покачиваясь, последовала за рослым партнером. В ней не было благодарности за перепавшую милость. Элис знала, что первое, о чем просит юная хозяйка бала своего жениха, – это развлечь засидевшихся у стены девушек. Мистер Артур Рассел, подумалось ей, наверняка успел потанцевать с Эллой Даулинг.

Впрочем, и самой невесте вряд ли приятно одалживать всем подряд своего избранника; Элис, сияя улыбкой, не знала, о чем с ним говорить, надеясь, что у мистера Рассела все же найдутся слова для нее. «Любопытно, – прикидывала она, – как ему эту ситуацию представила Милдред? Может, сказала, мол, дорогой, нужна твоя помощь с еще одной девицей? Она тебе особо по вкусу не придется, однако танцует неплохо, а времена у нее нынче препаршивые. За ней никто больше не ухаживает».

Музыка смолкла, Рассел зааплодировал вместе с остальными гостями, побуждая оглушительный оркестр продолжить, а когда они грянули опять, с чувством произнес:

– Великолепно!

Элис с вынужденно близкого расстояния посмотрела на него и встретила ответный взгляд – открытый и довольный. Кажется, перед ней стоял добряк, которому «по душе» все без разницы. Она не сомневалась в искренности его рукоплесканий и после танца с Эллой Даулинг: на нее он посмотрел точно так же и так же сказал свое «великолепно».

Они опять потанцевали, а затем Элис впервые подала голос:

– Милдред будет вас искать. Полагаю, мне пора отправляться на свое место.

Он удивился:

– Значит, вам…

– Милдред вас уже ждет. – Она взяла его за руку, и они прошли обратно к миссис Дрессер, но Элис вдруг решила воспользоваться одолжением еще на некоторое время. – Впрочем, я хотела вас попросить… – начала она.

– Слушаю, – с готовностью откликнулся мужчина.

– Вы не знакомы с моим братом, Уолтером Адамсом? Он находится где-то здесь, возможно, в курительной или поблизости, там, куда девушек не пускают, и, если вас сильно не затруднит, не могли бы вы поинтересоваться…

– Я найду его, – быстро ответил Рассел. – Сердечно благодарю за танец. Через минуту я приведу вам вашего брата.

Минута, по мнению Элис, затянулась надолго. Миссис Дрессер уже начала ерзать, а ее кивки и неловкие ответы на веселую болтовню юной протеже становились все отрывистее и короче. Матроне откровенно не нравилась мысль показаться людям дуэньей при Элис Адамс, и наконец она решилась прояснить данный вопрос. Буркнув пару слов извинения прямо посреди рассказа девушки, она поднялась с места и пересела к матери Милдред, центру притяжения всей дамской компании. Таким образом Элис оказалась в одиночестве у стенки в окружении пустых стульев. Ее спектакль закончился, и оставалось только притворно разглядывать подлокотник.

Она смирилась с мыслью о том, что мистер Рассел успел позабыть о своем обещании найти Уолтера. «Он-то думает, что никакая я не подружка Милдред, и поэтому даже не потрудился прийти и соврать мне, что искал Уолтера, но не нашел», – размышляла девушка. А потом внезапно увидела, как к ней через зал идут мистер Рассел с ее братом. Элис подпрыгнула от радости.

– Спасибо огромное! – вскричала она. – Я-то знаю, как трудно отыскать этого негодника. Но Милдред никогда меня не простит! Я заставила вас так долго…

– Ничего страшного, – дружелюбно заверил Рассел и зашагал прочь, оставив брата с сестрой наедине.

– Уолтер, пойдем еще потанцуем, – попросила Элис и ласково дотронулась до его руки. – А потом… наверное, сразу поедем домой.

Но Уолтер выглядел как человек, которого оторвали от чего-то важного.

– Ну уж нет, – отрезал он. – Раз мы здесь столько проторчали, я намерен дождаться и отведать, чем тут угощают. А ты смотри у меня! – В его голосе звучала злость. – Только попробуй проделать подобное повторно!

– Проделать что?

– Послать за мной типа, который станет совать свой нос во все закутки, пока меня не отыщет! «Вы мистер Уолтер Адамс?» – спрашивает. И он наверняка задавал тот же вопрос всем, кого встретил! Зуб даю, ты никого не отправила бы за мной, если б догадывалась, где меня найдут!

– Так где ты был?

Уолтер решил, что Элис следует наказать, поэтому произнес:

– Резался в кости с черномазыми в гардеробной.

– И он это увидел?

– Он же не слепой! Вставай, пойдем потанцуем разок. Затем намечается ужин, и только после него мы поедем домой.

* * *

Миссис Адамс услышала, как Элис ключом открывает дверь, и поспешила вниз.

– Солнышко, ты не промокла по дороге? – спросила она. – Хорошо повеселилась?

– Было чудесно! – прощебетала Элис, оставив дверь незапертой на засов – для Уолтера, которому надо было вернуть машину.

Затем поднялась вслед за матерью на второй этаж, насвистывая по пути танцевальный мотивчик.

– Ох, и рада же я, что ты все-таки повеселилась, – сказала миссис Адамс, стоя у двери в спальню дочери. – Ты это заслужила, и я счастлива от мысли…

И вдруг, без предупреждения, Элис бросилась в объятия матери, рыдая так громко, что в соседней комнате проснулся задремавший было отец.

Глава 9

Утром спустя неделю после краха радостных надежд миссис Адамс с дочерью завершали трехдневный переполох, именуемый «весенней уборкой дома», некогда отложенный в связи с затянувшейся болезнью главы семейства. Элис, задумчиво стоя на коленях возле комода, позабыв, что надо вытирать пыль, смотрела на пачку конвертов, завернутых в потертый муслин.

– В нижнем ящике лежали старые письма… Это те, которые тебе писал папа перед свадьбой?

Миссис Адамс улыбнулась и ответила:

– Они. Положи их обратно или на чердак отнеси… Делай как знаешь.

– Мам, а можно мне прочитать одно?

Миссис Адамс опять улыбнулась:

– Наверное, можно, раз хочется. Мне они кажутся довольно забавными.

Дочь улыбнулась в ответ и вынула верхнее письмо из пачки. «Моя милая, красивая девочка», – начиналось оно, и Элис в недоумении смотрела на это обращение. Слова поразили ее, будто она подслушала некую диковинную непристойность, и, перечитав фразу несколько раз, девушка двинулась навстречу дальнейшим шокирующим открытиям.

Моя милая, красивая девочка!

Вчера в это время на меня напал сильнейший приступ хандры, потому что ты мне не писала целых два долгих дня, а когда я не получаю от тебя вестей ежедневно, сердце мое наполняется горечью. Сейчас все изменилось, ведь я только что получил от тебя письмо и к тому же у меня самого для тебя есть новость, которая должна тебе понравиться, как понравилась мне. Любимая, представляю твое удивление, но приготовься узнать нечто, что непременно повлияет на наше будущее. Ситуация такая. Я и раньше подозревал о симпатии, испытываемой ко мне главой нашей фирмы с самого моего поступления на службу. Я видел, что он доволен моей работой, а когда взял меня с собой в деловую поездку, я более не сомневался в этом и, как выяснилось, не ошибся. Я, в свою очередь, считаю его лучшим начальником на свете, и ты тоже так подумаешь. Да, счастье мое, я только что разговаривал с Д. А. Лэмом, и после этой беседы готов ради него, если он вдруг попросит, отрубить себе руку, ибо его слова означают конец нашего ожидания: мы будем вместе. После новогодних праздников я стану главой отдела мелких расходов, и какое, по твоему мнению, я получу жалование? Целых одиннадцать сотен ($1100,00) долларов в год. Представь себе! Тысяча сто долларов за год – и не меньше! Теперь-то твоя матушка увидит, способен я о тебе позаботиться или нет. Как бы мне хотелось посмотреть на твое милое, красивое, любимое личико, когда ты будешь это читать.

Я готов выйти на улицу к людям, танцевать и кричать во весь голос, потому что это все, что я в данную минуту могу сделать, пока мы с ним опять не встретимся и не оговорим условия на следующей неделе; радость моя, твои родители больше не смогут искать отговорки и откладывать, и мы переедем в наш собственный маленький домик к Рождеству.

Ты счастлива?

Видишь, любимая, дело наладилось, перед нами гладкая дорога и все, что только пожелается. После многочисленных проволочек я уже почти не верил, что беды остались позади, а впереди только счастье и чудесная, прекрасная штука, которая зовется жизнью. Знаю, я отнюдь не поэт, и те стихи, которые я пытался накропать на пикнике, были ужасны, однако мои мысли про тебя – сами по себе поэма.

Напиши, как тебе новости. Я, конечно, догадываюсь, но все равно напиши.

Я получу твой ответ до возвращения домой и буду перечитывать его опять и опять, пока еду.

Твой вечно любящий

Вёрджил

Мать по-прежнему усердно терла щеткой пол коридора, когда Элис дочитала, вернула конверт в пачку, перевязала муслин лентой и положила письма обратно в ящик. Она читала письмо, все еще стоя на коленях, и теперь расслабленно откинулась назад и оперлась на руки, подсознательно устроившись так, чтобы ничто не мешало раздумьям. Лицо приняло удивленное выражение.

Элис впервые поняла, что жизнь ни на миг не прерывает свой ход. В юности на нее смотришь как на беспрерывный поток воды, застывший перед тобой, и видишь время сконцентрированным в одной точке: есть брюнеты, есть блондины и есть седые. До этой минуты девушка сомневалась, что мир существовал до ее появления в нем. Он представлялся не более чем фоном: луна светила лишь для того, чтобы подчеркнуть красоту Элис летней ночью.

Однако это старое письмо поразило в самое сердце: сквозь него мерцал звездный свет былой зарождающейся любви. Перед Элис возникали сцены жизни матери и отца, тогда еще юных – они действительно когда-то были юными, – но их молодость миновала, а образы в письме стали выглядеть карикатурно. Ее тоже не минуют эти перемены, и все, что сейчас для нее важно, рассыплется в прах.

Закончив с уборкой во второй половине дня, Элис заглянула к отцу в комнату. Адамс успел достаточно окрепнуть, и присутствие мисс Перри потеряло необходимость; укутавшись в старые шали жены поверх халата, он сидел в высоком кресле у окна. Стояла хорошая погода, но Адамс с закрытой форточкой и в теплых вещах никак не мог согреться: на его плечах дочь увидела свой собственный старый вязанный крючком шарф; ноги отец укрыл тяжелым одеялом. Он сидел, смежив веки – плотно запеленутый, с иссохшей поседевшей головой на подушке, – и выглядел старым, маленьким, нелепым.

Элис хотела тихонько выйти, но Адамс, не открывая глаз, позвал ее:

– Не уходи, милая. Посиди немножко со своим стариком.

Она поставила стул рядом с его креслом.

– Я подумала, ты задремал.

– Нет. Я почти никогда не сплю. Разве что изредка ненадолго забываюсь.

– Как понять «забываюсь», папа?

Он взглянул на нее затуманенными глазами:

– Сам не знаю. Проносятся какие-то картины. Все перемешано: то передо мной прошлое, то мысли, как нам быть дальше… Ну, сама знаешь. В это время я вроде бы засыпаю… когда одно мчится за другим. Да, наверное, это такая дрема.

Она взяла его за руку и погладила:

– Что это за мысли? О чем это – «как нам быть дальше»?

– Я планирую, что надо будет сделать, когда я поправлюсь и смогу вновь работать.

– А зачем это планировать? Ты же вернешься в контору к Лэму.

Адамс закрыл глаза, тяжело вздохнул и промолчал.

– Папа, конечно, ты возвратишься! – воскликнула дочь. – Что ты такое говоришь?

Он медленно повернул к ней голову и поднял усталый взгляд.

– Я слышал, как ты на днях пришла из гостей, – сказал он. – Я все прекрасно понял.

– Ничего ты не понял, – заверила она его. – Ты ничего не мог понять, потому что там ничего особенного не случилось.

– Думаешь, я не слышал, как ты плакала? Зачем плакать, если ничего не случилось?

– Папа, это просто нервы. И ничегошеньки больше.

– Перестань, – проговорил он. – Мама все мне рассказала.

– Она же обещала молчать!

Мистер

– Было бы странно, если бы я услышал, как ты плачешь, и не спросил, в чем дело, даже если бы она сама не прибежала ко мне и не поделилась. Не пытайся меня обмануть, я прекрасно знаю, в чем причина.

– Причина – моя собственная глупость, – возразила Элис. – Лично мне слезы пошли только на пользу.

– Это как?

– Я решила, мне надо с этим что-то делать.

– Твоя мать совершенно иного мнения, – грустно сказал отец. – Она считает, что сейчас действовать должны мы. Ну, не знаю… не знаю. Нынче все вокруг так изменилось. Элис, ты всегда была хорошей дочкой, ты заслуживаешь всего, что только есть у твоих подруг; мама убедила меня в своей правоте. Но беда в том… – Он запнулся, словно извиняясь, потом продолжил: – Точнее, вопрос в том, как все это тебе достать.

– Ничего не надо! – вскричала Элис. – Я не собиралась устраивать суматоху из-за того, что эти идиоты не ринулись, ломая шеи, меня приглашать на танец или что я чуть не умерла со стыда за Уолтера… Уолтер правда вел себя непростительно…

– Ох уж, да уж, – забормотал Адамс. – Вот тут, по-моему, вмешиваться не следует. Что можно поделать с парнем лет двадцати, который сам себе на жизнь зарабатывает? Его уже не выпорешь. Дома не запрешь. Видимо, остается надеяться, что он научится на своих ошибках.

– Он и правда к Палмерам идти не хотел. Это мы с мамой заставили его меня сопровождать; он же посчитал меня эгоисткой и решил, что раз так вышло, то имеет право развлекаться, как ему заблагорассудится. И так жутко получилось, когда этот… когда этот мистер Рассел пошел его искать…

При воспоминании о вечере к горлу Элис подступил ком.

– Да уж, вышло неловко, – согласился Адамс. – Жутко неловко. Да уж…

Но Элис уже взяла себя в руки и весело улыбнулась:

– Через несколько лет я об этом и не вспомню! Кажется, со временем начинаешь смотреть на произошедшее по-другому.

– Иногда… нет.

– Пап, я вот о чем думаю: по-моему, я обязана что-то сделать.

– Что именно?

Лицо Элис приняло мечтательное выражение, однако она ответила отцу совершенно серьезно:

– По-моему, мне пора перестать быть никем. Я должна стать…

Последовала пауза.

– Кем же, милая?

– Ну, есть одно дело, которым я хотела бы заняться. И я уверена, у меня получится.

– Что?

– Я хочу попробовать себя на сцене: я знаю, я смогу играть.

Услышав это, отец неожиданно издал слабый смешок, а когда удивленная и немного обиженная Элис настояла на объяснении, он попытался увильнуть:

– Нет, я не смеялся, милая. Просто кое-что вспомнилось.

Но она не отступала, и ему пришлось рассказать:

– Я невольно вспомнил про сестру твоей мамы, тетю Флору, которая умерла, когда ты была еще маленькая. Она вечно твердила, как мечтает о сцене, и говорила, что наверняка станет великой актрисой и все такое, а однажды твоя мама вслед за ней заявила, что сама хочет играть в театре, потому как у нее определенно есть талант… В результате они поспорили, кто из них лучше для сцены. Я тогда выскочил в коридор и так хохотал!

– Возможно, ты ошибся, – серьезно сказала Элис. – Если они обе это чувствовали, разве не похоже, что театр у нас в крови? Я всегда думала…

– Нет, солнышко, – с усмешкой прервал ее отец. – Мама с Флорой в данном вопросе мало отличались от других девушек. Сдается мне, девяносто процентов женщин, которых я знал, не сомневались, что, дай им шанс, из них выйдут отменные актрисы. Ладно, ничего плохого я в том не нахожу: нравится так думать, пускай, вреда от этого вроде нет.

Элис оскорбилась. Она уже несколько дней чуть не непрерывно размышляла о карьере, которую построит на одном своем гении. Не то чтобы она продумывала детали или просчитывала первые шаги; ее мысли были выше этого. В основном ей представлялось ее имя большими буквами на всех афишах этого недоброго города, а она сама, ни капли не постаревшая, но в ореоле славы и парижском платье, возвращалась на родину в персональном автомобиле. Без сомнения, наиприятнейшей частью этих грез являлся диалог с Милдред, и Элис настолько живо его представляла, что продумала реплики для обеих сторон и даже проговаривала их не только про себя одними губами, но иногда вслух. «Нет, я не забыла вас, миссис Рассел. Я, знаете ли, тепло о вас вспоминаю. Вы тогда носили фамилию Палмер, помню-помню те занятные старинные денечки. Очень мило с вашей стороны, угу. Я ценю ваше стремление пригласить меня в свой симпатичный домик. Вы верно заметили, если я приду, там будет множество моих старых друзей, но… хм… позволю себе высказаться: нынче все эти провинциалы лишь тяготят меня. Я бы попросила вас не настаивать. Артистка сама себе не принадлежит, хотя, конечно, вы вряд ли способны понять…»

Именно так развлекалась скучавшая в те дни Элис, и сейчас она шла после разговора с отцом, мужественно сохраняя веселый вид, тогда как внутри росла тяжесть, будто она съела непропеченный пирог. Ее отец ничегошеньки не смыслил в театре, Элис об этом знала, и тем не менее по неясной причине его невинно-игривый скепсис не оставил от ее планов камня на камне. С Элис всегда такое случалось: она непрерывно мечтала о чем-то, и грезы ее были легки и ярки, а потом кто-то невзначай бросал на них косой взгляд – в том числе столь любящий ее отец, – и все красивые картинки сразу отчаянно блекли. «Неужели жизнь такова? – недоумевала Элис, считая, что задает себе оригинальный, пришедший только ей в голову вопрос. – Живешь ли ты, когда воображаешь себе нечто несуществующее и несбыточное? Хорошее случается со всеми другими людьми, но отчего оно никогда не случается только с одним человеком на свете, со мной?»

Это настроение не покидало девушку всю ночь и не сменилось на следующий день, когда отец отправил ее с поручением в центр города. Адамс решил снова начать курить, и дочь почувствовала себя униженной и повергнутой в недоумение, когда, войдя в большой магазин, куда ее послал отец, спросила дешевого табака, которым тот обычно набивал трубку. Она попыталась напустить на себя добродушную снисходительность, показывая, что покупает табак для верного слуги, сейчас прихворнувшего, и, хотя равнодушие обслуживавшего ее продавца не требовало настолько изощренного спектакля, она украсила сценку, тихо рассмеявшись, и добавила, опуская покупку в карман пальто:

– Уверена, ему понравится, говорят, он любит именно такой.

Все еще разыгрывая богатую леди, улыбающуюся при мысли о радости неизбалованного ирландского выходца или чернокожего старика, она покинула магазин,

Рядом с табачной лавкой была открытая дверь, ведущая на слабоосвещенную лестницу, а над дверью красовалась запачканная сажей табличка, тусклая позолота которой сообщала, что верхние этажи здания занимает Деловая школа Фринка. Более того, там висело объявление, предлагающее желающим «личный инструктаж и обучение практической математике, бухгалтерскому учету и всем отраслям делопроизводства, включая стенографию, машинопись и т. д.».

Элис на мгновение приостановилась, хмуро глядя на текст, словно на нечто ошеломительное и отвратительное, никогда не виданное прежде. Заведение располагалось в деловом квартале, и, проходя мимо него по пути в центр города, Элис всегда обращала внимание на его крыльцо. И не впервые задерживалась перед ним с одним и тем же недоверчивым видом.

Здание нельзя было назвать современным, особенно в этом быстро меняющемся городе; грязная деревянная лестница вела куда-то в дымную темноту. Элис показалось, что ужасающая тьма поглотит любую, кто войдет в нее, и смелая дева исчезнет в пугающем сумраке, вечном, как смерть. Подобно сухим листьям на ветру, в майском воздухе закружилась воображаемая метель: юные красавицы чахли за клавишами печатных машинок, одинокие барышни «работали под диктовку» мужчин с двойным подбородком; Элис мигом нарисовала себе с десяток разных типов старых дев, «работающих под диктовку». Они всегда стояли у нее перед глазами, когда она проходила мимо этого крыльца, и, хотя они отличались друг от друга, в любой из них можно было узнать собственные черты.

Элис ненавидела это место, однако редко ускоряла шаг или отводила взгляд. Оно пугало и завораживало одновременно, бросая таинственный упрек, который Элис не желала понимать. Она задумчиво прошла мимо входа и сегодня, повернула за угол и вдруг удивленно вздрогнула. Ее обогнал Артур Рассел и, когда она заметила его, приподнял шляпу.

– Вам в северный район, мисс Адамс? – спросил он. – Не возражаете, если я вас провожу?

Элис была не в восторге от идеи, но показала обратное.

– Как мило с вашей стороны! – воскликнула она, взмахнув точеными руками, а затем, подумав, не видел ли он ее выходящей из табачной лавки, со смехом добавила: – Я только что выполняла презабавнейшее поручение!

– Какого рода?

– Заказывала сигары отцу. Бедняга болеет, а сам такой разборчивый… Что, скажите-ка мне, я могу понимать в сигарах?

Рассел рассмеялся:

– А что вы о них знаете? Выбирали по цене?

– Помилуйте, нет! – откликнулась она и, подумав, добавила: – Конечно, он записал мне название того, что хочет, и я отдала листок продавцу. Я бы такое ни за что не выговорила.

Глава 10

Пока Элис говорила, ее беспокойные пальцы мяли в кармане мешочек с табаком, а в голове непрерывно вертелся вопрос, зачем она выдумывает все это перед мистером Артуром Расселом. То, что он обнаружил, каким способом, лишь бы не заскучать, развлекается в гостях Уолтер, заставило ее ужаснуться и устыдиться, но она страдала бы не меньше, откройся этот кошмар кому-то другому. Стоило только услышать, что связывает Милдред с этим джентльменом, как девушка утратила к нему всякий «личный интерес», а интересы иные, не личные, пока не играли в ее жизни никакой значительной роли. Такое случается, если тебе всего двадцать два.

Для нее Рассел будто бы носил табличку «Помолвлен». Элис смотрела на него, как посетители ресторана смотрят на столики со словом «Заказано»: скользят слегка недовольным взглядом по надписи и тут же отворачиваются. Или как старатель подозрительно оглядывает уже занятый участок на взгорье и ищет свободную землю дальше, если, конечно, он честный человек. Элис не желала чужого, особенно когда точно знала, кто застолбил территорию.

Она оставалась равнодушной, кокетничая лишь по привычке, и сама себе поражалась: выдумав несуществующие сигары для отца, она вдруг пожалела, что не осмелилась прихватить с собой в город тросточку. В силу привычки девушка становилась все оживленнее.

– Может, продавец подумал, что это вы курите сигары, – предположил Рассел. – Принял вас за какую-нибудь испанскую графиню.

– Верно, принял! – весело согласилась Элис и напела пару строчек из «Голубки»[6], прищелкивая пальцами, будто кастаньетами, и покачиваясь в такт всем телом, как это делается у «испанских танцовщиц». – А вы бы приняли меня за испанку, мистер Рассел?

– Я? Ну да, – ответил он. – Только пожелайте, и я вас за все приму.

– Ой, что за речи такие? – воскликнула девушка и, рассмеявшись, бросила на него быстрый взгляд, в котором сквозило неподдельное удивление. В его взгляде тоже читался вопрос – и живейшая заинтересованность. Элис удивилась еще сильнее, но ей нравилось, что они идут вместе.

А еще ей нравилось, что все видят, какой у нее кавалер. Она описала бы спутника как «сногсшибательно красивого мужчину»: ей нравились его высокий рост, стройная фигура, темные волосы, серый костюм, мягкая шляпа, начищенные коричневые туфли; ей нравилось, с какой непринужденностью он помахивает тростью.

– Мне не стоило этого говорить? – спросил он. – Вам бы не хотелось быть принятой за испанскую аристократку?

– Не совсем так, – начала объяснять Элис. – Вы сказали…

– Я сказал, что я приму вас, за кого захотите. Что-то не так?

– Все зависит от обстоятельств.

– Конечно, все будет зависеть от вашего желания.

– Нет же! – Она улыбнулась. – Это много от кого и от чего зависит.

– От кого и от чего, например?

– Ну… – Элис замешкалась, ее так и подмывало озорно сказать: «Например, от Милдред!» Но она сдержалась и стала серьезной, вспомнив, как Рассел помог ей на вечере. – Если рассуждать, за кого я хочу быть принятой, то меня скорее интересует, за кого вы приняли меня на том балу. Боюсь, что за сестру неисправимого игрока!

И тут она поняла, что благожелательность Рассела отнюдь не напускная, потому что в ответ он сразу дружелюбно рассмеялся.

– Иными словами, ваш юный брат все же поведал, где я его обнаружил, да? Тогда у меня получилось выглядеть серьезным, но стоило мне отойти и остаться одному… я так хохотал! Все это мне показалось по меньшей мере необычным: он сам по себе чудаковат, а тут еще эти темнокожие.

– Да, Уолтер у нас оригинал, – согласилась Элис, внезапно по-другому посмотрев на выходку брата, и по инерции принялась выставлять ситуацию в более благоприятном свете: – Он парень не без причуд, и я побоялась, что вы неправильно его поняли. Он замечательно рассказывает «черные анекдоты» и не упускает возможности вытянуть цветных на разговор, именно этим он занимался у Милдред, когда вы отыскали его для меня: он потом объяснил, что пытался завоевать их доверие, играя с ними в кости. Мы с родителями думаем, что однажды он станет

– А вы? – с улыбкой спросил Рассел.

– Я? Ну… – Она замолчала и очаровательно всплеснула руками. – А я… я – просто я!

Он с искренним одобрением проследил взглядом за этим жестом, а затем посмотрел в лицо Элис: милое и живое, со светло-карими глазами, аккуратным носиком и главным ее украшением – улыбкой и слегка прикушенной нижней губой. Он впервые видел столь переменчивое и столь неземное создание.

Она ничуть не походила на его кузину Милдред, девушку приземленную и контролирующую каждый свой порыв, если таковые у нее вообще имелись.

– Подумать только! Как сильно вы отличаетесь! – вырвалось у него.

– От кого? – тут же спросила Элис.

– Ото всех, – сказал он. – Вы и мысли читаете?

– Вы о чем?

– Откуда вы узнали, что я подумал, насколько вы не похожи с моей кузиной, Милдред Палмер?

– С чего вы решили, что я подумала именно о ней?

– С того! Вы знали, о чем я думаю, и я знал, что вы это знаете.

– Да, – дерзко согласилась она. – И кажется, это нас сильно сближает.

Рассел, несомненно, был в восторге от подобных шуточек Элис.

– Честное слово! – воскликнул он. – Я с первого взгляда понял, что вы именно такая девушка!

– Какая – такая? Разве Милдред не сообщила вам, что я за девушка, когда попросила вас потанцевать со мной?

– Она меня не просила… я сам заметил вас. Вы беседовали с дамами в зале, и я поинтересовался у Милдред, кто вы.

– Значит, Милдред не… – Элис одернула себя. – И что она вам ответила?

– Сказала, что вы некая мисс Адамс, а я…

– Некая? – перебила Элис.

– Да. А я сказал, что хочу с вами познакомиться.

– Понимаю. Вы решили спасти меня от старушек.

– Нет. Я решил спасти самого себя от девиц, с которыми Милдред заставляла меня танцевать. Особенно от некой мисс Даулинг…

– Бедолага! – пожалела его Элис и невольно подумала, что Милдред использовала все возможности в стремлении обезопасить себя – и не без оснований. Этот мистер Артур Рассел оказался гораздо более прямодушным человеком, чем можно было предположить.

– Значит, мистер Рассел, вы обо мне ничего не знаете? У вас обо мне есть только первое впечатление?

– Да, и я убеждаюсь, что оно не было ошибочным.

– Но вы так и не сказали, за кого вы меня тогда приняли.

– Я сразу понял, что вы такая, какой кажетесь.

– Маловразумительное объяснение, вы не находите? Боюсь, еще минуту назад все выглядело понятнее: вы сказали, что подумали, насколько сильно я отличаюсь от Милдред. И это, к сожалению, было правдой!

– Я так не говорил. Я об этом подумал, – пояснил Рассел, – а вы прочитали мои мысли. Как я подозревал, вы именно такая – девушка, способная читать чужие мысли. Только почему вы сожалеете, что не похожи на Милдред?

Элис плавным движением изобразила мисс Палмер.

– Потому что она само совершенство… да, она совершенно совершенна! Никогда не ошибается, все смотрят на нее, как на… Короче, мы все ее обожаем! Она походит на большую, благородную, холодную статую… Возвышается над всеми нами… и вряд ли способна на подлость или низость. Из всех моих знакомых девушек, насколько я помню, она реже всех пыталась водить кого-то за нос. Она…

Тут Рассел смутился и не выдержал:

– Вы назвали ее совершенно совершенной и сразу добавили, что она кого-то водила за нос…

Элис рассмеялась, словно он несмышленый мальчишка:

– Мужчины такие забавные! Конечно, все девушки время от времени делают это. Моя собственная жизнь состоит из подобных похождений! Я всего лишь заметила, что Милдред совершенно совершенна по сравнению с другими.

– Понимаю, – проговорил он, хотя явно нуждался в паре секунд на осмысление. Потом Рассел спросил: – А что такого вы творили с мужчинами?

– Я? Ох, я обращалась с ними так, что хуже не придумаешь. Большинство людей, особенно мужчин, в этом городе кажутся мне невыносимо скучными – и я им это показываю.

– Я бы точно не назвал подобное подлостью.

– А они называют! – Элис рассмеялась. – Из-за этого я стала жутко непопулярной личностью! Я даю много поводов для ненависти. Например, на вечере я лучше найду умудренную годами даму и поболтаю с ней, чем буду танцевать с девятью десятыми из этих убожеств. Да, именно это я обычно и делаю.

– Но вы танцевали так, словно вам это нравится. Танцевали лучше всех, с кем я…

– Мистер Рассел, вам не вскружить мне голову лестью, – перебила его Элис. – Особенно после того, как Милдред для сравнения со мной подсунула вам одну лишь Эллу Даулинг!

– Ну нет же! Были другие и, конечно, сама Милдред.

– Ах да, об этом я запамятовала. Ладно… – Она помолчала и добавила: – Просто ядолжнатанцевать отлично.

– Вы считаете это обязанностью? Почему?

– Стоит мне подумать, во что обошлись папе все эти уроки танцев! Каких только учителей у меня не было… Хотя, по-моему, для того отцы и нужны, не так ли? Чтобы осыпать деньгами дочерей.

– Вы не… – В глазах Рассела мелькнула тревога. – Вы же не…

Она поняла, отчего он разволновался, и весело ответила:

– Нет же, проклятье, нет! Вижу, вы боитесь, что я иногда вырываюсь из дома в балетной пачке и начинаю выписывать круги вокруг фонтана, а затем на бис делаю волну руками, точно змеями.

– Я так и знал, что вы мысли читаете! – воскликнул Рассел. – Я именно это представил и перепугался.

– Всего лишь представили? Как любезно с вашей стороны. Но нет, не в том моя мания.

– А в чем?

– Да не в чем таком особенном, и говорить об этом сейчас не стоит. Конечно, у меня есть пунктик, но он обычный, как у каждой девушки.

– Что же это?

– Помилосердствуйте, мистер Рассел, как настоящий светский лев, вы, конечно, знаете, как любая девица рано или поздно воображает себе, что она буквально рождена для театра. В этом вопросе среди женщин исключений не бывает. Не то чтобы мы все рвались на сцену, но каждая полагает, если ей выпадет шанс, она в грязь лицом не ударит. Даже Милдред. Она вам не признается: для такого ее надо узнать гораздо ближе, чем обычные представители сильного пола.

– Ясно, – произнес он. – Девушки всегда рассказывают нам о том, что мужчинам их не понять. Мне вот интересно, а вы…

Она уловила его мысль прежде, чем он успел закончить, и Рассел опять поразился ее сообразительности, казавшейся чуть не телепатической.

– Конечно, мы друг дружку хорошо знаем! – вскричала Элис. – Однако о подобном молчим, хотя раскрой вы глаза пошире, сразу все увидели бы сами!

– Так почему

– Об этом не принято говорить.

– Гордость не позволяет?

– Нет. Это отнюдь не кодекс чести, мистер Рассел. Мы не раскрываем мужчинам своих секретов и уловок, ибо знаем, что они не произведут на них особого впечатления. Пока дело лично вас не касается, вы позволяете ласковым кошечкам любой каприз!

– А что за уловки?

– Ничего сложного! – Элис улыбнулась. – Они даже достойны умиления!

– Браво! – воскликнул он и постучал наконечником трости по земле.

– Чему вы аплодируете?

– Вам. Сказать такое – все равно что развернуть пиратский флаг на мачте.

– А вот и нет. Это всего лишь скромная табличка с предупреждением на клумбе: «Джентльмены, остерегайтесь!».

– И я бы поостерегся, – галантно согласился он.

– Благодарю! И повторяю: опасайтесь цветущего сада! – Затем, хватаясь за едва не ускользнувшую нить разговора, Элис сказала: – Не надо думать, что вы узна́ете, права ли я, говоря о неисключительности Милдред, задав ей вопрос. Она ни за что вам не ответит, она не из тех, кто признается.

Рассел попытался не поддаваться и не менять тему.

– Значит, Милдред исключением не является, – пробормотал он.

– Я про то, что Милдред не сомневается в своем ошеломительном успехе на сцене, если ей вдруг пожелается туда попасть. Однако на ваш вопрос она наверняка ответит: «Что за ерунда!» Милдред душечка и лапушка, но вряд ли вы много о ней узнаете из обычных разговоров.

Лицо мужчины стало серьезным, как бывало всегда, когда речь заходила о его кузине.

– Думаете, она сама мне не расскажет? По-вашему, она…

– Нет. Это вовсе не из-за ее неискренности, а потому, что она постоянно пытается соответствовать. Она хочет соответствовать статусу девушки из высшего общества, вот о чем я говорила. – И вдруг Элис кардинально сменила тему разговора: – Вам надо было видетьменя, когда я сходила с ума по сцене! Оставалась одна в комнате и играла Джульетту. – Она свела руки в грациозной мольбе и мелодично продекламировала:

О, не клянись луной непостоянной,

Луной, свой вид меняющей так часто,

Чтоб и твоя любовь не…[7]

Элис внезапно зарделась и замолчала, щелкнув пальцами вытянутых рук, затем засмеялась и сказала:

– Папа всегда надо мной подшучивал! Слава небесам, мне тогда только-только стукнуло пятнадцать, а к следующему году я обо всем успела позабыть.

– Я не удивлен, что у вас было желание выйти на сцену, – изрек Рассел. – Вы прекрасно играете. Но почему вы не закончили строку?

– Как там? «Чтоб и твоя любовь не изменилась»? Джульетта сказала это, как вы знаете, мужчине. Кажется, она начала сомневаться в его постоянстве едва ли не с самого начала их романа!

Рассел вновь призадумался.

– Да, – подтвердил он, неприятно пораженный словами Элис. – Да, видимо, все так и есть.

Элис взглянула на его серьезное лицо и поддалась дерзкому порыву.

– Не берите в голову, – легкомысленно произнесла она. – Это не про вас, это про Ромео и Джульетту.

– Погодите! Вы что, опять мысли читаете? Знаете, иногда этим заниматься не стоит!

Элис, будто бы по-дружески, приблизилась к нему: они медленно шли по улице, и ее плечо на какой-то миг коснулось его рукава.

– Вам не нравится, что я вижу вас насквозь? – И при этом мимолетном касании Рассел заметил, как печальна ее улыбка. – Вам это сильно не нравится?

Он покачал головой.

– Нравится, – последовал серьезный ответ. – Это довольно приятно. Но, по-моему, это похоже на знак «Джентльмены, остерегайтесь!».

Элис мгновенно отпрянула и искренне, без зазрения совести расхохоталась, словно обрадовалась, что ее поймали на лицемерии.

– Как мило! – Затем показала вперед: – Мы почти пришли. Я живу вон в том дурацком домишке. Он такой нелепый, но отец его очень любит, поэтому мы отчаялись и перестали убеждать его построить нормальный новый дом. Зато он и нам позволяет чудить, лишь бы мы ничего в его дорогом домике не меняли. Ладно! – Элис остановилась и протянула Расселу руку. – Адьё!

– Нельзя ли мне… – начал он, замешкался и продолжил: – Нельзя ли мне как-нибудь зайти к вам?

– Не сейчас, – быстро ответила она. – Вы можете прийти… – Девушка задумалась.

– Когда?

– Да практически в любое время. – Она развернулась и пошла по дорожке к дому, но он продолжал ждать. – Можете зайти к нам как-нибудь вечерком, – сказал она, обернувшись.

– Скоро?

– Решайте сами!

Она подняла руку, вбежала в дом и посмотрела в окно вслед Расселу. Изящный и легкий, он быстро удалялся, помахивая тростью так, как это делают люди в приподнятом настроении. Элис наблюдала за ним сквозь кружево занавески, однако была не столь радостна. Стоило двери закрыться, как ее веселость улетучилась и Элис вновь превратилась в простую и поглощенную собственными мыслями девушку, какой ее привыкла видеть семья.

– Что там случилось? – спросила мать, появляясь на пороге столовой.

– Да так, ничего, – равнодушно сказала Элис, отворачиваясь от окна. – Я встретила в городе того самого мистера Рассела, и он проводил меня до дома.

– Мистера Рассела? Того, что помолвлен с Милдред?

– Ну… точно-то я не знаю. Как по мне, на человека с невестой он не похож. – И добавила, будто бы призадумавшись: – А, ладно… не все так страшно!

После чего побежала наверх, отдала табак отцу, набила ему трубку и, пока тот закуривал, погладила его по голове.

Глава 11

Элис прошла к себе в комнату и уселась перед трельяжем. Она почти всегда так поступала, когда заходила в спальню, если других дел не намечалось. Девушка направлялась к зеркалу столь же естественно, как пес идет к своей лежанке.

Элис наклонилась вперед, пытаясь рассмотреть себя в профиль, настроение было наисерьезнейшим. Но после долгого и практически неподвижного самонаблюдения она принялась показывать этюды, примеряя разные выражения на вечно готовой сцене – ее собственном лице: вот она весела, вот иронична, тут сомневается, умиляется, ободряет друга, кокетничает – сначала в профиль, затем в три четверти. Наконец она проделала это, глядя прямо себе в глаза.

Таким манером она наметила игривый сценарий приближающейся встречи с Артуром Расселом, после чего вновь стала серьезной, обдумывая впечатление, которое уже произвела на него. Элис не испытывала угрызений совести по поводу принижения «ближайшей подруги»: она искренне считала, что честно и точно нарисовала мистеру Расселу новый портрет Милдред. Но тогда почему она инстинктивно показала ему ту Элис Адамс, что существует лишь в ее воображении?

Чуть ли не все сказанное ею сегодня произносилось под влиянием момента и само срывалось с губ, но при этом выглядело тщательно продуманным заранее, будто подобные рассказы прятались где-то в глубине ее души и

Тем не менее Элис знала, что при встрече продолжит создавать вокруг себя прекрасный, но ложный ореол, поскольку минутой ранее занималась отработкой его оттенков. «К чему все это? – удивлялась Элис. – Что заставляет меня лгать? Почему бы мне не быть просто собой? – И внезапно подумала: – А которая из этих девушек настоящая я?»

Элис увидела в зеркале свои серьезные глаза и, встревоженная растущим изумлением, невольно прошептала:

– Так кто же ты на самом деле такая?

Долгие годы ее отражение вело себя как верный раб, но теперь, стоило ей лишь на секунду замереть, оно превращалось в насмешку, которой зеркала всегда мстят за неправильное с ними обращение. Теперь зеркало отражало всю чуждость и странность ее искусственной визави, внезапно обретшей реальность. Перед Элис сидела скрытая доселе создательница фальшивых личин, которая, из известных лишь ей побуждений, заставляла девушку то и дело примерять их; это существо, кем бы оно ни было, внезапно показалось Элис пугающим и похожим на обезьяну. Затрепетав, она вскочила и отошла в другую часть комнаты.

Уже через пару мгновений Элис тихонько насвистывала, отправляя легкое пальто на треугольной вешалке в шкаф, и это ее настроение выглядело еще более необычным, чем навеявшее его видение, а в голове вертелась только одна мысль: «Ох и чудная же я девица!» Элис даже немного кичилась своей эксцентричностью, искренне полагая, что единственная в мире поступает так, оставаясь наедине с собой, и больше никто на свете не видит в зеркале странного двойника. По правде говоря, схожее выражение нередко можно заметить в горделивом взгляде любой девушки, внезапно решившей, что подобных ей в этом мире больше не существует.

Это легкое свечение, все еще исходившее от сестры, за ужином заметил Уолтер, однако не сумел верно его истолковать.

– А что это ты сегодня такая собой довольная? – спросил он и многозначительно добавил: – Я тебя, красотка, нынче собственными глазами видал!

– Где ты меня видел?

– В городе.

– Сегодня днем, да, Уолтер?

– Да, Уолтер, сегодня днем, – с готовностью передразнил он, откровенно наслаждаясь своей игрой, ибо тут же радостно рассмеялся. – Ага, ты-то меня проморгала! Я прям рядышком прошмыгнул, мог за нос дернуть, но ты была слишком занята. Элис, когда ты разойдешься, ничего вокруг не замечаешь. Хо-хо, как руками машешь! Как будто у тебя их штук сто. Я-то знаю, отчего ты была такая важнючая: с большой рыбиной прогуливалась.

Миссис Адамс издала благодушный смешок, ей нравилась эта перепалка.

– И что такого, Уолтер? – спросила она. – Ну увидел ты, как за твоей сестричкой на улице ухаживает милый джентльмен…

Уолтер сперва хрюкнул, а потом расхохотался.

– Как бы не так! Ты роли перепутала, – поправил он. – Это малышка Элис ухаживала за джентльменом. И я того типа узнал, уж не сомневайтесь.

– Да, – спокойно ответила сестра. – Я бы удивилась, если бы ты его не узнал, Уолтер.

Брату такой ответ пришелся не по душе.

