Быть нужным

Глава 1

Вой

Кто я? Волк или все-таки преданный пес,

Судьбой загнанный в дикую древнюю чащу?

Я отвыкну бояться проклятий, молений и слез,

И останется зверь, беспощадно и грозно рычащий.

Я поверю, что лаской хотят в западню заманить,

За краюхою хлеба всегда будут скрыты дреколья,

Но ночами по-прежнему буду с надеждой кружить

Я под окнами, молча и горько борясь с своей болью.

Позови – до последнего буду служить и спасать,

Пока видят глаза, пока сердце живое в груди.

Только цепь не стерплю. И на лапах на задних плясать

Не смогу. Никогда. Ни за что. И за это меня не суди.

Где рука, что пригладит лохматую серую шерсть?

Отзовись же, ответь, расскажи, где на свете живешь?

Суждено ли найти и к огню твоему мне подсесть,

Или сгину один и заплачет по мне только дождь?

Глава 2

«Твоя жизнь пуста!»

Еще толком не проснувшись, я, словно уклоняясь от удара, шарахаюсь в сторону и хватаю прислоненный к изголовью кровати меч.

О небо, как же я ненавижу эти потусторонние, звучащие на грани сна и пробуждения голоса! С тех самых пор, как в неполные шесть лет переполошил своим ревом задремавшую в детской няньку. Было чего испугаться: ребенок колотится в постели и картаво верещит – только что кто-то сказал ему: «Отца похоронишь осенью». Маменька, бывшая звезда оперной сцены, быстро утихомирила меня подзатыльником и энергичным встряхиванием, а через пару лет, в сентябре, парусник отца «Победитель гроз» погиб вместе со всем экипажем от удара молнии.

За два года службы в серых отрядах я навидался достаточно разной жути, но предсказания неведомых оракулов до сих пор смущают изрядно.

Комнату заливает лунный свет. Хорошо, что я ночую один, а то было бы сейчас даме сердца зрелище: длинноволосый встрепанный дылда в пижаме сидит на постели, подтянув к груди укрытые одеялом колени, и судорожно сжимает двумя руками черен меча.

Народ с кафедры душезнания в университете, увидев такую картину, может писать диссертации и складывать их пачками. Материала хватит.

А еще оборотню в полнолуние полагается принимать волчий облик и бегать по лесам, всецело отдаваясь своей звериной сущности.

Я вскочил, быстро оделся и покинул дом.

Улица тиха и безмолвна, как и положено в этот не то поздний, не то ранний час.

Меч, короткий кацбальгер, верный мой кошкодер, привычно прыгает в руку. Стойка. Согнутые колени, разворот плеч. «Восьмерка». Клинок идет от левого плеча сверху вниз наискось, за спину, поворот кисти, возвращение, петля над головой, снова налево, все сначала. Не прекращая движения, шаг вперед. Рука и меч передают друг другу власть, направляют движения, позволяя определять траекторию то силе мускулов, то тяжести клинка посменно. Когда меч на обратном ходу поднимается к груди, перебрасываю рукоять в левую ладонь и повторяю все в зеркалке.

Не стоять на месте, постоянно перемещаться – то приставным шагом, по квадрату, то резко меняя направление, разворачиваясь, бросая тело вперед или в сторону.

Когда наконец внутри порвалась некая душащая пленка, я смог вдохнуть полной грудью. Встал, запрокинув лицо, и звезды смотрели с высоты.

Только я могу судить, насколько пуста или значима моя жизнь.

Завести, что ли, собаку?

***

Вот уже полтора года прошло с тех пор, как я и мои друзья, Трэк и Мокрида, сдали лицензии наемников. Трэкул окончательно порвал с изгнавшей его общиной скаегетов, перевез семью в Кардис и открыл на деньги, заработанные в серых отрядах, собственную пекарню. Мокрида, наша целительница, подалась на службу в гражданскую стражу и вышла замуж за шерифа города Кортезьена. Ну а я поступил в университет, на археологию.

Зимнюю сессию одолел без особого труда. Не так уж много на младших курсах предметов, которые я не изучал ранее, плюс уверенность человека, получающего второе высшее, к тому же отношение преподавателей. Некоторые из них были в той экспедиции, которую я сопровождал, еще будучи наемником, и они сами чуть ли не за шиворот притащили меня в университет. Да и прошлогодняя летняя практика уже показала, кто чего стоит.

В общем, жизнь вне серых отрядов наладилась, и в тот день, двигаясь в сторону дома из фехтовального клуба, где мне тоже удалось заработать некоторый авторитет, я пребывал в настроении настолько хорошем, что хотелось причинять людям добро. Очевидно, небеса об этом проведали и послали мне на пути…

Я не сразу вспомнил, как ее зовут. Мелица, Каталина, Клотильда… Камилла! Крупная девица в коротком, не по росту пальто, с кошелкой в руке топталась возле парадного. Прошел бы я мимо и внимания не обратил, но Каролина… Летиция… Камилла была особенной девушкой.

Полгода назад профессор Кикель, дама средних лет, чарующей красоты и поразительной стервозности, попортила немало студенческой крови. По предмету, который она вела, надо было сдать даже не экзамен – зачет, и преподавательница милостиво пообещала, что тот, кто напишет к определенному сроку реферат, может считать себя свободным. Народ радостно кинулся разбирать темы, даже не задумываясь о том, сколь причудливо и нелогично они сформулированы.

Да что, в самом деле, Кикель будет читать пятнадцать полноценных работ? Три раза ха! Нацарапать что-нибудь – и дело с концом.

Зачет с первого раза не сдал из всей группы ни один человек. Мне Кикимора, только взглянув брезгливо на тощую тетрадку, заявила, что сразу заметно – тема мне не интересна. (Оружие эпохи становления государства Сиргарен, дубины, примитивные луки да один отнятый у заморских купцов бронзовый меч на десять дружинников племенного вождя. Я сперва не поверил, что такая тема вообще возможна, не о чем там писать, потом перевернул вверх дном две библиотеки и чуть не довел до нервного срыва ветеранов нашего клуба, выжал все возможное – и вот что заслужил…) Я должен более серьезно отнестись к заданию, проработать тему, расширить список использованной литературы и принести работу через день на дом к преподавателю.

Пересдача была сплошным унижением. Кикимора восседала в кресле в домашнем халате и тапочках с помпонами, надетыми на босу ногу, попивала кофе, а я стоял перед ней чуть ли не навытяжку и отвечал на дурацкие вопросы человека, не имеющего об оружии никакого представления вовсе. Вернее, пытался отвечать. Зловредная баба перебивала, слова не давала сказать – и наконец, заявив, что со мной все ясно, чиркнула в зачетке заветное слово и чуть ли не ногой указала на дверь.

Бурля от обиды и возмущения как кратер вулкана, я скатился по лестнице, пинком распахнул дверь… И услышал слабый вскрик. На брусчатке перед парадным сидела женщина… Нет, девушка. Нелепо одетая, с неухоженными рыжеватыми космами. Рядом валялась кошелка, из которой выглядывал помятый каравай.

Что, волчина бешеный, сорвал злость?

– Ох, извините! – я наклонился к жертве моей раздражительности. – Сильно ушиб?

Пострадавшая смотрела на меня и молчала, как утюг. Правую руку прижимала к груди. Тянулась открыть дверь, а тут…

Я поднял сумку с хлебом, отряхнул, вручил ее хозяйке и осторожно поставил ту на ноги.

– Давайте провожу. Вы в какой квартире живете?

Девица молча двинулась мимо меня в парадное. Словно во сне поднялась на третий этаж и позвонила в дверь Кикиморы.

Слова, которые сказала мне открывшая профессор университета, услышишь не во всяком притоне.

Позже, когда народ бурно обсуждал сданную сессию, я узнал, что с зачетом легко отделался. Многим однокурсникам приходилось являться на пересдачу несколько раз, а кое-кто даже таскался к черту на рога к Кикиморе на дачу.

Тогда же случайно подслушал, как наши девочки обсуждают прислугу Кикель. Вроде как дальняя родственница, какая-то деревенская дурочка. Еще бы, разве разумный человек может ужиться с Кикиморой?

И вот теперь эта Капитолина… Камилла… Растерянно переминается с ноги на ногу у знакомого парадного.

Я обогнул девицу и сделал пару шагов на пути к своему дому, когда за спиной раздался тихий всхлип.

Что мне Камилла? Я иду домой с тренировки. Сдал сессию. День сегодня хороший. Холодновато только на улице торчать.

– Что случилось? Ключи потеряла… потеряли?

– Нет. Я войти боюсь. Там на лестнице такие страшные…

– Тараканы?

– Люди.

– Ладно, идемте, провожу до двери.

Я взял мягкую безвольную руку и потянул Камиллу за собой. Она даже не упиралась. Значит, какие-то черти, засевшие на лестнице, – страшно, а незнакомый парень, который тащит ее в парадную, – нет. Разум, похоже, действительно детский.

Страшные-ужасные люди оказались даже младше пугливой служанки. Бестолковый молодняк, что в последнее время повадился сбривать часть волос, остатки красить в немыслимые цвета и взбивать в лихие коки, рядиться в рваные тряпки, расписывать себя татуировками и обвешиваться побрякушками, как дикари с Хинного острова. Я у дяди-адмирала снимок видел – один к одному. Как-то они себя называют, с кем-то враждуют, но для простых обывателей неопасны. Бояться их может только маленькая девочка.

Свирепая эта публика сидела на ступеньках лестницы, тянула из бутылок не выпивку даже, фруктовую водичку, и толковала о своем. На меня – ростом природа не обидела, рожа хмурая, волосы собраны в хвост, на лбу узкая повязка, испытанная и потрепанная в боях и походах наемническая куртка, учебный меч оставил в клубе – взглянули довольно равнодушно, но все же поднялись, освобождая дорогу, и, продолжая свой разговор, потопали вниз. Камилла по стеночке проскользнула вслед за мной.

Дождавшись, пока девица позвонит в нужную дверь, я отправился восвояси.

***

Каникулы прошли весьма недурственно. Я отсыпался, читал, рубился на мечах в фехтовальном клубе, играл в снежки с дочками Трэка. Мокрида затребовала нас с другом в Кортезьен, мы поехали и чуть не на вокзале были беспощадно поставлены на лыжи. Ни у меня, ни у скаегета опыта обращения с этим адским изобретением не было – мы постоянно падали, вывалялись в снегу и хохотали, как безумные. Мокрида, проносясь мимо, стращала нас походом на каток.

День проводов уходящего года пришлось посвятить дяде и родовому поместью. Тоже оказалось не так плохо. Хвала небесам, никто из родственников больше не явился, а адмирал Лусебрун после женитьбы на соседке, Бьянке де ла Нир, перебрался в ее Сливовую Косточку; в Туманное Озеро они приехали на один день только ради меня.

Удивительное дело: дом больше года стоял пустым, дядина супруга даже не велела переставить здесь мебель, а что-то сильно изменилось. Традиционной елки у нас в семье отродясь не водилось, но Бьянка придумала украсить гирляндами и фонариками лиственницы, растущие вдоль подъездной аллеи. И вот, шагая между этими огоньками, я вдруг понял: Туманное Озеро больше не место кошмара моего детства. Это просто дом, возможно, когда-нибудь он станет моим не только юридически.

Да, это было хорошее время. А когда после каникул я, нахально прихватив пару лишних деньков, вернулся в университет, то первым, что увидел в холле, был портрет профессора Кикель в траурной рамке.

***

Слухи ползли по университету.

– Прислуга ее нашла. Туповатая такая деваха. Вернулась из лавки, а в доме…

– В кресле сидела. На столе кофе еще не остыл. Задушена. На горле отпечаток черной руки. И запах серы в квартире.

– Так может, девчонка ее и того?

– Сомнительно. Мое мнение, коллега, таково, что юная девушка никак не может задушить человека голыми руками. У нее просто не хватит сил.

– Говорят, дура дурой, но здоровущая!

Просто рослая и не похожа на сушеную рыбину. Однако представить себе Камиллу, которая душит Кикель, сложно. А оборотня, бывшего наемника – запросто. Если Кикимору прикончили в тот день, когда я провожал Камиллу до двери, служители закона давно должны были взять под белы руки некоего Солевейга Лусебруна. Так они и поступили. Я был вызван повесткой к шерифу Кардиса и несколько часов упрямо отбивал попытки подловить меня на лжи или хотя бы на несоответствии. Но не зря дядя Сэульв учил меня всегда говорить только правду.

Что сообщила прислуга профессора Кикель? Ах, тайна следствия… Хорошо, еще раз повторю. Случайно встретил на улице изрядно замерзшую Камиллу, с которой прежде близко знаком не был, и проводил до двери. Можете тех чертей, что сидели на лестнице и нас видели, допросить. В квартиру не заходил, так что ни свежих отпечатков моих пальцев, ни другого какого свидетельства пребывания там нет и быть не может. Еще б шерсть волчью на ковре и диване поискали…

В результате явно разочарованный шериф был вынужден меня отпустить. Предводитель стражей Кардиса как не любил наемника Сольва Волка, так и студента Солевейга Лусебруна на дух не переносит. С огромным удовольствием убрал бы оборотня подальше от порядочных людей! Но что ж поделаешь, если я редко оправдываю чьи-либо надежды.

А вот алиби Камиллы я, похоже, подтвердил.

Отбившись, я на пару дней рванул с Кортезьен – посоветоваться с Мокридой и ее мужем, шерифом Марком Бегором.

Вернулся и прямо у вокзала увидел уверенно шагающую куда-то рослую девицу. Камилла. Только одета получше да космы расчесала. И манеры изменились. Похоже, смерть хозяйки пошла ей только на пользу. Интересно. А я ведь собирался попытаться с ней поговорить.

Подкатил громыхающий трамвай, барышня вошла в заднюю дверь, а я, сделав вид, что помогаю старушке с косой… то есть с клюкой, проник в переднюю. Чуть не огреб палкой, зато остался незамеченным. Тем более бабка, презрев свободные места в начале вагона, таранным ходом проследовала в конец и согнала с места пристроившуюся с книжкой у окна Камиллу. Хорошее прикрытие.

Хотя я мог и не прятаться за довольно тщедушную фигуру карги. Камилла как уткнулась в свою книгу, так по сторонам не смотрела и ничего вокруг не замечала. А стояла, между прочим, у самой открытой площадки.

Городские власти давно уже собираются оснастить трамваи если не закрывающимися дверьми, так поперечными перекладинами на манер шлагбаума. Опасно, мол: несознательные граждане то соскакивают на ходу, где им удобно, не дожидаясь остановки, то пытаются догнать транспорт и запрыгнуть на подножку. Идея пресечь это безобразие здравая, но кто будет открывать и закрывать дверь или обеспечивать действие шлагбаума? Кондуктору или вагоновожатому бегать туда-сюда? Да, конечно, но только за прибавку к жалованью.

Но денег в городской казне, как всегда, нет, и транспорт продолжает ходить с гостеприимно открытыми дверьми, а народ совершенствуется в быстроте, ловкости и вере в собственную неуязвимость.

Трамвай, разогнавшись с горки, лихо вошел в поворот. Я на секунду отвлекся, балансируя и гася коленями возникший крен, а когда снова взглянул на Камиллу, увидел, как девушка книгой вперед выпадает из вагона. Надо все-таки ставить двери!

Книга, взмахнув на прощание страницами, улетела под колеса. Вечный покой.

Оборотни гораздо быстрее и ловчее людей. Расстояние, отделяющее меня от девушки, я преодолел одним прыжком. Уцепился за поручень, уже в воздухе перехватил Камиллу поперек груди, дернул назад, прижал к себе.

– Привет.

Камилла коротко вскрикнула и повернулась в моих руках. Смотрела молча, и взгляд ее больше не был тусклым, овечьим. Испуг, растерянность, но и осознанное узнавание, и… гнев? Обычная реакция нормальной девчонки: спасти-то ты меня спас, но и напугал, черт такой! И вообще – руки убери!

Народ в трамвае, обернувшийся на шум, снова погрузился в свои дела и размышления. Только бабка с клюкой не сводила с нас заинтересованного сверлящего взгляда. Крючковатой палкой очень удобно незаметно дотянуться через проход, зацепить ничего не подозревающую девушку сзади за ногу, дернуть на повороте.

Особенно если ветхая старушка – действующий ветеран элитного десантно-разведывательного корпуса «Гюрза».

– С-Солевейг? – растерянно пробормотала Камилла, глядя не на меня, а на ложащиеся под колеса рельсы. Надо же, имя знает. Хотя после очной ставки, проведенной служителями закона, это не удивительно.

– Солевейг Лусебрун, к вашим услугам. Уделите мне немного времени.

Ни возразить, ни согласиться Камилла не успела. Трамвай затормозил на остановке, и я с добычей… то есть с девушкой под локтем, гордо покинул вагон.

Глава 3

***

Скаегеты чуют настоящее дело спинным мозгом. В серых отрядах все контракты для нашей компании находил Трэк. Сейчас, уверен, заявись я в булочную сына Стензальта с девушкой, которую просто решил угостить вкуснейшей в городе выпечкой, хозяин заведения из пекарни разве что кончик бороды бы высунул. А так подошел сам, сгрузил на столик поднос с чайником, чашками (тремя!) и всякими лакомствами и уселся на свободный стул между мной и Камиллой. Только что контракт посмотреть не потребовал.

Время близилось к вечеру, посетителей в булочной уже не было, только молоденькая продавщица за прилавком сортировала листки с заказами, оставленными на завтра.

Трэк махнул ей рукой:

– Спасибо, Лилибет, ступай, я сам справлюсь.

В том, что и я справлюсь самостоятельно, друг, похоже, сомневался.

– Камилла, это Трэкул, сын Стензальта. Трэк, это Камилла. Мы с ней, можно сказать, не знакомы, но проходим по одному и тому же уголовному делу.

– О как! – вежливо удивился боевой товарищ. – А какому?

– У нас в университете прикончили профессора, довольно мерзкую бабу. Камилла у нее работала, а я в день убийства провожал девушку до двери квартиры. В результате попал под подозрение. И намерен разобраться во всей этой бузе.

– Сольв, ты сдал лицензию.

– Я в этом деле заинтересован, можно сказать, кровно.

Трэкул собирался сказать что-то еще, но его опередила Камилла:

– Солевейг, ты – наемник?

– Бывший.

– Хорошо, без разницы. Я хочу нанять тебя. При первой же возможности уеду из Кардиса, а до тех пор мне нужен человек, который будет меня охранять. Назови цену.

Ух ты! Быстро ж барышня сориентировалась. Говорит требовательно, даже жестко. А главное – разумно.

Я покосился на Трэка. Тот, подперев щеку ладонью, пристально разглядывал Камиллу и молчал.

– Плата зависит от того, во сколько заказчик оценивает свою жизнь.

– А мне всегда казалось, что это наемники вправе назначать цену за свою, потому что это они рискуют.

Камилла смотрела прямо, чуть откинув голову назад. А ведь она красивая. Ходила бы вот так, гордо, одевалась нормально, никто бы ее дурочкой не считал. И кавалеры рядом крутились. Только, подозреваю, Кикимора такой прислуге не сильно бы радовалась.

– Двадцать четыре королевских за найм. Дальше – по «клеверу» в день. За риски, если таковые возникнут, плата отдельная. В целом вряд ли выйдет больше полусотни.

– Так мало? – Камилла глядит на меня с изумлением. Трэк – тоже. Да, услуги наемников стоят в разы дороже. Я за комнату больше плачу. Но сам Трэкул, наш бессменный казначей, учил, что нельзя запрашивать с человека больше, чем он может дать. Не намерен, не хочет, а именно может. Во время службы в серых отрядах довелось на нескольких контрактах поработать с неким деятелем, который любил заявлять: «Красивым девушкам бесплатно!» После, правда, норовил, паскудник, получить с этих девушек натурой.

Наемническая паранойя – вещь неистребимая. Кто хотя бы год помотался по контрактам в серых отрядах, по гроб жизни будет стеречься, не оставлять за спиной непонятных людей и не выясненные до конца вопросы. Мы подозреваем опасность там, где ее не может быть в принципе, верим не разуму, а чутью. Многие считают нас трусами, почти все – законченными придурками, но именно эта вера в плохое позволяет нам выжить. Я не беру под покровительство бедных сироток, но раз уж так вышло, что меня пытались приплести к убийству Кикиморы… Нужно разобраться во всем, а наняться охранять Камиллу – действительно лучшая возможность не выпускать девицу из виду и собирать сведения.

– Я согласна, – сказала бывшая служанка. Порывшись в своей сумке, она выложила на стол несколько крупных купюр.

– Тебе придется рассказать все, что знаешь и подозреваешь, даже если оно кажется тебе глупым.

– Хорошо. – Девушка нервно потянула рукава свитера.

– Это ты нашла Киким… Кикель? Что было в квартире?

– Я не знаю. Не приглядывалась. Только вошла, позвала из прихожей, заглянула в комнату. Профессор сидела в кресле, в халате. Я сначала не поняла… У людей не бывает таких багровых перекошенных лиц. А рядом на столе дымилась чашечка кофе. Я теперь, наверное, до конца жизни возненавижу этот запах!