– Опять завела свою волынку! Люблю таких женщин: их слегка заденешь, а они тебя сразу по лицу бьют и откланиваются. Кстати, я слыхал, что у этого Рассела с твоей любимой, закадычной, задушевной подружкой Милдред все серьезно. Так почему ты к нему на улице жалась?

Мисс Адамс попыталась мягко окоротить сына:

– Уолтер, не нужно так.

– Мам, не обращай внимания, – сказала Элис. – Ужасному человеку все ужасными кажутся.

– Да ты что! – беспечно возразил Уолтер. – У себя на работе я все про этого Рассела слышал. Молодой Джо Лэм тот еще болтун, я до сих пор поражаюсь, как он дедов бизнес еще не похоронил: соберет всех в кружок, и девять десятых рабочего дня стой да его слушай. Так вот, Джо утверждает, что этот Рассел какой-то там родственник Палмерам, у него самого небольшое состояние, он его вложил в трастовую компанию старика Палмера, а тот собирается сделать его заместителем директора на своем предприятии. Как говорит Джо Лэм, надо, чтобы деньги всегда оставались внутри семьи.

Миссис Адамс призадумалась.

– Не понимаю… – начала она.

– Что непонятного? Этого Рассела нужно привязать к Милдред, – объяснил сын. – Старик Палмер помрет, а Рассел ему уже зять – вставай и пересаживайся в освободившееся кресло. Так что сестрицыному дружку безумно повезло с родственничками! Элис, даже не дергайся. Подбери себе парня, которому терять нечего, тебе же проще будет.

Миссис Адамс продолжала пребывать в задумчивости.

– Но, Уолтер, ты говоришь, что у Рассела и самого денежки водятся.

– Ага, Джо Лэм сказал, что есть, но не так много. Не знаю, сколько там на самом деле.

– Ну, тогда…

Уолтер издал коронный смешок.

– И не надейся, – заметил он. – Элис в этой гонке не победить.

Элис отрешенно смотрела на брата, будто оценивала некий экспонат в чужой коллекции.

– Согласна, – равнодушно бросила она. – Примитивнее тебя, Уолтер, еще поискать.

Уолтер доел, встал со стула, обошел стол и дружески похлопал Элис по плечу:

– Честно, ты эту гонку уже проиграла. Будь я на твоем месте, я в таком забеге и стартовать не пытался бы. Эти надутые типы вышвырнут тебя с маршрута, едва только приметят.

– Уолтер! – вновь одернула его мать.

– Я, что ли, ей не брат? – ответил он и по меньшей мере в эту минуту был предельно серьезен и искренен. – Я по-настоящему люблю сестричку. И признаюсь, иногда мне ее вроде как жалко.

– Да о чем это вы? – возмутилась Элис. – Ну увидел ты меня в городе с человеком, которого я встречала-то до этого раз в жизни и едва-едва знаю! К чему вся болтовня?

– К чему? – Уолтер повторил и ухмыльнулся. – Как будто я тебя не знаю! – Он прошел к двери, но остановился. – У меня сегодня свиданки нет. Можем сходить в кино, если хочешь.

Она решительно отказалась:

– Нет, благодарю!

– Хватит тебе, – сказал брат, пытаясь быть милым, в своем понимании. – Проведем с тобой вечер поприятнее, чем на том напыщенном балу. А потом я угощу тебя чоп-суи[8].

– Нет, спасибо!

– Дело твое, – проговорил Уолтер и небрежно помахал на прощанье. – Как сказал один парикмахер: «Чем лучше совет, тем обиднее им не воспользоваться». Доброго всем вечерка!

Элис пожала плечами, а через несколько секунд, когда дом вздрогнул от беспечно захлопнутой входной двери, она задумчиво покачала головой:

– Наверное, надо было мне с ним пойти.

– А я уверена, что Уолтер хороший мальчик, – примирительно произнесла миссис Адамс: она привыкла так говорить, когда муж или дочь выражали подобное беспокойство. – Он необычный и любит странные выходки, но это лишь потому, что у него нет тех преимуществ, которые имеются у его ровесников. Однако я не сомневаюсь, что он хороший.

Она вернулась к этой теме несколько позже, когда мыла посуду, а Элис помогала вытирать.

– Конечно, Уолтер и сейчас мог бы водиться с местными положительными юношами. Если бы мы могли позволить себе поддерживать его финансово… Ведь все они и в клубах числятся, и на собственных автомобилях ездят, и…

– Мам, давай не будем, – попросила дочь. – Что толку?

– Ему это пошло бы на пользу, – не сдавалась миссис Адамс. – Если бы только твой отец…

– Но папа не может.

– Может.

– Каким образом? Он признался мне, что в его возрасте нельзя уйти с предприятия, которому отдал всю жизнь, и пытаться нащупать что-то иное, ведь оно с большой вероятностью обернется провалом. По-моему, он прав. Да, безусловно!

Миссис Адамс начала стучать тарелками еще громче, застарелая обида придала ей новых сил.

– О да, – бормотала она. – Он так говорит, но на уме-то у него кое-что другое.

– Мам, что «другое»?

– Он знает – что.

– Ночтоон знает?

Миссис Адамс потрясла головой:

– Не думаешь ли ты, Элис, что я, как последняя дура, принуждаю его вот так просто все бросить? Думаешь, это я отправляю его «прощупывать почву» (его слова)? Это было бы полным безумием, тут не поспоришь. Как бы мало он ни получал у Лэма, я все же не настолько глупа, чтобы просить его променять жалованье на одну тольковозможностьзаработать где-то еще. Ради всего святого, Элис, допусти хотя бы раз мысль, что у матери извилины в голове имеются!

Элис выглядела озадаченной.

– Но разве это не всего лишь возможность? Я не могу понять…

– Зато я понимаю, – решительно перебила мать. – Если бы отец захотел, он сразу смог бы нас обеспечить. Мы бы давным-давно разбогатели, если бы он правда задумался о том, что надо позаботиться о своей семье.

– Как! Но в чем тогда…

– Ты все это знаешь не хуже меня. – Мисс Адамс начала сердиться. – Надеюсь, ты не забыла, как он со мной обошелся в то самое воскресенье, после которого слег.

Она продолжала заниматься посудой, вымещая на ней гнев, разворошенный воспоминаниями, однако Элис, сообразив, в чем дело, насмешливо хмыкнула:

– Ты опять про производство клея! Какая чушь!

Великие проекты родителей зачастую кажутся позором их детям. Замысел миссис Адамс выпускать клей и, подобно фее-крестной, чудесным образом спасти семью давно стал нелепой сказкой, которую Элис никогда не воспринимала всерьез. Ей было лет пятнадцать, когда мать время от времени и довольно робко принялась упоминать в разговорах с мужем «клеевой заводик», намекая, что неплохо бы заиметь такой, но никогда не наседала. Затем в течение нескольких лет идея казалась позабытой, возможно, потому что однажды отец не выдержал и взорвался, но Элис при той ссоре не присутствовала. Однако уже примерно год как миссис Адамс вернулась к прежним намекам, эпизодически заговаривая о новом бизнесе, и мистер Адамс опять начинал сердиться. Элис наскучило слушать, как мать предлагает то ли основать, то ли купить, то ли еще что-то сделать с производством клея, а отец считает подобное предложение не просто нежизнеспособным, но оскорбительным. Хотя родители старались не ругаться в присутствии детей, Элис все равно видела, как после завершения таких бесед нервничал мистер Адамс, на ходу сотрясая воздух односложными проклятиями. Миссис Адамс после ссор затихала и мрачнела, а когда Элис, расстроившись из-за отца, спрашивала, зачем она возобновляет эти утомительные перепалки, мать всегда давала один и тот же тягостный и расплывчатый ответ: «Он может… но не хочет». Элис не понимала, зачем ей это, да и отец, владеющий «клеевым заводиком», не выглядел в ее глазах фигурой солидной даже в сравнении с отцом, работающим на компанию Лэма, и считала, что Адамсу виднее, чем его жене, будет такое предприятие приносить доход или нет. Тем более она точно знала его мнение, ибо как-то услышала выкрик в конце одного из болезненных споров:

– Можешь болтать про эту дурость хоть до смерти, своей или моей, но я туда и чертова цента не вложу!

Это стало кульминацией. Вернувшись из церкви с воскресной службы за день до удара, уложившего Адамса в постель, Элис застала запуганную и рыдающую мать внизу, тогда как этажом выше отец тяжело вышагивал взад-вперед по своей комнате. Отчетливо слышалось, что при этом он беспрестанно повторяет:

– Эх, женщина! Вот ведь женщина! Женщина проклятая!

Миссис Адамс объяснила: виноват «тот самый клеевой заводик». Отец впал в такой гнев, что она содрогнулась и «торжественно пообещала» никогда в жизни «заводик» не упоминать. Элис рассмеялась. Вся эта затея выглядела не только скучной, но и анекдотичной, а откровенная одержимость матери была лишь необъяснимой причудой, какую любой может внезапно обнаружить в ком-то из родных и друзей.

Но воскресный переполох, кажется, положил конец раздорам, и через час мистер Адамс спустился к ужину в превеселом настроении. Элис порадовалась, что вспышка гнева раз и навсегда разрешила вопрос с клеем, и до следующей пятницы не вспоминала об эпизоде, но в пятницу в середине дня Адамса привез домой на автомобиле сам «великий Д. А. Лэм», его пожилой начальник.

Пока отец долго и тяжело болел, о «клеевом заводике» вроде бы никто не заикался, Элис так уж точно; потому-то сейчас, на кухне, она позволила себе грустную насмешку, поняв, что мать вернулась к своей нелепой причуде.

– Мам, я думала, ты про эту чушь давно позабыла, – сказала она.

Миссис Адамс жалко улыбнулась:

– Конечно, милая, для тебя это чушь. Молодежь вечно называет чушью то, чего не понимает.

– Но послушай!! По-моему, я за все годы достаточно про «клеевой заводик» наслушалась, чтобы кое-что смыслить!

– Нет, – терпеливо ответила мать. – Ты никогда ничего об этом не слышала.

– Неужели?

– Не слышала. Мы при вас с Уолтером об этом не говорили. Ты лишь однажды внезапно вернулась и застала то, как отец разозлился после разговора, сорвался и потерял контроль. Но я-то разве из себя выходила? Я когда-нибудь вновь упоминала об этом?

– Нет, кажется, никогда. Но, мам, ты говоришь про это сейчас, хотя обещала больше так не делать.

– Я обещала не говорить про это отцу, – мягко поправила миссис Адамс. – Так я

– Ох, раз ты заговорила об этом со мной, как я могу не опасаться, что ты не заговоришь об этом с отцом? У тебя всегда что на уме, то и на языке, и потому ты опять доведешь отца до приступа… – Элис замолчала, в ее глазах мелькнула догадка. – А-а-а! Поняла!

– Что ты поняла?

– Ты уже с ним об этом говорила!

– Ни словом не обмолвилась!

– Нет! – вскричала Элис. – Если ты даже не сказала ни слова, ты все равно подразумевала именно это! Про клей ты молчала, но заставляла его измениться, «найти что-то получше»… Это ты на свой дурацкий заводик намекала, хотя знала, что отец расстроится, вот тебе и торжественное обещание больше ни за что его не упоминать! Тут и говорить не нужно, без слов ясно – и отцу тоже без слов ясно! Ох, мамочка!

Миссис Адамс, машинально полоща тарелки в переполненном тазу, посмотрела на дочь.

– Элис, – сказала она дрогнувшим голосом, – я что-нибудь для себя просила?

– В смысле?

– Повторяю, что я просила для себя? Думаешь,мнебольше всех надо? Мне вполне хватало бы обычного отцовского жалования, если бы речь шла только о моей персоне. Мне что, нужны какие-то удовольствия? Да мне даже служанки не надо, я сама могу по дому работать. Не будь у нас детей, я бы с радостью собственными руками готовила, стирала и гладила для мужа до самой смерти. Мне все равно. Я плохо готовлю, плохо слежу за домом, у меня ничего не получается, но для нас с ним этого вполне достаточно. Я бы слова поперек не…

– Да что же это такое-то! – взмолилась Элис. – Зачем ты так говоришь?

– Затем! Вы с Уолтером – представители нового поколения, и у вас должно быть все, что у этого поколения есть. Бедняга Уолтер… позвал тебя в кино и в китайскую забегаловку – это лучшее, что он может предложить! Думаешь, я не вижу, как он опускается? Думаешь, я не знаю, через что ты вынуждена проходить, Элис? А когда я вспоминаю о человеке наверху… – Ее взволнованный голос стал громче. – Когда я вспоминаю о нем, я понимаю – одно лишь его упрямство заставляет моих деточек отказывать себе в том, что им хочется и чего они достойны. Думаешь, после такого я стану досконально придерживаться глупого обещания, которое он вытянул из меня, перепугав безумным поведением? Ни за что! Никогда! Ни одна мать не будет сидеть и спокойно смотреть, как он прячет в шкаф рог изобилия, пока дети голодают!

– Ох, да что же это такое! Мы ведь не голодаем, сама не видишь?

– Здесь нет никакой разницы! Неужели я не заметила, как ты зарумянилась и похорошела сегодня днем, вернувшись после прогулки с молодым человеком, который тебя сюда проводил? Думаешь, он взглянул бы на какую-то Милдред Палмер, если бы у тебя было все то, что ты заслуживаешь? Думаешь, он погнался бы за бизнесом ее отца, если бы твой отец…

– Святые небеса, мама, ты хуже Уолтера: да я его едва знаю! Не смеши меня!

– Конечно, я всегда тебя смешу. Мне только и остается, что плакать, пока твой отец отсиживается у себя наверху, а его рог изобилия…

Тут Элис горько расхохоталась:

– Ох уж этот «рог изобилия»! Мамочка, спустись на землю. Как может клеевой заводик стать рогом изобилия? Разве что в твоем воображении! Давай-ка подключим голову.

– Он может стать рогом изобилия, – настаивала плачущая мать. – Мог бы им стать! Ты ничего в этом не смыслишь.

– Допустим, я хочу разобраться, – ответил Элис с усталым скепсисом. – Объясни мне. Откуда вообще этот заводик возник?

Миссис Адамс вытащила руки из воды, вытерла их полотенцем, а потом прошлась носовым платком по мокрым глазам.

– Если бы твой отец пожелал, он бы давно сколотил состояние, – тихо начала она. – Ну ладно, не состояние, но все равно – у него было бы гораздо больше, чем есть сейчас.

– Да, мам, я это уже слышала, и ты считаешь, что он разбогател бы благодаря клеевому заводику. Вот я и спрашиваю: каким образом?

– Каким? Он бы производил клей и продавал его. Неужели ты сама не знаешь, что, когда надо что-то починить, найти хороший клей трудно? Плохого клея сколько угодно, но, если делать хороший клей, он будет разлетаться как горячие пирожки. А твой отец знает, как сделать лучший на свете клей.

Элис равнодушно слушала.

– И это твоя задумка? По-моему, если кто захочет, тоже сможет делать это.

– Говорю тебе, ты не в курсе. Ни у кого больше так не получится. У твоего отца имеется формула.

– Какая еще формула?

– Секретная. Она даже не записана на бумаге. Стоит безумных денег.

– Безумных? – Элис не верила своим ушам. – Почему тогда папа ее не продаст?

– Потому что он уперся и не хочет вообще ничего с ней делать!

– Откуда она у папы?

– Она у него появилась еще до твоего рождения, сразу после нашей свадьбы. Тогда я ей значения не придавала, а потом ты подросла и стало ясно, что денег нам не хватает…

– Пусть так, но у папы она откуда? – Элис все сильнее начинала интересоваться спрятанным сокровищем. – Он сам ее изобрел?

– Частично, – ответила миссис Адамс и выглядела довольно взволнованной. – Он и еще один человек.

– Так, может, этот человек уже…

– Он умер.

– Тогда его семья…

– Вряд ли у него была семья, – сказала миссис Адамс. – В любом случае формула принадлежит твоему отцу. По крайней мере у него на нее не меньше прав, чем у кого-нибудь другого. Он может делать с ней все, что заблагорассудится, а если он меня послушает, она нас всех озолотит – и он об этом тоже знает!

Элис с сожалением покачала головой:

– Бедная мамочка! Конечно, он знает, что ничего хорошего не выйдет, иначе он давно ее использовал бы.

– Это он так сказал? – вскричала мать. – Говорила я тебе, что ты его совсем не знаешь!

– Если папа именно такой, как ты утверждаешь, то он просто… ну, просто сумасшедший!

Миссис Адамс закивала с яростью, граничащей со страстью:

– Вот тут ты совершенно права, он такой и есть! Сидит у себя, уперся как осел, а мы работаем на кухне, хотя если б он пожелал, если б мизинчиком пошевелил…

– Да перестань ты! – Элис рассмеялась. – Шевелением пальца клеевой заводик не выстроишь.

Миссис Адамс хотела возразить, что перепалкой делу тоже не помочь, но ее прервал звонок во входную дверь.

– Кто бы это мог быть, как считаешь? – громко спросила она с мгновенно посветлевшим

– Нет, он не собирался к нам сегодня вечером, – ответила Элис. – Может, это к нам пожаловал великий Д. А. Лэм: он всегда по четвергам заглядывает узнать, как там папа. Я открою.

Девушка сняла фартук и с серьезным лицом направилась к двери. Она все думала про клеевой заводик, спрашивая себя, нет ли в этой идее здравого зерна. Если мать права насчет широких возможностей секрета Адамса… Но она тут же остановилась на этом: ее сдержало, во-первых, понимание, что отец, скорее всего, не сможет достать денег для открытия производства, а во-вторых, она уже дошла до двери.

Глава 12

Элис открыла дверь, за которой стоял представительный старик, последний из великих американских дельцов, хранящих верность шкиперской бородке. Белоснежной, подстриженной с ювелирной точностью, оставляющей пространство вокруг губ и верхнюю часть щек розоветь от недавнего бритья. Безупречная седая бородка, белый жилет, белый галстук, серый костюм из тонкого сукна, широконосые, начищенные до блеска черные туфли и серая фетровая шляпа с большими полями говорили, что джентльмен выработал свой стиль в 70-е годы девятнадцатого века и с тех пор ему не изменял. На страницах старых журналов можно найти похожее изображение на гравюрах с подписью «бостонский торговец», а на рисунках Томаса Наста[9] подобным образом выглядят честные политики. Мистеру Лэму исполнилось восемьдесят, что никак не отразилось на его бодрости и стати, и ничто не могло укрыться от мальчишески-быстрого и незамутненного взгляда голубых глаз.

– Ага, да-да! – добродушно начал он. – С прошлой недели вы ничуть не поменялись, такая же хорошенькая, мисс Элис. Значит ли это, что вы совсем не волновались по поводу вашего батюшки? Наш молодец идет на поправку, я угадал?

– Ему гораздо лучше, мистер Лэм, он уже садится. Не желаете пройти в дом?

– Даже не знаю… Впрочем, почему бы и нет? – Он обернулся к двум кругам света на обочине. – Билли, я отойду на минутку. – Силуэт шофера, стоящего у машины, отсалютовал в ответ, а пожилой господин перешагнул порог. – Вы уверены, что ваш отец в состоянии принимать гостей?

– Он сильно окреп со времени вашего визита на прошлой неделе, хотя, боюсь, вид у него по-прежнему не очень.

– Не очень? – жизнерадостно повторил за ней старик. – Фу-ты ну-ты! Я на своем веку много больных повидал. Мне ли не знать, как они выглядят и как любят зарыться в старые одеяла да обмотаться шалями. Уж об этом беспокоиться не нужно, мисс Элис, раз вы решили, что он готов к моему приходу.

– Конечно, готов, если… – Элис замешкалась и добавила: – Он вам очень обрадуется и сможет вас принять, если вы к нему подниметесь сами.

Она побежала вверх по лестнице впереди гостя и успела стянуть ажурную шаль с плеч отца. Как обычно, закутанный с ног до головы, мистер Адамс сидел за столом и читал вечернюю газету, но, когда шеф появился в дверях, приподнялся со стула, будто намереваясь пойти ему навстречу.

– Сиди спокойно! – рявкнул старик. – Чего удумал? Позабыл, что ты слабее котенка? Думаешь, можно столько проболеть и оставаться в силах? Зачем мне эта вежливость?

Адамс с благодарностью протянул руку для приветствия.

– Мистер Лэм, это так любезно с вашей стороны, – сказал он. – Полагаю, Элис успела рассказать, как все мы ценим то, что вы приходите и интересуетесь делами старого доходяги. Элис, ты ведь говорила?

– Да, папочка, – ответила девушка и собралась удалиться, но Лэм остановил ее:

– Подождите, мисс Элис, я сейчас тоже пойду. Я-то знаю, как сложно больным в первый раз принимать у себя кого-то со стороны.

– Мне совсем не сложно, – уверил Адамс. – Я от одного взгляда на вас, мистер Лэм, чувствую себя гораздо лучше.

Гость хрипло засмеялся, но смех звучал сердечно и по-дружески, как его слова.

– Все мои парни мне льстят, мисс Элис, – пожаловался он. – Думают, им работать станет легче, если они попытаются меня задобрить. Сколько раз я твердил вашему батюшке, что это бесполезно, но он все равно продолжает изображать радость, даже когда болеет.

– Я больше не болен, – возразил Адамс. – Дней через десять я уже буду на работе.

– Да ты не торопись, Вёрджил, не надо спешить. Ты в своем праве, время есть.

Услышав это, Адамс чуть улыбнулся, слабо, но не без тщеславия.

– Почему же? – спросил он. – Неужели мой отдел справляется без меня?

Шеф вновь издал хриплый смешок.

– Ладно-ладно! – воскликнул он и похлопал Адамса по плечу сильной розовой рукой. – Вы только послушайте этого молодца, мисс Элис! Думает, мы и минуты без него не протянем! Да уж, этот ваш папочка верит, что фирма возьмет и рухнет, если он на некоторое время отойдет от дел. Я всегда подозревал, что он слишком высокого о себе мнения!

Адамс выглядел огорченным:

– Понимаете, я не хочу незаслуженно получать жалованье.

– Видите, мисс Элис? Вы же не думаете, что он позволит мне вести бизнес в одиночку? Честное слово, дай я ему волю, мне самому делать станет нечего. Он готов все мои заботы на себя взвалить, а меня выпроводить за ворота компании!

– Мистер Лэм, я уже так долго служу вам верой и правдой. Это все неправильно, я вернусь в контору через десять дней. Вот увидите.

Старик поднял руку, прощаясь.

– Все хорошо, Вёрджил, посмотрим. Конечно, если говорить серьезно, ты нам нужен, однако не настолько, чтобы гнать тебя на работу раньше, чем ты полностью поправишься. – Мистер Лэм двинулся к двери. – Слышите, мисс Элис? Я хочу, чтобы ваш отец это себе уяснил, а вы ему в том поспособствуйте. Его рабочее место никуда не денется, пусть хоть десять лет пустует, если ему для выздоровления они понадобятся. Проследите, мисс Элис, не дайте ему про это позабыть!

Элис спустилась с мистером Лэмом в прихожую, и он ни на секунду не прекращал увещевать ее, пока не вышел на улицу. Да и потом из темноты по пути до автомобиля доносился хриплый голос:

– Помните, мисс Элис, не надо ему торопиться. Доброй вам ночи, барышня, доброй ночи!

Когда дверь закрылась, из дальнего угла гостиной, где ранее потушили лампу, вышла мать, и Элис заговорила с ней:

– Мам, мне так нравится этот старик. Он всегда такой… такой степенный, искренний и дружелюбный! Очень мне нравится.

Но миссис Адамс была о нем несколько иного мнения.

– Он ведь не сказал, что поднимет отцу жалованье? – сухо спросила она.

– Нет.

– Нет. Так я и знала.

Она хотела что-то добавить, но Элис не стала слушать и принялась насвистывать

– Вижу, папа, встреча с мистером Лэмом и впрямь пошла тебе на пользу. Я, конечно, подозревала, что так будет, поэтому его пригласила. Ты сейчас выглядишь почти как раньше.

Адамс громко хохотнул, выпустил облако дыма и помахал ладонью, разгоняя его.

– Прекрасно! – произнес он. – Трубка, выкуренная до ужина, показалась мне на вкус не такой, как прежде, и я подивился, не утерял ли свою любовь к табаку, но сейчас все по-другому, гораздо лучше. Спору нет, Д. А. Лэм порадовал меня! Он самый выдающийся человек в нашем городе – таких не было до него, таких не будет после. Возьми взращенных тут сенаторов да губернаторов и поставь рядом с ним, так сразу поймешь – они и мизинца его не стоят! Он велик, со всеми своими мыслями и задумками; только вспомни, он каждую неделю сюда заглядывал, чтобы осведомиться о моем здоровье, а потом вдруг поднялся наверх вроде как с визитом ко мне; разве после такого станешь считать меня нулем без палочки, как временами делает твоя мамаша?

– Пап, что за глупости! Конечно, никакой ты не ноль.

Адамс тихо хмыкнул, посасывая трубку; одобрение дочери откровенно подогрело его честолюбие.

– Сдается мне, мало кто в городе может похвастаться тем, что Д. А. Лэм проявил к ним такой интерес, – продолжил он. – Безусловно, я не льщу себе и не считаю, что это из-за каких-то моих достоинств. Он бы пришел к любому, кто прослужил у него на предприятии столько, сколько я, – срок для компании солидный; и славно, что он показывает, как это ценит.

– Да, папочка, это и правда славно.

– Еще бы, – согласился отец. – Еще бы, все так и есть. К тому же становится понятно, что́ он сам за человек такой. Ангел, а не человек, Элис. Настоящий святой! Все, кто когда-либо на него работал, его уважают, другие начальники такого уважения снискать не смогли. Вот работаешь на него и знаешь, что он тоже уважает тебя. С самого начала чувствуешь, что старик Лэм целиком и полностью доверяет тебе, и это очень вдохновляет, потому что ты ежеминутно стараешься не подвести его доверие. Заставить других так прикипеть душой к предприятию может лишь человек высоких моральных свойств; тут не в долларах с центами дело – никак не в них!

Мистер Адамс немного помолчал, а затем с возрастающим энтузиазмом вернулся к теме, и Элис не могла не нарадоваться, видя пробуждение отца к жизни: с тех пор, как слег, он ни о чем не говорил с таким чувством. Визит кумира действительно пошел на пользу, окрылив его: душевный подъем сопровождался приливом физической энергии. Ночь тоже была лучше обычного: он хорошо спал и, поздно проснувшись, объявил во всеуслышание, что «практически здоров и намерен незамедлительно отправиться в контору». Больше того, прикорнув в середине дня, он оделся и спустился в столовую к ужину, слегка опираясь на Элис, сопровождавшую его.

– Ого! Да вы с матушкой тут все вычистили да вымыли! – сказал он, когда они проходили по гостиной. – Я уже позабыл, когда дом в последний раз так блестел! – Его взгляд упал на букет гвоздик в вазе, и он восхищенно прищелкнул языком. – И цветы поставили! Так вот для чего нынче утром вы выманили у меня полтора доллара!

Он занял привычное место во главе небольшого обеденного стола и продолжил комментировать улучшения.

– Элис, надо же! – воскликнул он. – Смотрел я, смотрел, как все вычищено-вылизано, полюбовался цветами в зале… Нет, в гостиной – меня просят называть эту комнату так, если я не хочу показаться старомодным… Короче, смотрел, восхищался, а тебя-то я сразу и не рассмотрел! Ого, как ты принарядилась! По какому случаю? К чему все это: ты нарядная, цветы в зале?

– Что непонятного, папочка? Конечно, это в честь твоего появления в столовой.

– Вот оно как, – сказал он. – А мне такое почему-то в голову не пришло.

Тут Уолтер искоса поглядел на отца и хитро, со знанием дела, ухмыльнулся.

– Мне тоже! – заявил он.

Адамс шутливо приподнял брови:

– Ты, сынок, никак ревнуешь? Не нравится думать, что юная девица столько хлопотала из-за своего старика, а?

– Продолжай верить, что все ради тебя, – развеселился Уолтер. – Давай-давай. Пусть тебе будет приятно.

– Так и буду думать, – сказал Адамс. – Дня рождения сегодня ни у кого нет. Стало быть, вся красота исключительно в честь моего выхода. Неужели ты сестру не слушал?

– Ну да, так она и сказала.

– Чего же ты сейчас…

Уолтер перебил его, затянув песенку. Пел и внимательно смотрел на Элис:

В понедельник шел под ручку я с конфеткой,

Сладкой деткой.

А во вторник в дом к конфетке,

Сладкой детке,

Я приду и поце…

– Уолтер! – одернула его мать. – Где ты таким гадким песням научился?

Впрочем, недовольство было напускным, и говорила она это, посмеиваясь.

– Так-то, Элис! – продолжил Адамс. – Пытаешься обмануть старого папочку? Что, у тебя завелся новый кавалер?

– Если бы, – спокойно ответила дочь. – Нет. Все, как я и говорила: это в честь тебя.

– Опять обманывает, – заметил Уолтер. – А сама вся в ожидании. Ты после ужина внизу задержись и своими глазами увидишь.

Но Уолтер оказался плохим пророком, да и Адамс, поев, быстро поднялся к себе, никого не дожидаясь. Все равно никто не пришел.

Элис оставалась в гостиной до половины десятого и лишь потом поплелась в спальню. Мать, чуть не в слезах, встретила ее наверху и прошептала:

– Не принимай близко к сердцу, доченька.

– Чего не принимать? – спросила Элис и, презрительно улыбаясь, продолжила себе путь. – Какая совершеннейшая чепуха!

На следующий день она подре́зала стебли довольно жидкого букетика гвоздик и поменяла воду в вазе. Вечером отец, все еще пребывающий в отличном настроении, заметил, что она опять принарядилась к его второму выходу в столовую, а Уолтер вновь пропел куплет сомнительной песенки; и на сей раз шутки не достигли цели, ибо вечер получился бессобытийный.

Утром гвоздики начали жухнуть и вянуть. Элис внимательно посмотрела на них и выбросила, а за ужином ни у Уолтера, ни у отца не нашлось повода пошутить над ее платьем, которое оказалось вполне обычным. Миссис Адамс выглядела подавленной.

Закончив помогать матери убирать со стола

Иногда Элис слышала их голоса, тонкие сопрано, то и дело заходящиеся смехом, от которого Элис становилось не по себе. Сама она уже не забрасывала ни блесну, ни сети, поскольку то, что Уолтер называл «ожиданиями», кануло в никуда. Все потому, что Элис набралась опыта, и главный вывод, который она из него сделала, был таков: если мужчина говорит: «Вы станете для меня всем, чем пожелаете», он сам не уверен, так ли это: те, кто уверен, не откладывают на потом возможность сказать больше. Раз уж затеял роман, действуй быстро, не давай сердцам остыть, а чувствам – сгинуть.

Но Элис не думала об Артуре Расселе. Выбрасывая гвоздики, она вместе с цветами выбросила мысли о нем. Она походила на мальчишку, приметившего на дорожке впереди себя нечто круглое и блестящее, похожее на монетку в десять центов. Он надеется ее подобрать и, пока идет, смакует мысли, как потратит деньги. Он готов к приключению, он купит что-то восхитительное. Но вот он поднимает с тротуара кусочек фольги круглой формы, и все внутри него опускается. Мир блекнет в его глазах.

Вот и Элис растеряла радость, лишившись приключения, а когда ее ушей достигал девичий смех, у нее не хватало жизнелюбия позавидовать чужому веселью. Впрочем, соседки не заслуживали ее зависти, являясь представительницами иной касты: вход на бал у Палмеров был закрыт для них, о приеме они могли разве что в газете прочитать. Они смеялись, поощряя парней из городских магазинов и контор, клерков, счетоводов и прочих им подобных; и некоторые из этих девушек наверняка закончили Деловую школу Фринка.

Она вспомнила темный подъезд с пыльной лестницей в узком коридоре, как будто заглянула во врата чистилища. Однако эта картина нередко возникала перед ее внутренним взором: внезапно появлялась из ниоткуда, без малейшего повода, в потоке иных мыслей, словно выныривала из тьмы подземелья, и больше не исчезала. Так странник в скитаниях своих по чужбине без явной причины вспоминает семейный погост: «Доведется ли мне упокоиться там?»

Скорбные раздумья были прерваны появлением в свете фонаря на северной стороне улицы высокой, изящной фигуры, размахивающей тростью в такт шагам. Стоило Элис отказаться от Рассела, как он пришел.

– Ну и счастливчик же я! – воскликнул он. – Застал вас в одиночестве!

Элис на мгновение протянула ему руку, но с места не двинулась.

– И я рада, что так получилось. Может, посидим тут немного? Или вы находите, что сидеть с девушкой на крылечке слишком провинциально?

– Провинциально? Отчего же, это одна из наилучших наших традиций, – ответил он, опускаясь на стул. – По крайней мере нынче вечером мне так кажется.

– Благодарю! А в другие вечера вы имеете обыкновение так сиживать?

– Нет. – Он засмеялся. – Вся моя практика сводится к сегодняшнему вечеру. Я пришел к вам слишком скоро?

– Нет, – серьезно ответила она. – Вы пришли вовремя!

– Горжусь своей точностью; я два вечера мечтал прийти к вам, мисс Адамс, вместо других занятий.

– Чем вы занимались?

– Ходил на ужины. Роскошные и долгие. Жители вашего города невероятно щедры к новоприбывшим.

– Нет, – возразила Элис. – Эта щедрость распространяется не на всех. Вам не показалось, что вас хотят приворожить?

– На одном из ужинов были исключительно мужчины, – сказал он. – Мистер Палмер, кажется, решил, что меня необходимо представить всем местным деловым королям.

– А кто давал второй ужин?

– Моя кузина Милдред.

– Ах, она! – вырвалось у Элис, но девушка тут же опомнилась и рассмеялась. – Полагаю, она решила представить вас всем местным деловым королевам.

– Понятия не имею. И не так уж много меня чествовали ваши горожане: оба ужина давались членами одной и той же семьи, моей родней – Палмерами. Однако я боюсь, за этими двумя приемами последуют другие. Поэтому я хотел спросить… Я надеялся, что вы тоже будете на некоторых из них…

– Это вряд ли, – медленно произнесла Элис. – Отец слег, и единственный вечер, когда я вышла из дома, был танцами у Милдред. В тот день папе стало чуть лучше, поэтому я смогла пойти. А еще он чувствовал себя неплохо, когда послал меня за сигарами. Его здоровье такое непредсказуемое. – Элис помолчала. – Я чуть не позабыла, что Милдред ваша родственница.

– Не близкая, – пояснил Рассел. – Отец мистера Палмера приходится мне двоюродным дедом.

– Но все же они вам родня.

– Определенно, родство имеется.

– В этом есть некоторое преимущество.

– Да, наверное.

– Для Милдред точно есть, – проговорила она безмятежно.

– Не понимаю…

Элис засмеялась:

– И не поймете. Я о том, что если кто-то из окружающих вздумает бороться за ваше внимание, то у Милдред тут будет преимущество, и никто не посмеет обвинить ее в нечестной игре. Мы не сможем доказать наличие у нее умысла состоять с вами в родстве. Уж что бы там она ни планировала сделать с вами, специально родиться в определенной семье она бы не смогла. Поэтому всем остальным стоит смириться.

– Всем остальным! – Он ухмыльнулся. – Надо же, сколько народу пострадает.

Элис опять стала невозмутимой:

– Вы сейчас живете у Палмеров, правильно?

– Нет, я снял квартиру. Собираюсь сюда переселиться – навсегда. Неужели я вам об этом не говорил?

– Кажется, до меня доходили подобные слухи, – ответила девушка. – Думаете, вам здесь понравится?

– Кто знает?

– Будь я на вашем месте, я бы не сомневалась, мистер Рассел.

– Почему?

– Ох, послушайте! – воскликнула она. – Неужели вам не принадлежит самое совершенное создание нашего города – ваша… ваша кузина? Уж она-то позаботится, чтобы вам тут понравилось! В подобных обстоятельствах увильнуть от радости жить в нашем городе совершенно невозможно.

– Допустим. Но, видите ли, имеются иные условия, – сказал он. – Я не уверен, что мне хочется вернуться в коммерцию. Полагаю, мужчины моего возраста в нашей стране обладают приблизительно одним и тем же опытом: война наградила всех нас мятущимся духом.

– Вы воевали? – быстро спросила она и так же быстро себе ответила: – Конечно же, воевали!

– И задержался в Европе, мне позволили вернуться лишь четыре месяца назад. Попытка вновь обосноваться в жизни стала для меня встряской.

– Вы служили во Франции?

– Да, там, но я почти

– Вы, конечно, офицер.

– Да, – ответил Рассел. – Дослужился до майора.

– Я так и подумала, что вы майор. Конечно, вы всегда такой важный.

Эта реплика рассмешила Рассела.

– Видите ли, так вышло, что в нашей армии я оказался не единственным майором. Так с чего бы мне всегда быть «таким важным»?

– Вы в родстве с Палмерами. Неужели вы не замечаете, что они привечают лишь важных людей?

– Иными словами, вы считаете меня одним из их фаворитов? Ладно, пусть так.

– Именно. Мало того, самым главным из их фаворитов! – беспечно продолжила Элис. – Вы точно из их круга. – Она засмеялась, будто знала какой-то неизвестный ему секрет. – Вы же один из них, не правда ли?

– Вы только что простили мне этот грех, – возразил он. – Сами сказали, что специально родиться в чьей-то там семье невозможно. Что вы за девушка такая – противоречивая!

Элис покачала головой:

– Давайте воздержимся от выводов, какая я девушка.

– Нет, – сказал он. – Я пришел сюда поговорить прежде всего об этом.

Она вновь покачала головой:

– Давайте сначала выясним, что вы за мужчина. Я рада, что вы воевали.

– Почему?

– Сама не знаю.

Она секунду помолчала, подумав, что теперь действительно откровенна: его военный опыт создавал некий ореол славы, весьма способствующий возникновению симпатии. Ей понравилась их прогулка по городу, нравился он сам, а теперь симпатия стала еще острее. Элис поглядела на него, и, хотя в тусклом свете звезд вряд ли можно было что-то разобрать, она увидела, как он тоже внимательно, с тихой и доброй улыбкой на нее смотрит. Вечерний воздух мгновенно стал слаще, словно его наполнило далекое благоухание распускающихся цветов. Девушка улыбнулась в ответ и произнесла:

– Ладно, так что вы за человек такой?

– Понятия не имею. Сам себя частенько спрашиваю. А что вы за девушка?

– Успели позабыть? Я вам на днях объясняла. Я – это просто я!

– Но кто вы?

– Вы совсем ничего не помните, – ответила Элис. – Хотя сами рассказывали мне, какая я девушка. Кажется, вы думали, что влюбились в меня с первого взгляда.

– Так и было, – с готовностью согласился он.

– Быстро же вы все это позабыли!

– А вот и нет. Я просто хочу послушать, что вы сами о себе скажете.

– Я сама частенько пытаюсь это разузнать… А что говорит про меня Милдред? Что она вам рассказала, кроме того, что я «некая мисс Адамс»?

– Ничего. Я ее и не спрашивал.

– И не спрашивайте, – сразу сказала Элис.

– Почему?

– Потому что она создание совершенное, а я создание несовершенное. Совершенные создания имеют обыкновение совершенно уничтожать созданий несовершенных.

– Но в таком случае не такие уж они совершенные, раз…

– Ошибаетесь, они-то при этом свое совершенство сохраняют совершенно нетронутым, – заверила Элис Рассела. – Все потому, что они никогда не вдаются в детали. Они выше того, чтобы выйти и рассказать, кого там посадили в тюрьму за кражу кур. Они скорее отведут взгляд и прошепчут: «Ох, по-моему, она вам не пара», и тут же заговорят на другую тему.

Он перестал улыбаться:

– Да, это очень похоже на Милдред. Вы действительно хорошо ее знаете. А знаете ли вы столь хорошо еще одну особу?

– Себя я не знаю, – ответила Элис. – Ни капельки не знаю. Я тогда, после нашей прогулки, терзала себя вопросом о том… о том, кем я была.

– Вы с легкостью позволяете мужчине выставить себя болваном, да уж. Такое впечатление, что вы позволили мне проводить вас домой только для того, чтобы разузнать про себя!

– Так и есть, – хладнокровно сообщила Элис. – Мне было интересно выяснить, какое впечатление я на вас произведу, если наша встреча когда-либо повторится.

– Господи! – воскликнул он, удивленный такой прямотой.

– Чему вы удивляетесь? Я потом себе сказала, что, наверное, больше не стану откровенничать с вами… Не то чтобы я думала о нашей новой встрече… Однако вот я здесь и опять не притворяюсь!

– С вами не соскучишься! – заметил Рассел.

– Скажите честно, разумно ли мне поощрять наши встречи? – спросила Элис, и Рассел восхитился ее насмешливым тоном. – Порекомендуете мне вести себя так, чтобы со мной все еще нельзя было соскучиться, вместо того чтобы придерживаться светского тона? Или нет?

«Светский тон» был очередным кивком в сторону Милдред, мгновенно узнаваемым, иначе шутка не удалась бы. В руках Элис, ловких на проделки, величественный образ подруги становился все нелепей, подобно изящной восковой статуэтке, оставленной на милость карикатуриста.

Но юная скульпторша использовала не один лишь сатирический гротеск: все, что ею произносилось, должно было звучать как лишенное злобы подшучивание, поэтому она, словно нехотя, улыбнулась и добавила:

– Я не должна смеяться над Милдред! Во-первых, она вам… она вам родня. Во-вторых, она не любит казаться забавной: нельзя смеяться над воистину прекрасными людьми, воспринимающими себя серьезно. В-третьих, если я не прекращу, вы больше ко мне не придете.

– Не уверен, – сказал Рассел. – Вам для этого нужно постараться.

– «Постараться»? – повторила она. – Звучит так, как будто я получаю разрешение быть вредной. Осторожнее, есть одна вещь, после которой вы ко мне и близко не подойдете.

– Какая?

– Если скажу, ноги вашей тут не будет, – ответила она. – Сижу и думаю – может, сказать?

– Почему вы хотите сказать мне такое?

– Не догадываетесь?

– Нет.

– Тогда будем хранить свои тайны при себе, – предложила Элис. – Я заинтригую вас, потому что мне любопытно, а вы заинтригуете меня, потому что не понимаете, отчего мне любопытно. Договорились?

– Хорошо, если после этого вы точно не запретите мне приходить к вам.

– Я вам и не запретила… пока. Честно… – Она замолчала, склонив голову набок в раздумье. – Честно, я не скажу вам такого, пока не пойму, что вы этого хотите. И с легкостью вас отпущу. Но я не должна усомниться в вашем желании. Возможно, в тот момент вы сами еще не будете догадываться о нем.

– Такой договор меня устроит, – произнес Рассел, игривость исчезла, он стал совершенно серьезен. – Но я бы хотел, чтобы вы откровенно сказали, можно ли мне приходить… Конечно, не в любое время, когда мне вздумается. О таком я не прошу! Но скажите прямо, могу ли я достаточно часто видеть вас?

– Шутки в сторону. Прежде чем согласиться «достаточно часто» принимать вас, мне бы хотелось узнать, сколько времени у меня займут наши встречи, если вы решите приходить, «когда вздумается». И не смейте увиливать от ответа на вопрос: хотя бы четверги я могу себе оставить?

– Перестаньте, – возмутился он. – Мне необходимо знать: вы разрешите мне приходить или нет?

Он послушно склонил голову к ней, а она подалась вперед, словно собираясь прошептать что-то, и тут же громко крикнула:

– Да!

Он хлопнул в ладоши:

– Господи! Что вы за девушка такая!

– Какая?

– Прежде всего вот такая, то и дело выкидываете номера. Я начинаю думать, что ваш отец притворяется больным, лишь бы проводить побольше времени дома в вашей компании.

– Говоря подобное, вы подразумеваете, что я всяческими способами стараюсь развеселить свою семью? – спросила Элис.

– Да. Неужели нет?

– В вашей семье были одни мальчишки, я права, мистер Рассел?

– К сожалению, я единственный ребенок.

– Понятно. Сразу видно, у вас никогда не было сестер.

Он какое-то время пытался сообразить, о чем она, потом понял и пришел в еще больший восторг, чем раньше.

– Сейчас я на ваш вопрос готов ответить – на тот, на который до этого затруднялся.

– Я уже поняла на какой, – спокойно сказала девушка.

– На какой же?

– Вы готовы ответить на вопрос, понравится ли вам жить в нашем городе. Сейчас вы мне скажете, что теперь, конечно, понравится.

– Опять телепатия! – вскричал Рассел. – Все именно так. Догадываюсь, вам столько раз твердили это, что вы…

– Ничего подобного, – немного смутившись, ответила Элис. – Абсолютно ничего подобного. Но я почувствовала… – Она не закончила и тихонько спросила: – А вы точно хотите знать, что я почувствовала?

– Хочу.

– Ладно, я просто испугалась, что вы заговорите не об этом.

– Послушайте, я вас не обманул. Я признался, как мне сложно возвращаться к обычной жизни. Гораздо сложнее, чем вы можете себе представить, но я убежден, мне будет гораздо легче привыкать, если я смогу «довольно часто» видеться с такой девушкой, как вы.

– Допустим, – деловито сказала она. – Я уже разрешила вам приходить, если захотите.

– Я правда хочу, – заверил ее Рассел. – Очень сильно хочу!

– Мистер Рассел, «довольно часто» – это насколько часто?

– А можно мне иногда гулять с вами? Как насчет завтрашнего дня?

– Иногда можно. Не завтра. Послезавтра.

– Великолепно! – сказал он. – Вы выйдете со мной на прогулку послезавтра, а на следующий вечер я увижу вас на балу у мисс Лэм, верно?

Элис как холодной водой окатили.

– На балу у мисс Лэм? Какой мисс Лэм? – спросила она.

– Не знаю… У той, у которой траур недавно закончился.

– А, у Генриетты, да. И скоро у нее бал? Я не помню.

– Так вы будете там? – настаивал он. – Прошу, скажите, что будете.

Элис молчала, но он не отставал:

– Пожалуйста, пообещайте, что будете.

– Ничего я вам не обещаю, – медленно сказала она. – Видите ли, папе все еще нехорошо.

– Но если станет лучше? – не унимался Рассел. – Если станет, вы придете, обещаете? Или, может… – Он замешкался и быстро проговорил: – Я пока не знаю, как у вас тут принято, в разных местах всегда все по-разному; может, вам для этого нужна сопровождающая дама или вдруг у вас нельзя выходить в свет по приглашению мужчины? Но если можно, не позволите ли вы… не позволите ли вы пригласить вас туда?

Элис вздрогнула.

– Послушайте!

– Что не так?

– Вы считаете, ваша родня… Не думают ли они, что вы пойдете с Милдред… и миссис Палмер?

– Я не обязан. Мало ли что они там думают. Так вы пойдете со мной?

– Я… Нет, не могу.

– Почему нет?

– Просто не могу. Я не пойду.

– Но по какой причине?

– Папе лучше не становится, – натужно пробормотала Элис. – Я слишком за него волнуюсь, чтобы пойти танцевать. – Она сказала это с искренним чувством, ее голос задрожал от слез. – Пожалуйста, давайте сменим тему.

Он покорно согласился, но миссис Адамс, все это время подслушивавшая у раскрытого окна прямо над ними, не разобрала его ответ. Зато она правильно поняла, почему задрожал голос дочери, и, сотрясаясь от нахлынувшей злости, поднялась с колен и решительно зашагала в комнату мужа.

Глава 13

Он пока не думал раздеваться: сидел за столом, курил трубку, читал газету. На лбу лежала все та же печать скорби из морщин, карта истории его бед, в последнее время ставшая чуть менее глубокой; в целом у Адамса был вид безмятежного человека, который расслабился, обнаружив, что здоровье его идет на поправку, а впереди череда дней, сулящих возвращение к привычной рутине, которая всегда ему нравилась.

Когда жена вошла в его комнату и закрыла за собой дверь, он весело поднял голову и сказал:

– Что, мать, там внизу какие-то новости?

– Об этом я и пришла с тобой поговорить, – мрачно сообщила миссис Адамс.

Мистер Адамс опустил газету на колени и посмотрел на жену поверх очков. Она продолжала стоять у порога; он лишь смутно видел ее в тусклом свете настольной лампы под зеленым абажуром.

– Все в порядке? – спросил он. – Что-то стряслось?

– Не волнуйся, сейчас все расскажу. – Ее лицо оставалось по-прежнему мрачным. – Кое-что стряслось, Вёрджил Адамс. Нечто такое, от чего мне стало противно жить!

При этих словах его брови стали резко сдвигаться, углубляя привычный узор из морщин.

– Ох уж, да уж! Я-то было подумал, что на какое-то время в нашем доме воцарился мир. Что опять не так-то?

– Надо поговорить про Элис. А ты решил, что дело во мне или я хочу чего-то для себя?

Подобно старой, но всегда исправной машине, в ответ на эмоции жены в Адамсе мгновенно и автоматически сработала раздражительность.

– С какой это радости мне решать, в ком тут дело, в тебе или не в тебе? Выкладывай, и покончим с этим!

– Ага, я уж выложу, – зловеще пообещала женщина. – Как долго еще ты собираешься вынуждать меня мириться с этим стариком и его выходками?

– С какими выходками? С каким стариком?

Миссис Адамс свирепо набросилась на мужа с обвинениями:

– Сам знаешь, с каким стариком, Вёрджил Адамс! С тем самым, что заявился к нам в дом тогда вечером.

– С мистером Лэмом?

– Да, с мистером Лэмом! – передразнила она. – О каком еще старике я могу говорить, кроме него?

– Что он теперь натворил? – с горькой иронией спросил муж. – Что новенького ты на него нарыла с тех пор…

– Все то же! – выкрикнула она. – Если б я в тот вечер, когда он к нам заявился, знала, как будет страдать наше дитя, я б его на порог не пустила.

Адамс откинулся на спинку кресла, словно глупость обвинений сняла с него всякую ответственность.

– Угу, я понял, – пробормотал он. – У тебя с головой совсем плохо стало. Другого объяснения я не нахожу – да и не нужно.

– Неужто этот человек не заставляет

– Дети-то каким образом ему в жертву принесены?

– Таким, что ты продолжаешь на него работать! Гнешь на него спину, несмотря на мизерное жалованье, которое он кидает тебе, понятно?! Он словно жуткое древнее идолище, а я смотрю, как отец своими руками отправляет собственных деток к нему в пасть, лишь бы тот был доволен.

– Я не намерен дальше выслушивать подобную чушь!

Адамс поднял газету и притворился, что читает.

– Ты уж меня послушай! Не то пожалеешь, если его нога опять ступит в этот дом, – предупредила жена. – Выскажу ему в лицо все, что о нем думаю.

Тут Адамс шумно опустил газету на колени:

– Черт побери! Какая разница, что ты там о нем думаешь?

– Для тебя – огромная! – вспыхнула она. – Считаешь, я позволю ему с его семейкой вытворять то, что они вытворяют с моим ребенком?

– Что он с его семейкой с этим «твоим ребенком» вытворяют?

Миссис Адамс было не удержать:

– Задавака Генриетта Лэм не упускала и не упускает случая задрать нос перед Элис. Она пошла на поводу у других девиц, которые вечно нашей дочке завидовали, потому что Элис захотела и стала счастливой, потому что она их красивей и наряднее даже на те тридцать пять центов в год, что ты ей выделяешь! Они бы душу отдали, лишь бы увести у Элис всех кавалеров, лишь бы принизить ее, а подлая задавака Генриетта Лэм хуже всех, делает гадости при первой же возможности.

– Зачем ей это? – Адамс не верил своим ушам. – К чему ей и прочим издеваться над Элис?

– Зачем? К чему? – повторяла жена и злилась еще сильнее. – Это ты меня спрашиваешь? Ты точно знать хочешь?

– Да, хочу… хотел бы, если бы поверил тебе.

– Хорошо, тогда слушай, – с холодной яростью начала она. – Все только из-за одного тебя, Вёрджил, а не из-за кого-то еще.

Адамс не выдержал и перешел в атаку:

– Ах да! Эти девчонкименяне любят, поэтому издеваются над Элис.

– Перестань пустозвонить и увиливать. Подобные девицы, завидев поблизости такую красотку, как Элис, начинают вести себя как дикие звери. Рвут ее на куски, гонятся по пятам, потому что знают – дай ей полшанса, так она их всех затмит. На такую, как Милдред Палмер, они покушаться не станут, ибо за той девицей деньги и семья. Так что, Вёрджил Адамс, слушай внимательно: мир таков, что настоящая семья теперь – деньги. И у Элис эта семья была бы не меньше, чем у всех них… если бы ты не сошел с трассы.

– Да как же я…

– А так! – громыхала она. – Мы с тобой начинали двадцать пять лет назад, когда город еще не разросся, и ни от кого не отстали бы, если б постарались по-настоящему. Посмотри на всех наших знакомых, они до сих пор идут нос к носу! Как у них это получается? А так: их мужчины заработали денег и дали своим детям все, ради чего стоит жить! Почему мы голову поднять не можем? Потому что все тебя обогнали. Полезли по лесенке вверх, а ты… ты протираешь штаны в своей родной яме!

– Работу не трогай, пожалуйста! – сказал муж. – Я-то думал, ты расскажешь мне, чем Генриетта Лэм насолила нашей Элис.

– Еще бы, уж я тебе расскажу, – пылко заверила она. – Но сначала я расскажу тебе,почемутак происходит. Потому, что за Элис никого и ничего нет, и все это знают и совершенно безнаказанно обижают ее как хотят. Да будь у нее хоть сотая доля того, что есть у них за спиной, вмиг бы отступились и давно бы пели совсем другие песни!

– Но откуда у нее что возьмется?

– Ох, как же до тебя медленно доходит! – простонала миссис Адамс. – Слушай! Ты, конечно, помнишь, что несколько лет назад тут почти все лучшие юноши города толпой вились. Они по Элис с ума сходили, и вот в те времена девицы волей-неволей были с ней любезны. Теперь все переменилось! Иной раз месяц пройдет, а никто не заглянет, не говоря уж о том, чтобы цветов или конфет прислать, а ведь выведи ее куда-нибудь, сразу станет ясно, что она еще милее и ярче, чем прежде, когда сюда мальчики косяками ходили. И она не виновата в том, что не смогла никого удержать, не виновата, понимаешь? Она, бедняжка, из сил выбивалась! Но ты-то, конечно, станешь на нее вину валить.

– Нет, не стану.

– Тогда кто виноват?

– Да я, я, – устало согласился отец. – Я же всех кавалеров отсюда прогнал.

– Да, ты их все равно что прогнал, Вёрджил. Разницы никакой нет.

– Почему это нет?

– Потому что, когда они стали старше, начали больше думать про деньги. Это раз. Деньги – основа всех основ, если на то пошло. Посмотри на загородные клубы и прочие подобные вещи: семьи других девушек туда вхожи, а мы нет, и Элис нет; она может туда попасть, только если кто-то ее пригласит, но теперь ее уже никто не приглашает. Сравни дома других девушек и наш; он такой дряхлый и старомодный, что ей чуть ли не стыдно зазывать кого-то к нам в гости. На одежду ее посмотри. Да-да, ты-то считаешь, что едва не разорился, купив ей в прошлом марте пальтишко, шляпку да юбку, но это разве траты? Иные девицы в наши дни тратят на наряды больше, чем все твое жалованье. А какие у Элис украшения? Позолоченные часики да пара-тройка булавок и колечек, таких, от которых горничные у добрых людей откажутся. Господь всемогущий, Вёрджил Адамс, просыпайся! Не сиди тут сиднем и не рассказывай мне, что не понимаешь, отчего вдруг страдает твой ребенок!

Адамс растерянно принялся тереть свои костлявые колени, словно пытался развеять тоску, которую жена нагнала этим назойливым брюзжанием.

– Ох уж, да уж! – бормотал он. – Ох, ох, ох!

– Конечно, только и можешь, что охать. Но этим горю не поможешь! Если бы ты когда-нибудь захотел сделать что-то с нашей бедой, у девочки в жизни сразу бы лучик надежды заблестел. Но тебе на нее плевать, вот где корень зла, ты ее совершенно не любишь.

– Я-то не люблю?

– Нет, не любишь. Ты мог бы подкидывать ей побольше деньжат даже из своего мизерного жалованья. Но я таких скряг, как ты, больше не видывала: выпрашивать для дочки доллар – все равно что зуб из тебя тянуть, а то и дело приходится; но нет, ты

– А вот сейчас твоя очередь слушать, – зло перебил ее муж. – Представь! Если я никогда ничего никуда, ни в облигации, ни во что-то еще, вкладывать не буду, что с вами-то станется, приключись со мной несчастье? Лечили меня по страховке, ты сама знаешь. Так что кое-что у нас за душой все же имеется, да?

– Допустим! Но и прямо сейчас нам на что-то жить надо, тем более есть нужда. Думаешь, эти задаваки стали бы задирать нос перед Элис, будь у нее средства на развлечения? Они не приглашают ее на свои вечеринки и танцы просто потому, что она вечеринками и танцами им ответить не может! Знают, что она не расплатится, вот и сказке конец! Поэтому Генриетта Лэм себя так ведет.

Адамс вновь принялся тереть колени:

– Ох уж, да уж! Да как она себя ведет?

– Внучка твоего расчудесного, распрекрасного мистера Лэма послала всем приглашения на большой вечер –большой. Будь уверен, в этом городе приглашены все и каждый. А еще в наш город только что приехал некий мистер Рассел, очень приятный молодой человек, у него есть интерес к Элис, и он пригласил ее пойти туда с ним. Но Элис приглашение принять не может. Не может пойти с ним, хотя все на свете готова отдать взамен. Понимаешь, почему не может? Причина следующая: Генриетта Лэм ее не пригласила. Хочешь знать, почему она ее не пригласила? Потому что от Элис ничего взамен не получить, потому что она считает нашу девочку всего лишь дочерью мелкого служащего в конторе деда и задирает нос. Надеюсь, теперь ты меня понял!

– Ох уж, да уж! Ох, ох, ох!

– Такой вот прекрасный у тебя начальник. Чудесный-расчудесный, великий-превеликий мистер Лэм! Элис уже много раз не приглашали на мероприятия помельче, всякие званые ужины или танцы, но в данном случае ей в лицо бросили, что она на обочине! И все это сделала внучка твоего замечательного…

– Перестань! – воскликнул Адамс. – Я не намерен дальше это выслушивать! В конце концов, он не отвечает за все поступки своих внуков! Он, скорее всего, про это знать не знает. Не полагаешь ли ты, что он станет забивать свою голову…

– Полагаю, что этим свою голову должен забивать ты! Одумайся, Вёрджил Адамс! Не одумаешься – и останешься смотреть, как твоя родная дочь превращается в высохшую старую деву! Сейчас она молода, у нее есть возможность стать счастливой, однако ее папаша вместо помощи вешает ей на шею тяжеленный жернов. Погоди, когда умрешь, Господь попросит показать, что у тебя там в груди вместо сердца!

– Ох уж, да уж! – простонал муж. – Сердце-то мое тут с какого бока?

– Ни с какого! У тебя его просто нет, если было бы, ты бы дал нашей дочке все, в чем она нуждается. Я тебя разве прошу сделать то, чего тынеможешь? Ты знаешь, точно знаешь, о чем я говорю!

Мистер Адамс внезапно выпрямился и замер, прекратив движение беспокойных рук. Он не сводил взгляда с жены.

– Скажи мне прямо, – медленно произнес он, – что тебе от меня нужно?

– Сам знаешь.

– Иными словами, ты нарушила клятву никогда больше не упоминать обэтомпри мне?

– Что мне та клятва? – закричала она и, опустившись на пол, принялась раскачиваться. – Думаешь, какое-то обещание удержит меня от борьбы за счастье моих деточек? Ни за что, никогда! Я буду бороться до самой смерти! Буду, пока не умру, буду!

Адамс начал тереть уже не колени, а свою голову, потом весь затрясся, встал и сделал несколько неуверенных шагов.

– Вот же дьявол! – проговорил он. – Мне опять придется через все это пройти!

– Да, придется! – всхлипывала женщина. – До самой моей смерти.

– Точно. Ты лишь поджидала, пока мне станет лучше.

– Да, поджидала и до смерти не отступлюсь!

– Послал Господь женушку! – сказал он. – Умоляет человека поступить так, как грязные псы не поступают!

– Нет! Будь мужчиной… Я до смерти своей не отстану!

Адамс вновь сорвался: ходил, спотыкаясь, взад и вперед по комнате, непрерывно бормоча проклятия.

Миссис Адамс завела свою волынку, все громче и громче повторяя:

– Пока не умру! Пока не умру! Пока не УМРУ!

Она выкрикнула последнее слово, и Элис, поднимавшаяся по лестнице, возблагодарила небеса за то, что Рассел к тому времени уже ушел. Она побежала к двери отца и зашла внутрь.

Адамс посмотрел на дочь и трясущимся пальцем показал на женщину, бьющуюся в конвульсиях на полу.

– Можешь увести ее отсюда?

Элис помогла миссис Адамс подняться на ноги, та в отчаянии страстно обняла дочь.

– Уводи! – резко приказал отец, а потом рявкнул: – Стойте!

Элис застыла на пороге и непонимающе воззрилась на отца через материнское плечо:

– Что, папочка?

Он вытянул руку и ткнул пальцем в жену:

– Она говорит… говорит, что ты плохо живешь, Элис.

– Нет, папа.

Миссис Адамс вывернулась из рук девушки:

– Слышишь, как она врет? А ты, Вёрджил, сможешь вести себя так же решительно, как она?

– Элис, ты говоришь правду? – спросил отец. – Тебе плохо живется?

– Нет, папа.

Он подошел к ней вплотную.

– Смотри мне в глаза! – приказал он. – Этот новый бал… там все так безнадежно?

Элис попыталась отрицать, но не смогла. Вопреки ее воле, из глаз внезапно потекли слезы.

– Теперь-то ты видишь? – Жена тоже плакала. – Теперь ты…

Он сердито замахал руками:

– Выметайтесь! Обе! Прочь от меня!

Они ушли, он опустился в кресло и согнулся, чтобы никто не видел его изможденного лица. Когда Элис закрыла за собой дверь, он стал опять тереть колени, бормоча:

– Черт, вот черт, ох, черт побери!

Глава 14

Послезавтра, в назначенное время, радостно светило солнце. Было прохладно, но не холодно: в самый раз для прогулок. Позолоченный лучами воздух казался таким живым, что чуть не искрился. Артуру Расселу выдавшийся денек представлялся любезной, веселой подружкой, хотя настоящая подружка рядом нравилась ему гораздо больше. Элис, красивая как никогда, сыпала остроумнейшими шутками, одаривала своего спутника мечтательными улыбками и вообще приводила его в восторг.

– Вы такая счастливая, легко догадаться, что отец ваш хорошо себя чувствует, – сказал он ей.

– Да, по крайней мере сегодня, – ответила Элис. – Впрочем, у меня есть и иные поводы веселиться.

– Какие, например?

– Точно! – воскликнула она и с ласковой усмешкой посмотрела на него. – Именно что «например».

– Ну же, продолжайте, – попросил он.

– Вы только этого и ждете.

– От вас? Чего же?

– Кое-чего – для себя!

В подобных беседах, когда каждое слово

Рассел, предвидя скучный вечер, пытался взять от прогулки как можно больше и чуть погодя коснулся запретной темы:

– По поводу бала у мисс Лэм… Раз вашему отцу стало лучше…

Элис чуть покраснела:

– Перестаньте! Мы договорились об этом не упоминать.

– Да, но раз его самочувствие улучшилось…

Девушка покачала головой:

– А завтра ему станет хуже. У него всегда так: день хороший, день плохой, особенно когда он вдруг возомнит себя почти здоровым – как сегодня, например.

– Но если на этот раз все будет иначе… – настаивал Рассел. – Неужели вы не захотите пойти, если завтра вечером ухудшения не случится? Зачем тянуть с решением до последней минуты?

Элис всплеснула руками:

– Вот ведь беда! Кому какое дело, пойдет Элис Адамс танцевать или нет?

– Я думал, что вы поняли, как я огорчусь, если вас там не увижу.

– Конечно-конечно! – поддразнила она его.

– Это действительно так! Я давно охладел к балам, но если вы туда придете…

– Вы тоже можете не пойти, – предложила она. – Но вы, однако, туда собираетесь!

– К сожалению, я обязан быть там. Боюсь, мое присутствие – это необходимое условие. Мисс Лэм, будучи другом семьи…

– Ага, так этот бал она дает в вашу честь! Понятно! Тут не обошлось без Милдред?

Она заметила, как он слегка покраснел.

– Понимаете, все потому, что я прихожусь ей родней…

– Безусловно! Вы прекрасно проведете время. Генриетта проследит, чтобы вы, бедняжка, танцевали не только с мисс Даулинг!

– Но я-то хочу, чтобы все видели, как я танцую с вами! Возможно, ваш отец…

– Подождите! – Она нахмурилась, размышляя, стоит ли сказать ему нечто важное; потом, видимо, решив, что стоит, продолжила: – Вы действительно хотите знать правду?

– Только если она не слишком удручает.

– Это вообще не связано с вами лично, – сказала Элис. – Конечно, я хочу пойти и танцевать… хотя вы пока сами не понимаете, что не сможете уделить мне много времени.

– Почему же, я…

– Забудьте! – Она улыбнулась. – Не пытайтесь понять. Даже если папа завтра хорошо себя почувствует, я вряд ли приду. Больше того, я точно знаю, что не приду. Есть другая причина, не только здоровье отца.

– Какая же?

– Честно говоря, я не в ладах с Генриеттой Лэм. Так сложилось, что мне не нравится она, а ей, соответственно, не нравлюсь я. Я никогда не приглашаю ее к себе и глубоко сомневаюсь, что она позовет меня на свой вечер.

Объяснение настолько понравилось Элис, что представилось выходом из неловкого положения; оставалось лишь удивляться, как она не додумалась до этого раньше: надо было сразу рассказать Расселу об их неприязни, и вопрос с приглашением решился бы в один миг. Больше того, зря она рассказала ему и о другом: не нужно было с самого начала упоминать, как балует ее заботливый отец, якобы способный себе такое позволить, – но теперь было поздно исправлять сделанное и следовало продолжать играть взятую на себя роль. Правда – обычно вещь простая, посему ее противоположность, дабы не обернуться провалом, тоже не должна быть сложной; однако приверженцы этой противоположности, подобные Элис, слишком часто идут на поводу у эмоций и теряются в хитросплетениях.

– Будет невежливо с моей стороны заявиться к ней в дом, – продолжила девушка, – ведь я же не хочу, чтобы она приходила ко мне. Никогда ее не любила. Генриетте, как мне видится, не хватает того, что другие считают естественным: например, ей бы почаще думать о смерти отца, который души в ней не чаял. Он умер за одиннадцать месяцев и двадцать семь дней до вечера у вашей кузины, но дочка не пожелала ждать несколько дней до полного года и пришла танцевать.

Элис замолчала, а затем горько усмехнулась:

– Что я за кошмарный человек!

– Вы?

– Наговариваю на нее перед вами, а она-то устраивает торжественный вечер в вашу честь! Хотя она будет точно так же наговаривать на меня… Кто знает, кем она меня выставит! И правильно сделает… Но мне бы этого не хотелось!

Закончив, Элис позволила своей милой, затянутой в белую перчатку ручке на мгновение задержаться на его руке. Он же, с теплым чувством, не преминул заметить это.

– Не хочу поступать несправедливо, – продолжила девушка и украсила трогательную речь огорченной улыбкой. – Я бы о ней никому дурного слова не сказала, но вы – исключение! Мне больно думать, что кто-то станет говорить плохо обо мне перед вами… Поэтому не могли бы вы пообещать, что не дадите Генриетте такой возможности?

Все было проделано с очарованием, искренне сочетающим самоиронию и проникновенность, и Расселу невольно захотелось воскликнуть: «Милая вы моя!» – потому что все иное прозвучало бы неуместно. Но он сдержал порыв, избрав более консервативное выражение эмоций:

– Не могу представить, что кто-то говорит о вас недоброе… а не хвалит вас.

– Разве вам кто-то меня похвалил? – быстро парировала Элис.

– Я ни с кем о вас не разговаривал, но если бы такое случилось, то я уверен, они…

– Нет же! – перебила девушка. – Вы пока не поняли, в какой городок попали. Поймете – удивитесь, ведь мы тут особенные. Жуть что друг про друга ляпнуть можем! Неужели я вам этого не доказала, разговорившись про Генриетту? Я не рассказала вам про нее ничего по-настоящему плохого, но это только потому, что я не такая, как большинство местных жителей. Они не останавливаются ни перед чем: если им мало ужасной правды, то они что-нибудь досочинят – о да, в этом им нет равных! Мне просто хочется, чтобы они не придумывали лишнего про меня – и не рассказывали этого вам.

– И что такого, если расскажут? Я же пойму, что они врут.

– Им все равно, что вы там поймете, – сказала она. – Угу, они в любом случае внесут свой вклад. В том-то и беда, нам никогда не по нутру то, на чем мы увидели пятна, даже если мы их сразу стерли; стоит заметить изъян, как все портится, а кое-что можно замарать и пустяком. Например,

– Кажется, оно уже недосягаемо, – беззаботно ответил он.

– Такого не бывает, – возразила Элис.

– Почему?

– Потому что быть не может. Мужчины редко меняют мнение друг о друге, а если меняют, то воспринимают это как великое событие и принимаются про это говорить так, словно произошло нечто важное. Однако стоит девушке пройтись по центральной улице с развязавшимся шнурком, так всякий увидевший сие зрелище тут же переменит свое отношение к ней. Не верите?

– По-моему, это не про меня.

– Попались! – вскричала она. – Именно так ответит любой мужчина на земле!

– То есть вы мне не доверяете?

– Ну… я бы сильно разволновалась, доведись кому-то из них сказать вам, мол, какая ленивица, наклониться и шнурок завязать не хочет!

Рассел восторженно расхохотался.

– Они и впрямь так скажут? – спросил он.

– Так или почти так! Смотря какой результат захотят получить. – Она глубокомысленно покачала головой. – О да! Именно этим мы тут и занимаемся!

– А я не обращаю внимания на развязанные шнурки. На ваши уж точно.

– Они обязательно найдут то, на что вы внимание обратите.

Рассел вопросительно поглядел на Элис и проговорил:

– А представьте-ка, представьте себе, что я заранее принимаю все, что касается вас.

Она присела в реверансе:

– Как это мило! Но у девушки, которую обсуждают, всегда есть одна слабость – и слабость фатальная.

– Какая же?

– Ее обсуждают, когда ее рядом нет. И это ее убивает.

– Боюсь, я вас не понимаю.

– Не понимаете? Возьмем Генриетту… или Милдред… любую из них… или их матерей… Да что греха таить, все мы такие!.. Так вот, если бы вам рассказали про мой развязанный шнурок в моем присутствии, вы бы сразу на мою ногу посмотрели и поняли, что это неверно. Даже если бы я при этом сидела так, что обуви и шнурка не было бы видно, вы бы взглянули на меня и осознали, что такие девушки, как я, с развязанными шнурками не ходят. Однако в жизни все иначе: вас ловят, пока меня нет рядом, посему я не могу напомнить вам, какая я на самом деле.

– Да вы и так это от меня скрываете! Какое уж напоминание, если вы мне этого сами сказать не желаете. А я очень хочу узнать.

– Тогда давайте говорить всерьез. – Элис окинула его строгим взглядом. – Вы правда желаете узнать меня получше?

– Да.

– Хорошо, но будьте осторожны.

– Осторожен? – Выбранное слово позабавило его.

– Да, осторожны, чтобы не перепутать, – объяснила она. – Не перепутать настоящую меня с некоей девушкой, о которой вам расскажут другие. Если вы нас смешаете… ну, тогда весь спектакль пойдет насмарку!

– Почему вы так думаете?

– Потому что…

Элис, заметив, что говорит слишком импульсивно, замолчала, ибо поняла, на какую кривую дорожку начала заходить. У нее едва не вырвалось: «Потому что это уже случалось со мной!» И она проговорила:

– Потому что испортить что-то проще простого, тем более если речь о чем-то приятном.

– Не всегда так.

– Всегда. И если вам важна… важно узнать девушку, котораяхочет, чтобы кое-кто ее узнал…

– Кое-кто?..

– Ладно… хочет, чтобы вы ее узнали.

– Тогда скажите, насколько «осторожным» мне надо быть!

– Просто будьте любезны не давать никому возможности отозваться обо мне так… так, как я только что отозвалась о Генриетте Лэм.

И они оба рассмеялись.

– Подозреваю, что тем самым я закрываю себе доступ к массе любопытнейших вещей.

– Да, – согласилась девушка. – Но кое-кто может начать меня хвалить, поэтому опасно просить вас сразу менять тему разговора при одном упоминании моего имени. В конце концов…

Элис сделала паузу.

– Продолжение мысли будет? – не выдержал Рассел.

– Если это мысль девушки, то необязательно. По-моему, мужчины несколько аккуратнее обращаются со своими мыслями, всегда завершая их. Впрочем, согласна, мысль я не закончила.

– Так закончите ее.

Элис бросила на мужчину взволнованный взгляд.

– Нет, глупость какая, – пробормотала она и рассмеялась так, как смеются над чем-то невероятным. – Конечно, было бы прекрасно, если бы то, что происходит между двумя людьми, оставалось бы исключительно между ними и других не касалось, да? То есть было бы неплохо просто дружить так, чтобы никто больше об этом не знал и не болтал о них.

– Мне это видится трудноосуществимым. – Рассела мысль Элис больше позабавила, чем впечатлила.

– Не знаю, по-моему, это возможно, – с надеждой произнесла она. – Особенно в городе такого размера: он вырос и сейчас стал довольно большим. Видите ли, в больших городах людям легче хранить секреты. К примеру, никто не знает о нашей сегодняшней прогулке.

– Это вряд ли, мы тут у всех на глазах!

– А вот и нет.

– Разве?

– Уж поверьте! – Она улыбнулась. – На днях, когда вы провожали меня до дома, нас увидели и подумали, что это случайность и нам было просто по пути: люди все понимают по-своему. Но сейчас вокруг никого. Смотрите, куда я вас завела.

Заинтригованный и немного смущенный, он оглядел улицу: вокруг теснились захудалые многоквартирные дома, дряхлые серые пансионы, магазинчики с аптеками, мелкие слесарные мастерские, салоны гадалок да прачечные.

– Видите? – сказала Элис. – Вы сами не заметили, куда со мной зашли. Все потому, что вы в городе новичок и доверили выбирать дорогу мне, ведь я местная.

– Я бы не был столь уверен в этом, мисс Адамс. Для меня просто не имело значения, куда с вами идти, лишь бы идти с вами.

– Ладно. Тогда продолжайте следовать за мной, и я покажу, что впереди у нас кое-что получше этой потрепанной улочки.

– Это нечто вроде метафоры? – спросил Рассел.

– Возможно! Там впереди маленький, но милый парк, для простого народа: нас и тут вряд ли кто знакомый увидит, а в нем и подавно.

– Какое все-таки у вас воображение! – воскликнул он. – Вы способны превратить банальную прогулку в настоящую авантюру.

Элис посмотрела на спутника, и на секунду ее взгляд стал озадаченным и серьезным.

– Похоже, что авантюры совсем не по вкусу вашей… вашей родне?

– Отнюдь, – ответил Рассел. – Однако вы вспоминаете мою семью гораздо чаще, чем я.

Его слова, кажется, рассмешили Элис или, по меньшей мере, порадовали.

– В таком случае, пожалуй, я позволю себе про нее позабыть. Я и говорила-то про Палмеров, потому что раньше дружила с Милдред… Но тут мы остановимся! Не будем вдаваться в детали. Хотя я никогда не питала привязанности к Генриетте Лэм, мне ее почти жалко – она так старается ради того, чтобы завоевать вашу дружбу.

– Но она устраивает бал совсем не в мою честь. А в честь…

– В честь Милдред, – договорила Элис

– И это все из-за родственных связей. Я – родня Палмерам, а Палмеры уже давно дружат с Лэмами.

– А вот Адамсы, конечно, нет, – сказала Элис. – Ни с кем из них, особенно с Лэмами! – Девушка опять осознала, что чуть себя не выдала, и вернулась к прежним ухищрениям и уверткам: – Видите ли, разногласия между мной и Генриеттой не совсем личные: я не смогла бы пойти к ней в дом, даже если бы у нас были хорошие отношения. Лэмы не общаются с Адамсами.

– Надеюсь, вас это не сильно беспокоит.

– Почему же? Меня беспокоит множество вещей.

– Очень жаль, – искренне сказал Рассел.

Элис благодарно кивнула:

– Это очень мило с вашей стороны, мистер Рассел. Мне приятно ваше участие. Я болезненно переживаю разрыв между Адамсами и Лэмами. Хотя здесь дело давнее. – Девушка глубоко вздохнула, и это вышло лишь наполовину искренне: первая (честная) половина касалась ее отца, а вторая, вероятно, явилась неосознанным исполнением роли Джульетты Капулетти, дочери из враждующего рода. – О, как же мне все это ненавистно! – добавила она.

– Еще бы.

– Полагаю, корни не одной семейной вражды уходят в бизнес, – продолжила Элис. – Поэтому примирение – вещь трудная. Конечно, Лэмы видятся мне в дурном свете, ибо я предубеждена против них. – И она начала обрисовывать историю делового противоборства Адамсов и Лэмов.

Рассказ вышел спонтанным и драматичным. В нем не нашлось места для математики, как не нашлось места для описания связи мистера Адамса с предприятием Лэмов. Элис постаралась напустить туману; впрочем, некоторую сбивчивость в этом вопросе можно было отнести к известной конфронтации юных дев с областью коммерческих тайн. Мистер Адамс то ли являлся младшим членом управления компании, то ли внес во что-то там немалый вклад, но в любом случае в фирме он слыл столпом, так как потрудился во благо ее процветания не меньше мистера Лэма. Когда наконец, отдав все свои умственные и физические силы делу, Адамс заметил, как другие наживаются на нем, а его доходы не растут, он начал подумывать о том, чтобы уволиться и основать собственную контору. Но Лэмы, дойди до них слух, что он их намерен покинуть, пришли бы в ярость.

Все это Рассел усвоил из быстрого и немного путаного повествования подруги. Дальше было хуже: мистер Адамс наконец решился уйти. Его жена, серьезная, встревоженная и ничуть не походящая на победительницу, поведала дочери, что великий старик Лэм будет рвать, метать и готовиться к мести. Адамс боится его, сказала мама. «Но почему же, мамочка? – спросила Элис, не увидев причины для подобного поворота. – Разве мистера Лэма касается желание папы работать на себя в собственной фирме? Какое право он имеет злиться на папочку? Мистер Лэм уверял его в дружбе и, по-моему, должен порадоваться… если… если новый завод добьется успеха. Неужели тут есть повод для гнева?» Миссис Адамс окинула Элис недобрым взглядом, замешкалась, а затем объяснила, что увольнение отца из компании воспринимается всеми Лэмами, тем паче «стариком», как предательство. «На Лэмов надо работать до самой смерти», – горько заметила она, и заинтригованная дочь приняла это объяснение на веру. Адамс ни словом не обмолвился Элис о своем увольнении: кажется, он вообще не желает разговаривать с нею об этом – и ни с кем другим на свете.

Девушка слишком долго сохраняла серьезный вид, но, дойдя до конца этой пышной драмы, расхохоталась.

– Вот видите, тут нелепость на нелепости, – сказала она. – Со смеху умрешь! Подумать только, ради чего отцу увольняться! Вы в жизни не догадаетесь, что он собрался делать!

– Даже гадать не стану, – согласился Рассел.

– Правильно, иначе во мне не останется никакой романтики! – усмехнулась она. – Вы ни за что не пуститесь со мной ни в какие авантюры, как только узнаете, какое наследство мне уготовано.

Они как раз дошли до входа в парк. Элис не обманула – место оказалось премилым, особенно в сиянии дня. Раньше тут рос старый лес, и теперь посреди яркой, аккуратно постриженной травы спокойными стражами стояли могучие деревья; на фабриках все еще продолжалась смена, и в этот час в парке никого не было, кроме нескольких мам с колясками, отдыхающих в тени.

– Наверное, расскажу вам продолжение истории попозже, когда будем возвращаться домой, – сказала Элис, и они неспешно пошагали по гравийной дорожке. – Там, за фонтанчиком, есть скамейка: сможем посидеть и поболтать о том о сем; о чем-то не столь липком, как мое наследие.

– Липком? – удивился он. – Что, ради всего святого, это озна…

Элис уныло рассмеялась:

– Клеевой заводик!

Он тоже посмеялся, но больше из солидарности, а девушка вспомнила, что надо бы его предупредить, что проект все еще является «секретом Адамсов». Впрочем, об этом все быстро узнают, добавила она, а потом чего только от Лэмов и их знакомых не услышишь на этот счет!

Вот так, с привычной веселостью или тем, что этой веселостью казалось, Элис выстраивала свой карточный домик: стрекотала без умолку и сама поражалась собственным рассказам. Одно слово влекло за собой другое, а третье их поддерживало. Как так вышло? Она вдруг поняла, что рассказывает Расселу о решении отца изменить жизнь, о надеждах наконец убедить его переехать из «дурацкого домишки», к которому он питал странную привязанность; ей едва удалось сдержаться и промолчать о своей мечте жить за городом. Она вовремя проявила благоразумие и сменила тему, но помимо благоразумия ее обуздало и нечто иное, ибо она тут же покраснела.

К этому времени они уже сидели на скамье за фонтанчиком, и Рассел, поставив локоть на спинку и подперев кулаком подбородок, чтобы было удобнее смотреть на Элис, так и не понял, что заставило ее засмущаться, но ее румянец понравился ему. Элис с первой встречи казалась ему красивой именно той красотой, какую он ценил в девушках, но с каждой минутой, проведенной вместе с ней, она виделась ему все милее и милее. Он не мог на нее наглядеться: не отрывал глаз от изящных рук, непрерывно порхающих во время разговора, или счастливо наблюдал за оживленным личиком. Элис очаровала его.

Внезапно умолкнув, она вздохнула и посмотрела на него, комично приподняв бровки домиком.

– Вы так и не пообещали мне не давать шанса Генриетте, – хитро сказала Элис сладчайшим голосом, едва сдерживая смех.

Рассел опешил:

– Какой еще шанс Генриетте?

– Сами знаете! Мне-то можно вредничать и наговаривать, понимаете? А вот другим девушкам на меня наговаривать нельзя!

И он чистосердечно пообещал ей это.

Глава 15

Никто из ее знакомых, уверяла Элис, и знакомых Рассела не увидит их

Об этой обнищавшей улице ходили весьма сомнительные слухи, что, однако, не мешало большей части ее обитателей оставаться честными людьми. Но нашей паре все же пришлось пройти мимо нескольких домов с дурной репутацией, а навстречу им попался вполне приличный с виду работающий господин с торчащей из кармана не вполне приличной книжонкой. Поблизости расположились три-четыре одноэтажных магазинчика с заляпанными вывесками, и ничего дурного на них написано вроде бы не было: первой стояла табачная лавка, потом лавка старьевщика, а за ней продавались «сигары и безалкогольные напитки». Впрочем, и самый доверчивый гражданин, узрев эти витрины, тотчас бы задумался, не обманывают ли его, ибо искусство современной торговли состоит в том, чтобы привлечь взгляд, и, если в глазах вспыхнет интерес, ноги не заставят себя ждать; но ни предполагаемый табачник, ни его соседи давно не утруждали себя мойкой стекол, а на прозрачных частях входных дверей красовались непрозрачные занавески. Таким образом, полутемные помещения были намеренно спрятаны от общественного взора, ослепленного дневным светом и не способного проникнуть внутрь сквозь замутненные амбразуры. Внешнее отсутствие деловой хватки подсказывало нечто иное, заставляющее позабыть о фасаде: надписи здесь лучше не читать, ибо и так всем понятно, что пыльные и мрачные торговые залы – лишь прикрытие для ярко освещенных задних комнат, а там и крепкая выпивка, и азартные игры, и развеселые девицы.