– Пей чай, – попытался решить проблему Трэк. – Вкусно!

– Кофе пахло? Не чем-то еще? – Запах серы – это ерунда, но нежить оставляет свой, довольно заметный «след».

– Нет! Настоящим кофе, крепким, со специями, только что сваренным. На столе стояла одна чашка. Одна! Значит, Кикель никого не ждала.

– Не факт. Это она отправила тебя в лавку?

– Да. Обычно мы берем… брали… съестное в магазинчике напротив, но в тот день… хозяйке… захотелось сыра с зеленью и экзотических фруктов. Она звонила по дальногрому в ресторан «Негоциант», оставила заказ. Я должна была забрать и принести.

– Сколько ехать от вашего дома до «Негоцианта»?

– Не знаю. Кикель не давала мне денег на проезд.

– Значит, пешком. Сдается мне, Кикимора хотела на какое-то время убрать тебя из дома. А пока ты моталась за лакомствами, пришел тот, кто убил твою хозяйку.

– И куда он исчез?

Мы с Трэком снова быстро переглянулись, и скаегет чуть покачал головой. Согласен, незачем Камилле сейчас знать, что, даже если Кикимора умерла сразу после того, как сварила себе кофе, преступник вовсе не обязательно дух, растворившийся в астрале. Душегуб вполне мог быть одним из расположившихся на лестнице расписных балбесов. Имел возможность спокойно выйти и подняться наверх. Затаиться где-то в квартире. Последнее вероятнее и хуже всего. Кто поклянется, что убийца не разглядывал Камиллу в щелку?

– Что случилось сейчас в трамвае?

– Не знаю. Мне показалось, что кто-то меня толкнул.

– В следующий раз, когда покажется, кричи так громко, как только можешь. Зови на подмогу. Лучше выглядеть живой дурой, чем быть мертвой благородной дамой.

– Потому я и хочу нанять тебя для охраны.

– Договор придется заключить на словах. Я больше не состою в серых отрядах.

– Я верю твоему слову.

– Трэкул, ты свидетель.

Я протянул Камилле руку, и девушка, замешкавшись на секунду, чтобы снова подтянуть рукава, ответила на мое пожатие. Пальцы у служанки оказались нежные, гладкие, но неожиданно сильные.

Трэк, хмыкнув, прихлопнул наши руки сверху ладонью. Сделка состоялась.

***

Когда мы закончили великий совет в булочной, был уже поздний вечер. Я отправился провожать Камиллу. Шли, понятное дело, не под ручку и даже не рядом – я держал дистанцию сзади, то почти догоняя девушку, то снова отпуская ее на расстояние рывка. Моя нанимательница, умница, запомнила, что ей объясняли, шагала ровно, не останавливалась, по сторонам испуганно не озиралась.

Обычная картина: студенточка или служащая торопится домой, за ней тем же маршрутом тащится длинноволосый парень, погруженный в свои мысли. Людям на какое-то время оказалось по пути, только и всего.

У своей парадной Камилла, как было договорено, остановилась и принялась копаться в сумочке. Я обошел девушку и открыл дверь.

Жила покойная профессор Кикель совсем неплохо. Небольшой принадлежащий городу дом на дюжину семей. Стоит в тихом переулке, но до большого проспекта всего несколько минут ходу. Ясно, что обосновались здесь не богачи, но люди приличные, солидные. Встречаясь на лестнице, здороваются, но к соседям за спичками, солью или просто поболтать не бегают – не принято. Здесь уважают чужой покой и приватность. На ночь жильцы наверняка запирают парадную дверь на ключ. Консьержки нет, но все чисто, лестница вымыта, на подоконниках между этажами стоят горшки с цветами.

В таком доме просто не могут не зажечь вечером фонарь у основания лестницы. А еще здесь не место запаху сырой земли, тухлятины, сгнивших тряпок.

Я шагнул назад, и сунувшаяся следом Камилла уткнулась мне в спину.

– На улицу.

Четкости, с которой бывшая прислуга выполнила приказ, могли бы позавидовать королевские гвардейцы.

– Где ваши окна?

– Вот, на третьем этаже.

Окна темные. Комнату от взглядов с улицы предохраняют шторы глубокого вишневого цвета. Плохо то, что раздвинута сия красота самым неудобным образом: внутрь не заглянуть, а в просвет между занавесями вполне можно смотреть из квартиры, встав сбоку и скрывшись за плотной тканью. Ни смутного движения в глубине комнаты, ни дрожания занавески, выдающего подсматривающего. Как говорит наша Мокрида, «обойдесси».

– Там кто-то есть? – спросила Камилла.

В обморок она падать явно не собиралась. Шпана в парадном – это ужас-ужас, а засада в квартире – временное осложнение.

– Что мне теперь делать?

– Ночевать будешь у меня.

Ожидал возмущенных воплей, а то и пощечины. Или еще хуже: хихиканья, «загадочной» улыбки, прочих ужимок. Нельзя так просто пригласить девушку ночью в городскую квартиру.

Камилла молчала, низко опустив голову. Думала. Почему-то меня это обрадовало, хотя мы и теряли время.

– Хорошо, – наконец сказала она. – Будем надеяться, что все это не продлится долго и я не причиню тебе особенного беспокойства.

– Хотелось бы верить.

***

Нам здорово повезло, что госпожа Нильс, моя квартирная хозяйка, уехала навестить сестру. Не потому, что сия старая дева меня ночью с дамой на порог бы не пустила. Наоборот, романтичная старушка мечтает покровительствовать влюбленным, хочет быть мудрой и всепонимающей советчицей и душу б вытащила из меня, да и из Камиллы тоже, «деликатно» выясняя подробности наших отношений. Это Мокрида, подруга боевая, умеет мило краснеть, опускать глазки, оглядываться, словно пугливая серна, шептать прозрачные намеки на то, чего не было, так, что уже через десять минут госпожа Нильс уходит, полностью довольная, осмыслять очередную главу нашего со жгучей брюнеткой романа. Вряд ли у квелой Камиллы так получится.

Девушка остановилась на пороге, неуверенно оглядываясь.

– Проходи, пожалуйста. А, извини, женских тапочек у меня нет.

– Ничего, у меня носки толстые.

А теперь, когда разулась, почему стоит? Ах да, я должен принять у дамы пальто и повесить его на вешалку.

Потом надо показать Камилле, где она может помыть руки, и проводить в гостиную.

Почему все так сложно? У меня отродясь не бывало гостей. Трэк и Мокрида не в счет, они свои, сами являются, сами располагаются.

Я снимаю у госпожи Нильс, последней представительницы некогда многочисленного семейства, одну комнату. Дальше по коридору идут еще несколько свободных помещений, но все двери заперты. Сама квартирная хозяйка обитает внизу. Сдавать комнату одинокому мужчине представление о приличиях госпоже Нильс позволяет, а вот жить с постояльцем на одном этаже – нет.

– Заходи, садись. Нам придется ночевать в одной комнате. Спать будешь здесь… вот… на кровати.

Только прежде эту кровать нужно освободить от множества книг и всяких разных вещей, которые мне не мешают, но это мне.

Сам я устроюсь на полу в спальнике, не привыкать. Надо только расчистить место среди всяческого фехтовально-исторического барахлишка. И убрать прислоненный к изголовью двуручник. Все строго по канону: рыцарь охраняет покой дамы, расположившись на коврике… на полу подле ее ложа, а между красавицей и паладином – обнаженный меч. Всю жизнь мечтал.

– Подушка тут есть, плед тоже. Сейчас остальное выдам.

Я вытащил из шкафа комплект постельного белья, подумав, положил поверх него свою рубашку, новую, еще не вынутую из упаковки. Вряд ли она сойдется у Камиллы на груди, но лучше уж спать так, чем в дневных шмотках.

Моя гостья сидела на краешке постели, стиснув ладони коленями.

– Вот, держи.

– Спасибо.

– Может, чайку попьем?

– Да.

– Тебе сколько сахара?

– Я пью несладкий.

Налив заварку и кипяток в чашку для Камиллы и в стакан с подстаканником для себя, я вернулся в комнату. Моя гостья уже не сидела как каменная статуя, а поднялась и разглядывала книги на полках.

Поблагодарила за чай.

– Можно я возьму одну булочку? – взглядом указала на пакет с выпечкой, который на прощание всучил нам Трэк. – Целый день не ела, и только сейчас поняла, какая голодная.

У Трэкула она не притронулась ни к чему, я думал, жеманничает, принадлежит к числу тех вечно худеющих девиц, кто слово «мучное» воспринимает как святотатство и личное оскорбление.

– Бери хоть все.

– Нет. Давай поровну.

Ладно.

Мы сидели рядом и молча, сосредоточенно расправлялись с чаем и плюшками. Только сдается мне, Камилла думала совсем не о выпечке.

– Сольв, кто был в квартире?

– Похоже, что какая-то кладбищенская нечисть. Странно.

– Что именно?

– Эти твари не охотятся вдали от своих упокоищ. Я ни разу не слышал, чтобы они лазили по городским домам. Подчинить умертвие невозможно по причине его полнейшей безмозглости и агрессивности. Если только спустить на врага. И то того нужно прежде поставить прямо перед нежитью. Или же не должно быть конкретной цели, как на поле боя. В старину такое случалось, выпускали поднятых мертвяков, и те рвали всех, кто попадется. Потом надо было успеть саму тварь ликвидировать. Но некромантия уже давно запрещена законом. К тому же все это очень сложно. Умертвие – разовое оружие, требующее постоянного жесткого контроля. Тащить его куда-то – себя не жалеть. Тварь создают в непосредственной близости от… объекта. К тому же за нарушение закона о защите мертвых полагается пожизненная каторга. Мало кому захочется платить такую цену.

Камилла, нахмурившись, не то о чем-то размышляла, не то что-то подсчитывала.

– Сольв, мне кажется, что тот, кто убил Кикель, расправился не только с ней. И может быть, это был не человек.

– Я же просил рассказать все.

– Я только сейчас подумала. Свела все воедино. Я прежде училась в университете. На археологическом.

– Когда?

– Несколько лет назад.

Так вот почему я ее не помню, выпустилась раньше, чем я поступил. С разным народом, даже с других курсов, постоянно сталкиваешься в коридорах или на кафедре. А такое чудо, как Камилла, не заметить трудно.

– На практике после второго курса профессор Кикель руководила…

– Стоп! – не выдержал я. – Как Кикимора могла руководить практикой, если она историю культуры преподает?

– Кикель была на другой кафедре. Когда я раньше училась. Я ушла с третьего курса.

А ведь Камилла по годам мне ровня, а то и старше. При этом выглядит как девчонка. Была б оборотневой крови, понятно: мы взрослеем и стареем медленнее, – так ведь нет, человек.

– Мы были на практике. Я и еще ребята из группы, всего пять человек, отошли от основного раскопа. Было свободное время, нам так хотелось что-нибудь найти самим. Нашли. До сих пор не знаю, что это было: склеп, обрядовая землянка… Просто со склона холма сошел пласт глины и открыл дверь. Ничем не украшенную, но ясно, что очень старую.

Представляю этих младшекурсников-бельчат. Второй год обучения, знания уже есть, самомнения тоже хватает, а ума и осторожности маловато. Жажда находок и открытий. А тут дверь, за которой скрываются если не немыслимые сокровища, то – даже лучше! – какая-то тайна. Как тут удержаться и не сунуть нос? Я бы точно заглянул.

– Мы позвали профессора Кикель.

О небо! Где только семь или сколько там лет назад набрали таких дисциплинированных студентов?

– Она очень сердилась, говорила, что мы, скорее всего, наткнулись на заброшенный погреб, но все-таки пошла с нами. Распахнула дверь…

А, черт! Это действия опытного преподавателя с факультета археологии или очумелой медведицы из дикого леса?

– …и вошла. Мы следом за ней.

Правильно Кикимору турнули на теоретическую кафедру. Такую ни древние клады открывать, ни людьми руководить допускать нельзя.

– Там действительно было захоронение или что-то в этом роде. Посередине стоял гроб, а вокруг разложены всякие предметы, пучки трав. Кости. Я не успела толком ничего рассмотреть, Алик Польн – он всегда был отличником, ему уже с первого курса пророчили научную карьеру – схватил меня за руку и вытащил наружу. Крикнул, что нужно срочно уходить, что над дверью предупреждающая надпись… Там действительно были какие-то знаки. Алик утверждал, что написано, будто страж настигнет всякого, кто посмеет переступить порог. Кикимора тогда на него наорала, что, мол, хочет быть самым умным и городит ерунду. Нам запретила распространяться о находке и подходить к ней близко. На другой день Алик упал в яму и сломал ногу, его увезли в город. Осенью в университет он уже не вернулся, говорили, что родители отправили его за границу. А потом девочка, которая была с нами в том месте, Шарлотта, выбросилась из окна.

Камилла замолчала, стискивая руки, но тут же, глубоко вздохнув, продолжила:

– Она была такая рассудительная и в то же время очень веселая, жизнерадостная. И вдруг – самоубийство. Почему? Говорили, комната выглядела так, будто Шарлотта пыталась от кого-то спрятаться или защититься. Потом погибли еще двое, братья. Кони понесли на темной дороге, ребята разбились. Но они были из семьи лошадников, с детства держали вожжи в руках, побеждали в гонках на колесницах. И они были вдвоем. Если с одним что-то случилось, почему другой не перехватил повод? Их похоронили. В закрытых гробах. А я ушла из университета. Уехала в маленький неприметный городок, думала там спрятаться. Устроилась на работу. А два года назад… Кикель приехала по делам в Пим. Случайно увидела меня в местном музее, узнала, уговорила вернуться, восстановиться в университете. До тех пор я могла пожить у нее, просто помогая по хозяйству.

Не Кикимора, а просто добрая фея. Вспомнила бывшую студентку, озаботилась ее будущим, предложила жилье и покровительство. А девчонке всего лишь надо было стать бесплатной прислугой и зачем-то изображать из себя деревенскую дурочку. Одежда с чужого плеча, остановившийся взгляд… Не знаю, что сделали с Камиллой, но продолжить учебу ей явно не светило.

– Я очень скучала по университету! Хотела все-таки получить диплом. Вот и решила: если за это время со мной ничего не случилось, то и дальше все будет хорошо. Смерти ребят – случайность. От Алика не было никаких вестей, но ведь профессор Кикель жива и здорова. Я вернулась. А теперь… Может быть, из-за меня?..

О мертвых нельзя говорить и думать плохо, но, если нашлось такое зло, что сумело одолеть Кикимору, все действительно очень печально. Только вот что-то в рассказе Камиллы не сходится.

– Это вряд ли. Сомневаюсь, что проклятие вообще существует. Оно же не удав, чтобы раз обожраться, пять лет переваривать и лишь потом снова отправиться на охоту. Угробило бы вас всех и успокоилось.

– Я уезжала…

– И не собака, чтобы потерять след. Тем более Кикимора оставалась на месте. До недавнего времени. К тому же, если бы с Кикель расправилась нежить, мы узнали бы об этом уже на подступах к дому. И не только мы. В прежние времена вылезшее из могилы умертвие добиралось до спящей деревни, проникало в дом и, сожрав целую семью, скрывалось. Так несколько ночей, пока мужики, выследив гадину, не рубили ее топорами в фарш. Сейчас люди чуть что хватаются за трубку дальногрома, а с нежитью разбираются не только чернецы и наемники, но и служители закона.

Да и не стала бы тварь караулить конкретно Камиллу. Значит, долгосрочная иллюзия. И затейник, ее сотворивший, вполне мог поджидать девицу у квартиры, сидя на подоконнике рядом с кадкой с фикусом. С виду очень вежливый и приличный. Со свинцовым кастетом в кармане. Понять бы еще, чего ради с колдовством затевался.

– Что мне теперь делать?

– Ничего. Просто быть осторожной. Может, действительно на время покинуть Кардис. Куда ты уезжала и кем работала?

– Город Пим. Удален на равное расстояние от всех границ Сиргарена. Раз в неделю на станции останавливается паровик. Захочешь выбраться из города каким-то другим способом – только пешком либо на метле. Я работала в местном краеведческом музее, сразу за всех сотрудников. Ни с кем не ссорилась, дорогу не перебегала, тайн не выведывала. Даже парня ни у кого не увела, хотя это было главной забавой местных красоток. В Пиме у меня врагов нет. Здесь тоже… Казалось, что не было. Можно будет завтра сходить ко мне на квартиру? Хочу взять вещи. Насколько я понимаю, вернуться туда насовсем мне в ближайшее время не удастся.

– Сходим.

– Тогда сейчас спокойной ночи.

Я не сразу понял, что меня решительно выпроваживают из моей же комнаты. Нужно выйти, дать даме возможность переодеться и все такое прочее.

Когда вернулся, свет в комнате был погашен, а Камилла не подавала никаких признаков присутствия.

Уже забравшись в спальник, я с огорчением подумал, что не задернул шторы, и теперь нахальное солнце проберется в комнату с самого утра.

Но вставать было лень. Может быть, повезет и завтра будет пасмурный день.

***

Камилла вполне могла обходиться без долгого сна. Может быть, таким, как она, отдых вообще не нужен, а может, это была привычка, выработанная необходимостью: только глубокой ночью она могла пусть осторожно, украдкой, но что-то делать для себя. Жаль было тратить это драгоценное время на бессмысленный сон.

Вот и сейчас затаилась, укрылась с головой одеялом, а сама подглядывала в щелку. Как в детстве…

Силы небесные, у нее когда-то было детство!

Солевейг спал на полу. Словно почуяв пристальный взгляд, повернулся, но глаз не открыл. Даже во сне движения точные, собранные. Дышит ровно, тихо.

Длинные волосы рассыпались по брошенной на пол диванной подушке. Только у оборотней и русалок такие гривы – густые, мягкие, но непокорные.

Ресницы плотно сомкнуты, а губы приоткрылись. На нижней маленький темный шрамик. Не обратила б еще днем внимания на то, что Солевейг постоянно закусывает губу, сейчас и не заметила бы.

Можно ли обмануть бывшего наемника, наполовину зверя? Встать тихонько, прихватив сумку и чемодан, выскользнуть из квартиры? Провести где-то время до утра, а потом еще трое суток, оставшихся до отправления паровика на город Пим, единственное место, где можно найти пристанище?

Нет причин верить оборотню. Он хороший, пока не знает правды. Но заключенный с ним контракт дает хоть какую-то надежду на помощь и защиту.

Надо быть очень осторожной. Как существу, всю жизнь прожившему в темной и тесной норе, внезапно вытащенному на свет. Продержаться несколько дней, а потом попытаться снова вернуться в привычный сумрак. Только так можно выжить. Об этом и только об этом следует сейчас думать.

До рассвета оставалось четыре часа.

Глава 4

***

Дверной колокольчик надрывался так, будто вообразил себя набатом, скликающим живых и мертвых в день великой битвы света и тьмы. Чуть не впервые в жизни я обрадовался, что не только проснулся рано, но и встал. Теперь некая вредина не получит удовольствия от сотворенного ею зла.

К двери подкрался неслышно, но распахнул ее резко.

– Здравствуй, душа моя Мокрида. А ты не боишься своим звоном перепугать госпожу Нильс? Не жалко тебе кроткую старушку?

– Я знаю, что ее нет дома, – бодро ответила боевая подруга, протискиваясь мимо меня в прихожую, и вдруг радостно вскрикнула: – О, Солевейг! Я дожила до светлого дня! В твоем логове с утра пораньше у порога женские сапожки! Ну наконец-то! Не прошло и двух лет!

Действительно, барахлишко Камиллы было там, где она его вчера оставила.

– О! О! – наша штатная язва и не думала понижать голос. – Ну, зови уже свою даму сердца. Иди и скажи бедной девочке, что я не твоя ревнивая любовница, не злая жена, тем более не строгая мама и что она может не стесняться и наконец выйти из комнаты.

Ни прицыкнуть на ликующую целительницу, ни сказать, что дама не имеет к моему сердцу ровно никакого отношения, я не успел. На лестнице, ведущей на второй этаж, появилась Камилла. Все в тех же одежках, в каких была вчера.

Брюнетка и рыжеватая шатенка смерили друг друга оценивающими взглядами. Точно две кошки на заборе.

– Привет, – тонко улыбнулась боевая подруга. – Я Мокрида, бывшая соратница этого вот барбоса, вместе в серых отрядах служили, а дружба срока годности не имеет.

– Камилла. Вчера вечером наняла Солевейга для охраны.

Яростный мяв и летящие клочья шерсти отложены до поры.

– Солевейг, я могу умыться? – королевским голосом спросила бывшая служанка.

– Пожалуйста. Где ванная, помнишь?

– Да.

Гостья удалилась, а боевая подруга, поманив меня пальцем, направилась на кухню.

– Солевейг, – промурлыкала Мокрида, ставя на плиту наш с госпожой Нильс общий чайник. – Где ты отхватил эту прелесть? Одежки дорогие, но сильно ношенные. К тому же малы на два размера. Парикмахеру, если она вообще к какому-то ходит, руки оторвать надо. Кстати, тебе самому с косами лучше.

Я провел рукой по волосам. С утра по наемнической привычке машинально заплел две косы. Теперь еще повязки на лоб не хватает.