Ничто не могло казаться невиннее спокойствия, с коим те притоны прикрывали себя: с простодушным бесстыдством они теснились единым рядом, замыкаемым дружественной цирюльней, во многом подобной им. За ними вставали перемазанные сажей двухэтажные многоквартирники: когда неразросшийся город был еще солиден и не стар, люди с удовольствием в них селились. Теперь все они несли на себе клеймо: «Сдаются комнаты» – и оттого имели неприятный и заброшенный вид, как любое здание, полное людей и не являющееся чьим-то домом. В этих зданиях тоже чувствовался подвох, словно они, как те фальшивые магазинчики, тайком предлагали нечто запретное.

У дома рядом с цирюльней была просторная резная веранда, на которой в лучшие времена по воскресным вечерам восседал отец семейства и глазел на проезжающие мимо экипажи, обмахиваясь веером из пальмовых листьев, а когда зажигались звезды, его дочь слушала на ней мандолину и игривые комплименты. Но сейчас, хотя там по-прежнему толпилась молодежь, эти молодые люди и веранда производили удручающее впечатление. Несколько парней, отдыхающих на воздухе ясным днем, явно проводили ночи в прокуренных бильярдных. Они предпочитали кепки шляпам, а их костюмы в обтяжку, пошитые одним и тем же портным, как на подбор пестрели пасхальными красками и поражали воображение косыми карманами и накладными поясами. Другой общей чертой было выражение лиц, и у Элис, даже в потоке собственных размышлений, проскользнуло невольное отвращение к ним.

Веранда находилась метрах в четырех от тротуара, и, когда девушка в сопровождении кавалера подошла поближе и заметила компанию, ее настроение упало прежде, чем она поняла, что парни сильно напоминают ей одного знакомого. Потом она увидела их презрительные ухмылки. Парни ухмылялись не в ее сторону, а так, по привычке: кривенько, будто удерживая в углу рта сигаретку, и с апатией смотрели на всех свысока. Элис сразу подумала об Уолтере, и стоило ей лишь нахмурить лоб от этой внезапной мысли, как в открытой двери дома появился брат собственной персоной. У него на голове была соломенная шляпа, а в руке – пальмовая трость с костяным набалдашником: Элис все-таки решила, что аксессуар ей не подходит, и отдала юноше. Уолтер пребывал в прекрасном настроении, крутил трость между пальцами, будто барабанную палочку, и громко насвистывал.

К тому же он появился не в одиночестве. Его сопровождала тощая девица, словно сошедшая с безвкусной черно-белой афиши: черное платье, жиденькое черное боа, черные чулки, белые туфли, огромная черная шляпа, надвинутая на черные глаза, так, что из-под полей виднелись только белые, как известка, щеки с подбородком; подбородок методично двигался в процессе пережевывания резинки.

Компания на веранде оказалась знакома с этой парочкой и поприветствовала их дружным гоготанием, а один затянул противным голоском:

Иду я с подружкой

В киношку под ручку.

Девица расхихикалась:

– Божечки, а как вы догадались? – И вдруг спросила: – Ты чего, Уолли?

Уолтер уставился на сестру, потом чуть осклабился и кивнул Расселу, приподнявшему шляпу в знак приветствия. Элис издала невнятное восклицание, ускорила шаг и прикусила губу, но отнюдь не для того, чтобы выглядеть мечтательной, а сдерживая злые слезы.

Рассел весело засмеялся.

– Ваш брат, безусловно, тянется ко всему черному, – сказал он. – У этой девицы, видимо, и язык такой же.

Но Элис успела позабыть, как сама рассказывала о любви к «черным анекдотам», когда описывала странности Уолтера, и ничего не поняла.

– Что? – охрипшим голосом произнесла она.

– Разве вы не помните? Он хочет стать писателем и потому изучает людские типы и их речь?

Девушка ответила, не глядя на спутника:

– Полагаю, его литературные пристрастия не имеют никакого отношения к этому случаю!

– Я бы не был столь уверен. Он ничуть не смутился. Заметив нас, он повел себя совершенно спокойно.

– Но разве это не хуже?

– А должно быть? – искренне удивился Рассел. – Он просто не видит в ситуации ничего предосудительного. Парни в его возрасте много непонятного творят, в какие только тяжкие ни пускаются, а затем вырастают. Ваш брат, полагаю, любит странных людей, и не исключено, что он искренне объяснил вам эту свою тягу литературными мотивами. Мы все проходили через подобное…

– Благодарю, мистер Рассел, – перебила его Элис. – Ни слова больше.

Он посмотрел в ее зардевшееся лицо и округлившиеся глаза: в своем негодовании она выглядела еще привлекательней. Именно так и должны вести себя хорошие сестры, подумал он, не поняв, что на самом деле она злилась вовсе не на Уолтера. Рассел попытался продолжить:

– Не принимайте все близко к сердцу, это правда пустяки.

Элис покачала головой, и они молча пошли дальше. Она ни разу не взглянула на спутника до самого ее дома. Стоя перед дверью, она на мгновение подняла глаза, а потом сразу опустила их.

– Все плохо, да? – тихо сказала девушка.

– Что «плохо»?

– Наша прогулка… ну, все. Почему-то так всегда случается.

– О чем это вы?

– Все всегда плохо заканчивается.

Рассел только засмеялся, а Элис, по-прежнему не глядя ему в лицо, внезапно протянула руку, а когда

* * *

Очутившись в спальне и заперев дверь, Элис не проследовала к своему зеркалу, а упала ничком на кровать, не думая, помнут ли подушки ее шляпку. Злость сменилась настоящим горем: она оплакивала ужасный конец прекрасного дня, оплакивала «конец всего», как ей тогда казалось. Но постепенно Элис взяла себя в руки, а когда в дверь неожиданно постучалась мать, она ее сразу впустила. Миссис Адамс посмотрела на дочь и мгновенно все поняла:

– Бедненькая моя! Не обидел ли…

Элис рассказала ей о случившемся.

– Теперь ты знаешь… знаешь, мама, как я при этом выглядела, – срывающимся голосом закончила свою повесть девушка. – Я пыталась сгладить жуткое поведение Уолтера на балу выдумкой о его «литературных наклонностях», но такое не скроешь при всем желании – ионсейчас думает, что я вру и про другие вещи!

– Нет же, нет! – возразила миссис Адамс. – Как ты не понимаешь? Самое худшее, о чемонможет подумать, так это, что Уолтер рассказывает тебе байки, почему любит общаться со всякими ужасными людьми, и ты ему веришь. Вот и все, о чемонподумает, понимаешь?

В мокрых от слез глазах Элис засветилась робкая надежда.

– Ты правда так считаешь, мам?

– Я сужу по тому, что услышала от тебя же, отсюда моя уверенность. Он не сказал тебе, хочет ли опять прийти?

– Н-нет, – пробормотала дочь. – Но, по-моему, он не против. По крайней мере, я начинаю так думать. Он… – Элис замолчала.

– Насколько я вижу, он весьма приятный молодой человек, – заметила матушка.

Девушка еще немного помолчала, а потом на ее ресницах вновь повисли слезы.

– Он такой… милый! – произнесла она.

Миссис Адамс кивнула:

– Он не говорил тебе, была помолвка или нет?

– Не говорил. Но я знаю, что не было. Возможно, когда он впервые сюда пришел, такие планы имелись, но после – уже вряд ли.

– Милдред Палмер, подозреваю, от помолвки не отказалась бы, тут и гадать нечего! – искренне и довольно торжественно сказала мать, но Элис, не поднимая головы, прошептала:

– Никто бы… не отказался.

Она сделала это едва слышно, и мать погладила ее по плечу.

– Не переживай. Все будет хорошо, не бойся, Элис. Неужто ты не видишь, что в сравнении с любой в этом городе ты настоящая королева? Если парень без предрассудков и с головой, то ему хватит одного взгляда на тебя, чтобы…

Но Элис отодвинула ее ласковую руку:

– Мам, давай не будем. Я удивлена, что он вообще на меня посмотрел. А если он придет после того, как увидел Уолтера с той жуткой компанией…

– Успокойся! – перебила ее миссис Адамс и печально добавила: – Уверена, Уолтер – хороший мальчик…

– Ты уверена? – с неожиданным напором вскричала Элис. – Точно уверена?

– Да, он хороший, точно… а если и нет, то это не его вина. А моя.

– Какая чепуха!

– Нет, это так! Я воспитывала его хорошим, видит Бог; и был он самым лучшим мальчиком, которого я в жизни встречала. Возвращался из воскресной школы и сразу ко мне бежал, чтобы мы вместе повторили урок; и чуть не до шестнадцати лет разрешал мне входить в свою комнату вечером послушать, как он молится. Большинство мальчишек не разрешают, по меньшей мере, в таком возрасте уже не разрешают. Я так старалась воспитывать его правильно – и если что-то пошло иначе, то виновата в этом я.

– Почему? Ты же только что сказала…

– Это я не заставила отца решиться… на тот самый шаг. Заставила бы, тогда и Уолтер имел бы все те преимущества, что есть у других…

– Ой, мама, не надо, прошу! – взмолилась Элис. – Давай не будем опять про это. Важнее придумать, что нам сейчас с ним делать. Неужели позволим ему продолжать нас позорить?

Миссис Адамс глубоко вздохнула.

– Представления не имею, как нам быть, – с несчастным видом призналась она. – Твой отец так расстраивается из-за… из-за грядущих перемен… Даже не знаю, стоит ли нам…

– Хватит! Прежде всего не надо огорчать отца. И с Уолтером обязательно нужно что-то делать.

– Но что? – беспомощно спросила мать. – Что делать-то?

Элис честно ответила, что пока сама не знает.

* * *

Часом позже, за ужином, Уолтер с привычным прищуром раз за разом смотрел на Элис, напрасно пытаясь ее задеть: он все ждал, когда она, так сказать, «взовьется», и успел приготовить краткую и искреннюю речь в защиту своего образа жизни, завершающуюся вопросом, а стоит ли вообще в данной ситуации кое-кому соваться в его частные дела. Но Элис ничего не говорила, а родители молчали вместе с ней. Уолтер было решил, что атака не состоится, но понял, как ошибся, когда отец, который ел мало и неохотно, поднялся из-за стола и обратился к сыну:

– Уолтер, когда закончишь, будь добр, поднимись ко мне в комнату. Я хочу кое-что тебе сказать.

Уолтер бросил недобрый взгляд на безучастную сестру и повернулся к отцу.

– Давай завтра, – предложил он. – Нынче суббота, у меня свиданка.

– Нет. – Адамс нахмурился. – Сначала ты поднимешься к мне, остальное потом. Это важно.

– Хорошо, к тому же я наелся, – ответил Уолтер. – У меня есть пара минут. Поговорим по-быстрому.

Он проследовал за отцом на второй этаж; когда они вошли в комнату, Адамс закрыл дверь, сел на кресло и принялся тереть колени.

– Ревматизм? – будто бы посочувствовал сын. – Про него говорить будем?

– Нет, – отрезал Адамс и умолк: казалось, он не знает, как начать, и Уолтер решил ему помочь:

– Выкладывай уже. Вываливай все, что на уме, как будто меня это волнует! Ты меня ничем не пробьешь, так зачем пытаться? Элис прискакала домой и растрещала, что видела, как я околачиваюсь с развеселой компашкой, а ты…

– Элис? – Отец откровенно удивился. – Элис тут ни при чем.

– Неужели она не донесла…

– Я вообще не разговаривал с ней сегодня.

– Ага, понял, – сказал Уолтер. – Она растрезвонила матери, а та рассказала тебе.

– Нет, мне никто ничего не рассказывал. А должны были?

Уолтер осклабился.

– Нет, там пустяки, – ответил он. – Я сегодня днем шел купить своей девчонке стекляшку, которую ей проспорил; вдруг вижу, идет Элис с этим важным-преважным Расселом, вот и подумал, что она, поди, теперь на меня дуется. Сестричка хочет, чтоб я был вроде тех парней, которые ей по душе, а я таких терпеть не могу. Поэтому и решил, что она вас из-за меня взбаламутила.

– Нет же, – раздраженно сказал отец. – Ничего об

Он опять умолк, и Уолтер не выдержал:

– Давай же, начинай, я слушаю.

– Дело такое, – с тяжелым сердцем произнес Адамс. – Это про открытие предприятия по производству клея. Твоя мама про него тебе говорила, ведь так?

– Она говорила, что ты увольняешься из конторы и собираешься основать клеевой заводик. Больше ничего не припоминаю, у меня собственных дел по горло.

– Это и твое дело тоже. – Отец сдвинул брови. – Ты не можешь продолжать работать на Лэмов.

Уолтер немного опешил:

– В каком смысле «не могу»? С чего бы вдруг?

– Ты будешь мне помогать, – медленно пояснил мужчина, морщины на лбу стали глубже, словно разговор давался ему с огромным трудом. – Придется приложить много усилий, чтобы поставить бизнес на ноги.

– Угу! Еще бы не много! – Уолтер недоверчиво смотрел на отца. – Послушай, как-то это все неожиданно – то, что ты затеял. Тебя мать, что ли, подстегивает? Ты понимаешь, каково затевать новое дело в наши дни?

– Да, я все прекрасно понимаю, – ответил Адамс. – Про этот бизнес уж точно.

– С чего бы?

– Я долго его изучал. Я не боюсь наделать ошибок, но работа предстоит тяжелая, и тебе придется вложить в него самого себя целиком и полностью.

У Уолтера перехватило дыхание, губы задергались, но ему удалось сохранить спокойствие.

– Ага, вложусь, – сказал он.

– Конечно, а как иначе, – проговорил Адамс, не замечая иронии сына. – Это потребует от тебя всей твоей энергии, а от меня – всех остатков сил, а еще – каждого цента из того немногого, что я скопил за долгие годы. И наш дом я намерен заложить. Все к тому идет, мне не отвертеться, поэтому к концу следующей недели ты должен уволиться из фирмы Лэма.

– Ты уверен? – Уолтер повысил голос, почти перейдя на крик. – Мне точно нужно оттуда увольняться? – Он со злостью шагнул вперед. – Послушай! Я не собираюсь уходить от Лэма. Не уволюсь я оттуда, останусь на месте, ты меня понял?

Адамс удивленно смотрел на него.

– Ты уволишься оттуда к следующей субботе, – повторил он. – Ты нужен мне.

– Ничего ты от меня не дождешься. Ты платить-то мне собираешься?

– Я буду платить тебе примерно столько же, сколько ты получаешь там.

– Тогда найми кого-нибудь другого, лично я про клей ничего не знаю. Найми знающего человека.

– Нет. Ты просто обязан…

Уолтер со всей яростью накинулся на него:

– Не рассказывай мне про мои обязанности! Мне они получше тебя известны! Я остаюсь работать на Лэма!

Обозленный отец встал с кресла:

– Ты будешь делать то, что я тебе прикажу. Ты не можешь там оставаться.

– Почему же?

– Потому что я не позволю.

– Послушай! Не позволяй сколько влезет: я своего решения не переменю.

Тут отец горько рассмеялся:

– Это они тебе не позволят, Уолтер! Как только узнают, что я ухожу, вышвырнут тебя на улицу.

– С чего это вдруг? Уж не думаешь ли ты, что твой уход разобьет им сердце?

– Уверяю тебя, они там моего сына терпеть не будут, – настаивал отец, уже на повышенных тонах.

– Велика важность, уйдешь ты оттуда или нет.

– Достаточно велика, раз они и тебя вышвырнут, милый мой!

– Ладно, тогда хоть причину объясни.

– Вышвырнут – и все!

– Угу, твердишь одно и то же, – хмыкнул Уолтер, – а стоит мне тебя спросить о причине, опять заводишь эту шарманку! И яснее мне не становится, так-то!

Адамс охнул, схватился за голову и начал нарезать круги по комнате. Он совершенно не ожидал от Уолтера отказа и, столкнувшись с такой реакцией, почувствовал себя слабым: силы будто покинули его, и он только и мог что злобно бормотать одно и то же, а от этого, как заметил парень, яснее не становилось.

– Ох уж, да уж! – бубнил он. – Ох, черт, ах!

Уолтер, обычно смуглый, стал белым как бумага: он, прищурившись, наблюдал за отцом и внезапно принял решение.

– Послушай, – начал он. – Когда ты говоришь, что мое увольнение последует сразу за твоим уходом, ты напоминаешь тех людей, которых обычно держат взаперти. Понятия не имею, откуда в твоей голове подобные мысли. Руководство «Лэм и компания» даже не заметит, что тебя там больше нет. Увидишь, я могу там работать, сколько захочу. Но скажу тебе вот что: заинтересуй меня, и я все брошу и пойду работать на твой клеевой заводик.

Адамс резко прервал движение и воззрился на сына:

– Заинтересовать тебя? Это чем же?

– Мне прямо сейчас не помешали бы три сотни долларов, – сказал Уолтер. – Дай мне их, и я уволюсь и пойду работать на тебя. Не дашь, тогда, клянусь, тебе меня не заполучить!

– Ты сошел с ума?

– А что, триста долларов нужны только сумасшедшим?

– Да, – ответил Адамс. – Только сумасшедшие могут просить столько у меня, когда я каждый цент берегу, чтобы потом превратить его в доллар!

– То есть не дашь?

Адамс взорвался:

– Ну ты и дурак! Как будто я могу швырнуть три сотни на ветер, тем более сверх того, что я собрался тебе платить! Неужто у тебя не хватает разумения понять, что за такую сумму я найму человека, которому ты в подметки не годишься? Нашел время у меня три сотни выпрашивать! Да и зачем? Стекляшки своим «девчонкам» покупать? Постыдился бы. Дай, говорит, мне взятку, чтоб я себе и собственной семье помогать начал!

– У тебя последний шанс: или делаешь то, что я хочу, или я не делаю того, что хочешь ты, – сказал Уолтер. – И больше меня о таком не проси, потому как…

Адамс в гневе перебил его:

– Попросить тебя еще раз! Дорогой мой мальчик, даже не надейся! Все, о чем я тебя попрошу, это убраться прочь из моей комнаты.

– Послушай-ка меня, – спокойно произнес Уолтер, и кривая улыбочка исказила его бледное лицо. – Послушай: насколько я понимаю, если я буду подыхать и попрошу у тебя три сотни, ты мне их не дашь, верно?

– Меня от тебя тошнит, – сказал расстроенный отец. – Убирайся отсюда.

Уолтер вышел, насвистывая, а Адамс, когда закрылась дверь, опустился в свое старое кресло.

– Ох уж, да уж! – стонал он. – О, Бог ты мой, Бог ты мой! Путь же беззаконных жесток…[10]

Глава 16

Адамс подразумевал собственное беззаконие и собственный путь, ибо упрямый отказ сына виделся отцу одной из необъяснимых, но справедливых кар, обрушившихся на него как на отступника, избравшего такую дорогу.

– Господи боже ты мой! – стенал он, а затем, поддавшись негодованию, добавил: – Проклятущий мальчишка! Чертов идиот!

И в то же самое

Сильнее всего он сожалел, что когда-то, двадцать пять лет назад, поддавшись тщеславию и приливу нежности, выдал молодой супруге коммерческую тайну. Хотел похвастаться, кем теперь он становится и насколько король мира Д. А. Лэм доверяет его верности и способностям. Великому человеку пришла в голову идея, как он по секрету поведал юному Адамсу, «немного расширить сферу деятельности», имея в виду возможное получение прибыли от клея.

Он хотел разливать жидкий клей в пузырьки и торговать ими по низкой цене. «Такие вещи сами себя продают, – сказал он. – Сначала прибыль будет небольшая, но потом денег станет достаточно для начала рекламной кампании. Всем нужен клей, а если я предложу свой в удобной упаковке и недорого, то всякий его купит. Но это должен быть клейхорошегокачества, лучшего, и как только мы научимся его делать, будем держать рот на замке, чтобы наш рецепт не украли. В прошлом месяце ко мне заходил человек: у него есть формула, которую он пообещал мне продать, но как кота в мешке. Он слишком торопился, и я заподозрил неладное, а потом выяснил, что формула ворованная: он работал на заводе, где клей разливали в крупную тару. Но нам все равно придется сделать более качественный клей. Я собираюсь поручить это тебе и Кэмпбеллу. У тебя отличная практическая хватка, к тому же ты парень осторожный, а Кэмпбелл – талантливый химик, посему вы, мальчики, должны справиться».

Он почти не ошибся в своих предположениях. Молодые люди работали в сарае недалеко от города, куда временами заезжал их неунывающий начальник поглядеть, какое зловонное варево в очередной раз они состряпали, и вскоре у них получилось сделать то, что заказал им Лэм. Но Кэмпбелл не спешил делиться открытием с хозяином.

«Я одно не понимаю, – говорил он Адамсу. – Почему то, что мы сделали, не считается нашим? Ну да, Лэм дал нам денег на материалы, но ему это обошлось очень дешево».

«Он же нам платит, – возражал Адамс, пришедший в ужас от хода мысли напарника. – Он заплатил, мы сделали. Открытие принадлежит ему и только ему».

«Это он так думает, – безрадостно отвечал Кэмпбелл. – Представь, вот мы ему все отдадим. Патента на формулу не будет, он откроет завод и начнет загребать деньги за наш счет, потому что без нас производства не организовать, просто так это рабочим не поручишь. Хотя я могу запросить высокое жалованье, но и ты проси столько же».

Однако высокой платы, столь милой их воображению, они так и не получили. Тем же летом Кэмпбелл умер от брюшного тифа, оставив Адамса и Лэма единственными обладателями нигде не записанной формулы, и Адамс, которому нравилось тешить себя мыслью о том, насколько великий человек начнет его ценить сейчас, поведал жене о своей уверенности, что, конечно, он станет главным на будущей клеевой фабрике. К сожалению, строительство предприятия так и осталось всего лишь в планах.

Лэм рассказал Адамсу, что его успели «увлечь другой деловой идеей». Кто-то из сыновей убедил его выпускать «пастилки от кашля» под названием Джеламский бальзам, и это превратилось для Лэма в прибыльное развлечение, а большего он от подобных проектов не ожидал. Как он любил говаривать Адамсу, напоминавшему ему о клее: «Все деньги, которые обычно хочется иметь, у меня есть». К тому же клеевой заводик можно открыть в любой момент, ведь формула надежно и безопасно хранилась у них двоих в памяти.

Время от времени Адамс пытался изыскивать возможность обсудить с патроном «маленькое побочное производство клея», но годы проходили, и Лэм, потакая другим своим увлечениям, потерял всякий интерес к делу. «Может, когда и начну. А если сам не начну, передам наследникам: это, конечно, полезный актив, он чего-нибудь да стоит. Хотя не исключено, что мы вернемся к клею вместе, ты да я».

Но солнце того благословенного дня упорно не желало восходить, время летело, Адамс видел, что работодателю все больше и больше прискучивали его довольно робкие напоминания, и он совсем перестал затрагивать тему. Лэм, вероятно, вообще позабыл о прежних планах, но, к сожалению Адамса, нашелся человек, который помнил все.

– Этот клей твой, – заявила жена, когда впервые предложила использовать формулу во имя процветания его самого и семьи. – У мистера Кэмпбелла, безусловно, имелось право на часть открытия, но он умер, не оставив наследников, поэтому все принадлежит одному тебе.

– Представь, что мистер Лэм нанял меня пилить деревья, – сказал Адамс. – Их ветки в этом случае мне принадлежат?

– Он не имеет никакого права отбирать у тебя изобретение и хоронить его, – возразила миссис Адамс. – Что ему проку от клея, если он ничего с ним не делает? Кому в этом мире от этого прок? Никому на свете! И кто пострадает, если вдруг ты возьмешь да используешь его для себя и своих детей? Никто на свете! Да и что Лэм с тобой сделает, если у него вдруг хватит свинства на тебя из-за этого разозлиться? Он пальцем не пошевелил, чтобы начать предприятие, а ты сам говоришь, что и в будущем не пошевелит. Так почему тогда ты лишаешь своих детей и жену благ, которые мог бы им дать?

– Потому что я честный человек, – ответил Адамс, но она и тут нашла чем его уесть.

Адамсу уже казалось, нет на свете таких слов, какими он мог бы достучаться до рассудка жены, а все, что она с такой яростью и упрямством твердила ему, звучало полным бредом. Сам он тоже, того не замечая, пичкал ее одним и тем же аргументом, упиравшимся в право собственности:

– Представь, что он нанял меня построить дом: будет ли готовый дом моим?

– Он не нанимал тебя ничего строить. Вы с Кэмпбеллом изобрели…

– Гляди, ты даешь кухарке мясо и овощи и платишь за приготовление супа: будет ли у нее право взять и продать его? Ты прекрасно знаешь ответ!

– Я знаю одно: если старик пытается заграбастать себе твое изобретение, он все равно что ворюга!

Эти страстные споры по вопросам этики всегда заканчивались ничем, и даже когда Адамс сдался, согласия меж супругами как не было, так и не стало. Но они хотя бы перестали ругаться по этому поводу: оказавшись вместе, они мрачнели, почти ничего не говорили и оба чувствовали неловкость.

Адамс начал выходить из дома и прогуливаться по зеленому дворику, а однажды

Этот ветеран уже вернулся с работы и теперь сидел перед многоквартирником, в котором проживал; когда у обочины затормозила машина, он поднялся и с дружеским приветствием подошел к ней:

– Здравствуй, здравствуй, Вёрджил Адамс! Всегда подозревал в тебе толику авантюризма. Теперь, значит, катаешься в наемном автомобиле? Балуешь себя, а все потому, что еще, как я вижу, не выздоровел.

– Ошибся ты, Чарли Лор, я практически здоров, – сказал Адамс, выбираясь из такси и отвечая на рукопожатие. Потом попросил шофера подождать, а сам, держась за друга, проследовал к лавочке и опустился на нее. – Я уже довольно долго на ногах. Готов опять впрягаться в работу.

– Болезнь определенно тебя размягчила, – пошутил Лор. – Вот уж не ожидал, что и ты примешься кататься на такси! Насколько я помню, ты на экипажах никогда не ездил, разве что в похоронной процессии за чьим-нибудь катафалком. Что это на тебя нашло?

– Я решил открыть новую страницу в жизни, так уж выходит, – пояснил Адамс. – Дел у меня по горло, все надо утрясти побыстрее, иначе мне скоро жить станет не на что.

– Ты что такое болтаешь? Тебе бы сейчас окрепнуть да вернуться на старое место в контору.

– Ну… – Адамс замолчал, покашлял и медленно произнес: – Тут такое дело такое, Чарли Лор… Думаю, я туда больше не вернусь.

– Как? О чем ты говоришь?

– Да, не вернусь. Подумываю отпочковаться и начать собственный бизнес.

– Раздери меня черти! – Лор не скрывал удивления и принялся большим и указательным пальцами ворошить седые усы над распахнутым ртом, похожим на темную пещеру под покрытым ледяным инеем кустарником. – Никогда подобной белиберды не слыхивал! Я и так там самый древний работник, а если ты уйдешь, то из старой гвардии вообще никого не останется. И куда ты надумал податься?

– Ладно, скажу, но ты, прошу, помалкивай об этом, не хочу, чтобы кто-то узнал, пока я не открою дело: я планирую продавать жидкий клей.

Друг, по-прежнему теребя седые усы, в неодобрительном смущении воззрился на него.

– Клей? – повторил он за Адамсом. – Клей…

– Да. Я как бы уже давно обдумываю, не затеять ли что-то подобное.

– Хочешь продавать его от какой-нибудь конторы?

– Нет. Производить. Назовем это клеевым заводиком.

Лор все еще хмурился.

– Дай-ка сообразить, – проговорил он. – А сам старик разве не собирался делать нечто похожее?

Адамс наклонился вперед и принялся тереть колени, затем прокашлялся и ответил:

– Да, точно. Так и было. Когда-то, давным-давно.

– Я помню, – произнес Лор. – Он об этом, сдается мне, особо не распространялся, но в памяти всплывают слухи о некоем местечке, где ты с… как его там… по-моему, с Кэмпбеллом… Тот еще от тифа помер… Да, верно, с Кэмпбеллом… Разве старик вас с Кэмпбеллом не нанял частным образом проработать вопрос с клеем или что-то вроде того?

– Ты прав, да. – Адамс кивнул. – Я тогда тоже много чего про клей узнал.

– И с тех пор не забывал о нем, я не ошибся?

– Ну да. Держал в голове, кое-что новенькое о нем разузнавал.

Лор выглядел серьезным.

– Так, так, значит, смотри, – начал он. – Надеюсь, то, что ты затеял, никак не затронет права старика на то, что ты для него делал. Сам знаешь, какой он – либерал из либералов, широчайших взглядов и с полной свободой в действиях, и если он подумает, что задолжал кому-то хоть цент, то он, чтоб расплатиться, свою правую руку отрубит и на мясо продаст, если иного выхода не увидит; но если он поймет, что кто-то пытается его облапошить, то он обеих рук не пожалеет, лишь бы помешать этому. Ему уже восемьдесят стукнуло, он средств выбирать не станет! Не то чтоб я намекал на твой, Вёрджил, обман… Ты с дедом на короткой ноге, но даже тебе он подобного не простит. Я вот что хочу сказать: надеюсь, что у него и мысли не закрадется о возможном…

– Перестань, – перебил его Адамс. – Не верю, что он вообще об этом вспомнит, а если такое случится, то у него на меня обижаться настоящего права нет: я изменю производственный процесс, сильно улучшив клей, над которым мы с Кэмпбеллом работали.

– Это хорошо, – сказал Лор. – Без сомнения, ты знаешь, что делаешь: видит Бог, ты давно не мальчик! – Он печально усмехнулся. – Черт, но до чего же забавно… сидеть в конторе, когда тебя там уже не будет! Мы с тобой у них пережитками прошлого считаемся, молодежь на нас коситься начала, так что скучать по ушедшему придет в голову только мне… Ты старику уже доложил?

– Ну… – нехотя пробормотал Адамс. – Нет. Пока молчу. Подумал, сначала лучше с тобой посоветоваться.

– А я-то что сделать могу?

– Я решил написать ему письмо и через тебя передать.

– Боженьки! – воскликнул друг. – Почему, ради всего святого, ты сам не пойдешь и не сообщишь?

Адамс сильно смутился. Начал заикаться, кашлять, опять заикаться, сморщив лицо так, словно сейчас заплачет, но, наконец, ему удалось выдавить из себя виноватый смешок.

– Конечно, так было бы правильнее, но по какой-то причине мне кажется, что я не смогу… Не справлюсь с этим.

– Да с чего бы?

– Сложно объяснить… Представь, что ты всю жизнь проработал на одного и того же человека… Как-то неудобно говорить ему, что увольняешься… По крайней мере я на это никак не могу решиться. Нет, раз уж я настроился писать письмо, пусть так и будет, а тебя попрошу его ему передать.

– Ладно, я, пожалуй, тебе не отказывать не стану, – вежливо согласился Лор. – Но почему ты, черт возьми, не отправишь его по почте?

– Сам понимаешь, сначала оно попадет к клерку, потом к секретарше, да к кому только не попадет, – ответил Адамс. – А я хочу коснуться в нем пары деликатных вопросов: например, объяснить, что я придумал множество улучшений для производственного процесса, который помогал разрабатывать Кэмпбеллу, следуя указаниям, чтобы старик понял: это совершенной другой клей, никакого посягательства на его права не будет. Есть еще кое-что: я очень долго болел, а он все это время продолжал выплачивать мне жалованье, и, пока я лежал, набралась солидная сумма. В данных обстоятельствах я чувствую, что не могу уволиться, не расплатившись, поэтому я вложу в письмо чек, покрывающий все расходы Лэма на меня, и мне

– Хорошо, – согласился Лор. – Безусловно, лучше сделать так: передам ему письмо, расскажу тебе, как все было, если, конечно, он при мне его прокомментирует. Ты письмо уже написал?

– Нет, я привезу его тебе в конце недели. – Адамс пошел в сторону такси. – Но ты держи все в секрете, Чарли, особенно после передачи письма.

– Договорились.

– Чарли, я буду тебе очень и очень признателен. – Адамс подошел попрощаться к другу. – И сделай еще кое-что… если, конечно, ты не против. – Он говорил, а сам смотрел куда-то мимо Лора, и голос его дрожал. – Я работал… работал там много лет, хотя в последнее время пользы от меня было меньше, чем в начале, но я всегда старался честно служить нашей фирме. Если вдруг на меня там по-настоящему обидятся, ну, замолви за меня словечко… Если, конечно, захочешь.

Старый Чарли Лор заверил его, что замолвит, если будет такая возможность, а когда такси уехало, он поднялся в квартирку на третьем этаже и все время ворчал себе под нос, пока жена не спросила, что происходит.

– Старина Вёрджил Адамс, – сказал он. – Он встал на ноги после долгой болезни и, как по мне, начал вытворять такое, что лучше б он продолжал лежать в постели.

– Хочешь сказать, что он все еще болеет?

– Надеюсь,здоровьек нему вернется, – нахмурившись, пробурчал Лор.

– Так что с ним такое? Думаешь, он сошел с ума?

– Боженьки, вы, женщины, на выводы горазды! – воскликнул муж.

– А к какому выводу я должна была прийти?

– Люди могут болеть чем-то, что сказывается на их рассудке, верно? Но при этом они с ума не сходят, понимаешь?

– То есть у бедняги что-то не так с рассудком?

– Нет же, я вообще не то имел в виду, – неуверенно проговорил Лор, но объяснять дальше не стал.

* * *

Адамс посвятил остаток вечера сочинению письма, и это беспокойное занятие еще не завершилось, когда в одиннадцать часов на лестнице раздались шаги Элис. Она тихонько напевала что-то, и Адамс, не веря, прислушался; ручка застыла в руке, рот приоткрылся, словно до ушей долетали неслыханные доселе шумы. Мужчина положил ручку на промокашку, подошел к двери и высунулся навстречу приближающейся девушке.

– Ласточка моя, ты сегодня в хорошем настроении, – сказал он. – Чем занималась?

– Просто сидела на крылечке, папочка.

– Одна-одинешенька?

– Нет. Приходил мистер Рассел.

– Мистер Рассел? – Адамс притворился удивленным. – И о чем же вы до такого позднего часа толковали, чем он тебя развлекал?

Элис весело рассмеялась:

– Папа, ты меня совершенно не знаешь!

– Это почему?

– Потому что говорю всегда только я.

– Ты что, ему и словечка за весь вечер вставить не дала?

– Да нет, иногда вставлял.

Адамс взял ее за руку и погладил:

– И что он тебе говорил?

Элис счастливо взглянула на отца и поцеловала его.

– Не то, что ты думаешь!

Она засмеялась, ласково коснулась его щеки и, кружась и пританцовывая, прошла по коридору к себе в спальню, не забыв присесть в реверансе, когда закрывала дверь.

Адамс вернулся к письму с легким сердцем; с самого своего рождения Элис была отрадой для его души, как он ее сам называл: все, что он делал, было ради нее.

Он улыбнулся, взял ручку и приступил к новому черновику мучительного письма, но вскоре озадаченно замер. Казалось, Элис вполне устраивает текущее положение вещей. Тогда зачем жена заставляет его делать «этот новый шаг», которому он так долго сопротивлялся?

Ему оставалось лишь вздыхать, недоумевая. «Жизнь – штука странная», – подумал он, но отступать было поздно. И хотя рассудок противился окончательному решению, Адамс был вынужден идти вперед.

Глава 17

Утром следующего дня Адамс вновь уехал на такси и к полудню завершил все, что намеревался сделать.

То, как быстро он работал, было удивительно и примечательно. Долгие годы, пока жена давила на него, принуждая уволиться, он держал слово, данное себе, да и ей тоже, никогда не уступать; а теперь, покорившись судьбе, ему оказалось нечего планировать, потому что все планы были детально продуманы и подготовлены в его голове, словно он многократно размышлял о шаге, который, по его мнению, никогда в жизни не сможет совершить.

Иногда он мечтал увеличить доход, обменяв те немногие имеющиеся у него облигации на «небольшое помещение под аренду», если вдруг подвернется нечто выгодное; он провел множество свободных от работы часов, прогуливаясь по неимоверно разросшемуся городу и окраинам, приглядывая идеальное «приобретение». Но того, что его могло бы устроить, так и не нашлось, однако он присмотрел кое-что другое.

Не слишком далеко от его дома находился неприглядный квартал из трущоб, некогда бывший заводским районом, но пришедший в упадок. Раньше там в основном располагались мелкие предприятия: некоторые давно закрылись, не пережив банкротства или пожара, другие переехали, оставив после себя пустые корпуса. Самой приличной из этих развалюх было кирпичное здание, под крышей которого одно время работала крупнейшая фабрика района, но и это строение, надолго покинутое, выглядело немного лучше, чем после пожара. Впрочем, Адамс частенько подсчитывал, какая сумма требуется для его восстановления.

Проходя мимо, он каждый раз с интересом глядел в его сторону, хотя полагал собственное любопытство праздным и никак не связанным с реальностью. «А вот это хорошо, – думал он. – Если у кого отыщется достаточный капитал, то тут получится организовать неплохое местечко. Например, для производства клея, если, конечно, забыть о щекотливости вопроса. Впрочем, денег уйдет уйма, я бы такое не потянул в одиночку… даже если бы мне это на ум пришло».

Напротив полуразрушенной фабрики простирался пустырь в пару акров или около того; на дальнем его краю располагался длинный цех из кирпича, облепленный обрывками театральных афиш и медицинской рекламы. К нему пристроили два деревянных флигеля, после чего там оказалось достаточно места для небольшого заводика. «Здесь у меня все уместится, – размышлял Адамс как-то раз при очередном осмотре района, проходя поблизости. – Да, такое я смог бы потянуть. Будь формула клея моей, а не чужой… или будь я не столь чистоплотен в данном вопросе, я бы выбрал этот уголок, тем паче много за него не попросят. Вот за фабрику через дорогу цену бы заломили, но за это… Не думаю, что мне это дорого встанет, скорее

Потом, случайно столкнувшись со знакомым агентом по недвижимости, он навел справки – опять же, с его точки зрения, из чистого любопытства, и дела обстояли именно так, как он предполагал; разве что владельцы большого здания не хотели его сдавать, а соглашались только на продажу, да еще по такой цене, что Адамс невольно рассмеялся. Но длинный цех на ровной грунтовой площадке, как ему сообщили, можно было как купить, так и взять в аренду: хозяева мечтали «сбыть его с рук», если вдруг кто взять захочет.

И сейчас Адамс этого захотел, пусть и не увидев в том перста судьбы и не догадываясь, что некий сумрачный гений в глубинах подсознания уже давно предрек этот шаг и заранее все распланировал. Адамс приехал на такси еще раз взглянуть на помещение, после чего отправился в центр города заключать договор аренды, а домой, где его ждали жена с дочерью, успел к обеду.

– Работа движется, – сказал он им.

Он не преминул прихвастнуть своей решительностью, пояснив, что раз уж надо провернуть это распроклятое дело, «я обязан организовать все на высшем уровне». Он выглядел веселым, хотя веселость его носила немного лихорадочный характер, а когда за ним вскоре после обеда опять заехало такси, он сообщил, что собирается сделать все не только на высшем уровне, но и «чрезвычайно быстро». Элис проводила отца до входной двери, с тревогой на него посмотрела и спросила, не нуждается ли он в помощи. Адамс в ответ усмехнулся.

– Пожалуйста, позволь мне поехать с тобой, – попросила Элис. – Папа, по тебе не скажешь, что ты готов с головой нырнуть в дела, ты же только-только стал выздоравливать. Прошу, разреши сопровождать тебя на случай, если понадобится помощь… Вдруг ты почувствуешь себя хуже, тогда я о тебе позабочусь.

Адамс отклонил предложение, однако под ее давлением положил пузырек нашатыря в карман и пообещал использовать, если ощутит «слабость или что-то еще в этом роде». Он опять уехал, а на следующее утро в цехах уже трудились люди, хотя его и пугало жалованье, которое он пообещал им платить.

Он контролировал каждую деталь подготовительного процесса, подстегивая рабочих собственным примером и наставлениями, и в итоге получил несколько отказов совершать операции под его присмотром и одно увольнение, причем незамедлительное.

– Вы, капиталисты, воображаете, что человеку больше нечего делать, как ломать себе хребет, чтоб вы потом деньжищами расшвыривались, – громко заявил уволившийся. – Поберегитесь: заря пролетариев взойдет, и этот день близок, очень близок!

Но капиталист уже не слушал, удалившись на поиски человека, желающего занять место этого оратора.

К концу недели Адамс решил, что все вполне бодро движется вперед и немудрящее оборудование, необходимое для производства, практически готово. Однако прерываться на выходной день не хотелось. Как Адамс сообщил дочери, предположившей, что свободный день пойдет на пользу здоровью, ему не нужна никакая передышка.

Вечером того же дня он направился пешком к многоквартирному дому, в котором проживал Чарли Лор, и отдал другу письмо для личного вручения главе «Лэм и компания».

– Чарли, буду премного тебе благодарен, если ты отдашь бумагиличнов руки шефу, – подчеркнул он, уходя. – И не забудь рассказать, если он что-то про письмо скажет… И еще… Помнишь, ты обещал при случае замолвить за меня словечко?..

Старик Чарли заверил, что сделает все возможное, а когда миссис Лор, услышав звук закрывающейся двери, вышла скухоньки, задумчиво произнес:

– Кожа да кости.

– Это ты про мистера Адамса? – уточнила жена.

– Про кого еще-то? – ответил он. – Про куропатку с обоев, что ли?

– Совсем плохо выглядит?

– Мне он не понравился, – проговорил муж. – Впрочем, мелкие да тощие парни частенько отличаются выносливостью. Он опять зайдет к нам в понедельник.

– Сам сказал?

– Нет. Но зайдет, вот увидишь. Примчится узнать, как отреагировал большой босс, когда я письмо передал. Думаю, я тоже был бы сам не свой на его месте.

– Ты-то с чего? И почему мистер Адамс должен волноваться?

Лор решил проявить сдержанность, естественную для мужчины, обнаружившего, что разговор по душам с женой внезапно оборачивается странными выводами с ее стороны.

– Ладно, пустяки, – сказал он. – Конечно, любой человек, начавший свое дело, будет некоторое время нервничать. Но завтра вечером он опять постучится в нашу дверь, помяни мое слово.

Предсказание сбылось: Адамс явился с визитом как раз тогда, когда миссис Лор относила накухонькугрязные тарелки после ужина, но у Лора мало что нашлось рассказать ему.

– И звука не проронил, Вёрджил, ни единого. Я занес письмо в кабинет и отдал ему в руки, а он просто сел, прочитал – и все. Я уж стоял там, стоял, а он ко мне боком сидел и ни разу не повернулся, поэтому новостей у меня нет. Мне лишь известно, что письмо прочитано.

– Хорошо, но послушай, – нервно произнес Адамс. – Как бы…

– Что, Вёрдж?

– Ну, что он сказал, когдазаговорил.

– Он ничего не говорил. По крайней мере пока я был в кабинете. Просто сел и прочитал. Медленно читал. Дошел до конца, вернулся к началу и прочитал еще раз. К этому времени там успело собраться несколько человек, и я был вынужден уйти.

Адамс вздохнул и неуверенно уставился в пол:

– Ну, Чарли, тогда я пойду домой. Ты не обманываешь, что не понял, о чем он, например, подумал?

– Вообще никаких предположений. Вёрдж, я тебе рассказал все, что знаю.

– Ясненько, – печально пробормотал Адамс. – Я тебе весьма признателен, Чарли Лор, весьма-весьма. Спокойной ночи.

И он, смущенный и расстроенный, ушел.

По дороге домой Адамс много размышлял, поэтому шел медленно и даже пару раз застывал неподвижно, сам того не осознавая, а дойдя до края тротуара и сворачивая на коротенькую дорожку через двор, он остановился на целую минуту. Постояв так, он грустно прошептал:

– Ох, знать бы заранее. Знать бы заранее, что ему там в голову придет.

Его вернул в реальность смех, доносящийся с крыльца.

– Папа! – весело воскликнула Элис. – Что ты там стоишь и бормочешь?

– Ласточка моя, ты здесь? – спросил он, направляясь к дому.

Ему навстречу со стула поднялся долговязый мужчина.

– Папа, это мистер Рассел.

Мужчины пожали друг другу руки, и Адамс пробубнил:

– Приятно познакомиться.

Они смотрели друг на друга в тусклом свете, льющемся сквозь матовое стекло двери. Молодой человек показался Адамсу сильным, модным и вежливым, а Рассел увидел сухонького старичка в мешковатом деловом костюме, с седыми усами, беспокойным взглядом умных глаз и радушными манерами.

– Чудесный вечер, – продолжил Адамс, отпуская руку гостя. – Чудесное время года, только вот не всегда погода радует, климат тут такой. Ладно… – Он прошел к

Элис рассмеялась:

– Полагаю, это самый старомодный человек в городе, и вы его чрезвычайно впечатлили, я-то уж заметила!

– Что за чушь! – сказал Рассел. – Кого вообще я могу впечатлить?

– Многих. Думаете, раз вы тихий, так и впечатлить никого не можете? Да вы сами не понимаете, какое впечатление производите. Мы, болтуны, все время только и делаем, что работаем на вас, молчунов.

– Конечно, мы всего-навсего зрители.

– Всего-навсего! – отозвалась она. – Мы только и живем ради вас, мы без вас жить не можем.

– Хорошо, если так, – сказал Рассел. – Это стало бы для нас обоих новым опытом, вы не находите?

– Вряд ли меня устроит такое, – легкомысленно прощебетала Элис. – Что-то мне подсказывает, что, когда закончится это лето, я еще поскучаю по вечерам, проведенным с вами. Мне точно будет их не хватать, заранее спасибо!

– Неужели вечера непременно закончатся? – спросил он.

– Все когда-нибудь заканчивается, разве нет?

Рассел улыбнулся.

– Давайте не будем заглядывать так далеко вперед, – предложил он. – Кто нас заставляет загодя думать о кладбище?

– Я и не думала. – Элис покачала головой. – Но наши летние вечера закончатся раньше, мистер Рассел.

– Почему?

– Боже мой! Вот оно – лаконичное красноречие: все сумели обозначить одним лишь словом! Забудьте, я не собираюсь сваливать это на вас. Однако отвечу: у меня есть нечто вроде дара предвидения, я всегда предугадываю грядущее.

– Бывает, – сказал он. – По-моему, такое есть у каждого, по крайней мере так кажется, ведь мало кто удивляется тому, что в итоге происходит. Возможно, все потому, что жизнь не очень похожа на театральную пьесу и многое приближается так постепенно, что мы успеваем свыкнуться.

– Нет, я уверена, что способна предвидеть более отдаленные события, – серьезно настаивала девушка. – И я не верю, что этим летним вечерам суждено длиться долго. Что-то этому помешает… кто-то помешает… кто-то что-то кому-то расскажет…

– И что с того?

Она чуть дрогнула и пожала плечами.

– Это вас изменит, – сказала она. – Я практически не сомневаюсь, что впереди меня ожидает нечто злое. После чего вы посмотрите на происходящее… другими глазами.

– Да что такое вы говорите!

– Вот увидите, – твердила она. – Я точно знаю, приближается что-то плохое!

– Кажется, вы вбили себе в голову совершенно нелестные мысли по поводу моей персоны, – заметил он.

– Неужели? Я вижу все как есть! В чем проблема?

– По-моему, вы представляете меня сделанным из какого-то хлипкого материала, подуй легкий ветерок – и я сломаюсь. Я вовсе не такой, каким вы меня видите, и если все дело в страхе перед людьми, готовыми совершить то, что мы лучше совершим сами, то бояться надо не вам, а мне. Мне стоит опасаться сплетника, который расскажет вам такую историю, после которой вы сразу поверите, что я профессиональный лжец.

– Нет. Мы оба знаем, что такого про вас не скажут. Мы оба знаем, что вы человек, о котором говорят только хорошо. – Она подняла руку, пытаясь заставить его не рассмеяться. – Что уж там, вы и впрямь хороший! Разве только чуть-чуть пококетничать любите, но у большинства молчунов имеется такая слабость… Так вышло, что вас все кругом нахваливают. Даже если это не так, то я об этом все равно не узнаю. Я как-то упоминала, что сейчас я личность непопулярная: ко мне больше никто не приходит. Единственный мужчина, который забегал ко мне за последний месяц, это страшный толстый коротышка Фрэнк Даулинг, но я велела ему передать, что меня нет дома. Видите, никто не сможет поведать мне, какой вы злодей.

– Тогда у меня для вас новость, – сказал Рассел. – Я ни от кого ничего про вас не услышу. Вас при мне даже не упоминают.

Элис издала комический крик ужаса:

– Меня поглотило забвение! Вероятно, я запамятовала, что сейчас в городе чуть не полмиллиона жителей. Значит, тут есть о ком поговорить, кроме меня?

– Только я ни о ком больше говорить не хочу. Тем не менее количество живущих здесь людей должно сослужить вам хорошую службу: оно освободит ваш разум от тягостной ноши. Да и я не совсем тот человек, каким вы меня считаете. Я лучше.

– И каким человеком я вас считаю?

– Таким, на которого разговоры воздействуют больше, чем поступки.

– То есть вы не такой?

– Не такой, – подтвердил Рассел. – Если вы захотите завершить наши летние вечера, вам придется самой меня прогонять.

– Кто-то другой для этого не сгодится?

– Нет.

Элис молча сидела, наклонившись вперед и упершись локтями в колени: она сцепила пальцы рук и прижала их к губам. Все еще не двигаясь, она прошептала:

– А я… и не собиралась!

Она опять замолчала, он тоже ничего не говорил, лишь смотрел на нее, и ему этого вполне хватало. Она вела себя так, как ведут себя только красивые девушки, но она и была красива, особенно в тусклом свете, создающем вокруг нее особый ореол. Возможно, такая красота мимолетна и навеяна любовными признаниями, которые чуть не сорвались с их уст, но красота присутствовала, и, хотя ее очарование в любой миг могло развеяться, тот, кто ее все же увидел, уже не мог позабыть ни ее, ни тот час, когда она его посетила.

– О чем вы думаете? – спросил Рассел.

Элис откинулась на спинку стула и ответила не сразу:

– Не знаю, я вообще сомневаюсь, думала ли я о чем-нибудь. По-моему, нет. Разве что почувствовала грусть и счастье одновременно.

– Даже так? Откуда же взялась грусть?

– Сами не догадываетесь? – спросила девушка. – Одни лишь маленькие дети могут быть счастливы без оговорок. Когда мы становимся старше, наши самые счастливые моменты всегда чем-то омрачены, подобно этой минуте: будто кто-то наигрывает печальный мотив – такой сладкий… и такой грустный!

– Но что делает его печальным для вас?

– Понятия не имею, – чуть веселее произнесла она. – Может, все из-за глупого предчувствия, которое нередко ко мне приходит. Может, так, а может, все из-за бедного папочки.

– Какая же вы смешная, но восхитительная девчонка! – Рассел улыбнулся. – А отцу-то вашему гораздо лучше, если он разгуливает по вечерам!

– Он слишком много ходит, – сказала Элис. – И по улице, и по своему новому заводу. Его уже не остановить. – Она рассмеялась и покачала головой. – Если уж человек решил стать мультимиллионером, то никакая семья тому не помеха. Будет ходить, сколько ему заблагорассудится, и никого не послушает.

– Согласен, – рассеянно произнес Рассел, а потом наклонился вперед. – Жаль, что вы не хотите объяснить мне, почему к вашему счастью примешивается грусть.

Пока Элис проливала свет на данную ситуацию, человек с амбициями стать мультимиллионером лег в постель,

«Если б только знать, – вертелось в его голове. – Мнеправданужно знать, что он обо всем этом подумал».

Глава 18

Эта мысль никогда не покидала его, даже если он с головой уходил в работу; шли дни, а она никуда не девалась, и он стал сильно из-за этого раздражаться.

– Сдается мне, я самый большой дурачина на этом свете, – однажды вечером, сидя в гостиной, сказал он супруге. – Будто у меня других забот нет, только волноваться из-за того, что там думает великий Лэм. Все равно этим делу не помочь: снявши голову, по волосам не плачут. Так почему это не дает мне покоя?

– Скоро оно позабудется, Вёрджил, – заверила мужа миссис Адамс.

Она стала ласковой и заботливой, и впервые за многие годы он сам спустился вниз посидеть и поболтать с ней после окончания рабочего дня. Однако он старался избегать ее взгляда после того, как обмолвился: «Да, я тебя не виню. Ты заставила меня так поступить не из каприза… Что ты могла поделать?»

– Да, но почему-то никак не забывается. Сегодня днем я объяснял рабочим, какими хочу видеть емкости, и почувствовал себя абсолютным идиотом, когда вдруг подумал: «Занятно, что они все молчат о том, как он к этому отнесся». И я почти ляпнул такое вслух… Но ведь и правда занятно, что никто ничего мне не говорит!

– Вёрджил, ты же понимаешь, что это означает, да? Это значит, что он никому ничего не сказал. Не кажется ли тебе, что ты сам себя накручиваешь?

– Возможно, так и есть, – пробормотал он.

– Конечно, так и есть, – отрезала жена. – Ты просто не в силах осознать, какой это для него пустяк. Ты ему уже тысячу лет про клей не напоминал, он, видимо, про него вообще позабыл.

– Зря ты на это надеешься, он не склонен такое забывать. Делает вид, что забыл, а сам-то помнит.

– Если бы он про клей думал, ты про это наверняка бы услышал.

Муж покачал головой:

– В том-то и дело! Почему он ни разу со мной не связался?

– Вёрджил, ты слишком мнителен. Посмотри на Уолтера: если мистер Лэм затаил на тебя зло, почему тогда Уолтер по-прежнему на него работает? Разве Лэм не уволил бы его?

– Проклятый мальчишка! – буркнул Адамс. – Попросись он ко мне сейчас, я бы его не взял. Отчего он вырос настолько своевольным?

– Но разве у него нет права выбирать, чем он хочет заниматься? – спросила жена. – Полагаю, он предпочитает держаться за место, которое выглядит понадежнее. Как только он увидит, что твой завод приносит доходы, быстренько переметнется к тебе.

– Ему бы мозгов побольше, – сердито проговорил отец. – Заявил мне, что хочет три сотни долларов бонуса авансом, а была бы голова на плечах, понимал бы, как я нуждаюсь в каждом пенни!

– Забудь, – сказала миссис Адамс. – Он к тебе еще вернется и будет рад такой возможности.

– Но ему придется меня умолять! Я его назад так просто не приму.

– С Уолтером все будет в порядке, не волнуйся. Но как ты не поймешь, Вёрджил, – раз Уолтера не уволили, то Лэм на тебя не в обиде.

– Именно этого я не понимаю. – Адамс нахмурился. – Единственное объяснение, которое у меня есть, заключается в справедливости мистера Лэма, а он, позволь заметить, один из самых справедливых людей на земле, поэтому-то Уолтера не увольняет. Впрочем, он может знать… – угрюмо закончил Адамс, – да, может знать и иное: я чувствую себя гораздо большим подлецом оттого, что он держит моего мальчика у себя на жалованье после оскорбления, которое я ему нанес.

– Хватит, успокойся. Нельзя оскорбить человека, спасая свою жизнь. Все это понимают.

– Все должны знать – я не хотел ранить его, но мир устроен так, что иногда мы делаем то, чего не хотим. – Он умолк, размышляя. – Конечно, есть лишь одно объяснение, почему Уолтер все еще там: Лэм пока не заметил его присутствия. На него работает много народа, вряд ли он знает нашего сына в лицо.

– Да перестань же ты об этом думать. Ты только беспокоишься и все. Разве не понимаешь?

– Как же, не понимаю! – Он тихо усмехнулся. – Все я знаю – и получше остальных! Вот ведь потеха: думаешь и думаешь о какой-нибудь пакости, сделать ничего не можешь, но упорно продолжаешь мучить себя!

– Но зачем? – спросила жена. – К чему это, Вёрджил, если ты не сделал ничего плохого? Ты сам хвалился, как серьезно усовершенствовал производственный процесс и насколько мало он теперь напоминает прежний: у тебя действительно есть на него право.

Когда Адамс сдался, он сумел убедить себя, что это так: посчитал необходимым в том увериться, но где-то в глубине души все еще сомневался, и именно сомнение доставляло ему сейчас наибольшее беспокойство.

– Да, я понимаю, – проговорил он. – Все верно, но я никак не могу отделаться от чувства, что в основу положен едва ли не тот же самый принцип… Даже больше: тот же самый, и Лэм когда-то заплатил нам с Кэмпбеллом за его разработку. Честно говоря, разницы никто не заметит: я всего лишь улучшил то, что было тогда, не изменяя сути. Безусловно, некоторые скажут, модернизация процесса дает мне на него право целиком и полностью, именно это я хотел ему написать тогда, но побоялся, что он примет мои слова за попытку извиниться перед ним, и я так ничего про это не написал. Составляя письмо, я ежеминутно волновался: если он примет мои слова за никчемные оправдания, то станет думать обо мне еще хуже.

С тех пор как миссис Адамс обнаружила, что все-таки настояла на своем, в глубине ее глаз поселилась непрекращающаяся тревога, и, хотя она чувствовала, что лучше ее скрывать, и потому старалась не смотреть в лицо мужу и детям, в минуты рассеянности она себя выдавала. Нервно глядя на супруга, она сказала дрожащим голосом:

– Но что такого он может против тебя замыслить? Хоть я и мысли не допускаю, что он затаил обиду, но ты сам уверял меня, Вёрджил, что к тебе не подкопаться.

– Да, – медленно произнес муж. – Я не вижу, каким образом он сможет меня прижать. Все хранилось в тайне, но патент не был получен: такие вещи не патентуются. Я прикидывал, что́ он сможет сделать – если, конечно, ему придет это в голову, – но так и не понял, каким образом в нашей ситуации

Жена поглядела на Адамса с облегчением.

– Так я и знала, – сказала она. – Больше всего я переживала из-за Элис, потому как на молодых людей воздействовать легче. Но тут дело касается бизнеса, и что такого, если мистер Лэм все же о нем заговорит? Ничего особенного не произойдет. И на производство не повлияет, и сильно семью не заденет. Но он все-таки ничего не предпринял.

– Нет, кажется, пока ничего. – Адамс вновь печально вздохнул. – Но я все равно многое бы отдал, лишь бы залезть в его голову!

До того как сдаться, он полагал немыслимым воспользоваться технологией в личных целях, думая, что в этом случае умрет от неодолимого стыда. Но стыд в нашем мире вещь наиредчайшая: нынешние чувства Адамса сводились к неугасимому любопытству по поводу реакции бывшего начальника. Это походило на безумие: он не хотел узнавать, что думает Лэм, от самого Лэма; одновременно с этим Адамс до сумасшествия боялся увидеться со стариком наедине. Он мог лишь случайно и неожиданно столкнуться с ним, поэтому, покуда его носят ноги, намеренно и методично старался избегать встреч, и стал бы это делать, даже если бы Лэм собственной персоной явился к нему домой.

Однако люди могут встретиться нежданно-негаданно, и Адамс, когда случалась необходимость наведаться в центр города, старался держаться подальше от «оптового района». Как-то раз он все же увидел Лэма: тот ехал мимо него на автомобиле домой к обеду, но Адамс, затерявшийся в толпе на тротуаре, остался незамеченным. Тем не менее его продолжало немного трясти от ужаса и часом позже в трамвае по пути обратно в свои цеха.

Адамс работал беспрерывно и видел работу даже во сне: он всегда просыпался с мыслями о планах и оттого понимал, что творилось у него в голове, пока он находился в объятиях Морфея. Эти непрестанные думы не давали производственному процессу застояться, и все двигалось полным ходом, хотя приходилось платить рабочим высокое жалованье за недолгий трудовой день. «Завод пожирает мои деньги», – жаловался Адамс, и, когда в цехах только-только установили чаны и котлы, он действительно успел потратить едва ли не весь капитал; впрочем, теперь у него имелось не одно оборудование, но и запас сырья – и вправду сырого. Заводик был готов начать производство, и Адамс не сомневался, что его банк охотно будет «держать процесс на плаву».

Спустя шесть недель после подписания договора аренды запустили производство клея. Из всех помещений повалил жутчайший запах и, подобно извивающимся змеям, расползся по всему кварталу. Стоило улыбающемуся пешеходу, наслаждающемуся свежим воздухом, свернуть за угол, как улыбка слетала с его лица, а прогулочный шаг превращался едва ли не в бегство. Но в этом старом районе жили практически одни только цветные, и, хотя вонь им тоже не нравилась, они нашли, чем себя утешить. Настроенные на философский лад, они воспринимали происходящее как естественные капризы природы и не пытались ни сбежать, ни изменить положение к лучшему, а просто научились стойко терпеть все, что приносит ветер. Они даже смогли использовать ситуацию для обогащения речи стилистическими оборотами, коими их племя по глубинной своей натуре любит сдабривать акты коммуникации: они смаковали соответствующие метафоры, сравнения и инвективы, посему можно предположить, что они находили в тех ароматах особое удовольствие. Но человек, по воле которого теперь пах район, в день открытия завода пришел вечером домой и первым делом принял горячую ванну, после которой надел все чистое. А запах по-прежнему преследовал его, и Адамс спросил жену, не замечает ли она «чего-то такого».

Миссис Адамс улыбнулась и поинтересовалась, что именно он имеет в виду.

– Мне кажется, будто я весь провонял клеем и никак не могу отмыться, – признался муж. – Пахнет?

– Нет! С чего ты так решил?!

Адамс рассмеялся, но несколько неуверенно, а затем повторил, что этот «чертов клей» навсегда к нему приклеился. После ужина в сумерках он вышел во двор и принялся вышагивать туда-сюда, но то и дело останавливался и, задрав голову, подозрительно принюхивался к воздуху.

– Элис, ты ничего не чувствуешь? – спросил он дочь, сидящую на крыльце в нарядном платье в ожидании гостя.

– Что я должна почувствовать, папочка?

– Проклятую вонь от клея.

Элис сделала то же, что и мать, – улыбнулась и ответила:

– Нет! Что за глупости?! Завод в двух милях отсюда!

– Совсем-совсем не пахнет? – настаивал он.

– Совершенно! Воздух сегодня чудеснейший, папочка!

Но Адамсу он таковым не казался, ибо старик был уверен, что чувствует легкое амбре. Он думал, насколько далеко распространился запах и не добрался ли до Д. А. Лэма, вышедшего прогуляться на свою лужайку в миле на север от них. А если тот унюхает что-то, поймет ли он, откуда пахнет? Адамс сам засмеялся от такой чуши, но в носу по-прежнему стоял смрад. Словно весь город провонял его заводом.

Как бы то ни было, клей варился, цеха гудели.

– Кажись, мы не только вонищей всю округу всполошили, – однажды утром заметил бригадир.

– В смысле? – не понял Адамс.

– Та здоровущая развалюха через дорогу, – пояснил мужчина. – Никто б не подумал, что ее в порядок приводить будут. Однако ж там ремонт начался, молотки стучат. Думаю, это вы все в движение привели, вы первый за десять лет поняли, что район не такой уж пропащий.

Польщенный Адамс тут же вышел на улицу и услышал, как на фабрике громыхают молотки и визжат пилы: плотники с риском для жизни чинили прохудившуюся крышу. Адамс пересек земляной двор перед своими цехами, перешел на ту сторону улицы и дружелюбно заговорил с человеком, меняющим разбитые стекла на первом этаже:

– Эй! Что за шум-гам?

– Вроде как ремонтируем, – ответил рабочий. – Ох и дел тут накопилось.

– Еще бы.

– Да, сэр, тут трудиться и трудиться. Люди на всех четырех этажах и на крыше. Чинят!

– А для кого чинят-то?

– Господи! Кто ж его знает? Для какой-то большой промышленной корпорации.

– И что тут будет?

– Слыхал я, – ответил рабочий, – то бишь поговаривают, опять масло делать начнут. В любом случае надеюсь, что вонять будет поменьше, чем от клеевого завода вон там, но мне-то все равно пока тут отираться, как ни крути!

– Нормальный здесь запах, – сказал Адамс. – Скоро привыкнете.

– А сами-то вы привыкли? – с сомнением спросил мужчина. – Послушайте! Был я во Франции и рад, что фрицы до такого не додумались, а

Адамс засмеялся и вернулся обратно в цех.

– Кажется, мой бригадир не ошибся, – сказал он жене вечером, не скрывая довольства. – Как только кому-то в заброшенной местности придет в голову открыть производство, тут же появляется еще одно. Мне это даже вроде как на руку: поможет местности выглядеть более оживленной и процветающей, когда придется в банк за займом обращаться, а мне очень скоро за ним идти. Я действительно иногда подумывал, что, если все пойдет своим чередом, а пока все так и есть, я захочу расширить бизнес и, вероятно, арендую ту фабрику сам; впрочем, вряд ли кто продержал бы здание пустым два или три года и нас дождался; к тому же если нам понадобятся еще постройки, то на площадке перед цехами места достаточно. Но сейчас все лучше не придумаешь: сегодня я нанял несколько девушек разливать клей по пузырькам, все цветные, лет им по шестнадцать – двадцать. Немного погодя куплю специальную машину для разлива, но это когда мы начнем прибыль получать, а пока полдюжины девушек вполне управятся с задачей вручную. У нас там получается настоящий клеевой заводик. Да, подумать только, настоящий завод!

Он прищелкнул языком, развеселившись; миссис Адамс успела позабыть, каков он в хорошем настроении. Она робко накрыла его руку своей. После ужина супруги, прихватив два стула, вышли на улицу и сидели вместе в поздних сумерках, держась подальше от «переднего крыльца», пока еще свободного: Элис переодевалась у себя в комнате.

– Милый, – сказала миссис Адамс, осмелившись не только положить свою руку на его, но и вернуть к жизни давно позабытое обращение, – как же здорово видеть тебя полным оптимизма. Может, когда-нибудь ты в конце концов допустишь, что я оказалась права. Все так славно складывается, жаль, что ты не сделал этот… этот шаг… раньше. Сам-то как считаешь, Вёрджил?

– Ну, если бы я раньше имел подобные намерения, не исключено, что все бы и тогда получилось. Я вполне допускаю твою правоту, ведь работа и впрямь спорится, к тому же, как по мне, товар будет продаваться. Вряд ли что-то способно этому помешать. Дела в порядке, и если… если… – Он умолк.

– Что – если? – вдруг встревожившись, спросила жена.

Он неловко улыбнулся, будто собираясь признаться в некой странности.

– Забавно, но я… Да, как-то нелепо, но я не перестаю думать о запахе. Я на заводе так привык к нему, что перестал замечать. Но стоит мне выйти на улицу, как он начинает меня преследовать. Скажи честно, ты его чувствуешь?..

– Вёрджил! – Миссис Адамс подняла руку, словно желая с укором стукнуть его. – Перестань нести эту чушь!

– Нет, конечно, это ничего не значит, – проговорил муж. – Какой там запах, человек еще и не такое пережить способен. Не это меня волнует.

– Надо думать – ведь ничем особенным не пахнет.

– Ладно, – произнес он. – Дело в том, что я не испытываю угрызений совести, хотя предполагал, что буду. Сам не знаю, зачем я признался тебе в этом.

Миссис Адамс была глубоко тронута словами мужа, поэтому ответила с нежностью в голосе:

– Успокойся, любимый! Разве я тебе не твердила, что ты сам за себя порадуешься, когда все начнешь?

Адамс смущенно закашлялся, затем набил и зажег трубку.

– А меня это озадачивает, – медленно произнес он. – Да уж, загадка так загадка.

– В чем загадка-то?

– Как по мне, чуть не во всем.

Вдруг до их ушей донеслось пение, раздающееся со второго этажа. Свет в окне комнаты Элис потух, и дочь, все еще напевая, спускалась ждать друга на переднее крыльцо. «Mi chiamano Mimì»[11], – мурлыкала она, и от ее нежного голоса замирало сердце. Родители молча слушали, пока песню не прервал скрип проволочной ширмы, прикрывающей переднюю дверь: Элис вышла из дома.

– Ох и хорошо поет наша девочка! – сказал отец. – Что-то я не припоминаю, получалось ли у нее это делать лучше, чем сейчас.

– Она неспроста так хорошо запела, – откликнулась жена.

– Я догадался, – со вздохом продолжил отец. – Да, догадался. Думаешь…

– Влюбилась в него по самые уши!

– Так я и понял, – согласился Адамс, задумчиво посасывая трубку и слегка похмыкивая, одновременно весело и печально. – Впрочем, нам от этого не легче, да ведь?

– С чего бы, Вёрджил?

– Мы барахтаемся что есть сил, – сказал он, – чтобы ради нее дела поправить, и каков итог? Она просто продолжает делать то, что делала раньше, и сейчас того и гляди выпорхнет из гнездышка, оставив нас с тобой! Чем не загадка? Над ней я тоже голову ломаю.

– Ну, до планов на будущее у них еще не дошло.

– Но ты сама только что…

Миссис Адамс принялась отнекиваться:

– Помолвки-то не было. Она, конечно, состоится – он тоже по Элис с ума сходит, как она по нему, но…

– И что тогда не так?

– До седых волос дожил, а ума не нажил! – воскликнула жена и встала со стула. – Я-то пока помню.

– Что ты помнишь? О чем я, старый дурак, тебе напомнил?

– Забудь! – Она рассмеялась. – Ты-то тут при чем? Я про свое думаю. Насколько я понимаю, жених-то к нам в дом даже не заходил!

– Не заходил?

– Насколько мне известно, нет, – сказала женщина. – И мы, конечно, должны… – Она замешкалась, решая.

– Что мы должны?

– Кажется, мне надо срочно поговорить с Элис, – произнесла миссис Адамс. – Он редко приходит сюда так рано, полагаю, я успею.

И она устремилась прочь, оставив мужа разгадывать загадки.

Глава 19

Элис тихо напевала, когда мать, появившись из-за угла дома, подошла к ней в полумраке.

– Какой же сегодня прекрасный вечер! – сказала дочь. – Почему лето не может продолжаться круглый год? Мама, ты когда-нибудь видела такие же красивые сумерки?

Миссис Адамс улыбнулась и ответила:

– В твоем возрасте видела, потом – нет.

Элис задумалась:

– Когда я стану старше, вечера потеряют свою привлекательность?

– Ну, они просто будут другими.

– Точно? Так всегда случается?

– Возможно, ты не такая, как я, – грустно произнесла миссис Адамс. – Нет, ты не такая, Элис. Ты заслуживаешь…

– Ничего я не заслуживаю. Ничегошеньки – и знаю об этом. Но сейчас у меня есть многое… больше, чем я могла бы получить. Мама, я… я совершенно счастлива!

– Солнышко ты мое!

Обрадованная миссис Адамс попыталась поцеловать девушку, но та отстранилась:

– Я совсем не то имела в виду. Мам, нет, я не собиралась признаваться, что помолвлена. Ничего подобного. Просто… видишь, как прекрасен мир, хотя я – ох! – постаралась все испортить.

– Ты?! – не поверила миссис Адамс. – Ты что-то испортила?

– Всякие мелочи. Тысячу мелких… Да к

– Он продолжит обожать тебя. И чем лучше начнет узнавать, тем сильнее будут его чувства.

Элис покачала головой:

– Он не из тех, кто обожает. Совсем не такой. Он глубже…

Но миссис Адамс ничуть не интересовал подобный анализ, и она сразу перебила дочку:

– Кажется, нам с отцом пора проявить к нему внимание. Я сейчас сказала папе, что, насколько мне известно, твой друг ни разу не заходил в наш дом.

– Ни разу, – грустно подтвердила Элис. – Это правда. Разве что по вечерам мы сидим тут на крыльце… Даже пару раз под мелким дождиком сидели. Здесь гораздо приятнее.

– Мы, конечно же, должны с этим что-то сделать, – заявила мать.

– Что именно?

– Я подумала… – Миссис Адамс немного помолчала. – Вероятно, больше не стоит тянуть с приглашением на ужин.

Эта идея не воодушевила Элис; больше того, девушка с тревогой и грустью в голосе спросила:

– Мам, а это обязательно? Ты действительно так считаешь?

– Действительно. Именно так я считаю.

– Неужели нельзя… ну, подождать еще немножко?

– Все уже выглядит странно, – отрезала миссис Адамс. – Негоже молодому человеку заходить к нам настолько часто, как делает он, и не увидеться с твоими родителями. Нет. Мы обязаны что-то предпринять.

– Но почему сразу ужин? Во-первых, я не хочу никого приглашать. Во-вторых, мне и пригласить-то некого.

– Я не собираюсь устраивать прием, – объяснила мать. – Я всего лишь предлагаю позвать его поужинать вместе с нами. Малена Бёрнс, та мулатка, может все приготовить и привести с собой официантку. Купим цветов, поставим на стол и в гостиную. Хоть завтра, хоть в какой другой день, пока твой отец в благодушном настроении. Малену я сегодня видела и намекнула, что скоро нам, вероятно, понадобятся ее услуги. Она ответила, что на этой неделе свободна, я могу предупредить ее сегодня же. Представь: вот он придет, а ты его на завтрашний ужин позовешь. Все будет замечательно, не сомневайся. Хватит волноваться об этом.

– Да… но… – Элис колебалась.

– Как ты не понимаешь, насколько странным все выглядит со стороны? Пора что-то делать, – настаивала мать. – Как будто мы какие-то нищие. Нельзя больше тянуть время.

Элис с тяжелым сердцем согласилась:

– Ладно, я спрошу, раз, по-твоему, это необходимо.

– Вот и договорились, – сказала миссис Адамс. – Я позвоню Малене, а потом сообщу отцу.

Она вернулась назад к мужу и застала его в перевозбуждении: перед ним в темноте стоял Уолтер. Адамс настолько потерял самообладание, что чуть не кричал на сына.

– Тихо, тихо! – проговорила женщина, приблизившись. – Вас на переднем крыльце слышно.

– Мне все равно, слышно там или нет, – резко оборвал ее Адамс, но заговорил уже не так громко: – Хочешь знать, о чем мальчишка меня попросил? Я-то думал, он пришел, потому как наконец мозгами шевелить начал или у него совесть проснулась, когда понял, что творит с собственной семьей! Думал, скажет, что пойдет ко мне на завод работать. Нет, мэм, ничего подобного!

– Воистину, – хмыкнул Уолтер. В темноте его лица не было видно, он не двигался, казался апатичным и говорил тихим голосом. – Нет, я не этого хочу.

– Ты продолжаешь работать в том месте, – рявкнул отец, – когда мог бы принести хоть немного пользы семье. А единственная причина, по которой тебя оттуда еще не выгнали, заключается в неведении мистера Лэма, что ты все еще там работаешь! Погоди…

– Ты ошибаешься, – спокойно сказал Уолтер. – Он знает, что я там. Мы говорили с ним вчера, он спросил, как я справляюсь с работой.

– Сам спросил? – изумился Адамс, кажется, не поверив сыну.

– Да. Сам.

– Что он еще тебе сказал, Уолтер? – быстро спросил отец.

– Ничего. Просто пошел дальше.

– Наверное, он не знал, кто ты такой, – заявил Адамс.

– А вот и знал. Он назвал меня по имени и фамилии.

Услышав это, Адамс замолчал. Уолтер, повременив немного, поинтересовался:

– Так ты что насчет меня надумал? О том, что мне нужно?

– Что тебе нужно, Уолтер? – спросила мать, так и не дождавшись ответа мужа.

Уолтер немного помолчал и проговорил все тем же невозмутимым тоном, хотя и с легкой хрипотцой в голосе:

– Мне нужны триста пятьдесят долларов. Ты б его заставила мне их дать, если можешь.

Тут Адамс нашел слова.

– Угу, – с горечью начал он. – Вот что ему надо! Он не хочет делать того, о чем я его прошу, и вместо этого требует триста пятьдесят долларов! И все тут!

– Что происходит?! – воскликнула мать. – Уолтер, зачем тебе такие деньги?

– Мне они нужны.

– Но на что?

– Просто нужны. – Спокойствие и хрипотца в голосе никуда не исчезли.

– Так объясни нам…

– Нужны.

– Я тоже не могу от него добиться чего-то большего, – сказал Адамс. – Видимо, он полагает это свое требование достаточным для получения денег!

В хриплом голосе послышалась легкая дрожь.

– У тебя разве нет таких денег?

– Нет! Нет у меня денег! – ответил отец. – Я сам на следующей неделе в банк собрался за суммой, которая даже в расчетной ведомости не стоит. Думаешь, я деньги печатаю?

– Не знаю, Уолтер, на что ты рассчитываешь, – вмешалась озадаченная и расстроенная миссис Адамс. – Если бы даже у отца были деньги, то он, конечно, не мог бы потратить из них лишнего цента, ведь они ему самому нужны. А ты отказываешься сказать, зачем они тебе. Впрочем, денег все равно нет.

– Ладно, – произнес Уолтер, потом немного постоял молча и равнодушно бросил: – Вы и раньше-то для меня особо ничего не делали, да-да, вы оба.

И, словно это было его прощальной речью, повернулся и быстро зашагал прочь, сразу скрывшись в темноте.

– Как прекрасно мы воспитали нашего мальчика! – проворчал Адамс. – Чокнутый, по-другому и не скажешь.

– Как ты думаешь, зачем ему понадобились такие деньги? – недоумевая, спросила жена. – Представить себе не могу, что с ними можно сделать. Интересно… – Она замолчала. – Интересно, а нет ли у него…

– Чего нет?

– Нет ли у него дурных… связей.

– А черт его знает! Мне об этом не докладывали, – проговорил Адамс. – Есть в нем что-то такое, чего мне ни за что не понять. В большом городе за парнем уследить сложно, тем более если тот вошел в возраст. Девочки в основном дома сидят, а юноша следует зову природы. Понятия не имею, что нам с ним делать!

Лицо миссис Адамс чуть-чуть просветлело.

– Все с ним будет нормально, – сказала она. –

– Нет. Но для меня это означает, что в голове у него пусто, раз он требует целых триста пятьдесят долларов, не хуже тебя зная, в каком я сам сейчас положении! Даже если бы я захотел ему их дать, то не наскреб бы и трехсот пятидесяти центов!

– Боюсь, тебе придется выдать столько центов, а то и побольше, мне, – робко начала миссис Адамс и поведала ему о своих планах на завтрашний вечер.

Муж принялся яростно возражать.

– Ой, боюсь, Элис уже успела его пригласить, – сказала женщина. – Вёрджил, это впрямь надо сделать: ты же не хочешь, чтобы он думал, что наша девочка нас стесняется? Или хочешь?

– Делай как знаешь, только меня в это не втягивай! Я, безусловно, собираюсь с ним перемолвиться, когда он созреет до разговора об Элис, но от мысли, что придется высидеть званый ужин, мне становится не по себе.

– Хватит тебе, все будет очень скромно, – заверила его жена, – лишь один гость.

– Да, но тебе ведь нужны все эти кулинарные изыски, и я догадываюсь, что ты притащишь с чердака мой старый фрак и заставишь его надеть.

– Тут, Вёрджил, тебе не отвертеться.

– Да чтоб его моль сожрала, – пробормотал муж. – Я его в последний раз на банкет надевал, так он и тогда выглядел ветхим. Я, конечно, в тот день особо не сопротивлялся, потому как для тебя это был выход в свет.

Он вспоминал упомянутый случай с некоторым благодушием: «банкет» состоялся пять лет назад, и тогда, в первый и последний раз в жизни, Адамса, наряду еще с семью сотнями горожан, удостоили чести, пригласив на ежегодный торжественный обед в Городскую торговую палату.

– Все равно, глупо надевать фрак ради одного молодого гостя, – продолжил возражать он, однако без особого напора. – К чему эта суматоха? Думаешь, он поверит, что мы каждый день так ужинаем? Чего ты хочешь добиться?

– Я просто хочу показать, что мы неплохо живем, – пояснила жена.

– Вот именно! – буркнул он. – Ты хочешь показать ему, что в нашем доме шик – это обычное дело, разве нет? Но он-то сразу все смекнет, как меня ни наряжай. Он уже видел, в чем я с работы возвращаюсь, когда Элис нас с ним вечером познакомила, поэтому ему известно, что я не из тех киношных модников, которые везде во фраке. К тому же вы с Элис обе надеетесь, что он к нам ходить продолжит. Если у них все наладится, то он станет частенько к нам в дом на обеды с ужинами заглядывать, разве нет? Неужто ты собираешься каждый раз в лучшее рядиться? А если не собираешься, то он поймет, что ранее все было напоказ, что мы блефовали. Что ты на это скажешь?

– Да, но к тому времени… – Она не закончила предложение, словно по рассеянности. – Милый, так ты дашь немножечко денежек на завтрашний ужин?

– Ох уж, понял-понял, – пробормотал он. – Такая дочка, как наша Элис, для родителей утешение: не ведет себя так, будто с жизнью покончит, если мы ей в ближайшие пять минут триста пятьдесят долларов не вручим. Полагаю, выделить на ваше представление пять-шесть долларов не такой уж и большой грех, раз надо.

Впрочем, до отхода ко сну миссис Адамс удалось вытянуть из мужа целых пятнадцать долларов, а утром сразу после завтрака она пошла на рынок, оставив Элис заправлять постели. Уолтер пока не спускался.

– Ты его лучше сама позови, – уже стоя в дверях с большой корзинкой, сказала мать. – Думаю, он еще не проснулся: вчера вечером так загулялся, что я, хоть полночи прождала, не слышала, когда он вернулся. Скажи, что нужно поторопиться, а то он опоздает на работу, и проследи, чтобы он хотя бы выпил кофе, даже если времени совсем не будет. Малена придет, сразу отправляй ее на кухню и покажи, что где у нас лежит. – Она помахала рукой и пошла к трамвайной остановке на углу. – Все будет отлично. Не забудь про Уолтера.

Тем не менее Элис про него все-таки забыла – на несколько минут. Она заперла дверь, забрела в гостиную и остановила задумчивый взгляд на коричневом плюше одного из старых кресел-качалок. По лбу пробежала тень воспоминания, закружился хоровод мыслей: «Что он подумает? Эти качалки… они чудовищны. Надо бы соскрести сажу с колонн, только это вряд ли поможет. А вон на той – трещина, и ее уже не заделать. Как он посмотрит на папу? Надеюсь, мама не начнет болтать без удержу. А еще он может сравнить наш дом с домом Милдред или Генриетты, а то и с обоими… Мама пообещала накупить роз, возможно, все будет не так плохо. Но с этими отвратительными креслами прямо беда: на чердак их не оттащишь… да и должны они стоять в комнате! Может, у кого одолжить парочку? Нет, придет еще раз, увидит, что они пропали. Если придет, конечно… Впрочем, вряд ли все настолько кошмарно… Но ожидает он, пожалуй, другого. И я за его ожидания в ответе: наговорила всякого, напустила важности, вот он и понадеется. А чего я сама ждала, когда пыль ему в глаза пускала: папочка богатый и все такое? Что он подумает? Ладно, фотография Колизея довольно хороша. Впечатления не испортит… как будто мы ее в Риме купили. Надеюсь, он так подумает: я, конечно, по его мнению, за границей бывала. Он даже как-то сказал: „Помните это чувство, когда заходишь в Сент-Шапель?“[12] И я опять обманула, промолчала о том, что никогда никуда не выезжала. Зачем я это сделала? Папаобязательнонаденет фрак. Но Уолтер…»

Тут Элис вспомнила, о чем ее попросила мама, и поднялась на второй этаж. Она постучала в дверь брата.

– Пора вставать, Уолтер. Мы все позавтракали полчаса назад, уже почти восемь. Ты опоздаешь. Поторапливайся, а я пока приготовлю кофе и поджарю хлеб.

Из комнаты не раздалось ни звука, и Элис постучала уже громче:

– Проснись, Уолтер!

Она звала и стучала, ответа по-прежнему не было, а затем, поняв, что дверь не заперта, вошла в комнату. Уолтер отсутствовал.

Однако еще недавно он был дома: спал на кровати, не расправив ее, – значит, предположила Элис, он вернулся настолько поздно, что даже не смог снять с себя одежду. У изножья кровати стоял шкаф, где

– Как странно, – пробормотала она, но потом решила, что Уолтер проснулся, увидел, как помял свои брюки с пиджаком, надел «другой костюм» и ушел еще до завтрака, прихватив с собой вещи, включая вечерние, чтобы по дороге на работу отдать их в прачечную погладить. Удовлетворившись объяснением и не заметив, что из шкафа пропала вся обувь, Элис рассеянно кивнула: «Да, верно», а когда вернулась мать, сказала ей, что Уолтер, возможно, позавтракал в городе. Тут как раз подошла кухарка, и они не стали долго раздумывать: разобрать продукты было важнее.