– Нет, я не вмешиваюсь в твою личную жизнь и не критикую выбор, но я ревнивая любопытная баба и хочу знать, чем тебя так привлекла…

– Мокрида, это просто дело, вроде контракта. Камилла…

– Стоп! – «Ревнивая любопытная баба» протестующе подняла ладони. – Раз так – ни слова больше! Вот вернется твое «дело», все и расскажете вместе. Стензальтыч в курсе, во что ты влез?

– Да.

– Значит, сейчас и он подтянется.

Пророчество Мокриды оказалось верным. Минут через пять в мой мирный дом вступил скаегет, несущий впереди себя пирог на блюде размером с ручной щит и с округлым рюкзаком за плечами. Славный сын Стензальта считает, что значительная часть успеха в любом деле зависит от хорошего снабжения. Также знает, что я, увлекшись чем-либо, о таком необязательном деле, как еда, забываю напрочь. Вот и озаботился. Что значит друг!

***

– Думаю я, – изрекла Мокрида, выбирая на блюде кусок пирога, где побольше начинки. – Думаю я… Стензальтыч, ты капусту со сливочным маслом тушишь? Что ничто в этом мире не происходит просто так. Несколько дней назад наши ребята повязали одну компанию запечную. Эти умельцы варили и продавали зелья, дающие молодость, красоту, здоровье, силу, помогающие испытать небывалое наслаждение в любовных утехах, повернуть время вспять, обрести смысл жизни, а остатками можно потравить тараканов. И все это по привлекательной цене. Что характерно, некоторые посулы действительно сбывались. Самовнушение творит чудеса. Но главный эффект такой, что к зелью быстро привыкаешь. Вот тогда и приходит пора расплачиваться за все. Причем во всех смыслах слова. Не то что, лишившись его, рискуешь повторить участь несчастных букашек, но жизнь не в жизнь становится точно. Так что несли, несли беспатентным алхимикам денежку – небольшую, но многие и часто. А мы этому удовольствию конец положили. И начали зельевары петь, как соловьи в начале лета. А больше всего валили на некую даму с ученой степенью. Тут как раз появляется Сольв и говорит, что его тягают по делу об убийстве профессора. А вечером выясняется, что предводительница беспатентных вовсе не в алхимии подвизалась. И имя, главное, имя назвали! Догадываетесь какое? Можно, конечно, в Кардис, запрос послать, но это волокита редкостная, лучше с живым свидетелем поговорить, тем более по знакомству. Приезжаю, а тут такие дела!

Служительница закона уставила умиленный взгляд на Камиллу.

– Я ничего не знаю, – покачала головой девушка.

– Это будет ясно, когда поговоришь с Марком… с шерифом Бегором.

– Я думала уехать из Кардиса…

– Убраться отсюда куда подальше – мысль, конечно, здравая, – одобрила Мокрида. – Но куда ты отправишься? Собираешься в свой Пим? Тому, кто прикончил Кикель, вычислить тебя там – все равно что сложить на счетах два и два. И так же легко добраться. В маленьком городке не спрячешься и защитников не найдешь. Поезжай лучше в Туманное Озеро. Это, для тех, кто не знает, родовое имение Солевейга. Там все чужие заметны за версту, а значит, никакой вражина подобраться не сможет. Опять же, Кортезьен близко, будете у меня под присмотром. Так что сейчас мы тихо и прилично пойдем к Камилле за вещами, заодно посмотрим, что происходит, а потом и ехать можно.

Иногда мне хочется Мокриду убить.

***

Возле дома, в котором жила Камилла, толпился народ. Похоже, все жильцы вышли из своих квартир и что-то горячо обсуждали. И виновница этого беспокойства была среди нас.

Мы подошли довольно близко, когда кто-то, обернувшись, заметил Камиллу, уставился на нее и резко замолчал. Собеседник, не дождавшись ответа, тоже посмотрел, что такое необычное происходит. Пара минут, и толпа затихла. Ненадолго.

– Камилла! – возмущенно воскликнула некая дама, похожая на встрепанную птицу. – Где вы были?

Приличная девушка, живущая в подобном доме, не проводит ночи бог весть где и не является с утра пораньше черт знает с кем.

Камилла покраснела и стиснула губы, но тут вперед решительно выдвинулась Мокрида.

– Спокойствие, спокойствие! Гражданская стража! Сейчас во всем разберемся!

Размахивая вытащенным из сумочки жетоном, бывшая наемница двинулась в толпу. Люди расступались, многие довольно кивали. Обыватели доверяют своим защитникам. Раз уж появились представители гражданской стражи, то сейчас во всем разберутся, все уладят, виновных накажут. Особенно если закон представлен в лице такой милой, вежливой, солнечно улыбающейся дамы. А то, что жетон принадлежит травнице из отделения в некоем Кортезьене, кто это заметит?

Мокрида, ловко выудив из той же сумочки блокнот и карандаш, занялась опросом мирных жителей, поворачиваясь то к одному, то к другому, а мы трое тем временем проскользнули в дом.

Ух! Не надо обладать оборотническим нюхом, чтобы понять, почему жильцы сбежали на улицу. Дух в парадном стоял… Исключительный.

– Сольв, не мертвечина ли? – спросил Трэк.

– Нет, просто тухлятина, но много.

Версия о проникновении в мирный дом умертвия окончательно распалась.

– Идем посмотрим.

Мы с Трэкулом привычно взяли охраняемую особу… Камиллу в «коробочку». Я выдвинулся вперед, скаегет прикрывал тылы, и мы начали подниматься по лестнице.

У нужной квартиры, судя по усилившейся вони, была лежка «нежити».

Я не глядя протянул руку назад.

– Ключ.

Холодное железо тут же легло в мою ладонь.

Ключ вошел в скважину и провернулся легко. В замке никто не ковырялся. Я дернул дверь на себя…

– А, черт!

Нечто похожее на перекошенную летучую мышь пронеслось мимо носа и шлепнулось на пол.

– Если Солевейг ругается, – любезно пояснил Трэк Камилле, которую оттолкнул к стене и заслонил собой, – то опасности нет. Иначе отражал бы молча или командовал.

– Точно. Это что за шутки? – Я пнул сапогом пропитанную какой-то дрянью тряпку. Если бы замысел неизвестного злодея удался, пакость шлепнулась бы мне прямо на голову, залепила глаза. Хорошо, что реагировать на такие ловушки и вовремя уклоняться я научился еще в младшей школе – был обильный неприятный опыт.

В квартире ничего подозрительного не наблюдалось. Камилла торопливо провела нас по коридору в маленькую комнатку рядом с кухней. Обычное обиталище, закрытый мирок одиноко живущего человека. Небольшой беспорядок. Книжки и чашки не на месте, что-то, что засмущавшаяся девушка поспешила затолкать под подушку. Нет следов ни засады, ни обыска, ни чего-либо еще, что говорило бы о том, что здесь побывали люди или нечисть.

– Камилла, собирай, что нужно, и уходим. Бери только самое необходимое, в Туманном Озере все есть. Мы пока что осмотрим квартиру.

Девушка вздрогнула, но возражать не стала.

Кикимора действительно жила роскошно. Три большие комнаты, обставленные со вкусом, но как-то безжизненно. Мебель, ковры, безделушки. Богато, красиво, очень чисто, а радости нет. Будто не по человеческому жилью ходим, а по запаснику музея.

– Я готова. – Камилла стояла в дверях с небольшим аккуратным чемоданчиком в руках. – Пойдемте?

У парадного крыльца Мокрида, по-прежнему лучезарно улыбаясь, раскланивалась с жильцами дома. Готов поспорить, очаровательную служительницу закона уже пригласили на чай. Причем в несколько семей.

Сейчас краса и гордость гражданской стражи Кортезьена повернулась к давешней птицеподобной даме. Та энергично жестикулировала одной рукой, а другой придерживала за борт кожаной жилетки томящегося рядом разукрашенного молодца. Один из тех, что сидел тогда на лестнице. Гневные реплики обращены не к нему, значит, не пленник, а местный житель. Скорее всего, внук. Непутевый, общительный и ни к чему не причастный.

А наша троица никому не была интересна. Незаметно проскользнули мимо, спокойно дождались Мокриду за углом. Стремительно проходя мимо, боевая подруга махнула рукой: «За мной, быстро».

Очередной военный совет устроили на скамейке в парке.

– Все это безумно интересно, – прищелкнула пальцами Мокрида, – если бы не было так гнусно. Камилла, твои соседи ведь утихомириваются довольно рано? Часов в десять? Зато чуть свет – уж на ногах?

– Это так, – кивнула девушка.

– Вот и сегодня с утра пораньше жаждущие свежих газет обыватели высунулись из своих норок. А на лестнице дух, будто лежалый упырь после сытного обеда отдыхал. Возмущенные граждане вызвали дворника. Тот явился и, ругаясь, унес от двери двух одиноких дам… хотя теперь уже одной… ведро с… От подробностей избавьте, я сама их не выясняла, но криминала не было. Следы искать бесполезно, жильцы в охоте за источником зловония истоптали всю лестницу еще до прихода дворника. К тебе, Камилла, соседи претензий не имеют, считают жертвой хулигана, каковой мог оказаться каждый. Жалеют: вот, мол, только родственницу похоронила, а тут какой-то негодяй так по-дурацки шутить вздумал.

– В чем суть злодейского замысла? Чтобы Камиллу заклеймили неряхой и выставили из приличного дома?

– Не-ет, тут все хитрее. Это ты, если из усыпальницы вдруг вылезет древнее зло, посмотришь на него хмуро, дашь в рыло и законопатишь обратно в гроб, чтобы не мешалось. Но представьте: девушка, и без того напуганная, возвращается ночью домой. Свет на лестнице не горит, благоухает отнюдь не розами и даже не резедой. На пороге на нее кто-то нападает. Или просто падает, что не лучше. Знаете, ребята, лично я испугалась бы. А там уже… Заявление о покушении у Камиллы никто не примет, не записывать же в преступники мокрую тряпку. Тем более местный шериф то ли дурак и лодырь, то ли законченная сволочь. Молодую девочку несколько таких… гм… столкновений вполне могут довести до нервного срыва.

– Шарлотта выбросилась из окна, спасаясь от кого-то или чего-то ужасного… – тихо сказала Камилла.

– Вот именно. А ты однажды оступилась бы на мосту или просчиталась на десяток таблеток. А если б к этому времени некто пустил слушок о твоей глубокой депрессии, ни одна собака и рыться б толком не стала. Души и нервы юных девушек так нежны и уязвимы… Несчастная любовь и все такое. Так что, гвардия, едемте в Туманное Озеро прямо сейчас.

Все согласились. Какой смысл спорить с умным человеком?