– По пути домой я зашла в «Деликатесы Уорлига», – сообщила раскрасневшаяся от суеты и возбуждения миссис Адамс. – Купила там баночку икры. Подумала, будет неплохо подать малюсенькие канапе в гостиную перед ужином, совсем как, ты рассказывала, подавали на балу у…

– Мам, они подавались к коктейлям, а у нас, конечно, их не…

– Нет, не будет, – проговорила женщина. – Но я все равно считаю это милым. Можно сделать их тонюсенькими, разложить на подносе, а официантка их подаст. Суп у нас к этому времени будет стоять на столе, мы канапе съедим, а он остыть не успеет. После супа Малена планирует паштет с грибами, а как мясное блюдо пойдет фаршированная вырезка. Малена чудесно готовит, сама знаешь, и обещает довести все до совершенства. Вырезку поедим с горошком, картофельными крокетами и брюссельской капустой. На рынке меня уверили, что брюссельская капуста сейчас в моде. За вырезкой последует салат с курицей, а за ним – мороженое… К мороженому Малена испечет нежный бисквит на яичных белках… Дальше кофе с печеньем… Еще я купила сыра у Уорлига, очень изысканного.

– Мам, не думаешь, что все это чересчур?

– Лучше больше, чем меньше, – весело прощебетала миссис Адамс. – Пусть знает, мы не какие-то скупердяи. Видит бог, стол наш почти никогда не оскудевает! Поставь-ка цветы в воду, деточка. Тоже на рынке купила, они там подешевле, но такие же свежие и красивые. Вазы выберешь сама. И не мешкай! Хлопот полон рот.

Миссис Адамс купила три дюжины маленьких роз. Элис взяла их и принялась расставлять по вазам, стараясь разделять стебли, отчего букетики выглядели немного пышнее. В гостиной она поставила три букета по шесть роз: в одну вазу на стол в центр комнаты и в две по бокам каминной полки. Остальные цветы она унесла в столовую, но не стала расставлять, решив дождаться, пока накроют на стол, а потом посмотреть, куда их будет лучше поместить. Она призадумалась: было бы неплохо обсушить стебли и положить розы прямо на скатерть в виде аккуратного венка, но это при условии, что оставшихся восемнадцати штук для этого хватит. Если нет, то она поставит их в вазу.

Она долго разглядывала мелкие цветочки в тазу с водой, потом вздохнула и отправилась выполнять более трудные задания, пока мама хлопотала на кухне вместе с Маленой. Элис энергично протирала пыль в гостиной и столовой, но лицо ее становилось все мрачнее; очистив от сажи стены и подоконники, она приступила к мебели, прилагая еще больше усилий. Потом помыла полы и деревянные панели.

В полдень миссис Адамс вышла из кухни и обнаружила, что дочь, стоя на коленях, яростно трет основания колонн между гостиной и прихожей.

– Ласточка моя, не переутомляйся, лучше передохни и покушай чего-нибудь, – сказала мать. – Папа сегодня поест в городе… он все равно в банк собирался… Уолтер в последнее время всегда там днем обедает, поэтому стол сейчас накрывать не будем. Пойдем перекусим на кухне.

– Нет, – равнодушно отказалась Элис и продолжила тереть колонны. – Ничего не хочется.

Миссис Адамс подошла поближе.

– Выкладывай, что еще случилось? – сурово спросила она. – Что-то ты бледненькая и совсем не кажешься… да, совсем не кажешься счастливой.

– Ну… – неуверенно начала Элис и замолчала.

– Послушай, мы делаем это исключительно для тебя! Ты должна радоваться. В конце концов, мы так долго… так долго не устраивали в нашем доме праздники! По-моему, в последний раз мы отмечали здесь твое восемнадцатилетие. Так в чем дело?

– Ни в чем. Не знаю.

– Ладно, милая моя, признавайся – разве ты не ждешь этого вечера с нетерпением?

Девушка подняла бледное, серьезное лицо.

– Почему же? Жду, – сказала она, пытаясь улыбнуться. – Конечно, надо устроить праздник… Все будет прекрасно. Я жду его с нетерпением.

Глава 20

Элис действительно с нетерпением ждала вечера, одновременно его опасаясь, хотя ей бы в голову не пришло, что еще один человек испытывает подобные эмоции, и это не кто иной, как сам гость, в чью честь так долго готовили ужин и прибирали дом, посчитав это необходимым. Больше того, дурные предчувствия мистера Артура Рассела возникли не на пустом месте и не под влиянием чьих-то злых чар. Его настрой стал результатом подводных течений, все это время бурливших под гладкой поверхностью романтической дружбы.

Элис была особенно проницательна, анализируя джентльменов, и не погрешила против истины, когда заметила, что, хотя Рассел из людей спокойных, своего шанса пофлиртовать он не упустит. То есть она мгновенно уловила его «влюбчивость» и не ошиблась: он и впрямь влюбился в Элис с первого взгляда. «Так-так! – сказал он себе на балу. – А это у нас кто?» И из толпы незнакомых девушек он выбрал лишь ее одну.

С той поры он проводил с ней летние вечера вдали от всех, словно в эти три часа после наступления сумерек они с Элис отправлялись прочь от мира в их собственное тайное прибежище. Этой чудесной гаванью стало переднее крыльцо ее дома, озаренное тусклым золотым светом, падающим из окошечка в двери, пока вокруг царит темнота, разбавленная лишь желтым шаром фонаря на углу улицы. Прохожие, иногда появляющиеся на тротуаре, превращались в говорящие тени и проскальзывали мимо под контурами кленов на фоне звездного неба. Пара сидела на крылечке, и мир заканчивался стеной и закрытой дверью за их спинами, а когда Рассел уходил, ему всегда казалось, что Элис так и остается сидеть там, перед входом в дом. В этом заключалось ее очарование, ее волшебная власть над ним: в его фантазиях дверь никогда не открывалась.

Рассел беспокоился, и в этом была виновата сама девушка. Она слишком часто спрашивала (и не важно, насколько весело она задавала вопрос), что́ о ней говорят, и слишком часто просила не обращать внимания на слухи. Стараясь пресечь любые разговоры о ней самой, Элис слишком неестественно отнекивалась, подшучивала и подрывала доверие, а

Недавно Рассел почти признался подруге, насколько сильно сам начал тревожиться из-за возможных слухов. «Ты меня совсем запугала: я теперь и впрямь опасаюсь разговоров о тебе. Мне уже кажется, что, если вдруг кто-нибудь рядом назовет твое имя, я просто убегу». Сказав это, он рассмеялся, смягчив искренность слов, а она приняла их за уверение в преданности, поданное в форме шутки.

Элис неверно поняла его: да, он рассмеялся, но от этого тревога не перестала быть настоящей.

Когда что-то происходит, дальнейшее развитие событий, счастливых или ужасных, лишь показывает, насколько долог был путь к ним, и просто поразительно, отчего люди сразу их не предвидят. То, что выглядит роковым совпадением, если подумать, никаким совпадением не является; если прогнать любые мысли о случайности, то каждому становится ясно, что в игру вступает Провидение, ибо все идет по давно известным законам и будет продолжаться, согласно им же, пока Судьба не возвестит о новом повороте.

…В день, когда суждено было открыться двери, которую он привык видеть за спиной у Элис, Рассел обедал у родни. В большой, прохладной столовой сидело четверо: он, Милдред и ее родители. Сквозь французские окна, затененные выдвижными маркизами[13], лился теплый свет и виднелась зеленая лужайка, заканчивавшаяся большой оранжереей: та блестела стеклами и радовала глаз радужным карнавалом роскошных растений. Рассел сидел за столом лицом к окнам и, не удержавшись, поделился своим удивлением с Палмерами:

– У вас столько великолепных цветов по всему дому. Я и не думал, что они не только внутри. Честно говоря, я даже не подозревал, что их вообще столько на свете существует.

Миссис Палмер, статная, спокойная и светловолосая, как ее дочь, ответила с мягким упреком:

– Это все потому, Артур, что ты иногда манкируешь своими семейными обязанностями. Мы уже успели позабыть, как ты выглядишь.

Защищаясь, Рассел показал рукой в сторону ее мужа:

– Видите ли, этот господин так сильно загружает меня работой…

Но мистер Палмер не дал свалить ответственность на себя.

– До четырех часов, иногда до пяти, – сказал он. – После этого молодой человек близок мне не более, чем моей семье. До сих пор гадаю, ктоонатакая.

– Неужели джентльмен может быть занят исключительно дамой? – спросил Рассел.

– Кажется, так думают только мужчины, – предположила миссис Палмер. – Ведь это сказал мой муж, а не я или Милдред.

Дочь позволила себе улыбнуться:

– У папы временами весьма интересные идеи, но он, вероятно, судит людей по себе, а Артур не во всем с ним схож.

– Спасибо, Милдред, – поблагодарил Рассел, сопроводив слова легким поклоном. – Вижу, ты понимаешь как меня, так и своего отца!

Однако Милдред ничуть не тронула эта обычная любезность, и вовсе не потому, что она привыкла к разговорам такого рода и шуткам, потерявшим остроту от частого повторения, но из-за собственных мыслей. Улыбка исчезла с ее лица, и, встретившись взглядом с Расселом, девушка опустила глаза; впрочем, кузен успел прочитать в них немой вопрос – ядовитый и тревожный одновременно. И вероятно, смог понять его смысл, о чем свидетельствовала мгновенная смена его собственного благодушия на такую же, как у нее, серьезность.

– Видишь ли, Артур, – сказала миссис Палмер, – Милдред всегда была хорошей сестрой. Мы с ней постоянно тебя защищали, даже если ты неделю за неделей не появлялся у нас.

Тут ей показалось, что Рассел ее не слушает, увлекшись холодной виноградной гроздью на тарелке перед ним, и поэтому предпочла заговорить с мужем о том, как идут дела «на работе в городе».

Артур продолжал есть виноград, всего пару раз осмелившись поднять взгляд на Милдред. Та как будто бы тоже занималась ягодами на своей тарелке, но на самом деле она была не в состоянии заставить себя есть и поэтому просто отрывала виноградинки от веточек. Она сидела совершенно прямо, лицо оставалось спокойным и безмятежным, как у мраморной святой в нише собора; но опущенный взгляд скрывал множество дум, и кузен, против собственной воли, пытался разгадать, о чем она размышляет, и не обращал внимания на ненавязчивую беседу ее родителей. Но внезапно он услышал нечто поразившее его до глубины души и очнулся – случилось то, чего так боялась Элис: он слушал, и сердце его переставало биться.

Мистера Палмера забавлял некий казус, о котором он сейчас рассказывал жене. Вот тогда-то и промелькнуло – «этот Вёрджил Адамс». Вся фраза звучала следующим образом:

– Этот Вёрджил Адамс, да, кажется, так его зовут, уж учудил так учудил.

– А ты от кого узнал? – без особого интереса осведомилась жена.

– От Альфреда Лэма, – ответил муж. – Он в клубе посмеивался над отцом. Его старик, видишь ли, слишком высокого мнения о своей способности судить о людях и любит прихвастнуть перед сыновьями, что еще ни разу в жизни не совершал ошибки, доверившись не тому человеку. Эта его привычка, по мнению Альфреда и Джеймса Альберта Младшего, сыграла с ним злую шутку, и они уже успели так задразнить отца, что тот почти не разговаривает с ними. Сначала, как утверждает Альфред, старик все ворчал, поживем, мол, увидим. Но они достали его просьбами наконец-то дать им «посмотреть, что там видно», и он им теперь вообще ничего не говорит!

– Какой он забавный, – заметила миссис Палмер. – Но он же всегда славился прозорливостью, не верю, что кто-то его столько времени обманывал. Двадцать лет, говоришь?

– Даже дольше, насколько я понял. Выяснилось, что, когда этот человек… этот Адамс… был молодым клерком в конторе Лэма, тот доверил ему одну из коммерческих тайн, технологию производства клея, в которую старик вложил деньги. Он-то полагал, что этот Адамс из его компании в будущем никуда не денется и, конечно, верил в его честность. Альфред говорит, в последние годы Адамс фирме пользы не приносил и его давно пора было уволить, но старик и слышать об увольнении не хотел и продолжал выплачивать ему жалованье, ну а они смотрели на такие траты как на некую персональную пенсию. Как-то утром в прошлом марте Адамса хватил удар, так мистер Лэм лично на собственном автомобиле отвез его домой и, пока клерк болел, постоянно о нем беспокоился и без конца навещал.

– Какой молодец, – одобрительно заметила миссис Палмер. – У старика доброе сердце.

Муж только рассмеялся:

– Альфред утверждает, что от этой своей доброты он уже успел излечиться! Тот парень, когда встал на ноги, взял да и хладнокровно ушел из конторы вместе с

Миссис Палмер задумчиво повторила имя, припоминая:

– Адамс… Вёрджил Адамс… Ты сказал, его так зовут?

– Да.

Миссис Палмер бросила взгляд на дочь и продолжила вполне обычным тоном:

– Милдред, ты же знаешь, о ком идет речь. Это отец Элис Адамс, я права? Его зовут Вёрджил Адамс?

– По-моему, да, – ответила девушка.

Миссис Палмер повернулась к мужу:

– Ты видел Элис Адамс здесь, в нашем доме. Мошенник, обманувший мистера Лэма, должно быть, ее отец.

Мистер Палмер провел рукой по аккуратно уложенным седым волосам, и эта попытка припоминания ничуть не испортила ему прическу.

– Точно, – согласился он. – Помню-помню. Симпатичная такая девочка… одна из подружек Милдред. Как же это нелепо!

Милдред, словно почувствовав беспокойство, подняла взгляд, но не заговорила. Мать решила сама разложить все по полочкам.

– Отцы всегда такие занятные, – сказала она, с улыбкой обращаясь к Расселу, который смотрел на нее; впрочем, она не поняла, насколько внимательно он на нее смотрит. Потом миссис Палмер повернулась к мужу: – Милый мой, если какая-то девица случайно сталкивается с Милдред, а потом все ходит и ходит в наш дом, пока бедное дитя от нее прятаться не начинает, это вовсе не значит, что такая девица – ее подружка!

Милдред опять опустила взгляд и слегка зарделась.

– Нет, я бы не стала так говорить про Элис Адамс, – тихо произнесла она. – Я одно время с ней часто общалась. В каком-то смысле она очень привлекательна.

Миссис Палмер решила вопрос Элис гораздо более категорично.

– Нахалка, а не девушка, – отрезала она. – Такой палец в рот не клади.

– Я… – начала Милдред, замешкалась и закончила: – Я больше с ней не дружу.

– И правильно делаешь, – заметил отец. – Особенно теперь, когда у нас часто бывают Лэмы. Вряд ли они обрадуются, увидев ее здесь. – Он засмеялся и показал на Рассела: – Боюсь, бедному Артуру все это неинтересно. Люди поступают жестоко с новоприбывшими в город: болтают с ними так, как будто им известно, о ком речь!

– Да мы сами про этих странных людей мало что знаем, – сказала миссис Палмер. – С девицей мы, конечно, знакомы… Впрочем, она всегда внушала подозрения, тут ничего не попишешь! Но ты прав, поговорим о чем-нибудь более любопытном для Артура.

Она шаловливо улыбнулась молодому человеку.

– Скажи-ка нам правду, – продолжила она. – Не тяжко тебе на работе подчиняться этому страшному тирану?

– Что? Да… простите… – пробормотал Рассел.

– Ты не ошибся, – сказала миссис Палмер мужу. – Мы так его утомили разговорами про вороватых клерков, что он на простой вопрос ответить не может.

Но Рассел уже взял себя в руки:

– Спросите еще раз. Боюсь, я задумался и прослушал вопрос.

Ничего лучше он не придумал. Какая-то часть его души хотела спорить и возмущаться, но его настолько поразило услышанное, что его чувства скорее не воспламенились, а покрылись коркой льда. Так при Расселе впервые «упомянули» Элис, и он понял, почему этого не случилось раньше: мистер Палмер с трудом ее вспомнил, да и то лишь в связи с тем, что мистер Адамс предал доверие своего благодетеля, а тот воспринял все настолько близко к сердцу и настолько эксцентрично, что в глазах всей его собственной семьи случай приобрел юмористический оттенок и стал поводом для шуток за столом. Было в этой истории нечто хладнокровное: в ней не нашлось места гневу или возмущению. Куда страшнее звучали слова миссис Палмер: «нахалка», «палец в рот не клади», а также то, что «она всегда внушала подозрения». И подобное произносилось спокойным тоном, легко срываясь с губ, совершенно обыденно, без оттенка неодобрения, с каким мистер Палмер рассказывал о подшучивании Альфреда Лэма над собственным отцом. Женщина в своем доме непринужденно выражала своему мужу свое мнение о какой-то там девице; восседала за столом – большая, невозмутимая, довольная: такой возрази, она лишь удивится, но мнения не поменяет; поэтому Рассел нервно мял салфетку, лежащую у него на коленях, краснел, но молчал, не бросая вызова хозяйке.

Миссис Палмер заметила его румянец, но посчитала, что причиной тому смущение щепетильного и галантного джентльмена, привлекшего внимание дамы.

– Не волнуйся, – благодушно проговорила она. – Необязательно все время слушать, что там болтают родственники. Румянец очень тебе идет, Артур, хотя зря ты стесняешься, тут все свои. Долой формальности, слушай только то, что тебе интересно.

Но цвет его лица был ярче обычного на протяжение всего обеда, и, даже когда миссис Палмер встала из-за стола, его щеки продолжали гореть.

– Сейчас вам подадут сигареты, – сказала хозяйка, кивнув мужу и гостю. – Можете вести грязные разговорчики, которые, как мы знаем, так любят мужчины. А потом, Артур, если захочешь, Милдред покажет тебе цветы в оранжерее.

Милдред последовала за матерью и, когда они вошли в другую, столь же просторную, как столовая, комнату, посмотрела в окно, а миссис Палмер, не проходя вглубь, села в позолоченное кресло, обитое обюссонским гобеленом. Она задумчиво смотрела дочери в спину, но не произнесла ни слова, пока не подали кофе.

– Спасибо, – не оборачиваясь, поблагодарила Милдред, – но я, пожалуй, воздержусь.

– Не попьешь? – ласково спросила мать. – Кстати, Милдред, наш очаровательный кузен может принять тебя за молчунью. Ты за время обеда обронила всего пару фраз. Вряд ли он понимает, как ты обижаешься на то, что он теперь редко к нам приходит. Думаешь, понимает?

– Не думаю, – тихо ответила Милдред, быстро развернулась и подсела к матери. – И я боюсь именно этого! Мама, ты заметила, как он покраснел?

– Это когда я его поймала на том, что он меня не слушает? Да, и румянец ему к лицу.

– Мама, по-моему, он покраснел не из-за этого. То есть не потому, что пропустил твой вопрос мимо ушей.

– Думаешь?

– По-моему, его румянец и рассеянность имеют иную причину. – Милдред, хотя сидела рядом, на мать не смотрела. – Мне кажется, все это из-за вашего с папой разговора… – Она замешкалась.

– Ну и? Мы с папой чем-то его смутили?

– Мама, причина в том, что вы заговорили об Элис Адамс.

– А Артуру-то что за дело? Разве он с ней знаком?

– Ты не помнишь? – спросила дочь. – На следующий день после бала я говорила, что заметила в нем кое-что необычное: я была немного разочарована его поведением. Я, конечно, следила, чтобы он познакомился со всеми, но Элис оказалась единственной девушкой, с которой онсампопросил меня его познакомить и сделал это сразу, как только увидел ее. Я пыталась не дать им встретиться… По правде говоря,

– Вот оно что, – призадумавшись, произнесла миссис Палмер. – Я теперь припоминаю, как ты об этом говорила. О том, что он повел себя несколько странно. Но не стоит забивать себе голову: он только что приехал, ничего не знал, вот и поддался первому впечатлению. Нельзя Артура за это винить, девица и впрямь довольно смазливая. Полагаешь, они потом виделись?

Милдред медленно кивнула:

– До вчерашнего дня мне подобное и в голову не приходило, и даже вчера я продолжала сомневаться, пока сейчас, за обедом, он не покраснел! Я еще тогда удивилась, что он попросил меня его с ней познакомить, но они всего разок потанцевали, а потом он про нее не упоминал; естественно, я про это позабыла… Я вообще о ней не думала. Мы и раньше редко виделись…

– Да, – подтвердила женщина. – Если она сама сюда не заявлялась!

– Я решила прервать знакомство, – продолжила Милдред. – Она не… нравится мне.

– Еще бы, – поддакнула мать и резко сменила тему, внезапно что-то вспомнив: – Насколько я понимаю, юный Мэлон хочет жениться на Генриетте. Надеюсь, она ему откажет, он такой грубиян.

– О да, неприятный тип, – сказала Милдред. – Я до сих пор не знаю, были они помолвлены с Элис Адамс или нет – она об этом молчала. Может, она вообще ни с кем помолвлена не была, но про нее девушки много чего болтали, и я, признаюсь, отчасти привечала ее потому, что они стремились вытеснить Элис из нашего круга общения. Впрочем, теперь я начала их понимать. Я случайно при ней упомянула, что мы устраиваем бал, а она за идею схватилась и сделала вид, что ее братец тоже приглашен; по крайней мере я надеюсь, что она просто сделала вид, а то вдруг и впрямь так подумала. В данной ситуации я была вынуждена послать приглашение и ему, но в будущем я такой ошибки, конечно, не повторю. Ты правильно назвала ее нахалкой, пусть мне и было неприятно, что ты произнесла это вслух.

– А с чего бы мне молчать, душенька?

– Я всего лишь сказала, что мне стало неприятно. Просто не хотелось этого слышать.

– Но почему?

Милдред повернулась к ней, наклонилась поближе и зашептала:

– Мама, милая, сначала ничего не было заметно, по-моему, Артур и сам ничего не замечал. Он всегда был любезен со мною, он и сейчас любезен… Я подумала, что, возможно, он… Но после бала я увидела, что Артур такой обходительный скорее из вежливости и по привычке, как будто он со всеми такой. Он ни разу мне в любви не признавался, а после бала я поняла, что и не признается. После того вечера это стало очевидным. Я все никак не могла смекнуть, что же такое произошло; думала, это я что-то не так сделала. Мама, а причина-то в Элис Адамс.

Миссис Палмер поставила изящную кофейную чашечку на столик у кресла, спокойно отследив свое движение взглядом и будто не замечая, что дочь с мольбой смотрит на нее. Милдред, уже настойчивее, повторила последние слова своего откровения:

– Мама, причинаэтогов Элис Адамс!

Однако миссис Палмер попыталась казаться равнодушной и, старательно подчеркивая свой отказ принимать случившееся близко к сердцу, снисходительно улыбнулась:

– Что заставляет тебя так думать?

– Вчера Генриетта мне все рассказала.

Услышав новость, миссис Палмер позволила себе негромко рассмеяться:

– Святые угодники! С каких пор у Генриетты проснулся дар ясновидения? Или она задушевная подруга Артура?

– Нет. Ей рассказала Элла Даулинг.

Миссис Палмер развеселилась еще сильнее.

– Вот мы и докопались до сути! – воскликнула она. – Это все сплетни: Артур сказал Элле, Элла сказала Генриетте, а Генриетта сказала…

– Мама, пожалуйста, не стоит так шутить! – взмолилась Милдред. – Конечно, Артур никому ничего такого не говорил. Так люди болтают, но это правда. Я знаю! Я не сразу поверила, но, когда он покраснел, у меня открылись глаза. На какое-то мгновение он выглядел… потрясенным! Он подумал, что я не замечаю. Мама, он в последнее время чуть не каждый вечер ходит к ней. Они вместе прогуливаются. Вот поэтому он перестал к нам заглядывать.

От смеха миссис Палмер осталась лишь благодушная улыбка, которой женщина не позволяла исчезать.

– И что с того? – произнесла она.

– Мама!

– Да, что с того? – повторила женщина.

– Ты правда не понимаешь? – Милдред старалась вести себя благовоспитанно, однако подавляемые эмоции искали выхода, и голос предательски подрагивал. – Как-то вечером Фрэнк Даулинг собирался к ней зайти, но не зашел, потому что увидел, что Элис с Артуром сидят рядышком на крылечке. А Элла когда-то училась вместе с девушкой, что живет напротив Адамсов. Та ей рассказала…

– Я все поняла, – перебила мать. – Предположим, он туда ходит. Но, душа моя, что с того?

– Не понимаю, что ты хочешь этим сказать, мама. Когда вы с папой начали обсуждать Адамсов, я испугалась, что он подумает, как будто нам все известно… и мы специально говорим гадости, ведь он ходит к ней, а не к нам.

– Ерунда какая! – Миссис Палмер встала с кресла, подошла к окну, развернулась к нему спиной и весело посмотрела на дочь. – Какая же это ерунда, душенька! Было совершенно ясно, что Элис Адамс упомянута случайно, как и ее отец. Но тот, конечно, отличился! Если Артур водит дружбу с подобными людьми, то ему ли не знать, что доброго слова он про них не услышит. К тому же у него это лишь мимолетное увлечение.

– Мама! Он ходит туда чуть не каждый…

– Да, – сухо прервала миссис Палмер. – Помнится, были слухи, что и другие молодые люди ходили туда чуть ли не каждый вечер! Это долго не продлится. Артур галантен и впечатлителен – но он разборчивый, и его разборчивость одержит верх над впечатлительностью. Яблочко от яблони недалеко падает, а к его девице с ее семьей, сдается мне, это относится в полной мере! Артур человек очень разумный, он понимает больше, чем тебе кажется.

Милдред с надеждой посмотрела на мать:

– То есть ты не думаешь, что он вообразит, будто мы специально на нее наговариваем?

Миссис Палмер, услышав это, опять рассмеялась:

– По-моему, Милдред, ты кое-чего не замечаешь.

– Чего?

– Ты упустила из вида, что он сидел молча.

– И что это может означать?

– То и означает. Все вышло наоборот: он онемел не от сердечных ран,

Милдред встала и подошла к матери:

– Как, по-твоему, почему он нам никогда не говорил, что ходит туда? Думаешь, она ему… она ему нравится, но он ее стыдится? Ну почему, по-твоему, он все время молчал?

– Ах, это, – сказала миссис Палмер. – Что-то мне подсказывает, она сама его попросила. Если так, то она сама себя и наказала: этого разговора не произошло бы, если бы мы с отцом знали, что Артур… – Женщина быстро замолчала, заметив за спиной дочери, как в широком дверном проеме показались мужчины. Она радостно их поприветствовала: – Если вы друг с другом наговорились, то Артур, возможно, с удовольствием побеседует о чем-то поприятнее и подушистее, чем трастовая компания.

Артур подошел к Милдред:

– Твоя мать сказала, что после обеда мы, наверное…

– Никаких «наверное» я не говорила, Артур, – вмешалась миссис Палмер. – Я сказала, что она это сделает. Если ты хочешь посмотреть, какая там у нас красота, Милдред тебя проводит. Идите же, дети мои!

Полчаса спустя женщина наблюдала в окно, как молодые люди вышли из оранжереи и пересекли лужайку. У Артура в петлице красовалась великолепная роза, а на лице читалась глубокая задумчивость.

Глава 21

Утро и первая половина дня выдались очень теплыми, а легкие порывы ветерка делали погоду не столь удушающе невыносимой. Однако в три часа с юго-запада, подобно каре небесной, насланной на грешников, пришла настоящая жара, тотчас раскалившая воздух. Обливающиеся потом негры, рывшие канаву, посылали язвительные проклятия аду и солнцу, швыряя блестящими лопатами землю на тротуар, по которому тащились разморенные пешеходы; мужчины поснимали пиджаки и повесили их на руку, обмахиваясь соломенными шляпами или, если головной убор оставался на месте, утирая промокшими носовыми платками лбы под влажной тульей. В притихших залах магазинов изнывали продавцы. Клерки в конторах старались держаться поближе к электрическим вентиляторам, если, конечно, там уже не окопалось их начальство. Постояльцы гостиниц предпочли подняться из вестибюлей в номера и, сняв одежду, залечь в постель. Пациенты в больницах ворчали на зной и на шумных автомобилистов, пытающихся разогнаться так, чтобы обдувало, и позабывших, что им тоже в ближайшие дни может понадобиться тишина больничных палат. Жара стала проклятьем для всех и каждого, ибо была настолько беспощадна, что гольфисты в пригородных клубах медленно ползли с полей под крыши, позабыв об игре.

Но и в такой день там, где это было неизбежно, кипела жаркая работа, как зимой. Раскаленные горнила требовали угля, лился жидкий металл… Впрочем, мир полон героями и для таких задач, но во всем городе, пожалуй, не нашлось бы более отважного человека, бросившего вызов пеклу, чем миссис Адамс. Пока в углу пламенеющей кухоньки весь день свирепо трудилась нечувствительная к высоким температурам африканка, самоотверженная хозяйка дома с горячим утюгом колдовала над фрачной парой супруга. Без сомнения, в том был риск для жизни, но женщина шла на него со счастливой улыбкой, оказывая мужу необходимую добрую услугу. Она с готовностью умерла бы как за него, так и за любого из ее двоих детей.

Не осознавая собственного героизма, миссис Адамс в полуобморочном состоянии доглаживала костюм. Впрочем, она продолжала искренне верить в успех своей миссии, несмотря на пару прожженных в ткани дыр; и, хотя в глазах начало темнеть, она сумела подняться по лестнице в комнату мужа, где, положив одежду на кровать, с трудом нащупала ближайший стул и опустилась на него. Потом, не дожидаясь улучшения самочувствия, сделала безуспешную попытку встать и уйти, но справилась с собой лишь через несколько минут и, придерживаясь за стенку, все же добралась до двери своей спальни. Здесь миссис Адамс замешкалась, собираясь сразу спуститься вниз, но от нее столько всего зависело, что она взяла волю в кулак и все-таки дошла до стола, в ящике которого хранила незамысловатые лекарства. Тоник – или ее вера в него – сослужил ей добрую службу, и женщина вернулась к работе.

Она спускалась на первый этаж, держась все еще трясущейся рукой за перила, но широко улыбнулась дочери, когда та выглянула из гостиной, в которой продолжала мучить безответно терпящие ее усилия деревянные колонны и плинтуса.

– Элис, перестань! – сочувственно сказала мать. – Ты утром это уже чистила, все выглядит прекрасно. К чему себя изматывать? Лучше пойди приляг, чтобы вечером выглядеть свеженькой.

– Тебе самой прилечь бы не помешало, – ответила девушка. – Мам, ты не приболела?

– Конечно нет. С чего ты взяла?

– Какая-то ты бледная. – Элис тяжело вздохнула. – Мне так стыдно, что ты из кожи вон лезешь из-за меня.

– Какие глупости! Я рада, что мы наконец-то немножечко развеемся, как раньше. Жалко только, что погода подвела: твоему бедному папе несладко придется, костюм у него слишком плотный для жары. Впрочем, разочек принарядиться можно, это ему будет только на пользу! – Она рассмеялась, подошла к Элис, наклонилась и чмокнула ее в щеку. – Ласточка моя, – нежно сказал она, – сделай приятное маме, поднимись к себе в комнату и немножко вздремни, ладно?

Но Элис медленно покачала головой, выражая протест.

– Давай, иди! – настаивала мать. – Ты ведь не хочешь довести себя до обморока?

– Все будет нормально, – ответила Элис. – Тебе нравится, как я тут переставила мебель? Я перепробовала кучу вариантов.

– Очень мило. Хотя, по-моему, и до этого ты тоже все красиво сделала. Но тебе виднее, вкус у тебя отменный. Но лучше бы ты прервалась и передохнула немножко…

– Даже если бы я хотела, времени нет. Уже шестой час, нельзя мне ложиться. Ты думаешь, мы Уолтера уговорим… ну, переодеться в вечерний костюм?

Миссис Адамс задумалась:

– Боюсь, он найдет, что возразить: скажет про погоду и всякое такое. Жаль, мы не предупредили его вчера вечером или сегодня утром. Надо было мне ему на работу позвонить, только вот сама понимаешь, когда твой отец ушел из конторы, мне это делать стало вроде как неудобно…

– Мам, не надо, успокойся.

– Если Уолтер поздно придет домой, – продолжила женщина, – а мистер Рассел уже будет здесь, я тихонечко выскользну и поговорю с мальчиком. Скажу, чтобы он поторопился и переоделся.

– Может, он вообще домой ужинать не придет, – с надеждой предположила Элис. – Иногда он так поступает.

– Нет, это вряд ли. Он, если не приходит, всегда звонит заранее и просит не ждать его: в этом плане он очень щепетилен. Ладно, и впрямь время бежит: надо пойти на кухню и проследить, чтобы кухарка начала готовить вырезку. Солнышко, ступай, отдохни чуть-чуть.

– Тебе бы самой устроить передышку! – крикнула Элис вслед матери, но миссис Адамс лишь задорно покачала головой и без промедления

Элис некоторое время продолжала наводить бесполезную суету, затем отнесла ведро к лестнице, ведущей в подвал, оставила его на верхней ступеньке и вернулась в гостиную, где опять принялась двигать плюшевые качалки, переставляя их в надежде, что по углам они не будут так сильно бросаться в глаза, а пока она делала это, в дверь громко позвонили. На мгновение на ее лице появилась паника, и Элис застыла, но сразу подумала, что Рассел придет не раньше чем через час, посему успокоилась и направилась открывать.

На переднем крыльце, что-то пережевывая, лениво ожидала темнокожая девушка с небольшим свертком под мышкой.

– Слышь, – сказала она, – говорят, вы тут цветную ждете?

– Нет, – сказала Элис. – И тем более не с парадного входа.

– Слышь, – продолжила незнакомка. – Слышь, говорю, слышь. Разве ж тут другой цветной уже нет? Слышь, миз Малена Бёрнс не тут разве с самого утра? Говорю, слышь. Это она мне дала адресок.

– Так вы официантка? – огорченно спросила Элис.

– Угу, раз Малена тут.

– Малена у нас. – Элис замешкалась, но решила не посылать девушку к задней двери, посчитав это рискованным, и впустила ее. – Как вас зовут?

– Меня-то? Гертрудою кличут. Миз Гертруда Колламус.

– Фартук и чепец у вас с собой?

Гертруда показала на сверток под мышкой.

– Угу, мэм, все имеется.

– Я уже накрыла на стол, – сообщила ей Элис. – Пойдемте, покажу, что надо будет сделать.

Она провела девушку в столовую и дала указания, которые Гертруда лениво выслушала с неизменно движущейся челюстью; затем проводила на кухню, где та надела фартук и головной убор. К лучшему ничего не изменилось, а на контрасте с белым чепцом стало только заметнее, что глаза у Гертруды налиты кровью, и Элис, отведя мать в сторону, прошептала:

– Думаешь, уже поздно подыскивать кого-то другого?

– Боюсь, что так, – ответила миссис Адамс. – Малена говорит, что и ее с трудом нашла! Платишь им такие деньги, а они работают, если только желание появится.

– Мам, а нельзя ее попросить надеть чепец чуть аккуратнее? Каждый раз, когда она дергает головой, он съезжает набок, да и юбка сзади длиннее, чем спереди… И я никогда в жизни не видела таких ног! – Элис печально усмехнулась. – И пусть она перестанет жевать эту жуткую жвачку!

– Не обращай внимания, я с ней поработаю. Вышколю, как только могу, ласточка, не беспокойся. – Миссис Адамс ободряюще погладила дочь по плечу. – А теперь, когда у тебя времени на другие дела не остается, беги-ка переодеваться, иначе не успеешь. Мне самой сменить платье – минутное дело, и я буду в столовой задолго до тебя. Давай, родная! Я обо всем позабочусь.

Элис слегка кивнула, поднялась к себе в спальню и, всего на секунду задержавшись перед зеркалом, вынула из шкафа белое платье из органди, которое было на ней в вечер первой встречи с Расселом. Она аккуратно разложила его на кровати. Через полчаса в комнату зашла миссис Адамс – поторопить дочь.

– Я уже переоделась, – деловито сообщила она. – Впрочем, это не имеет значения. Гость все равно не представляет, как обычно выглядят остальные члены твоей семьи. Откуда ему это знать? Понимаю, я старая кошелка, но и я хочу выглядеть привлекательно. Как тебе?

– Ты выглядишь лучше всех на свете, и все тут! – воскликнула Элис.

Мать засмеялась и напоследок внимательно осмотрела дочь:

– Солнышко, добавь немножко румян, боюсь, от волнения ты слишком бледненькая. А должна сиять! И взгляд у тебя, словно ты в трансе и никак не очнешься. Ты весь день такая. Ладно, я побежала: обещала помочь отцу застегнуть запонки. Уолтер пока не вернулся, но я про него помню; ни о чем не беспокойся и лучше поспеши, если хочешь успеть украсить стол цветами.

Она отправилась по своим делам, а Элис опять села перед зеркалом, следуя родительскому совету «добавить немного румян». Она еще не закончила, когда в дверь постучался отец и, дождавшись ответа, вошел. На нем была фрачная пара, недавно поглаженная женой: с тех пор, как костюм пошили, Адамс изрядно похудел, поэтому вся работа утюгом оказалась напрасной – фрак словно и не гладили. Одежда висела на Адамсе, будто принадлежала другому, более крупному человеку.

– Твоя мама спустилась в столовую, – произнес он упавшим голосом. – Одна из петель на рубашке слишком большая, и у меня никак не получается застегнуть проклятую пуговицу. Прямо-таки не знаю, как с этим быть! У меня есть еще одна белая рубашка, но она вся износилась: я ее уже померил. Думаешь, с этим можно что-то сделать?

– Посмотрим, – ответила дочь.

– Еще и край воротничка жесткий и неровный, – пожаловался Адамс, пока Элис осматривала злосчастную сорочку. – Натирает шею, как наждак, но я надеюсь, что скоро он обмякнет и перестанет беспокоить. Сдается мне, я и сам того и гляди обмякну: такой жары, пожалуй, лет десять, а то и двенадцать не было. – Он поднял голову и принюхался: в комнате стоял сильный запах. – Ох уж, ну и вонь! – произнес он.

– Пап, не двигайся, – попросила Элис. – Не понимаю, почему ты все время ерзаешь. И нелепо то и дело вспоминать про запах клея! Им тут нисколечко не пахнет.

– Да я не про клей, – сообщил отец. – Это капуста. Неужели сейчас в моде подавать капусту гостям на ужин?

– Папа, это не обычная капуста, а брюссельская.

– Даже так? Ладно, я ничего против не имею, она настолько пахучая, что я перестал чувствовать клей. Ты, наверное, сама это амбре не замечаешь, потому что весь день дома и успела принюхаться, еще когда ее только-только готовить начали.

– Все равно это кошмарно, – призналась Элис. – Внизу окна открыли?

– Спущусь, проверю, только сначала сделай что-нибудь с петелькой.

– Боюсь, это не так просто, – сказала дочь. – Тебе придется снять рубашку и принести сюда. Я зашью краешек.

– Хорошо. Пойду попрошу маму…

– Не надо. У нее и так много хлопот. Принеси мне рубашку сюда побыстрее. Папочка, не медли, мне до его прихода еще стол цветами украшать.

Отец удалился, но почти сразу вернулся с рубашкой в руках.

– Одно утешает, – заметил он, пока девушка возилась с петлей. – Я хотя бы ненадолго снял проклятый воротничок. С удовольствием вышел бы к столу прямо так, вечер стал бы гораздо приятнее. Как успехи, получается зашить?

– Думаю, все будет в порядке…

В дверь позвонили, Элис нервно вздрогнула.

– Господи! – воскликнул отец. – Ты что, укололась этой дурацкой иголкой?

Дочь испуганно взглянула на Адамса:

– Это он пришел!

И она не ошиблась, ибо наконец-то на переднем крыльце лицом к закрытой двери стоял Рассел. Однако ему уже некоторое время никто не открывал. Вслед

– Боже мой! – произнес Адамс. – Это еще что?

Элис выскочила на лестничную площадку и посмотрела на первый этаж: в прихожую вышла миссис Адамс.

– Мама!

Женщина подняла голову.

– Все нормально, – громко прошептала она. – Гертруда свалилась на лестнице в подвал. Кто-то оставил ведро, и… – Элис ахнула, но мать поспешила ее успокоить: – Не волнуйся, ласточка. Немножко похромает, но…

Адамс перегнулся через перила.

– Она ничего себе не сломала? – спросил он.

– Тсс! – шикнула жена. – Нет. Расстроилась и разозлилась, больше ничего, сейчас ногу разотрет, а когда придет пора подавать канапе, она будет готова и подаст их. Элис! А как же цветы?

– Я помню, мам. Но…

– Быстрее! – поторопила женщина. – Вы оба не мешкайте! Мне пора его впускать!

Она повернулась к двери и, прежде чем открыть ее, растянула губы в приветливой улыбке.

– Входите, входите, мистер Рассел, – громко пригласила она, позаботившись, чтобы ее услышали на втором этаже. – Я так рада, что вы зашли по-дружески в наш скромный домик. Оставьте шляпу на вешалке под лестницей, – продолжила она, когда Рассел что-то пробормотал в ответ и сделал шаг в прихожую. – Боюсь, вам показалось слишком простым то, что это я встречаю вас у двери, но, к сожалению, с нашей горничной приключилось небольшое несчастье – нет же, ничего страшного! Но я подумала, что не стоит заставлять вас ждать еще дольше. Не пройдете ли в гостиную?

Она провела гостя между двух колонн и опустилась в одно из плюшевых кресел-качалок – потому что Элис однажды сказала, что кресла меньше бросаются в глаза, если на них кто-нибудь сидит.

– Располагайтесь, мистер Рассел, такая жара, она прямо сбивает с ног!

– Благодарю, – сказал он и сел на стул. – Да. Довольно жарко.

Кажется, способность Рассела отвечать на вопросы на данный момент этим ограничивалась. Он был серьезен, достаточно бледен и, как миссис Адамс потом его описала, производил впечатление «привлекательного молодого человека, элегантного в лучшем смысле этого слова, но робкого и зажатого при знакомстве». Женщина лучилась улыбками и сопровождала каждое сказанное слово смехом, беспричинным, но призванным придать встрече сердечность.

– Конечно, сейчас в городе пик зноя, – сообщила она. – Как же хорошо, что у нас дома не так жарко, как на улице.