***

«Прямо сейчас» не поехали, я все же заглянул домой, чтобы взять кой-какие привычные вещи и кацбальгер.

Когда я ушел из серых отрядов, выяснилось, что простому смертному, не состоящему на службе ни в одной из силовых структур, оружием владеть не полагается. Пришлось, утопая в слезах, затупить верный кошкодер до состояния валенка и разжиться несколькими справками. Потом понял, что так действительно лучше. Убивать я все равно никого не собираюсь, а по улице с таким мечом ходить можно – все равно что с ломом. Зато в клубе не пришлось выворачиваться из шкуры, чем бы таким вооружиться и где это взять.

Все это я выдал в вагоне паровика. Сил не было наблюдать, какими глазами Камилла смотрит на завернутый в старый плед клинок. Мокрида же, увидев торчащую из шерстяной ткани рукоять, только улыбнулась, будто старому знакомому.

– Все абсолютно законно, – подтвердила она мои слова. – А в умелых руках и скалка становится грозным оружием.

– Скалка? – окончательно растерялась Камилла.

– Ага. Сольв, раз уж Стензальтыч с нами не поехал, придется тебе поведать барышне, какие дела случаются в славном Кардисе. Ты ведь тоже участвовал в той эпической битве. Заодно и дорогу скоротаем, и Камилла поймет, почему мы не любим и не уважаем кардисского шерифа.

Рассказывать особо было нечего. Но Мокрида права, некоторые вещи Камилле лучше понимать.

Трэк тогда только открыл свою пекарню. Нашел помещение, обосновался, завел постоянную клиентуру. Жить бы да радоваться, занимаясь любимым делом и доставляя людям удовольствие. Но кому-то это не понравилось. В одно солнечное утро в булочную вошли трое пышущих молодой мощью детинушек, решивших напомнить скаегету, что бог велел делиться. Еще по другим вопросам религии прошлись, дурачье. Сын Стензальта давно покинул обитель родной общины в Каменистых Пустошах и принадлежал к ортодоксальной церкви, но густую скаегетскую бороду сбривать не собирается. Бывший наемник спокойно выслушал проповедников, похлопывая по ладони скалкой, а потом решил применить кухонную утварь не по назначению.

Я тогда как раз зашел к другу и даже не понял в первую минуту, кого он гонит из пекарни. Но быстро сориентировался. А вот сборщики неправедной дани, пожалуй, сильно удивились, когда на пороге вдруг возник монстр, наряженный в человеческую одежду, но с волчьей мордой и когтистыми лапами. Промежуточная боевая трансформа – это не для широкой публики и не на каждый день.

Какая эпическая битва? Мне нужно было всего лишь посторониться и позволить себе удовольствие отвесить на прощание каждому из негодяев по паре оплеух.

Мы с Трэком честно сходили в участок, но нас оттуда выставили. Смертоубийство было? Тяжкие телесные повреждения? Факт кражи или непоправимой порчи имущества? Нет? Ну так и идите отсюда, добрые граждане Сиргарена, будет состав преступления, тогда и вернетесь!

Я хотел высказать все, что думаю о хранителях нашего мирного быта, но Трэк схватил меня за рукав и вытащил на улицу.

Когда же на другой день вчерашние разбойнички, уже со товарищи, снова навестили булочную несговорчивого скаегета, там их встретили лакомящиеся горячей кулебякой большие и дружелюбные дядечки с медальонами наемников. Старые связи бывают исключительно полезны. Трэкул, сын Стензальта никогда не был скупердяем, но деньги соглашается платить только тем, кто действительно работает.

Конфликт разрешился, но Петра все равно несколько дней безвылазно сидела дома, а Трэкуловых девчонок в школу и обратно мы с другом провожали вдвоем.

Камилла слушала с сочувствием и недоверием. Ей, должно быть, лет двадцать семь, а такая наивная. Несмотря ни на что, не верящая в зло. Допустим, этот ее Пим действительно был благословенной теплой лужей, что вряд ли, но ведь в реальном большом мире она тоже жила.

Паровик замедлил ход. Мы прибыли в Кортезьен.

***

Только я открыл дверь дома и собирался пригласить дам войти, как нечто с горящими глазами, черное, стремительное, издав душераздирающий вопль, кинулось мне в ноги, ударило под колено и запустило когти в штанину.

– О, Головешка! – обрадовалась Мокрида. – Камилла, ты нормально переносишь наличие в доме кошачьей шерсти?

– Головешка – кошка Сюзанны, возлюбленной Ахинея, бывшего денщика моего дяди Сэульва, отставного адмирала… – начал объяснять я гостье. – Фух! В общем, дядя с женой у нее живут, а Ахиней с пассией здесь, присматривают.

И Головешка с ними, да. Вообще-то счастливая пара, состоящая из бывшего моряка и действующей молочницы, обретается в другом крыле дома, там же должна находиться и их любимица. Но черная зверушка, подтверждая слухи о том, что это племя легко может переходить в жидкую и газообразную форму, беспрепятственно проникает в любое помещение, воспринимая запертые двери как личный вызов. Кто и когда мог установить для кошки границы?

Кроме того, чернуля считает священным долгом осчастливить прикосновением своего тельца каждую носильную вещь. Чем красивее, дороже и нужнее шмотка, чем быстрее планируешь ее надеть, тем больше шансов, что Головешка на ней поваляется, а то и позапускает когти. Плечики и крючки не спасают, висящая на них одежда так же красиво украшается узором из кошачьей шерсти. Вообще Головешка маленькая и гладкая, но сеет по дому такое количество шерстинок, что из них за день можно свалять еще двух таких же красоток. Так что вопрос Мокриды вызван вовсе не праздным любопытством.

Камилла присутствие кошки полностью одобрила, но я все же решил вернуть черную плутовку хозяевам. Заодно поставить Ахинея в известность, что в Туманном Озере какое-то время поживут несколько человек.

Жилище бывшего дядиного денщика… или на флоте вестовые? Надо раз выяснить и запомнить… имело свой отдельный вход. Шагая вдоль фасада, прижимая за пазухой довольно урчащую Головешку, я вдруг подумал, что в Туманном Озере долгое время не было ни женщин, ни кошек.

Здесь прошло мое детство, вспоминать о котором не хочется. Когда я, уже будучи бойцом серых отрядов, вернулся сюда после многолетнего перерыва, накануне напился в дым. На недавний праздник проводов уходящего года явился уже спокойно. А сейчас вовсе не думал, куда отправляюсь.

Вообще-то, места здесь хорошие, красивые. На старости лет можно и обосноваться. Точно, заведу собаку, будем гулять в полях, по берегу озера и близлежащему лесу. Бегать, играть… Если силы у старого пня останутся. И вообще – доживу.

Головешка, верно, как-то прочитала мои мысли относительно псины, и они ей не понравились. Кошка высвободилась и гордо пошагала прочь, задрав хвост трубой. На снегу оставались мелкие, похожие на цветы следы.

***

Мокрида, по всему судя, твердо решила опекать Камиллу. После пятичасового чая (Ахиней заваривает его так, что хоть по десять раз на дню пей), пользуясь авторитетом целительницы, убедила юную деву, что той после волнений предыдущих дней необходимо отдохнуть. Уговаривать долго не пришлось, Камилла то ли из-за пережитого (неизвестно еще, спала ли она вообще у меня в городской квартире), то ли от свежего воздуха изрядно осовела. Трэк обещал присоединиться к нам только вечером – почему б не подремать пару часиков?

Я и сам был бы не прочь поваляться с книжкой, однако у Мокриды были другие планы.

– Сольв, пройдемся.

На улице уже стемнело, но расторопный Ахиней зажег вокруг дома фонари.

– Куда бы пойти верной мужней жене в обществе молодого кавалера? – Мокрида остановилась на пороге, оглядываясь. – Налево сирень, прямо аллея с лиственницами. Это все надо созерцать летом, и лучше после дождя. А за домом озеро и сосны? Нам туда.

В некотором отдалении от усадьбы к воде действительно спускался пологий песчаный берег и росли вековые сосны. Ветер вымел песок из-под могучих корней, и деревья стояли, словно опершись на колонны больше чем в половину человеческого роста.

– Подсади-ка, – попросила Мокрида.

Легко.

Я выполнил просьбу дамы и сам прислонился спиной к стволу. Завел руки назад, прижал ладони к неровной коре. Наверняка выпачкаю куртку в смоле, но это ерунда. Сосна – мое дерево.

– Ух, хорошо как! – Боевая подруга поерзала, устраиваясь поудобнее. – Солевейг, а давай ты здесь насовсем поселишься? До Кардиса всего ничего добираться, до Кортезьена и того меньше. Мы к тебе в гости ездить будем. Что думаешь про Камиллу?

– Думаю, что против нее кто-то действительно злоумышляет. Если в трамвае могла быть случайность, то у квартиры однозначно засада. За нашей красавицей охотятся.

– Почему, не знаешь?

– Камилла или что-то взяла в квартире Киким… профессора Кикель, или узнала, а может, увидела, но и сама не поняла что.

– Первое маловероятно. Ты ж говоришь, обыска у девочки не было? Хотя эта «нечисть» могла специально испугать Камиллу, чтобы заставить ее бежать и самой потом спокойно порыться в вещичках. Но это глупо. Твоя подопечная забрала бы похищенное с собой. Прихватила случайно и не знала, что вещь ценная? Попрошу Марка разведать, не было ли у Камиллы нежданных гостей. Дальше. Если бы что-то знала, ее бы уже просто и без затей убрали. Душегуба, уже совершившего одно убийство, второе не смутит. Какой смысл стращать жертву? Потерянное зря время.

– А может, ему просто нравится мучить? Бывают такие гады, вроде как дают уйти, а потом снова хватают.

– Слишком мудрено. Или Камилла все-таки причастна к убийству Кикель? Нет, не верю. Твоя девушка сейчас слишком растеряна, или же она великая актриса.

– Камилла не моя девушка. Я видел-то ее прежде всего два раза.

– Что изменилось?

– Стараюсь для себя. Эти черти могут решить, что я тоже что-то знаю.

– Солевейг, – Мокрида склонила голову к плечу. – Почему ты всегда ищешь оправдания своим добрым поступкам? Что сейчас, что в прошлый раз, когда по каблуки влез в дело Бьянки де ла Нир.

– Она была невестой моего дяди. И мы взяли контракт на ее охрану.

– Твой дядя замечательный человек и заслуживает всяких благ, в том числе хорошую жену. Хочешь сказать, что, оберегая Бьянку, всего лишь возвращал адмиралу долг?

– Мокрида, отстань.

– Это вместо вразумительного ответа? И чего ты волком оборачиваешься? Дикобразом лучше было бы. Как тебя ни обнимешь, все равно на иголки напорешься. Или – во! – крокодилом. Судя по тому, как ты себя с девушками ведешь. В конце концов, я была в тебя влюблена, а значит, имею право знать, что происходит в твоей жизни.

– Несокрушимая логика.

– Я вообще умная. Настолько, что, наверное, даже смогу добыть у Марка для тебя временное разрешение если не на ношение оружия, то на расширение допустимого предела самообороны. И в вашем веселье поучаствую по мере сил и возможностей. Главное, чтобы меня саму муж не убил. Или не запер в доме. Бегор был доволен, что отхватил жену, которая ходит с ним на службу, но не гоняется за преступниками с дубинкой, а тихо сидит в лаборатории, варит зелья и рассматривает в лупу вещественные доказательства.

– Мокрида, так и не ввязывайся. Тебе-то это зачем? Я сам вполне справлюсь.

– Э-э-э! – погрозила пальчиком целительница. – Сам-то ты не стал бы помогать мне? Или Стензальтычу? А Марк… Во-первых, он вас знает и помнит. Уверен, что будете меня беречь и защищать. Во-вторых, мы еще до свадьбы договорились, что супруг не покушается на мою свободу. Знает, где я, с кем и что делаю, и с него довольно. Бегор умный человек, понимает, что если кто-то что-то решил, то будет этого добиваться. Начнешь запрещать и препятствовать – получишь ложь и увертки. Мы с мужем доверяем друг другу. Так-то, брат. Не пора ли нам домой? Стензальтыч наверняка уже прибыл. Ну, сними меня отсюда.

Могла и сама слезть, наемница Мокрида Орел сигала и не с таких высот. Но хочется ей внимания и заботы. Чтобы не забыть, что женщина, как однажды сказала боец серых отрядов, вырвавшись из болота после двухдневного перехода, размазывая по лицу тину и кровь. Я бережно принял боевую подругу на руки, снял с корней и поставил на землю.

– Мокрида, ты счастлива?

– Да.

Глава 5

***

Трэк действительно уже прибыл и сейчас вместе с Ахинеем сидел за столом, внимательно изучая записи в толстой клеенчатой тетради. Хозяйственные мужички подсчитывали имеющиеся в Туманном Озере припасы.

– Молоко завтра Сюзанна принесет, – вещал дядин денщик. – Днем как расторгуется, так и до нас дойдет. И всякое молочное тоже. Свеженькое, утреннее, лучше. Не думали мы, что кто-то приедет.

– А тут никакого запаса нет? – волновался Трэк. – Как на завтрак кашу варить?

– В погребе на льду несколько кругов замороженного молока лежит. К утру как раз оттает.

– Сольв, пойдем, покажешь. А ты, уважаемый, пока крупу достань. Что есть – геркулес, греча…

– Манка, – с садистским удовольствием подсказал Ахиней.

– Сойдет.

– Выбирайте круг с желтым верхом, – подсказала нам вслед Мокрида. – Там сливочки могут быть.

***

Погреб – одно из немногих приятных воспоминаний моего детства. Не он сам, конечно, а крыша. Летом ее нагревало солнце. Черное смолистое покрытие чуть прилипало к ладоням и подошвам ботинок. Я перебирался через гребень крыши, потом на небольшую будку, скрывающую вход в погреб, и оттуда спрыгивал в песок. Няньки ужасались и ябедничали дяде, а потом негодовали, что адмирал Лусебрун племянника не ругает и шалости не пресекает…

– Погреб не запирают? – деловито спросил Трэк.

– Нет, зачем, кто туда полезет? У-у… Постой-ка…

Что-то щелкнуло у меня в сознании, будто правильно подобранные кусочки деревянной головоломки встали на место. Погреб, дверь, мои последние слова… Я наконец понял, что смущало меня в рассказе Камиллы.

В склоне холма торчит дверь, в которую взрослый человек может войти, не нагибаясь, и ей никто не заинтересовался? Ладно, Камилла и компания оказались сказочно послушными, Кикимора на них цыкнула, они и притихли, к тому же были удручены тем, что их товарищ сломал ногу, но прочие-то?

Уже на второй день начала практики в радиусе пяти километров от лагеря невозможно найти место, где не ступала нога студента. Да, днем упахиваешься так, что все мечты и устремления связаны исключительно со спальником в палатке, но некоторые хитрые личности умудряются филонить; есть те, кого любовь и прочая романтика гонит ночью прочь от стоянки и бдительного ока кураторов; есть, в конце концов, просто ценители красивых видов и любопытные. И никто не заметил поплывшего склона холма и двери в нем?

Там что, артель гномов за ближайшим бугром затаилась и сразу все следы захоронения убрала? Или неведомый покойник вход в свое последнее убежище завалил?

– Трэк, у тебя нет чувства, что нас здорово обманули?

***

– Ребята, вы меня изумляете! – всплеснула руками срочно вызванная на совет на кухне Мокрида. – Я понимаю, что вы больше не наемники, а пекарь и студент-археолог, но настолько расслабиться и утратить соображение! И я-то хороша! Парни, не рассказывайте Марку, шериф отречется от такой бестолковой жены.

– Как только увидим Бегора, так сразу тебя и сдадим, – мрачно пообещал Трэкул. – Сейчас что делать будем?

– Что-что, пойдем и прямо спросим. Сольв, если все задумано, чтобы подобраться к твоей замечательной персоне, я сама подтолкну тебя в ручки очаровательной Камиллы. А через месяц позабочусь о том, чтобы убрать ее куда-нибудь подальше Пима. Потому как от девушки с такой фантазией отказываться нельзя, но лучше держать ее вне доступа к обществу порядочных людей. Ну все, побежали.

– Нет, подождите.

Мокрида и Трэк, уже устремившиеся к выходу с кухни, разом обернулись.

– Не думаю, что из этой затеи получится что-либо путное. Если уж человек затевается врать, то есть причина, которую так просто не подвинешь. Что мы можем предъявить, кроме сомнительного погреба, который почему-то никто не замечал? Так Камилла фыркнет и заявит, что дисциплинированно сидела в лагере или на раскопе, а кто где шлялся и что видел или не видел, понятия не имеет.

– Логично, – согласилась Мокрида. – Нужно что-то, на чем твою… клиентку можно прищучить.

– Есть один человек, который мог быть в той экспедиции или хотя бы знает кого-то из участников. Завтра я попробую расспросить его. Только для этого придется ехать в Кардис.

– Поезжай! – щедро разрешила Мокрида. – Завтра сюда хочет заявиться Марк – поговорить с Камиллой, так что она будет под присмотром. А ты двигай за информацией. Может, эта история с могильником полная ерунда, а может, и нет. Ни одна блоха не плоха: глядишь, обретя новые сведения, дожмем беспатентных, раскроем убийство, и ты со спокойной душой посадишь Камиллу на паровик до Пима. Только знаешь что, Солевейг, сходи-ка ты завтра заодно на лекции. Небрежно так скажи, что тебя несколько дней не будет, потому как дела семьи требуют присутствия. Маловероятно, что в крупном городе кто-то увяжет воедино исчезновение какой-то горничной и внезапные прогулы студента Лусебруна, но сам знаешь, зачем след путать. Сделай так, мне спокойнее будет.

На том и порешили.

***

В один из хороших дней зимних каникул я, увлекшись интересной книжкой, не глядя потянулся, чтобы почесать пузико вольготно разлегшейся рядом на диване Головешке. Очевидно, сделал что-то не так, потому что руку от пальцев до локтя тут же пронзила острая боль. Перевернувшись на спину, кошка вцепилась в меня всеми четырьмя лапами, да еще и ладонь прикусила. Оторвать эту небольшенькую зверушку удалось с великим трудом.

Так вот, точно так же, едва узнав, что я собираюсь в город, схватилась за меня Камилла. Ей позарез нужно взять книги в городской библиотеке! И забрать из дома нечто забытое! И купить пилочку для ногтей!

Могу допустить, что некоторым людям определенные вещи жизненно необходимы и замена недопустима, но мне Камилла в городе нужна, как собаке пианино. Я и еду-то туда, как раз чтобы проверить правдивость слов этой красоты небесной. А тут непредвиденное осложнение.

Только я на уговоры не поддаюсь. Книги взять? Скажи какие, я привезу. Вещи из квартиры забрать? У тебя, красавица, явно был уже подготовлен чемоданчик, что ж ты его так небрежно укладывала? Насчет пилочки можешь поговорить с Мокридой, она со своим мужем шерифом Бегором как раз скоро приедет. Кстати, еще один повод оставаться в Туманном Озере. Страшно одной? Так достаточно просто не высовываться за порог. Посторонних Ахиней в дом не пустит, а убивать и похищать девиц через трубу на берегах Узкого озера не принято.

В результате Камилла разъяренно притопнула ногой и убежала в свою комнату, но через пять минут вернулась.

– Солевейг, хотя бы возьми в городской библиотеке для меня вот эти книги.

Сунула в руки листок бумаги и снова гордо удалилась.

Я быстро взглянул на список. На первом месте – «Исторические корни мифа». Серьезный труд, классика.

Похоже, Камилла все-таки намерена восстановиться в учебе.

***

В университете все пошло не по плану. То есть сначала-то было хорошо: госпожа Букс выдала мне все книги из Камиллиного списка и похвалила за проявленный интерес: надо же, какая тема – связь исторических событий с народными верованиями и легендами. Молодец, что взялся!

На этом везение закончилось. Я вошел в аудиторию, наклонился, пристраивая под столом сумку с литературой, а когда вернулся в вертикальное положение, рядом на стуле, отрезая всякие пути к отступлению, уже сидела Лу Грей, главная сплетница курса.

– Лусебрун! Говорят, тебя арестовали по делу об убийстве Кикиморы. К нам какой-то тип приходил, вроде констебль, расспрашивал, кто что знает. И про племянницу тоже! Лола Иванс видела вас вместе! Лусебрун! Она же дура! К тому же служанка! Или у тебя с Кикель?..

От дальнейших расспросов меня спасло появление преподавателя.

Пара предстояла скучная – философия. Хорошо хоть стол я выбрал подальше от кафедры лектора. Можно было, устремив сосредоточенный взор в тетрадь с конспектом, подумать о своем.

– Лусебрун!

Генрих Исоп, наш философ, маленький, седенький, с виду рассеянный, а на деле цепкий, как мартышка, строго взирал на меня поверх очков.

Я встал.

– Да, господин профессор?

– Лусебрун! Вам, конечно, очень хорошо: справа печка, слева соседка, но не соблаговолите ли вы сообщить нам, о чем столь усердно размышляете?