– Да, – согласился он. – Внутри приятнее. – И, остановившись на этой маленькой лжи, позволил себе бросить взгляд на обстановку комнаты, после чего вновь посмотрел на улыбающуюся хозяйку.

– Многие люди уделяют слишком большое внимание погоде, – продолжила она. – Но я знаю человека, кому нипочем жара, на которую все жалуются. Это наша Элис. Складывается ощущение, что ей всегда свежо, словно ее обдувает ветерок, хотя вокруг все изнывают от пекла. Она ведь никогда не унывает, ни на что не жалуется. Это у нее в характере. Всегда такой была, с самых малых лет, и относилась ко всем одинаково – как к людям большим, так и к незначительным. Думаю, характер – это самое важное на свете. А вы как считаете, мистер Рассел?

– Так же, – согласился он и промокнул покрытый испариной белый лоб носовым платком.

– Воистину так, – поддакнула миссис Адамс, ни на секунду не прекращая улыбаться. – Я и дочери вечно об этом твержу, но она не хочет в себе хорошее замечать и подшучивает надо мной, когда я ее хвалю. Зато в других она только лучшее видит, и неважно, что это за людишки и как они по отношению к ней себя ведут; нет, она себя недооценивает. С самого детства она у нас такая. Если какая-нибудь девчонка вредничала или задирала перед ней нос, думаете, она бежала ко мне жаловаться? Никому ни слова не говорила! Малышка была слишком гордой для этого! В школе то же самое. Я от учителей о ее наградах узнавала: она приз принесет домой, поставит в своей комнате, а родителям не скажет. Вот Уолтер таким не был. Уолтер сразу… – Здесь миссис Адамс осеклась. – Какая же я глупая! Вам ли не знать, каковы матери, мистер Рассел. Дай нам возможность, и мы будем до бесконечности болтать про своих детей! Элис рассердится, если узнает, что я вам тут про нее порассказала.

Тут миссис Адамс не ошиблась, сама того не подозревая, а когда мистер Рассел неслышно прошептал пару слов в ответ, вернулась к теме:

– Впрочем, меня извиняет то, что далеко не у всех матерей такие дочки, как Элис. Опять же все мы про своих детей думаем одинаково, хотя некоторые действительно правы в том, что их дети самые лучшие. Вы тоже так считаете?

– Да. Да, конечно.

– И я уверена, что уж я-то среди тех, кто прав! – Она рассмеялась. – Но пусть другие говорят за себя. – Женщина задумчиво помолчала. – Нет, все-таки материнское сердце не обманывается, если в семье растет настоящее сокровище. Если нет, то мать, конечно, сумеет притвориться, будто оно есть, но при этом все про себя знает. Лично я не сомневаюсь. Элис – то, что люди называют «счастьем в доме»: никогда не унывает, если что-то идет не так, а если кто-то расстроен, то всегда найдет для него доброе слово и шутку. Только вы уж не говорите ей, о чем мы болтали, – она будет рвать и метать… Но все равно она чудесная девочка! Вы ведь сохраните наш секрет, да?

– Да, – кивнул он и вновь промокнул лоб платком. – Да, ничего… – Он сделал паузу и неловко закончил: – Ничего ей не скажу.

Ободренная словами Рассела, миссис Адамс поведала ему некоторые детали популярности шестнадцатилетней Элис, подчеркивая то, что девочка всегда и ко всем относилась одинаково.

– Она до ужаса боялась кого-нибудь из них обидеть, поэтому ко всем относилась хорошо. За ней бегало полдюжины парней с намерением жениться! Естественно, мы с отцом считали такие порывы нелепыми, она ведь была слишком юна.

Мать продолжала забрасывать бледнеющего молодого человека биографическими зарисовками, а тот сидел напротив нее под белым светом круглой люстры и, не прерывая, слушал. Миссис Адамс от души радовалась возможности рассказать ему что-то такое про дочь, чего он еще не знает и о чем не догадывается, причем в ее рассказах отсутствовала спонтанность: она все продумала заранее; впрочем, даже она не могла не почувствовать, что на Рассела обрушилось слишком много сведений. Время шло, и женщина все больше походила на актрису, вынужденную импровизировать, потому что все остальные на сцене позабыли свои реплики, но отважная душа не сдавалась, несмотря на молчание аудитории.

Тем

– Она опять порвалась, – пожаловался он. – Но полагаю, слишком поздно что-то предпринимать, к тому же с расстегнутой пуговицей мне дышать легче. Я просто весь вечер буду тихонько сидеть, и никто ничего не заметит. Разве тебе не пора оставить эти цветы в покое? Твоя мама уже битых полчаса развлекает гостя разговорами, но мы-то знаем, что он пришел к тебе, а не к ней. Ты бы вышла…

– Еще минуточку, – жалобно попросила Элис. – Думаешь, так хорошо?

– Ты про цветы? Чудесно. Может, так их и оставим?

– Минуточку, – опять попросила она. – Папа,однуминуточку! – И она поменяла розу перед тарелкой Рассела на ту, что показалась ей попышнее.

– Тебе бы лучше пойти, – сказал отец, двигаясь к двери.

– Еще одну секундочку, пап. – Она тоскливо покачала головой. – Жаль, что мы не догадались взять напрокат серебро!

– С чего бы?

– Наши приборы истерлись. Еще секундочку, папа.

Она говорила, а сама суетливо хлопотала у стола, выбирая ножи и вилки с ложками, которые, по ее мнению, выглядели не настолько жалко, чтобы положить их у тарелки гостя взамен совсем старых.

– Вот! – наконец выдохнула девушка. – Теперь можно идти.

Но вдруг она застыла перед дверью и с сомнением оглянулась.

– Сейчас-то что?

– Розы. По-моему, зря я просто так их положила, надо было поставить в вазу с водой. Жарко, они и сейчас-то слегка завяли, а уж когда полежат на сухой скатерти… Надо бы их…

– Так, Элис, послушай-ка! – воспротивился отец, увидев, что она повернула обратно к столу. – Я вот возьму и все в печке спалю, если ты продолжишь…

– Ну ладно, – согласилась девушка. – Тем более ваза такая жуткая, с ней точно не станет лучше. Идем в гостиную. – Она взялась за дверную ручку, но не повернула ее. – Нет, пап. Мы пойдем не через эту дверь. Нельзя, чтобы все выглядело так, будто мы…

– Будто мы что?

– Забудь, – проговорила Элис. – Но пойдем по-другому.

– Вообще не вижу разницы, – проворчал мужчина, но все же последовал за дочерью через кухню и заднюю дверь на второй этаж. Элис замешкалась на верхней ступени лестницы, ведущей к прихожей, набрала в грудь воздуха и, к немалому удивлению отца, внезапно преобразилась.

До этого она ходила с опущенными плечами и смотрела вниз, но теперь откинула голову назад и распрямила плечи, ресницы распахнулись, глаза обрели блеск; все тело мгновенно наполнилось жизненной энергией, и Элис поплыла вниз по лестнице, напевая мотивчик и сопровождая его легкими движениями рук.

На пороге гостиной она вытянула вперед свои милые ладошки и порхнула к Расселу, не убирая их, пока ее пальцы не коснулись протянутых рук шагнувшего ей навстречу гостя.

– Какая я негодяйка! – воскликнула девушка. – Так долго не спускалась! И папа тоже… думаю, вы уже знакомы.

Отец подался вперед, собираясь пожать Расселу руку, но Элис неожиданно встала между мужчинами, и Рассел, чуть покраснев, был вынужден просто поклониться хозяину, тогда как сбитый с толку Адамс сунул руки в карманы и обратился к жене:

– Полагаю, ужин давно готов. Прошу всех к столу.

Однако миссис Адамс яростно замотала головой.

– Погоди! – зашептала она.

– Кого ждать-то? Уолтера, что ли?

– Нет, его не будет, – быстро ответила женщина и вновь замотала головой, предостерегая. – Тише ты!

– Что теперь-то? – пробормотал муж.

– Садись!

В полном недоумении Адамс послушно отправился в другой угол гостиной и сел в кресло-качалку, с кротким сомнением ожидая дальнейших событий.

Тем временем Элис затараторила:

– В этом опоздании нет моей вины. Стыдно признаться, но я осталась поторопить отца. Он неисправим – допоздна задерживается на этом своем жутком старом заводике, то есть жутком новом заводике. Надеюсь, вы не злитесь на нас за то, что мы заставляем вас ужинать в такую жарищу! Я сама просто задыхаюсь, так что, если хотите знать, не только вы страдаете. Почему нам всегда становится легче, когда мы узнаем, что кому-то рядом так же нехорошо? – И сразу добавила с веселым смешком: – Какие же мы глупые, да?

Тут в комнату вошла Гертруда с подносом. Шла она медленно, всем видом выражая негодование: юбку она так и не поправила, а ее челюсть по-прежнему методично двигалась, но это происходило скорее по привычке, потому что во рту ничего не было. Она остановилась перед Адамсом.

Он грустно поглядел на нее и спросил:

– Что от меня требуется?

Вместо ответа Гертруда равнодушно протянула ему поднос – мужчина продолжил недоумевать.

– Какого ч… – начал он, но тут поймал взгляд жены и, мгновенно сообразив, взял с подноса влажный, пластиковый сэндвич. – Пожалуй, попробую один, – произнес Адамс, но его лицо исказила гримаса отвращения, а рука дернулась положить закуску обратно.

Однако Гертруда уже успела отойти, и Адамс остался беспомощно сидеть с сэндвичем в руке. Он сделал еще одну попытку избавиться от него, когда Гертруда направилась обратно в столовую, но та в его сторону и не взглянула.

Элис была хорошей дочерью.

– Как вкусно, мамочка, – сказала она и повернулась к Расселу: – Зря вы не взяли, надо было попробовать. Жалко, конечно, что запить нечем, но…

Ее прервал второй выход Гертруды, объявившей, что «кушать подано», и исчезнувшей в столовой.

– Отлично! – сказал Адамс, с облегчением поднимаясь с качалки. – Это очень хорошо! Пойдемте, посмотрим, что там съедобного.

Когда компания встала и направилась к дверям, он наконец-то избавился от опостылевшего угощения, бросив его в незажженный камин.

Элис как раз оглянулась и увидела, что он сделал; по телу девушки пробежала дрожь. Но отец умоляюще посмотрел на нее, взглядом объясняя, что он по-настоящему старается, и она лучезарно улыбнулась ему, продолжая болтать с гостем.

Глава 22

Элис не переставала радостно щебетать и в столовой, хотя температура в комнате и горячий пар над тарелками супа окоротили бы любого менее решительного весельчака. Больше того, имелись иные – столь же неприятные, как жара – детали: увядающие розы навевали мысли не о красоте, а о бренности бытия, а испускаемый ими аромат вчистую проигрывал в соревновании с крепким амбре брюссельской капусты; у Адамса, сидящего на низком стуле во главе стола, никак не получалось пригладить вздыбленный холм накрахмаленной манишки, а Гертруда всем своим видом выражала откровенную враждебность к копушам, неспособным быстро съесть суп. Лишь миссис Адамс немного преуспела в его употреблении, остальные только притворялись, изредка пошевеливая ложками, будто и правда собирались что-то ими делать.

Задорная болтовня Элис мало кого интересовала,

– Вот что за странная штука эта погода! – чирикала девушка. – Вчера было прохладно, словно под сенью ангельских крыл, а сегодня все ангелы куда-то упорхнули, а дьявол не упустил возможности и принялся передвигать экватор к Северному полюсу, но по пути внезапно что-то вспомнил и отправился по другим делам, оставив экватор прямо над нами! Скорей бы уж он вернулся и уволок его подальше!

– Элис, солнышко мое! – влюбленно вскричала мать. – Какое воображение! Но боюсь, мистер Рассел может усомниться в твоей богобоязненности!

При этом она тайком подала сигнал Гертруде убирать суп, но та не ответила, и пришлось делать более явные знаки. Гертруда стояла, прислонившись спиной к стене: подбородок двигался с неспешной размеренностью маятника, налитые кровью глаза с вызовом смотрели на Рассела. Миссис Адамс кивала ей все чаще, в такт оживленным репликам Элис, но призадумавшаяся официантка продолжила призадумываться. Тихий щелчок пальцами не смог пробудить ее, как и свистящий шепот, последовавший за щелчком, отчего миссис Адамс начала проявлять признаки тревоги, но дочь сумела разрядить обстановку.

– Ну мы и учудили: есть горячий суп в такое пекло! – Элис рассмеялась. –Почемуповарихе не пришло в голову вместо него приготовить нам что-нибудь холодненькое, типа желе? Наверное, все потому, что она сама по происхождению с экватора и почувствовала себя дома, когда мистер Сатана передвинул его на север. – Она оглянулась на Гертруду, стоящую у нее за спиной. – Да унеси ты уже этот ужасный суп!

Услышав прямое обращение, Гертруда, словно неохотно отказавшись от попытки бунта, наконец-то пришла в медленное движение, но при этом как будто перепутала порядок действий, проигнорировав изнемогающего от жары человечка во главе стола. Адамс жалобно посмотрел ей вслед, когда она с тремя бульонницами на подносе исчезла за дверью кухни.

– Подожди! – тихо сказал он, пытаясь вернуть непокорную. – Эй, как тебя там!

– Вёрджил, что-то случилось? – спросила жена.

– Как ее зовут?

Миссис Адамс, запаниковав, посмотрела на мужа и при этом заметила, что гость ее не видит, ибо опустил глаза куда-то вниз, к скатерти, посему позволила себе нахмуриться и затрясти головой.

К сожалению, Элис, тоже не смотревшая на мать, невинно спросила:

– Чье имя тебе нужно, папочка?

– Ну, темнокожей девушки, – объяснил Адамс. – Она у меня ничего не взяла.

– Все в порядке. – Элис улыбнулась. – Не теряй надежды. Она ушла не навсегда!

– Сомневаюсь, – ответил отец, не удовлетворившись спонтанным участием дочери. – Видок у нее был такой, как будто она не вернется.

Его реплика могла бы показаться пророческой, потому как Гертруда отнюдь не торопилась возвращаться обратно с фарфором для продолжения банкета.

Впрочем, Элис храбро встретила долгую паузу вдохновенной болтовней, подтвердив слова своей матушки о том, что «девочка никогда не унывает», ибо перерыв тянулся неприлично долго и было от чего унывать. Она отвлекала Рассела от своих родителей, отвлекала родителей от Рассела, и при этом гость ничего не заметил и не понял, чем ей обязан. Все время, не прерывая болтовни, радостно сияющие глаза Элис искали взгляд молодого человека, но за этой веселостью скрывались искренний интерес и мольба, словно она спрашивала: «Это все для тебя не слишком? Ты еще можешь потерпеть? Пожалуйста, еще немножко. Я бы ради тебя потерпела. Подай же знак, что все в порядке».

Но он лишь изредка посматривал на нее и, кажется, страдал от жары, несмотря на мужественные усилия не утирать мокрый лоб носовым платком слишком часто. Его румянец, вспыхнувший при появлении Элис с отцом, исчез, оставив влажное лицо бескровным: без сомнения, виной тому было плохое самочувствие, однако эта почти поэтическая бледность очень шла ему, служа скорее украшением. Не менее очаровательно выглядела его простодушная улыбка, слегка приподнимающая уголки губ, будто он и впрямь хотел выразить свое одобрение, но отчего-то, подобно Адамсу, чувствовал себя неуютно и потому немного извинялся, показывая, что он старается изо всех сил.

Но этим Рассел понравился главе семейства, который счел его хорошим юношей, без сомнения, самым спокойным из тех, кого Элис приводила в дом. Отец весьма ценил это качество; к тому же Рассел смутился при первой личной встрече, посему в глазах Адамса он был женихом, обладающим как сдержанностью, так и скромностью. «Сдается мне, это первоклассный, преотличный парень, – подумал мужчина, а потом, не чувствуя ни капли ревности, вспомнил других, менее приятных кандидатов на сердце дочери и добавил: – Наконец-то!»

Элис не опускала рук. Давно уже сглаживание углов – по необходимости – стало неотъемлемой частью ее нескончаемого спектакля. Она щебетала, когда подавались основные, тяжелые и горячие, блюда, но в голове кружили вопросы, столь же неотступные и жгучие, как взгляды, которые она бросала на Рассела. Почему она потворствовала маминому желанию скрыть их «стесненные обстоятельства»? Правда ли она выглядела так, будто находится, по словам мамы, «в трансе»? Но самое главное: что снимтакое? Что-то произошло? И с горькой иронией сама себе ответила: да, с ним наверняка случилось нечто похуже этого ужина.

Комнатенка, в которой все задыхались от запаха вареной капусты, раскалялась с каждой новой сменой блюд, медленно выносимых пыхтящей от негодования Гертрудой после мучительно-долгих задержек. Элис все еще искала глазами взгляд Рассела и трактовала выражение его лица дюжиной разных способов, одинаково ее пугающих; и пока на запачканной скатерти умирали несчастные розы, Элис ощущала, что на ее сердце так же тяжело, как на желудке, и готовилась умереть вместе с цветами.

На столе появился кофе, и хозяин решил проявить себя.

– Господи! – с благодушным упреком воскликнул он. – Я же хотел купить сигары. Представления не имею, что творилось в моей голове, когда я забыл за ними зайти, – пожаловался он гостю. – Сам-то я их не курю, разве что когда кто-нибудь попотчует. Всегда предпочитал трубку, крепкую и простую, но понимаю свою оплошность – надо было припасти и сигар для такого случая, как этот.

– Ничего страшного, – сказал Рассел. – В последнее время я бросил курить, но если иногда закуриваю, то, как и вы, предпочитаю трубку.

Элис вздрогнула, вспомнив их разговор по дороге от табачной лавки, когда они случайно встретились, но, посмотрев на Рассела, решила, что тот успел все позабыть. Ведь если бы он помнил, подумалось ей, он бы не сдержался и обязательно бросил на нее взгляд. Но Расселу, напротив, казалось, удалось расслабиться – впервые с тех пор, как он очутился в гостиной: он внимательно и вдумчиво слушал мистера Адамса, ухватившегося за мужскую тему в разговоре.

– Да, мистер Рассел, полностью вас в этом поддерживаю. Сигары, возможно, хороши для тех, кто

Он с радостью продолжил бы превозносить достоинства трубок, как обычно и делал, но тут их внезапно прервали: раздался звонок в дверь, и Адамс удивленно умолк, вопросительно подняв брови.

Миссис Адамс полушепотом приказала Гертруде:

– Просто скажи, что никого нет дома.

– Чего?

– Если кто-то пришел, скажи, что мы не дома.

– То бишь вы меня подбиваете на то, чтоб я за-ради вас наврала? – в полный голос заговорила официантка.

Вид у нее был оскорбленный, словно она ушам своим не верила, но миссис Адамс продолжала настаивать, пусть уже мягче:

– Да. И, пожалуйста, поторопись. Будь любезна, скажи тому, кто пришел, что нас нет.

И вновь Гертруда заметалась меж согласием и бунтом, и, к счастью, вновь победила ее смиренная сторона. Одарив миссис Адамс холодным насмешливым взглядом, девушка вышла. Вернувшись, она сообщила:

– Он сказал, что подождет.

– Но я же попросила тебя сделать не так, – ответила миссис Адамс. – Кто пришел-то?

– Сказал, мистер Ло.

– Мы не знаем никакого мистера Ло.

– Угу, мэм, но он вас знает. Говорит, очень нужно увидеть мистера Адамса. Сказал, подождет.

– Передай ему, что мистер Адамс занят.

– Минуточку, – вмешался мистер Адамс. – Ло? Нет. Я не знаю никакого мистера Ло. Ты уверена, что правильно расслышала его фамилию?

– Сказал, он Ло, – ответила Гертруда и устало закатила глаза к потолку. – Ло. Что он мне сказал, то я вам говорю.

Адамс нахмурился.

– Ло, – повторил он. – Может быть, Лор?

– Ло, – продолжила утверждать Гертруда. – Как сказал, так сказал.

– Как он выглядит?

– Да так, – ответила она. – Возрастом, как вы, усы щеткой, седые, очки красивые.

– Это же Чарли Лор! – воскликнул Адамс. – Схожу узнать, чего он хочет.

– Но, Вёрджил, – запротестовала жена, – хоть кофе допей, он весь вечер у нас просидеть может. А вдруг он позвонить от нас зашел?

Адамс рассмеялся.

– Думаю, звонить ему особо некуда. Не волнуйся, мы с ним пойдем ко мне наверх. Прошу простить, – сказал он Расселу и вышел из столовой.

Дверь закрылась, миссис Адамс допила кофе и, понимающе посмотрев сначала на гостя, а потом на дочь, поднялась со стула.

– Полагаю, что мне тоже надо пойти поздороваться с мистером Лором, – сказала она и уже на выходе пояснила для Рассела: – Это старинный друг моего мужа, и он очень давно к нам не заходил.

Элис кивнула и лучезарно улыбнулась маме, но стоило двери закрыться, как улыбка исчезла с ее губ, а живость испарилась; с переменой настроения изменился и цвет лица: девушка побледнела, и тут же стало ясно, что она нарумянена. Однако Рассел ничего не заметил, потому что по-прежнему не смотрел на нее, но для усталой Элис это стало короткой передышкой: хотя бы на десять секунд ее внешность отразила ее переживания. И тут же, будто использовав тугую пружину, она вернула живость на место.

– Даю пенни за ваши мысли! – воскликнула она и толкнула одну из увядших роз через стол к нему. – Даже не одно пенни, а целых два… Нет, держите лучше бедную мертвую розочку… Итак, роза за ваши мысли, мистер Рассел! Так о чем вы думаете?

Он покачал головой:

– Боюсь, ни о чем.

– Наверное, так и есть. Какие могут быть мысли в жарищу? Вы когда-нибудь нас простите?

– За что?

– Заставили вас есть такой тяжелый ужин… Нет, заставили смотреть на такой тяжелый ужин, потому что вы ни к чему не притронулись: такой уж сегодня вечер! Впрочем, избавление все ближе, приходит пора взбодриться! – Элис весело рассмеялась и, поднявшись, пошла к двери. – Приглашаю вас в другую комнату: вы исполнили свой ужасный долг и можете бежать домой, как только захотите. Я вижу, что вы изнываете.

– Ничего подобного, – сказал он, но так тихо, что Элис расхохоталась.

– Господи боже! – вскричала она. – Я и подумать не могла, что все настолько плохо!

Он тоже попробовал рассмеяться, видимо, не найдя слов для возражения, а потом проследовал за девушкой в гостиную, где она остановилась и повернулась к нему лицом.

– Все правда было настолько кошмарно? – спросила она.

– Нет же, ни капельки. Ничего подобного.

– Иными словами, конечно да!

– Отнюдь. И ваши родители, и вы были чрезвычайно милы.

– Знаете, а вы ведь за весь вечер не задержали на мне взгляда дольше чем на секунду, – проговорила она. – А мне-то казалось, что я сегодня неплохо выгляжу!

– Вы всегда красивая, – пробормотал он.

– Ума не приложу, каким образом вы об этом узнали, – ответила Элис и, сделав к нему шаг, сказала с нежным участием: – Признайтесь: вы правда чувствуете себя настолько паршиво? Может, у вас раскалывается голова или что-то еще. Выкладывайте!

– Ничего подобного.

– Вы заболели… я уверена в этом.

– Ничего подобного.

– Честное слово?

– Я действительно в порядке.

– Но если вы не… – начала Элис и с томительной тоской посмотрела на него, словно это была ее последняя надежда пробудить его к жизни. – Что стряслось, сладкий мой мальчик? – с пришепетыванием проворковала она. – Признавайтесь-ка тетушке!

Это было ошибкой: Рассел невольно дернулся и чуть-чуть отпрянул. Элис сразу отвернулась от него, комично всплеснув руками.

– Господи! Да не съем я вас! – Она усмехнулась.

И тогда удрученный мужчина все-таки сумел поднять глаза и посмотреть ей в спину, пока девушка шла к передней двери открывать сетчатый экран.

– Пойдемте на крыльцо, – пригласила она. – Там нам будет привычнее.

Он вышел на улицу и уселся на стул.

– Так лучше? – спросила Элис. – Или и здесь вы чувствуете себя не в своей тарелке?

Рассел попытался было вновь пробормотать:

– Ничего по…

Но Элис резко оборвала его:

– Пожалуйста, не повторяйте одно и то же.

– Мне жаль.

– Да, я вижу, что вы впрямь о чем-то сожалеете. О чем же? Пока не решаетесь признаться, в чем проблема?

– Ни в чем. Никакой проблемы нет. Конечно, если не считать влияния этой жуткой погоды. В такую жару человек волей-неволей затихает.

Элис вздохнула и позволила усталым мышцам лица расслабиться. Внутри, под ярким светом ламп, они что есть сил, до болезненности старались ради нее, и будь благословенна темнота, дарующая роскошь отказа от гримас и гримасок.

– Понимаю, вы ни за что мне не признаетесь… – произнесла девушка.

– Я уверяю вас, здесь нечего рассказывать.

– Я прекрасно знаю, в каком ужасном домишке мы обитаем. Может, вы расстроились из-за мебели – или из-за маминых ваз. Или из-за самой мамы – или папы?

– Нет, они меня ничем не расстроили.

Элис выдавила из себя смешок, изображающий сомнение:

– Ума не приложу, почему вы так уперлись.

– Потому что это правда.

– Нет. Потому что вы

– Что? Что вам интересно?

– Просто подумалось… да, подумалось, что они все-таки это сделали, наконец-то сделали.

– Не понимаю.

Элис продолжила так же медленно, голосом, полным раздумий:

– Интересно, кто в конце концов все-таки обо мнезаговорил? Я же не ошиблась?

– Ничего по… – начал было он, но сдержался и выдал другую форму отрицания: – Не в этом дело.

– Вы уверены?

– Безусловно.

– Как любопытно! – воскликнула она.

– Почему?

– Потому что вы весь вечер сам не свой.

– Это все погода…

– Нет. Никакая погода не заставит человека бояться поднять на меня взгляд!

– Но я смотрел на вас. Часто смотрел.

– Нет. Это был невзгляд.

– Я сейчас на вас смотрю.

– Да, в темноте! – сказала Элис. – Погода, конечно, могла заставить вас чуть притихнуть, но не до полного онемения. Нет, страдание от жары не выглядит так, словно вы только и думаете, что о побеге!

– Но я не…

– И не надо, – мягко перебила девушка. – Сами знаете, вам не от чего убегать. Вы вовсе не приговорены к нашей… к нашей дружбе.

– Мне жаль, что вы подумали… – начал Рассел, но умолк, не закончив.

За него закончила Элис:

– Вам жаль, что я подумала, как вы переменились, вы ведь это хотите сказать, да? Не берите в голову: вы пытались сказать именно это, но не смогли закончить, потому что ложь вам претит.

– Нет же, – тихо возразил он. – Я не обманывал. Я…

– Не берите в голову, – повторила она. – Вам жаль, что я думаю, как вы изменились всего за один только день – в сравнении со вчерашним вечером. Да, я слышу, что вам жаль, даже по голосу. Он так звучит именно потому, что вы хотите сразу отвлечь меня от мысли, что вы действительно изменились, поэтому-то вам и жаль.

– Нет, я…

– Не берите в голову, – продолжила девушка. – Помните, вы как-то вечером сказали мне, что никто на свете не сможет помешать нашим встречам? Что вы уйдете от меня только в том случае, если я сама вас прогоню?

– Да. – Его голос охрип. – Это так.

– Вы уверены?

– Конечно, уверен, – решительно прошептал он.

– Тогда… – Элис сделала паузу. – Ладно, но это не я вас прогоняю.

– Не вы.

– Но вы все равно уходите, – спокойно сказала она.

– Вы меня за дурака держите?

– Вы знаете, о чем я. – Она откинулась на спинку стула, а ее руки остались неподвижно лежать на коленях. Потом она печально шепнула: – Это я отпугнула вас?

– Вы ничего не сделали, абсолютно ничего, – заверил он.

– Интересно…

Мысленно Элис вернулась к тому времени, когда они были вместе, с самой их первой встречи: вспоминала отрывки разговоров, паузы, всякие пустяки – хотя именно пустяки бывают очень важными; вспоминала, как светило солнце, светила луна, светили звезды; мысли совершали беспорядочные зигзаги по прошлому; она словно писала картину из этих фрагментов, в случайном порядке разбрасывая памятные моменты по полотну, и все они оказались связаны в единое целое невидимым пятном – тончайшей дымкой лжи, притворством, которым она сама испортила светлую дружбу. И если этот кошмарный ужин, или что-то еще, или все вместе взятое заставило сидящего рядом с ней мужчину, со вчерашнего вечера почти ее жениха, увидеть это пятно в его истинном цвете, значит она лично прогнала человека прочь и пора признать, что все потеряно.

– Знаете что? – вдруг заговорила она чистым, громким голосом. – У меня очень странное чувство. Такое ощущение, что мы с вами вместе последние пять минут – и больше я никогда вас не увижу.

– Отчего же? – ответил Рассел. – Конечно, я буду заходить повидаться с вами… часто. Я…

– Нет, – прервала она. – Раньше у меня такого чувства не было. А теперь есть, вот и все! Вы уходите – и больше не вернетесь сюда! – Она резко встала, ее била дрожь. – Все кончено, ведь так? – Ее голос тоже задрожал. – Вы, конечно, понимаете? Конечно!

Рассел тоже поднялся вслед за ней.

– По-моему, вы очень устали и переволновались, – сказал он. – Мне и правда пора уходить.

– Еще бы, разумеется, пора! – в отчаянии вскричала она. – Что вам тут делать? Если что-то испорчено, людям только и остается, что бежать подальше. Ну, прощайте!

– Давайте хотя бы, – хрипло произнес он, – хотя бы скажем «спокойной ночи».

Рассел попытался уйти, но споткнулся о ступеньку.

– Ваша шляпа! – воскликнула Элис. – Хотела сохранить ее на память, но, боюсь, вам она тоже нужна!

Она побежала в дом и принесла соломенную шляпу со стула, на котором он оставил ее.

– Бедняжка! – произнесла она и хмыкнула. – Забыли, что по улице без шляпы не ходят?

Они немного постояли друг напротив друга на крылечке, осознавая, что подобное больше не повторится; нервный смех Элис зазвучал громче.

– Нашла же я что сказать! Какое романтичное завершение – разговор про шляпу!

Рассел шагнул с крыльца, слыша за спиной смех Элис, но тут из дома донеслись другие звуки: на втором этаже громко открылась дверь, а потом протяжно и горестно запричитала миссис Адамс. Рассел неуверенно задержался на ступеньках, но Элис помахала ему рукой.

– Не беспокойтесь, – сказала она. – В нашем занятном домишке еще и не такое случается! Прощайте!

Рассел вышел во двор, а Элис побежала назад в дом, захлопнув за собой дверь.

Глава 23

С верхнего этажа, хотя уже тише, слышались рыдания миссис Адамс; по лестнице в одиночестве спускался старик Чарли Лор.

Он с сочувствием посмотрел на Элис.

– Я иду узнать, не проводите ли вы своего гостя, – сказал он. – Ваша мать не хотела тревожить вас и, как могла, старалась, чтобы вы ее не слышали, но я подумал, что вам все-таки лучше подняться и присмотреть за ней.

– Да, я уже иду. Что случилось?

– Ну, я-то пришел к вам в дом с дружеской поддержкой и как бы предложил свои услуги. Я не сомневался, что вы, ребята, все уже знаете. Дело такое, это было в вечерней газете – пусть мельком и на последней странице, конечно.

– Что там было?

Лор кашлянул.

– Ну, вроде как ничего особо ужасного, – ответил он. – Дело такое: ваш брат попал в небольшие неприятности; впрочем, вам может показаться, что они не такие уж и небольшие.

Элис побежала наверх, в папину комнату, где миссис Адамс бросилась ей в объятия.

– Он ушел? – Женщина всхлипывала. – Он ведь меня не слышал? Я изо всех сил пыталась…

Элис гладила трясущиеся плечи матери:

– Нет же, нет, он тебя не слышал… Да и какая разница… Он все равно сейчас не имеет никакого значения.

– Бедный наш Уолтер! – рыдала миссис Адамс. – Бедный мальчик! Бедняжка, бедняжка Уолтер! Бедолага наш…

– Тсс, родная моя, успокойся!

Элис пыталась утешить мать, но та, как ни сдерживалась, продолжала плакать, а из другого угла комнаты доносилась непрерывная череда звуков иного рода. Адамс с яростью ходил взад и вперед, ударяя в такт шагам кулаком по левой ладони.

– Проклятый мальчишка! Проклятый идиот! Идиот несчастный! Дурачина! Что ж он промолчал-то, проклятый идиот?

– Не молчал он! – запричитала миссис Адамс. – Говорил тебе, а ты ему не дал.

– Говорил? Разве?! – крикнул на нее Адамс. – Он выпрашивал у меня деньги, чтобы смыться! У него и в мыслях не было возвращать то, что он взял. Ты чушь городишь… еще и меня обвиняешь!

– Они ему были нужны, – сказала мать. – Он мог бы сбежать с ними! На что ему жить после побега, когда в кармане пусто? Ох, бедняжка, бедный, бедный Уолтер! Бедолага, бедняжка…

Она принялась повторять одно и то же, а Адамс ходил и ходил, но затем остановился, увидев своего старого друга, стоящего в дверном проеме.

– Ну, мне как бы пора домой, Вёрджил, – сказал Лор. – Кажется, мне вам больше сказать нечего. Сам знаешь, я сделаю все, о чем ты меня попросишь.

– Погоди минутку. – Адамс вздохнул и пошел вниз по лестнице вместе с ним. – Говоришь, ты так и не видел старика?

– Нет, я совершенно ничего не знаю о том, что он намерен делать, – ответил Лор, когда они спустились на первый этаж. – Совершенно ничего. Послушай, Вёрджил, я не думаю, что это сильно отразится на тебе с женой… По крайней мере хуже, чем было при твоем уходе, уже не будет.

– Да уж. Тем, кто смотрит со стороны, всегда так кажется…

– Ладно тебе, все я, конечно, понимаю, – попытался утешить друга старина Чарли. – Но смотри, Вёрджил, они пока мальчишку не поймали, может, и не поймают; им даже неизвестно, на какой поезд он сел, а если они все-таки его догонят, то дед, возможно, решит не пускать дело в ход, если…

– Он-то?! – перебив Лора, вскричал Адамс. – Не станет пускать в ход? Да он только этого и ждал! Думает, мы с мальчишкой сговорились, чтобы его облапошить! Может, он сидел и смотрел, как Уолтер сам лезет на рожон. Разве ты не упоминал, что ходили какие-то подозрения? Не говорил, как они за ним следили и пытались поймать за руку?

– Было такое, да, – подтвердил Лор, – но наверняка-то сказать нельзя. К тому же, если ты соберешь деньги и все им вернешь…

– Все до цента! – подчеркнул Адамс. – Верну все до последнего пенни! Я смогу собрать… обязан собрать! Завтра же пойду и заложу свои цеха. Я достану эти деньги, так им и передай! Все до последнего пенни!

– Ладно, дружище, давай-ка, отдохни, успокойся. – Чарли Лор протянул Адамсу руку на прощание. – Вы с женой оба успокойтесь. Ты, как известно, не самый здоровый человек на свете и до этой заварухи таковым не был. Надо, надо взять себя в руки ради жены и дочки. А теперь доброй ночи, – закончил он, выходя на крыльцо. – Если я могу что-то для тебя сделать, обращайся.

– Сделать? – повторил за ним Адамс. – А что тут можно сделать? – А когда Чарли Лор дошел до выхода на улицу, Адамс окликнул его: – Передай им, что я верну все до последнего цента! Каждое распроклятое пенни верну!

Он хлопнул дверью и поспешил наверх, громко разговаривая сам с собой:

– Каждое проклятущее чертово пенни! Он, небось, теперь думает, что все мы тут у него что-то украсть пытаемся. Думает, мы тут все одна шайка-лейка, да? Я ему покажу! – Сыпля ругательствами, он вошел в комнату. – Каждое чертово-расчертово пенни!

Миссис Адамс была в полуобморочном состоянии, и Элис уложила ее на кровать отца; женщина продолжала сотрясаться от рыданий.

– Ох, бедный Уолтер! – завывала она, но потом вдруг сменила один горестный мотив на другой: – Ох, бедная Элис! Бедняжечка, бедная моя Элис, надо же такому приключиться как раз сегодня, при госте… Когда все шло хорошо… наконец-то хорошо… Ой, бедняжка, бедная, бедненькая моя…

– Угомонись! – резко одернула ее девушка. – Не надо никаких «бедных Элис»! Я в порядке.

– Так и должно быть! Тыдолжнабыть в порядке! Хоть кто-то из нас должен быть в порядке… Бога мы сильнее не прогневаем, если хоть один из нас в порядке будет… От этого Ему хуже не станет…

– Тихо, мамочка, тихо…

Но миссис Адамс лишь крепче прижалась к ней.

– Он казался таким хорошим мальчиком! Может, он чего в бумагах не понял… Мистер Лор говорит, там в счетах была небольшая путаница… Может, он ее просто не заметил…

Затем страдалица опять вернулась мыслями к тому, что Уолтеру может понадобиться в бегах. Бельишко-то у него прохудилось, а она все откладывала, не зашивала, и эта мелкая деталь в ее глазах разрослась до размеров катастрофы. Она никак не могла успокоиться, сетуя и упрекая себя, пока не отвлеклась на другую тему. Миссис Адамс вспомнилось жестокосердие мужа, отказавшегося помогать беглецу, и она негромко заметила, какой Вёрджил жестокий, а затем слабеющим голосом принялась вспоминать, что за красавчик был их малыш, как истово молился Богу перед сном.

Так и прошла эта жаркая ночь. Миссис Адамс до трех часов отказывалась ложиться в постель, а когда Элис наконец очутилась в своей спальне, ей было слышно, как в соседней комнате отец шлепает по полу босыми ногами.

– Бедный папочка! – подобно матери, беспомощно зашептала Элис. – Бедный папочка! Бедная мама! Бедный Уолтер! Бедные мы все!

Через какое-то время она заснула под непрекращающееся шлепанье босых ног в комнате отца и проснулась в семь, услышав, как мимо ее двери, уже в ботинках, проходит мистер Адамс. Накинув халат, девушка бросилась в коридор и застала его на лестнице.

– Папа!

– Тсс! – Он оглянулся и посмотрел на нее воспаленными глазами. – Мать не разбуди.

– Не разбужу, – прошептала она в ответ. – Сам-то ты как? Ни минуты не спал?

– Да нет. Вздремнул немножко. Мне сейчас пора на завод. Надо свести кое-какие цифры и идти с ними в банк. Не волнуйся, я все улажу. Иди еще поспи. До свидания!

– Подожди! Сначала

– Нет, что-то не хочется.

– Стой здесь! – властно сказала дочь, ушла и тут же вернулась. – Я могу готовить в домашних тапочках, – объяснила она, – а вот босиком вряд ли!

Тихо спустившись на кухню, она заставила отца посидеть в столовой и принесла ему тост, яйца и кофе.

– Ешь! – приказала девушка. – Я позвоню и вызову тебе такси, раз уж ты твердо вознамерился туда идти.

– Нет, я пройдусь… Я хочу пройтись пешком.

Элис неодобрительно покачала головой:

– Я же вижу, что ты не сможешь. Ты и так всю ночь ходил.

– Неправда, – ответил Адамс. – Говорю же, я ложился вздремнуть. Мне этого вполне хватает.

– Но, папа…

– Замолчи! – перебил он ее, вдруг вскинув голову, и поставил чашку на стол. – Скажи лучше, чем там кончилось с этим мистером Расселом? Я совсем про него позабыл. Что там у вас с ним?

Губы Элис задрожали, но она справилась с эмоциями.

– Что ты хочешь узнать, папа? – довольно спокойно спросила она.

– Понимаешь, вряд ли он… – Адамс сделал паузу и нахмурился. – Вряд ли он ничего не услышит о произошедшем.

– Да, конечно, он все узнает, папа.

– И?

– Что «и»? – тихо спросила дочь.

– Не думаешь ли ты, что если у него… если у него мелкая душонка, то это окажется для него очень важным?

– Ну нет, он не такой. К тому же сейчас ему будет все равно.

Адамс вздохнул с облегчением:

– Ладно, я в любом случае рад, что ты так считаешь.

– Ему будет все равно, – объяснила она, – потому что уже случилось нечто, что изменило его отношение – без всяких там Уолтеров. Про нашего Уолтера он пока не знает.

– Что он узнал?

– Он узнал кое-что обо мне, – сказала она.

– Элис, о чем ты?

– Не бери в голову. Сейчас мы попали в настоящую беду, а про остальное расскажу как-нибудь потом. Давай, ешь яйца с хлебом, на одном кофе ты не протянешь.

– В меня не влезет ни крошки, – возразил отец, поднимаясь со стула. – Не могу я есть.

– Подожди, принесу тебе что-нибудь другое.

– Нет, я не буду ждать! Видеть еду не могу! И чертово такси мне тоже не нужно! – остановил он дочь, отправившуюся к телефону. – Мать проснется, пригляди за ней. Я же пошел на работу.

И хотя Элис проводила его до самой двери, умоляя позавтракать, ей не удалось ни на минуту его задержать. Адамс шел по тихим утренним улицам быстрой, неровной походкой, размахивая соломенной шляпой, зажатой в кулаке, и зло бормотал что-то себе под нос. Месяц нестриженые седые волосы сдувало теплым ветерком с потного лба, покрасневшие глаза смотрели в никуда из-под моргающих воспаленных век, по щеке время от времени пробегал нервный тик. Если бы рядом оказались дети, то они непременно убежали бы прочь или, наоборот, принялись бы его передразнивать.

Когда он вошел в захудалый райончик, немного оживленный и полностью пропахший его предприятием, на него уставилась негритянка и, облокотившись о беленую ограду, крикнула своей подружке в соседнем дворике:

– Раздери меня черти! Чой-то с нашим клейким старикашкой?

– С тем, что ль? – спросила подружка. – Чего он делает-то?

– Сам с собой разговаривает! – хихикнула первая. – Как будто у него мозги расклеились!

Ноги Адамса с каждым шагом заплетались все сильнее, он тяжело ступал по неровному грунту широкой площадки перед цехами, но, кажется, не обращал внимания на свои трудности. Глаза его видели так же мало, как чувствовало тело, иначе он заметил бы нечто такое, что пролило бы больше света на расхожее выражение, как нельзя лучше подходящее к его ситуации.

Есть еще в мире люди, не проникшиеся сутью этой поговорки, но большинство из них либо молоды, либо слишком прекраснодушны и оттого пребывают в счастливом неведении о значении фразы «Беда обрушивается не дождем, а ливнем». И этот обжигающий ливень весьма капризен в выборе жертв: от него не уберечься ни праведному, ни неправедному. Впрочем, ожидать да предугадывать его – себе дороже. Ясно одно, на сей раз этот ливень решил обрушиться на семейство Адамсов.

В дверях кирпичного здания цеха стоял бригадир и смотрел на эксцентричное приближение хозяина, в сомнении постукивая пальцем по бритому подбородку между бакенбардами.

– Ну, не стоит уж настолько расстраиваться, – сказал он подошедшему Адамсу. – Всякое случается, а раз уж случилось, то это надо просто принять. Дела такие, что уж тут. Разве что можно лишний раз поразмыслить, а вдруг чем помочь выйдет? Вы бы этим занялись.

Адамс остановился и с недоумением посмотрел на бригадира.

– Чем… помочь? – с трудом выговорил он. – Что, это уже и в утренних газетах напечатали?

– Каких еще утренних газетах? Гром небесный! Зачем им газеты? Да вы только наразмерпосмотрите!

– Размер чего?

– Господь всемогущий! – воскликнул бригадир. – Он не видел! Так глядите! Туда глядите!

Адамс, прищурившись, посмотрел на вытянутую руку бригадира, а потом повернулся туда, куда указывал палец: на фасаде большой фабрики через дорогу красовалась огромная надпись. Буквы были столь внушительны, что легко читались издалека.

С ПЯТНАДЦАТОГО ЧИСЛА СЛЕДУЮЩЕГО МЕСЯЦА В ЭТОМ ЗДАНИИ БУДЕТ НАХОДИТЬСЯ ФАБРИКА ЖИДКОГО КЛЕЯ Д. А. ЛЭМА

К главному входу фабрики подъехал серый автомобиль, и из него вышел Д. А. Лэм собственной персоной. Он бросил взгляд в сторону скромного конкурента своей огромной фабрики, увидел у ее дверей своего старого клерка и сразу направился через грунтовую площадку поговорить с ним.

– Здравствуй, Адамс, – весело начал он хриплым голосом, – как тут твой заводик?

Адамс выдавил из себя нечто невнятное, словно защищаясь, приподнял руку с соломенной шляпой и, не сумев удержать ее на весу, опустил безвольно болтаться. Однако бригадир почувствовал, что надо обязательно что-нибудь сказать в ответ.

– Какой, к чертям, заводик! – заметил он. – Еще чуть-чуть, и мы вылетим в трубу, раз уж вы эту громадину рядышком открываете!

Лэм довольно хмыкнул.

– Вроде как была у меня такая задумка, – произнес он. – Видишь, Вёрджил, с моего стола так просто кусок масла не сопрешь, понимаешь? У тебя ведь хватило ума вообразить, что я тебе такое спущу, хватило, да?

Адамс все-таки нашел в себе силы ответить, пусть и очень тихо:

– Не пройдете ли… не хотите ли на минуточку пройти ко мне в кабинет, мистер Лэм?

– Отчего же, конечно, я давно собирался с тобой потолковать, – ответил старик и проследовал за бывшим работником внутрь здания. – Горю желанием, Вёрджил, особенно с тех пор, как запустил ремонт этой штуки напротив!

Адамс открыл дверь плохо обставленной комнаты, которую называл кабинетом, полагая, что наличия телефона и грубо сколоченного стола, называемого «письменным», для этого достаточно.

– Пожалуйста, проходите, – пригласил он.

Лэм бросил взгляд на стол и

– Это, значит, у тебя офис такой, да? – спросил он. – Думаешь здесь свой бизнес начинать, я прав, Вёрджил?

Адамс с неизбывной мукой на лице стоял перед ним.

– Вы видели вчера Чарли Лора, мистер Лэм?

– Нет, Чарли я не видел.

– Я просил его передать вам, – начал Адамс, – то бишь сказал ему, что я все выплачу…

– Выплатишь мне всю ожидаемую прибыль от клея, ты это имеешь в виду, Вёрджил?

– Нет, – Адамс нервно сглотнул. – Выплачу то, что вам должен мой мальчик. Я так Чарли и сказал. Попросил его передать вам, что выплачу все до последнего…

– Ладно, ладно! – ворчливо прервал его старик. – Я ничего про это не слышал.

– Я собираюсь выплатить вам, – продолжил Адамс, судорожно сглатывая, – собираюсь взять заем и выплатить… Хочу заложить мой клеевой завод и отдать вам все.

Пожилой джентльмен приподнял седые брови:

– В каком смысле? Ты разве не собирался производить на нем клей?

Услышав это, Адамс разнервничался окончательно:

– А как, по-вашему, я смогу что-то выплатить? Вы думали, что кто-то купит мои старые косточки? – Он звонко похлопал себе по груди и ногам. – Думаете, банк возьмет в залог мой скелет с переломанными коленками? Нет, не возьмет! Если у тебя нет собственности или иных сбережений, то надо показать им деловые планы, а какие у меня теперь планы, когда вы на фабрику напротив вон какое объявление повесили? Да вам теперь и капли клея производить не надо, вы одним ударом меня размазали! Этого вы и добивались, всего-то хлопот – объявление вывесить! Вам даже не нужно…

– Вот что я скажу тебе, Вёрджил Адамс, – решительно перебил Лэм. – Мне надо сказать тебе, прежде чем мы начнем обговаривать бизнес, одну очень важную вещь, так что послушай: есть в этом городе люди, хотя таких немного, которые заработали деньги нечестным путем, и всем им приходилось выкручиваться гораздо хитрее, чем можешь или когда-либо сможешь ты! Да, милый мой, и ни у кого из них не хватило безрассудства попытаться обвести вокруг пальца человека, способного оказать сопротивление, а уж тем более того, кто их сильней! Я знаю, что ты подумал: «Ага, вот он, старый дурачина Д. А. Лэм, весь поистрепался и впадает в детство; сейчас я его облапошу, а он и глазом…»

– Ничего подобного! – вскричал Адамс. – Плохо вы меня знаете и мысли мои угадать не смогли. Я скажу вам одно, и это будет то, что я сейчас думаю, что́ я в эту минуту чувствую.

Он с силой ударил тощим кулаком по столу и затряс ушибленной рукой в воздухе.

– Я просто хочу сказать вам одно:больше я не чувствую себя подлецом, каким чувствовал тогда; сегодня я уже не тот. В этом мире есть человек меня подлее, мистер Лэм!

– Ага, значит, Вёрджил, сегодня тебе это видится так?

– Совершенно точно! Вы хотели загнать меня в угол, вы добились своего, но я ни за что не поступил бы так ни с одним человеком, как бы он мне ни навредил! Я бы никогда…

– О чем ты говоришь-то? Куда это я хотел тебя загнать?

– Как будто вам неясно! – не унимался Адамс. – Вы загнали меня в такой угол, что я даже пошевелиться не могу, не то что заработать денег и вернуть вам все, что должен мой сын! Думаете, у кого-нибудь теперь хватит глупости дать мне хоть цент на развитие после того, что вы устроили через дорогу?

– Нет, не думаю.

– Конечно, не думаете, – эхом прохрипел Адамс. – Более того, вы знали, что мой дом заложен, а моя…

– Не знал, – рассерженно проговорил Лэм. – Какое мне дело до твоего дома?

– К чему вообще все эти разговоры? Вы загнали меня в угол, я теперь не смогу ничего заработать и выплатить вам то, что мой сын взял у вашей компании, у меня нет никаких доводов, чтобы против него не возбудили дело и не отправили в тюрьму. Сначала вы добили его, а теперь взялись за меня!

– Что?! – возмутился старик. – Ты обвиняешь меня в…

– Обвиняю? Вы так меня поняли? Думаете, у меня глаз нет? – Адамс вновь ударил кулаком по столу. – Ладно уж, вы знали слабые места моего сына…

– Не знал!

– Послушайте-ка, вы держали его у себя на предприятии после того, как я уволился. Продолжили держать, когда что-то заподозрили: выжидали, намереваясь поймать его за руку и уничтожить!

– Ты сошел с ума! – взревел Лэм. – Я понятия не имел, что там с твоим мальчишкой, до вчерашнего вечера. Говорю тебе, ты чокнулся!

Адамс и впрямь походил на сумасшедшего. Волосы торчком стояли над изрытым морщинами лбом и налитыми кровью глазами; руки с разбитыми костяшками молотили по столу и взлетали в сотне диких, нелепых жестов; колени подгибались, ступни то и дело шаркали по полу; именно так обычно изображают тех, кто тронулся рассудком.

– Может, я и чокнулся! – вопил Адамс срывающимся, дрожащим голосом. – Может, и так, но я бы постеснялся приходить и обливать грязью человека, которого сам довел до такого состояния! Давайте, любуйтесь: я всю жизнь на вас проработал, и то, что я сделал после своего ухода, вам повредить не могло. Это дело ничуть не сказалось бы на вашем капитале, а жизнь моей семьи поменяло бы кардинально – а теперь смотрите, что вы сделали со мной за это! Уверяю вас, мистер Лэм, никто никогда на этом свете не ценил другого человека так, как это долгое время делал я, но сейчас я утратил всякое к вам уважение! Вы подумали: какой прекрасный выдался денек… Приехали на автомобиле порадоваться объявлению на фабрике, а потом заглянуть сюда, на крохотный заводик, который вы разорили. Послушайте меня в самый последний раз! – Хриплый голос сорвался на фальцет, жестикуляция стала еще более выразительной. – Слушайте-слушайте! Решили, что я вам подножку подставил, стало быть, меня за это надо по миру пустить, заводик мой разрушить, растоптать мою семью? Да если б мне такое в прошлом году рассказали, я б назвал того человека чертовым лжецом, но теперь уже я говорю: вы поступили со мной как… как наипервейший негодяй!

Голос Адамса ослабел, и его тело тоже: они будто оказали ему последнюю услугу, после чего мужчина изможденно опустился на стул около стола, подбородок упал на грудь.

– Повторяю, ты чокнулся! – вновь сказал Лэм. – Да я никогда в жизни… – Но он тут же взял себя в руки

Старик прошел к двери и крикнул бригадира:

– Сюда! Бегите, скажите моему шоферу подогнать автомобиль ко входу. Пусть едет прямо через тротуар и площадку. И пусть поторопится!

Таким образом, великий Д. А. Лэм во второй раз привез получившего удар и лишившегося чувств Адамса домой.

Глава 24

Примерно в пять часов вечера пожилой джентльмен вернулся в дом Адамсов; Элис открыла дверь, он кивнул и молча прошел в гостиную, где остановился и нахмурился, словно решая некую неприятную задачу.

– Ну, как он сейчас? – наконец произнес Лэм.

– Доктор приходил и только что ушел. Он думает, папа выдержит. Вполне уверен, что выдержит.

– То же самое, что прошлой весной?

– Да.

– Какая-то бессмыслица! – проворчал старик. – Когда он начал выздоравливать в тот раз, доктор говорил мне, что это не совсем обычный удар, а, как бы сказать, «мозговое излияние». И оно, по его словам, не повторится, если себя беречь. Сказал, ваш отец поправится и будет здоров, ведь всего-то и требуется немного осмотрительности.

– Да. Но он себя не берег!

Лэм кивнул, издал громкий вздох и прошагал к стулу в другом конце комнаты.

– Ясное дело, не берег, – продолжил он, присаживаясь. – Полагаю, он надорвался на этом своем клеевом заводике.

– Да.

– Понятно, да, понятно. – Лэм с беспокойством в глазах посмотрел на Элис. – Он в себя-то пришел?

– Да. И даже немного заговорил. Мыслит вполне ясно, сказал пару слов маме, мне и мисс Перри. – Элис печально усмехнулась. – Нам повезло, что она согласилась вернуться, хотя папе так совсем не кажется. Как только он ее узнал, так сразу буркнул: «Господи, опятьвытут!»

– Он сердится, и это хороший знак. А он… он ничего не говорил, например обо мне?

Услышав этот неловкий вопрос, девушка зарделась.

– Он… да, говорил. Он, конечно, сильно расстроен из-за… из-за… – Элис замолчала.

– Из-за вашего брата, полагаю?

– Да, из-за произошедшего с…

– Теперь послушайте, – начал Лэм, когда Элис опять замялась. – Да, послушайте меня, барышня: пока это обсуждать слишком рано. Лучше ответьте мне на такой вопрос: вы всё знаете про его клеевой заводик, правильно?

– Не уверена. Я лишь знаю…

– Тогда я расскажу, – нетерпеливо перебил ее старик. – Опишу все в двух словах. Технология принадлежала мне, а ваш отец ее у меня украл и сбежал, не будем ходить вокруг да около.

– Неужели это так? – Элис не сводила с него удивленного взгляда. – Я думаю, вы ошибаетесь, мистер Лэм. Разве папа не улучшил производственный процесс, тем самым получив на него право?

Голубые глаза старика тут же сверкнули.

– Что? – воскликнул он. – Это ваш батюшка вам все так представил? В жизни не слышал подобной… – Он не договорил, из хриплого голоса вдруг исчезла сварливость, потух злой блеск в глазах. – Хорошо, вероятно, в этом тоже что-то есть. В любом случае вы правы, защищая отца, а если вы действительно думаете, что у него…

– Да, я так считаю! – громко подтвердила Элис.

– Ладно, – мирно ответил старик. – Пусть так, наверное. Как ни крути, обсуждение этого вопроса сейчас не к месту. Я вот что хотел у вас спросить: ваш отец упоминал, что мы с ним нынче утром парой слов перемолвились?

– Нет.

– Ага, но мы поговорили. – Лэм вздохнул и покачал головой. – Ваш отец, ну… как бы не стеснялся в выражениях, барышня. Не то чтоб сильно грубил, надо отметить, однако пару раз меня обозвал, и самое плохое заключается в том, что он и впрямь в это верит. Ладно, я на досуге все обдумаю, а пока просто предупредил вас, чтобы между нами недомолвок не оставалось.

– Понятно, мистер Лэм.

– Я, к примеру, вот о чем говорю. Надеюсь, вы не сочтете меня излишне прямолинейным, но возьмем происшествие с вашим братом, раз уж на то пошло: отец ваш напридумывал себе всякого такого, чего в действительности не было. Если бы я правда поступил так, как насочинял себе ваш батюшка, то меня за подобное пристрелить было бы мало! Вы знаете, что он вообразил?

– Вроде нет.

– А вы сами что про все это думаете?

– Не знаю, – сказала Элис. – По-моему, сегодня я вообще ни о чем думать не могу.

– Ладненько, пусть так, допустим. Вот смотрю я на вас, барышня, и вижу, что вам самой неплохо бы прилечь.

– Нет, что вы.

– Полагаю, ответ должен был быть: «Конечно, вы правы». Посему постараюсь вас не задерживать, однако надо уладить кое-что еще, и лучше я поговорю об этом с вами, чем с вашей матушкой, потому как вы у нас умница и всегда доброжелательны, а я хочу, чтобы меня поняли правильно. Итак, послушаете?

– Конечно, – согласилась Элис, слабо улыбнувшись.

– Я и помнить забыл, что ваш брат на меня работает, – честно признался Лэм. – Никогда про это не думал. Мои сыновья по поводу вашего отца пытались меня поддразнивать, мол, собственный клеевой бизнес начал; а как-то раз Альберт Младший меня спросил о том, нормально ли оставлять вашего брата в конторе после произошедшего, а я просто попросил его заткнуться. Раз уж мальчик решил остаться, то не мое дело его с работы выгонять, что бы я по отношению к его отцу ни чувствовал; тем более работал он хорошо, и все бумаги это подтверждали. Допустим, сейчас это выглядит как вынужденный шаг: он не мог уволиться сам, потому что тогда всплыли бы его проделки. Он довольно долго скрывал недостачу, но известно ли вам, что ваш отец в этом обвинил меня?

– Нет, мистер Лэм.

Старика опять начал одолевать гнев: лицо раскраснелось, и без того хриплый голос огрубел еще сильнее.

– Думает, я держал парня поближе, потому что уже подозревал его! Думает, я так снимрасквитаться хотел! Неужто я напоминаю вам человека, способного на подобное?

– Нет, вы бы так не поступили, – вежливо согласилась Элис.

– Конечно нет! – воскликнул Лэм. – Будь ваш отец в себе, он сам бы так не считал, мы для этого слишком долго знакомы. Впрочем, он заранее продумал весь этот свой новый бизнес, то бишь начал слишком много размышлять и переживать о происходящем еще до беды с Уолтером. Думал, я его теперь ни во что не ставлю; наверное, прокручивал в голове то, что я с ним собираюсь сделать, а подобные подозрения влекут за собой преподлейшие мыслишки. Так вот, стоял он передо мной и фактически бросал мне в лицо обвинения, мол,

– Простите, – сказала девушка. – Я знаю, вы бы ни за что не…

Старик сердито хлопнул себя по крепкой коленке.

– Да что он за дурачина-то такой, этот Вёрджил Адамс! Даже возможности поговорить не дал… Впрочем, я так на него разозлился, что все равно никакого разговора не получилось бы! Он же знал, что я просто так ему уйти с моим добром не позволю… Должен был знать, что меня в бизнесе еще никто не обставлял… А уж чтобы при этом мои мальчишки надо мной то и дело подшучивали… Да и как он со мной нынче утром разговаривал… С катушек слетел – и только! Нет-нет, подождите-ка минутку, – прервался он, увидев, что Элис хочет что-то сказать ему. – Прежде всего, мы не собираемся подавать в суд на вашего брата. Закон я уважаю, это верно, и мы, деловые люди, должны как-то себя защищать, но в случае, если семья готова возместить ущерб, почему бы немного не воспользоваться своим влиянием и тихо все не уладить. Конечно, вашему брату придется уехать из штата, тут не поспоришь.

– Но… вы говорили… – начала Элис.

– Да? Что я там говорил?

– Говорили, что если «семья готова возместить ущерб». Папа очень сильно беспокоится из-за этого, потому что… потому что возмещение не…

– Оно вполне возможно. Про это я вам и толкую.

– Не понимаю…

– Так я и собираюсь вам все разъяснить, разве нет? – проворчал Лэм. – Просто попридержите лошадей. – Он кашлянул, поднялся со стула и начал ходить по комнате, потом остановился перед девушкой. – Дело такое. Этим утром я вез вашего батюшку к вам домой, и у меня из головы никак не выходила одна вещь, которую он мне сказал еще на своем заводе, когда обвинял меня во всяком; в памяти из всего сказанного у меня задержалось одно. Он что-то пытался толковать о правах на клей и о том, как мало это значит для меня и как много для него и всей вашей семьи. Понимаете, он совершил две основных ошибки. Во-первых, мне было очень важно, чтобы он вернулся ко мне после стольких лет совместной работы. Не буду об этом распространяться, скажу лишь, что, возможно, вы сами не представляете, насколько важно это для меня было. Вторая его ошибка в неверном взгляде на предпринимательство: в бизнесе не бывает дел, значимых для одного и пустяковых для другого.

– Полагаю, вы правы, мистер Лэм.

– Да, не бывает. Ни в чем, куда ни глянь. И вашему отцу это известно не хуже моего, когда он в своем уме, конечно. Поэтому-то он на меня так разозлился. Однако я не могу перестать думать о том, насколько важно для него это дело; просто из головы не идет. Я хочу, чтобы вы ему кое-что от меня передали, хочу, чтобы пошли к нему прямо сейчас и сказали, пока он хочет и может слушать. Передайте, что я, положим, допускаю, что на такой шаг его толкнули определенные обстоятельства; скажите, что я достаточно долго прожил и мне не надо объяснять, как жестоко жизнь способна скрутить даже лучших из нас… Только в точности повторите: «лучших из нас». Скажите, что я не держу на него зла – больше не держу; скажите, что я пришел сюда просить его тоже не держать зла на меня.

– Да, мистер Лэм.

– Передайте ему, что я сказал… – Старик, к удивлению Элис, внезапно замолчал, словно устал или ему надоело, и вдруг его губы задергались, а глаза заморгали, но он сразу очнулся и продолжил: – Я хочу, чтобы он помнил о словах: «Прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим»[14], и если есть между нами долги и грехи, то скажите, что я считаю, нам пора с этими глупостями кончать!

Он опять кашлянул и расплылся в широкой улыбке, затем направился к двери, но повернулся и воскликнул:

– Вот что я за старый дурак!

– О чем это вы? – спросила Элис.

– Сам позабыл, что мы с вами только что говорили! Ваш отец хочет заплатить долг за Уолтера. Передайте ему, что мы с радостью примем деньги, но, конечно, мы готовы подождать до тех пор, пока он вновь сможет вернуться к разговору о его бизнесе.

Элис недоуменно уставилась на старика, и тот понял, что необходимы дальнейшие разъяснения.

– Все произойдет следующим образом, – начал он. – Видите ли, если ваш отец решит производить клей на своем заводике, то, сдается мне, первое время он сможет лишь чуть-чуть потягаться с нами, если, конечно, уже готов выйти на рынок и запустить продажи раньше нас. А потом, как мне кажется, мы сами будем не прочь воспользоваться его цехами: заводик маленький, но мы подумаем, как его задействовать. К тому же у вашего батюшки в аренде большая площадка перед зданиями, она нам пригодится, если мы решим расширять производство. Лично я предпочел бы уладить все вопросы по-тихому, не надо всяким томам да гарри с диками про это знать. Я все подсчитал: ваш отец перепродает мне свой бизнес по цене, достаточной для выкупа вашего дома у банка и покрытия долга Уолтера, хотя сумма в долларах и центах выйдет небольшая. Таким образом, я готов предложить ему девять тысяч триста долларов или даже девять тысяч триста пятьдесят долларов, и, если он согласится на сделку, я пришлю сюда своего стряпчего с бумагами, как только ваш отец сможет их прочитать. Передайте ему все это и спросите, согласен ли он сговориться за такие деньги?

– Хорошо, – сказала Элис, и на сей раз у нее задрожали губы, а глаза наполнились слезами так, что она едва могла видеть стоящего перед ней человека, который протянул ей руку на прощание. – Я ему все передам. Спасибо.

Лэм торопливо потряс руку девушки.

– Ладно, но рот на замке, – сказал он у порога. – Никто на свете не должен об этом знать, никаких сплетен в городе! Позвоните мне, когда ваш батюшка сможет работать с бумагами, и сегодня вечером обязательно мне позвоните, ладно? Я должен быть в курсе его самочувствия.

– Позвоню, – пообещала Элис и почти весело улыбнулась сквозь слезы. – Ему станет лучше, мистер Лэм. Нам всем станет лучше.

Глава 25

Той осенью миссис Адамс как-то утром вошла в комнату к Элис и застала дочь завершающей свой скромный туалет

– Солнышко, почему ты такая мрачная? – спросила мать. – Ты не нашла ничего понаряднее этого простенького темного платьица?

– Как по мне, ничуть я не мрачная, – рассеянно ответила Элис. – Вот, сижу и размышляю. Может, пора?

– Что «пора»?

– Пора подумать… и о себе, ведь так?

Проигнорировав вопрос, миссис Адамс внимательно оглядела девушку.

– Не понимаю, почему бы тебе не надеть что-то более яркое, – сказала она. – В твоем возрасте это красиво и уместно. Ты же идешь на улицу, поэтому должна одеться настолько хорошо и красиво, насколько это возможно. Покажи им всем, что задора тебе не занимать!

– О чем ты, мам?

– После бегства Уолтера и кошмара с бизнесом отца нам этого не хватает. А так все увидели бы, что ты голову не опускаешь.

– Кто увидел бы?

– Все эти девицы, которые…

– Но они – не я! – Элис усмехнулась и покачала головой. – Хватит наряжаться для кого-то постороннего; даже если они меня и заметят, все равно подумают что-нибудь свое. Как бы смешно это ни звучало, но мало кто способен заставить людей думать так, как ему хочется. Стараешься, из кожи вон лезешь, говоришь себе: «Они это заметят и подумают так-то и так-то», а они на все смотрят по-другому. Думают что-то иное и обычно то, чего ты от нихточноне ожидаешь. По-моему, в притворстве хорошо только одно – мы сами себя развлекаем самообманом, пока пытаемся обмануть других.

– Ладно, но это никакое не притворство. Ты должна показать людям, что по-прежнему высоко держишь голову, потому как это правда. Ты же не хочешь, чтобы Милдред Палмер подумала, что ты опустила руки?.. Да ты сама понимаешь, нельзя ей этого позволить!

– Мам, она даже не узнает, как именно я держу голову и руки.

Элис прикусила губу, затем чуть улыбнулась и добавила:

– В любом случае голова моя не опущена – нет, не этим утром, уверяю тебя.

Миссис Адамс внезапно сменила тему разговора.

– Ты в центр собралась? – спросила она.

– Да.

– Зачем?

– Мне надо там кое-что посмотреть. Расскажу, когда вернусь. У тебя есть какое-то поручение?

– Нет, наверное, не сегодня. Мне подумалось, неплохо бы присмотреть новый ковер, но я, пожалуй, потом сама с тобой схожу, вместе выберем. Это для папиной комнаты; там, кажется, нужен новый.

– Мамочка, как я рада, что у тебя такие мысли. Правда, я не думаю, что папа заметит перемену, но его старый ковер… Да, он совсем износился.

– Но это не для отца, – пояснила мать. – Нет, ему и старый сойдет; к тому же он разворчится, что мы из-за него суету разводим. Нет, я задумала кое-что иное: переселить отца в комнату Уолтера. По-моему, ему все равно…

– Наверное, ты права, – с грустью согласилась Элис. – Кто-то недавно звонил в дверь. Приходили… по тому самому поводу?

– Да, как раз перед тем, как я сюда поднялась, миссис Лор прислала записку. То был действительно симпатичный молодой человек. Очень симпатичный молодой человек, – повторила миссис Адамс, чуть повеселев, и с намеком посмотрела на дочь. – Некий мистер Уилл Диксон. Миссис Лор пишет, что он получил первоклассную должность в газовой компании и теперь легко может себе позволить хорошую комнату. Если я перееду жить к тебе в спальню, мы поселим молодоженов у меня, а мистер Диксон займет комнату отца, и все наладится. Мне также подумалось, что в столовой тоже можно поставить еще один стул, и тогда за нашим столом уместятся одиннадцать человек с учетом приходящих. Видишь ли, раз уж я плачу кухарке двенадцать долларов в неделю – на меньшее-то она не согласна, – тогда пусть готовит еще на одного, так доход выше. Конечно, все эти перемены чрезвычайно волнительны, даже интересно, как мы справимся. Ты тоже думаешь, что одиннадцатый поместится?

– Да, полагаю, что это можно устроить.

Миссис Адамс просияла:

– Уверена, нам понравится жить в одном доме с молодоженами и особенно с этим мистером Уиллом Диксоном. Он показался мне настоящим джентльменом, ему так важно поселиться в приличном окружении. На меня он произвел замечательное впечатление, и про свое имя тоже рассказал: его зовут не Уильям, а именно Уилл – родители так решили и крестили его так же. Любопытно, да? – Миссис Адамс сделала паузу, а потом, пытаясь говорить беспечно, к чему дочь давно привыкла, повторила: – Весьма любопытно, правда? Очень необычно и привлекательно, ты так не думаешь?

– Бедная мамочка! – Элис сочувствующе улыбнулась. – Бедная, бедная!

– Но он ведь и впрямь замечательный, – не унималась женщина. – Самый настоящий джентльмен, хотя обычно я никого по внешности не сужу, и жить с ним в одном доме будет чудесно.

– Не сомневаюсь, – ответила Элис и открыла дверь, собираясь уходить. – Вряд ли нас сильно затруднит жить с ними в одном доме; зря мы раньше так сильно расстраивались. До свидания.

Но мать поймала ее за руку, задерживая.

– Элис, тебе все это очень не по душе… Ну скажи это вслух!

– Нет, – быстро проговорила дочь. – У нас не было другого выхода.

Настроение миссис Адамс мгновенно поменялось: лицо исказилось от горя, в голосе зазвучала трагическая нота:

– Но можно ведь было придумать что-то еще! Ох, Элис, плохой совет дала ты отцу, когда уговорила его согласиться на несчастные девять тысяч триста пятьдесят долларов от проклятого старикана! Если бы у него хватило мужества не сдаваться и не уступать, они бы заплатили столько, сколько он попросил бы. Но кишка у него тонка, ему бы чуть-чуть храбрости…

– Успокойся, – зашептала Элис, когда мать едва не сорвалась на крик. – Тс-с! Мам, он тебя услышит.

– А часто он меня слышит? – обиженно спросила женщина. – Если бы он меня услышал вовремя, разве мы пустили бы жить в нашем доме чужих людей? Разве скатились бы вниз безвозвратно вместо того, чтобы подняться наверх? Вы оба допустили промах, не надо было паниковать, ведь старикан только того и добивался: запугать нас и купить за гроши! Если бы твой отец послушал меня тогда, если бы раз в жизни почувствовал себя хоть наполовину мужчиной…

Элис зажала рот матери ладонью:

– Замолчи! Он тебя услышит!

И тут из-за закрытой двери соседней комнаты раздался ворчливый голос Адамса:

– Ох уж, я ее слышу прекрасно!

– Видишь, мам? – сказала Элис и тяжко вздохнула, когда миссис Адамс, всхлипывая, ринулась прочь. Затем девушка пошла поговорить с отцом.

Он сидел за столом в старом кресле, голова покоилась на подушке, но ни в какие дамские шали и вязанные крючком шарфы он больше не кутался; на Адамсе был купленный женой

– Опять началось, да? – спросил он дочку. – Вся та же старая-престарая история! Ох уж, да уж! Она ушла?

– Да, пап.

– Ты в шляпке. Куда-то собралась?

– В город по делам. Тебе, папочка, что-то нужно?

– Да, кое-что. – Он улыбнулся. – Если ты не сильно торопишься, давай посидим чуть-чуть и поболтаем…

– Не тороплюсь, – ответила Элис и поставила рядом с ним стул. – Я просто хотела кое-что разузнать для себя. Но спешки нет.

– Что ты задумала, ласточка?

– Я тебе потом расскажу, когда сама все выясню.

– Ладно, – неохотно согласился Адамс. – Пусть у тебя будут свои секреты, пусть будут. – Он замолчал и задумчиво затянулся трубкой. – Забавно, как твоя мать переворачивает все с ног на голову! Ни дать ни взять комедия, если только голову себе этим забивать не начинаешь. Пускай она там болтает всякое, но нас действительно прижали к стенке, и неизвестно, что с нами сталось бы, не предложи вдруг Д. А. Лэм выкупить завод. А еще, Элис, я вот о чем постоянно думаю: как же все потешно выходит.

– Так вот что у тебя в голове, папочка!

– Понимаешь, я видел, как подобное случается с людьми – опять и опять; и нас оно тоже не миновало. Порой кажется, что тебя загнали в угол; ни выхода, ни надежды нет; все, думаешь, – ты пропал, и вдруг происходит нечто такое, на что ты никак не рассчитывал, и, хотя дороги назад, к прошлому, уже нет, ты все-таки как-то изворачиваешься и тебе становится не настолько плохо. Жизнь продолжается и, может, ты больше никогда далеко не уйдешь, но все-таки куда-то движешься. Понимаешь, о чем я?

– Да, папочка, понимаю.

– А вот этого-то я и боялся, – сказал он. – Хуже не придумаешь! Потому что ты в твоем возрасте этого понимать не должна. У меня есть ощущение, что Господь в действительности уготовил молодым счастье, оставив беды старикам, и если на юное существо обрушивается горе, то это не что иное, как нелепая ошибка.

– Нет же! – воскликнула Элис.

Но отец продолжил настаивать на божественной оплошности:

– Да, все очень на это похоже. Однако сказать наверняка мы не можем, наш удел сомневаться во всем – ни в чем не иметь уверенности. Хотя временами я смотрю на это с другой стороны. Иногда мне кажется, что телесные страдания – удел того, кому не хватает разума их избежать, как будто учитель наказывает школьника, оставляя после уроков, дабы приучить его к дисциплине или вроде того. Но – ох уж, да уж! – не так-то легко нас чему-то научить! – Адамс печально хмыкнул. – И это чертовски сурово: научиться понимать жизнь, когда смерть уже на пороге!

– А я бы, папочка, не стала хандрить по этому поводу.

– Хандрить? Нет! – откликнулся он. – Я просто размышляю. – Адамс опять хмыкнул, вздохнул и продолжил, не глядя на дочь: – Этот мистер Рассел… Мать говорила, что он так и не заглянул к тебе… после того вечера…

– Нет, – спокойно произнесла Элис. – Так и не пришел.

– Хм, но, может быть…

– Нет, никакого «может быть», – сказала она. – В тот вечер, папа, я с ним попрощалась. И это случилось еще до того, как он узнал об Уолтере. Я тебе говорила.

– Ну ладно. Молодым людям требуется личное пространство, я не хочу влезать, куда не просят. – Адамс выбил табак в стоящую на столе надтреснутую тарелочку, отложил трубку в сторону и вернулся к прерванному разговору: – Мы говорили о смерти…

– Ни о чем таком мы не говорили! – возмутилась Элис.

– Говорили: пока человек жив, он ничего в жизни не смыслит, да ипотом, наверное, тоже! – Мужчина хмыкнул, удовлетворенный своим решительным пессимизмом. – Я уже достаточно стар, раз так рассуждаю… Помню, как нечто подобное говорила мне моя бабушка, а я, молодой паренек, ее не слушал, а была она, помнится, старухой очень мрачной. Ладно, тут никуда не денешься, надо мне поскорее на ноги вставать, а дальше опять буду осматриваться и подыскивать, куда приткнуться.

Элис слегка покачала головой:

– Папа, доктор же тебе сказал…

– К черту докторов, не напоминай мне о них! – сварливо перебил отец. – Твой доктор заявил, что я буду годен только для чего-нибудь попроще да полегче, если мне повезет такое место найти. «Чтобы никакого умственного или физического напряжения», – говорит. Ну ладно, поищу, конечно. Хуже мне точно не станет, если выйду и поищу.

– Но, папа, я опасаюсь, что ты разочаруешься, если не найдешь.

– А я все равно хочу поохотиться да поглядеть.

Элис погладила его руку:

– Папочка, ты должен быть доволен тем, что есть. Все будет хорошо, перестань волноваться, ничего делать не надо. У нас в собственности дом, все в порядке: ты уже позаботился о нас с мамой до конца дней, теперь наша очередь.

– Ну уж нет! – проворчал Адамс. – Мне не нравится мысль прозябать в пансионе на правах мужа хозяйки, такое мне не по нутру. Уж я-то знаю: утром в воскресенье со счетами разберись; вот тебе отвертка, иди в комнату постояльца чинить ящик стола; забор подлатай; изредка сигару от жильца в награду получи. Чудесная мне предстоит житуха! Ни за что! И думать не желаю о подобном конце!

Элис помрачнела, ибо понимала, что сей набросок очень и очень похож на пророчество, близкое к реальности. Она попыталась утешить отца:

– Но, папочка, это совсем не обязательно конец! Ты сам сказал: возможно, мы до самой смерти жить не научимся, но вдругпослесмерти тоже ничего не меняется? Так поучимся еще немножко, пока мы здесь, даже если после всего, что уже случилось, на нас опять обрушатся беды.

– Ох уж, бывает всякое, – со вздохом произнес Адамс. – Наверное, все так.

– Вот и ладненько, а то что толку рассуждать о конце? Мы всегда смотрим в грядущее, ожидая какого-нибудь конца, и вот вдруг то, чего мы ждали, происходит – а конца-то все нет. Все, что случилось – лишь часть происходящего. Смотри, я целое лето ожидала того, чего боялась, и говорила себе: «Еслиэтослучится, жизни моей придет конец!» Но, папочка, это не так. Оно и правда случилось, но это был не конец: я продолжаю жить, как раньше, разве что… – Девушка замялась и покраснела.

– Разве что?..

– Ну… – Румянец на щеках Элис стал ярче, и тут она вскочила со стула и, встав перед отцом, взяла его за руки. – Ну, не кажется ли тебе, что, раз уж нам приходится продолжать, мы все-таки кое-что усваиваем и начинаем понимать чуть больше про то, как надо жить?

Адамс с обожанием посмотрел на дочь.

– Вот

Элис из-за этой его шутки чуть не расплакалась, поэтому она поспешно чмокнула отца в щеку и побежала по своим делам.

Она не видела Рассела со дня того трагикомического ужина, более того, у нее не было ни малейшего шанса где-то его встретить даже случайно, поэтому вдвойне странно, что именно сейчас, когда ее занимали лишь свои заботы, она внезапно с ним столкнулась. И это приключилось на том же углу недалеко от табачной лавки, откуда он впервые проводил ее до дома. Они встретились лицом к лицу на самом повороте, и если Рассел при этом сразу покраснел, то Элис осталась невозмутимой.

Впрочем, от неожиданности она встала как вкопанная, он тоже замер, а она широко улыбнулась и протянула ему руку:

– Какая встреча, мистер Рассел!

– Я так… я так рад… так рад, что выпала возможность, – бубнил он, заикаясь. – Хотел вам сказать… У меня новая должность… Деловые встречи… Столько всего навалилось, ничего не успеваю. Надеюсь, вы согласитесь меня как-нибудь… Я как-нибудь заскочу, если время позволит.

– Конечно, заглядывайте! – сердечно ответила она, быстро кивнула и сразу пошла прочь.

Ее дыхание участилось, но Элис знала, что он вряд ли заметил такой пустяк, и не могла не гордиться тем, как пережила эту маленькую катастрофу. Столкнуться с ним и не испугаться – она была не только довольна собственной выдержкой, но и почувствовала, как эта встреча вселила в нее иную уверенность. Элис внезапно обнаружила, что решение, которое она столь долго вынашивала в глубине души, самое верное: она действительно «со всем этим покончила»!

Элис шла по тротуару, постепенно замедляя шаг: табачный магазин был уже близко, а за ним располагалась нужная дверь – врата в преисподнюю, в Деловую школу Фринка. Девушка уже могла разглядеть замаранную сажей позолоту вывески, и, хотя перестала ее бояться и больше не видела в ней неминуемой угрозы, старая привычка все драматизировать снова взяла верх.

Элис неожиданно сравнила свою судьбу с участью героини одного французского романа, который прочла довольно давно, однако все еще помнила, потому что рыдала над этой книгой. Роман заканчивался тем, что героиня принимает постриг после смертельного удара, нанесенного любимым человеком ее чувствам, и в воображении Элис на мгновение со всей яркостью возникла финальная сцена. И опять, как тогда, когда она читала и плакала, Элис показалось, что это она сама стоит под сумрачным куполом собора, задыхаясь от воскурений фимиама, и внимает торжественным раскатам органной музыки. Отец юной послушницы, опустившись на колени и содрогаясь всем телом, прячется за серой каменной колонной, тогда как неверный любовник, дрожа мелкой дрожью, тайком подглядывает за церемонией из-за спины мраморной святой; до их ушей доносятся сдавленные рыдания и стоны несчастной, распростертой перед алтарем; столп света врывается с улицы сквозь витраж, окутывая бедняжку золотистым сиянием.

Видение лишь секунду оставалось перед глазами, и Элис только и успела сказать себе, что постриг в книге выглядит гораздо более изящным шагом, чем тот, который совершает она, а дрожащий от угрызений совести любовник, прячущийся за изваянием, куда живописнее кавалера на углу улицы, пообещавшего как-нибудь заскочить – если время позволит! Жалость к своей горькой участи почему-то не спешила исчезать, но Элис заставила себя улыбнуться, прогоняя и ее, и романтические воспоминания – все до единого. Ей надо было подумать о чем-то более важном.

Девушка миновала магазин, и перед ней возник темный вход на деревянную лестницу, ведущую в Деловую школу Фринка. Иными словами, перед ней был подъезд, всегда символизировавший для нее конец молодости и крушение надежд.

Как же часто она проходила мимо, ненавидя пугающий мрак внутри здания; как же часто она представляла, что темнота только и ждет, когда кто-то ступит внутрь и поднимется в мрачную неизвестность верхнего этажа! Зловещие видения всегда подкарауливали Элис у этой двери: юные девушки становились старыми девами, «работающими под диктовку», несчастными старыми девами десятка разных типов, в которых всегда были ее собственные черты.

И вот она наконец-то сюда пришла! Элис быстро оглядела улицу, слегка пожала плечами, смело шагнула в дверь под табличкой и начала подниматься по деревянной лестнице. После первого пролета тени сгустились, но она повернула, и пространство вновь посветлело. Где-то над ее головой было открыто окно, и золотые лучи весело сияли на верхних ступеньках.

Примечания

1

Имена Алиса (Элис) и Адель имеют единый корень «благородный» и изначально являлись сокращениями от одного и того же имени – Аделаида. –Здесь и далее примеч. перев.

2

Амальфи– город в Италии.

3

Чинц(ситец) – индийская ткань изо льна или хлопка, украшенная рисунком, чаще всего с цветочными и растительными мотивами на светлом фоне.

4

Малин, или мехельнское кружево – коклюшечное кружево из бельгийского города Мехелена.

5

Жестянка Лиззи– насмешливое прозвище «форда» модели Т, первого в мире автомобиля, выпускавшегося миллионными сериями с 1908 по 1927 год.

6

«Голубка»(«La paloma») – популярная песенка, созданная в 1860 году баскским композитором Себастьяном Ирадьером.

7

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

8

Чоп-суи– китайское рагу с овощами и мясом, обычно курицей. Слово стало обозначением для дешевых китайских ресторанов для рабочего класса.

9

Томас Наст(1840–1902) – американский художник-карикатурист, основоположник жанра американского политического рисунка.

10

Книга притчей Соломоновых 13: 16.

11

«Меня зовут Мими»(ит.). Первые слова арии Мими из оперы «Богема» Джакомо Пуччини.

12

Сент-Шапель– готическая капелла в Париже.

13

Выдвижная маркиза– матерчатый тент над окном со стороны улицы.

14

Евангелие от Матфея 6: 12.