Спасибо, что не потребовал повторить свою последнюю фразу. В школе учителя это обожали, но у университетских преподавателей иные забавы. Ох, ситуация-ситуевина…

– Господин профессор, позвольте вопрос. Если, как утверждают наука и церковь, душа усопшего навсегда покидает этот мир, а восставшая нежить не имеет ни сознания, ни памяти, как возможна месть мертвых?

– Гм… – Исоп стянул с носа очки. – Вообще-то, фольклор несколько выходит за рамки нашей сегодняшней лекции. Месть мертвых… Что конкретно вы имеете в виду?

– Проклятие древних могил. Преследование потусторонними стражами живых, потревоживших их покой.

– Гм, гм… – Профессор принялся протирать очки белейшим носовым платком. – Смею заметить, Лусебрун, что вы, как будущий археолог, должны понимать, что в таком случае ваша профессия была бы связана с постоянным смертельным риском. К счастью, все это выдумки. Легенды, суеверия. В темные века на захоронениях часто оставляли угрожающие надписи, но грабители, сумевшие преодолеть страх, не только возвращались с добычей, но потом долгие годы жили припеваючи, пользуясь украденным.

– Значит, загробные стражи не могут преследовать живых?

– Нет, это исключено. Однако, Лусебрун, если вам столь интересен этот вопрос, может быть, подготовите доклад, а мы все с удовольствием послушаем? Какую бы дать вам тему, чтобы была не сильно заезжена? О! «Мореты. Проблема свободы воли». Надеюсь, недели для сбора материала вам хватит?

– Да, господин профессор, – кисло ответил я.

– Прекрасно. Садитесь.

Я обреченно вернулся на место. Знать бы еще, кто такие эти мореты. Лекция продолжалась.

***

После занятий я отправился на важную встречу.

Леопольд Клемент был уважаемым человеком, хранителем коллекции предметов времен заселения территории будущего государства Сиргарен. Это сейчас. Ходили слухи, что сему почтенному господину недолго беречь фонды городского музея Кардиса, так как его вот-вот переманят в столицу. Ну а три года назад Лео был просто развеселым аспирантом с непонятно откуда взявшимся прозвищем Индюк. Одним из тех умников, что пытались разыскать давно пропавшую легендарную библиотеку короля Иоанна II, а наемника Сольва Волка наняли всю эту братию охранять. И по мере сил помогать. Именно Клемент, увидев, как я за пять минут голыми руками… лапами вырыл в сухой земле канавку и вытащил оттуда черепок с затейливым узором, заявил, что такие люди археологии нужны.

А еще Индюк знал про деяния кафедры древней истории все, что вообще может быть известно живому человеку.

Мы расположились на лавочке недалеко от входа в музей. То, что до конца рабочего дня оставалось еще несколько часов, господина хранителя явно не смущало.

– Сивые холмы, семь-десять лет назад? – переспросил Индюк, доставая из академического вида портфеля видавшую виды походную фляжку с «кедрашкой» – спиртом, настоянным на кедровых орешках. – Кто там был? Семь и даже десять лет назад – никого. Этот раскоп тридцать лет и три года назад закрыли. Сразу после трагедии.

– А что случилось?

– Я, конечно, свидетелем не был, – вслед за фляжкой появилось внушительных размеров яблоко, которое Лео ловко располовинил и вырезал середину, – так что пообещать говорить чистую правду не могу. На кафедре на эту тему по причине ее неприятности и давности происшествия особо не толковали, один раз только наши дамы Кикель заглазно обшипели, что в ее-то годы так прекрасно выглядит, хоть и из могилы выкопалась. Я сперва подумал, для красного словца говорят, по злости, а потом узнал, что ее на Сивых холмах действительно со студентами в древнем захоронении завалило, двое суток просидели. Первый день практики, никто еще толком не освоился, потому пропавших хватились не сразу, а искали долго. – Индюк замолчал, сосредоточенно разливая в половинки яблока адское зелье из фляжки. – Там вроде как девочка погибла. Начальника экспедиции чуть под суд не отдали. Сразу после этого раскоп закрыли. А жаль, где-то там древнее капище было. Ну, за археологию!

Выпили, закусили яблоком.

– Как студентов, которых с Кикель завалило, звали, не помнишь?

– Ну уж, не обессудь. – Клемент с сожалением оглядел слишком сильно надкушенную «чарку». – Знаю только, на кафедре никто не остался. А ты чего спрашиваешь?

– Реферат по погребальным камерам задали. Я где-то слышал, что в Сивых холмах такую вскрыли. Думал, у свидетелей подробности узнаю.

– Это, конечно, дело, но что ты в список литературы напишешь? Мой тебе совет: идешь в библиотеку, берешь Кантемуса, передираешь – и его же библиографию с первого по десятый пункт в конец. Все равно твой реферат никто читать не будет, а опыт надо лично добывать.

– А Польна не посоветуешь?

– Не-а, – недавний аспирант кафедры археологии с хрустом прикончил яблоко. – А кто это?

***

Труд неизвестного мне Кантемуса я в библиотеке просить не стал. Наверняка интересно, познавательно и в будущем пригодится, но у меня сейчас другая цель.

Поставив перед собой каталожный ящик, я внимательно просматривал карточки.

Археология. История. Музейное дело.

Алик Польн, звезда факультета археологии, никак не заявил о себе в науке. Ни статей, ни книг, ни сообщения о защите диссертации. Умер? Затаился? Никогда не существовал на свете, кроме как в очередной непонятной выдумке Камиллы? Или просто я неправильно ищу?

Снова каталожные ящики. Смотрел по теме, теперь надо в алфавите авторов.

Лингвист А. Польн, специалист по древним языкам, писал как нанятый. Перед карточками с его трудами даже стоял отдельный именной разделитель. Но мог ли это быть тот самый знакомый Камиллы? Мужских имен, начинающихся на букву А, слишком много. Хоть бы раз написали полностью. Ага, вот, есть, Александр Польн. Вряд ли вундеркинда при рождении записали в метрике как Алика.

Вопрос в другом: когда он успел? Даже если семь лет назад перешел на пятый курс и изначально учился на лингвистическом, а не поступил туда после трагедии в Сивых холмах, навсегда отшатнувшись от археологии. Студенты и аспиранты, даже самые талантливые, не издают персональные монографии в таком количестве. Они статьи-то, найти которые я рассчитывал, печатают больше в соавторстве, пристроив свое имя после кого-нибудь старшего и маститого.

Я еще раз перебрал карточки, отыскивая дату первой публикации. Четверть века назад.

Чем глубже в лес, тем злее комарье.

Я вернул каталожный ящик на место и принялся разыскивать книги о Сивых холмах.

***

Я просидел в библиотеке до самого закрытия. Вернулся на последнем паровике, а омнибусы, объезжающие всю округу, к этому времени уже давно прекратили движение. Пришлось топать на своих двоих. Н-да, лучше бы на четырех. Обернулся бы я сейчас волком да помчал легким скоком. Но для этого надо полностью раздеться. А куда барахлишко девать? Я усмехнулся, представив себе серого зверя, пытающегося собрать в пасть одежки и обувки, полагающиеся человеку по зимнему времени. Нет уж, лучше как есть. Не так далеко идти от станции до Туманного Озера.

Луна уже подтаивала с одного бока, но видно все равно было достаточно хорошо. Потому фигурку, бредущую мне навстречу по дороге, я сразу заметил и узнал.

– Камилла! Что случилось?

Она вздрогнула и вроде как попыталась присесть за сугроб, чтобы спрятаться. Не получилось.

– Что ты здесь делаешь?

– Я… Гуляю.

– Мокрида и шериф Бегор приезжали?

– Я не смогла им ничем помочь. Шериф отправился в Кортезьен полчаса назад, а твоя подруга осталась. Еще Трэкул приехал. А у меня разболелась голова, и я ушла в свою комнату. Легче не становилось, вот и вздумала пройтись. Посмотрела немного на ваш лес, потом решила вернуться.

– Дом в другой стороне.

– Да? Возможно, я заплутала.

Можно в задумчивости выбраться из леса и пойти по незнакомой дороге не в ту сторону. Но слишком уж быстро и целенаправленно шагала девушка в сторону станции. Но в это время паровики уже не ходят. Она не в курсе?

– Камилла, идем обратно.

– Пойдем, – послушно сказала она.

Но мы не успели сделать ни шагу. Снег вокруг взлетел, взвихрился, встал плотной белой пеленой, не позволяющей разглядеть что-либо на расстоянии вытянутой руки.

Камилла испуганно озиралась.

– Стой на месте. Это снежная бочка. Нужно просто переждать.

Тем, кто живет на берегах Узкого озера, хорошо знакомо это явление. Налетит вдруг вьюга, обернет тугим коконом, собьет с пути. Ни предсказать такое нападение, ни вырваться из ловушки невозможно. Самое правильное – стоять на месте и пережидать. Когда минуты, когда несколько часов. Не очень-то это приятно, внутри снежной бочки всегда в разы холоднее, чем снаружи. Но те, кто перетерпел, потом уходят на своих ногах. Тех же, кто пытался вырваться, иногда могут отыскать только весной.

– Мы тут надолго? – спросила Камилла, зябко поводя плечами.

– Как получится.

Одета она была для зимней прогулки хуже некуда. Шапки нет, перчаток тоже, пальтецо какое-то неубедительное.

Расстегнув куртку, я привлек девушку к себе, прижал к груди и запахнул полами.

– Солевейг, не надо, – пробормотала Камилла у меня из-под воротника. – Ты сам замерзнешь.

– Что сделано, то сделано. Грейся.

Граница метельного кокона не позволяла видеть, что делается снаружи, зато в сердцевине снежной бочки вроде как стало светлее. Я глядел сверху вниз на висок Камиллы и думал, что волосы у нее как у русалки, каштановые в рыжину – как говорят, «с огнем». А глаза, когда девушка подняла лицо, оказались не карие, не медовые, а цвета темного янтаря, застывшей в море смолы, помнящей свет солнца, стоявшего над этим миром тысячелетия назад.

– Куда ты шла? Или уходила?

Камилла вздрогнула и попыталась отстраниться.

– В Туманном Озере, рядом с Трэком и Мокридой, тебе ничего не угрожало. Ты не хочешь, чтобы тебя защитили?

– Хочу. Но если для тебя это слишком сложно или связано с чрезмерным риском, я готова разорвать контракт. Я найду того, кто обо мне позаботится. Солевейг, отпусти меня.

Мне много чего говорили про меня лично. Приводили различные доводы, чтобы разорвать наемнический контракт или не платить за него после выполнения задания. Но чтобы вот так…

Я улыбнулся – кривовато, коротко, зло, как любят говорить, «волчьей» улыбкой. Настоящие звери такие рожи не корчат.

– Отпустить? Чтобы потом найти в сугробе твое мертвое тело? Или прочитать о нем в газете, в разделе криминальной хроники? Когда я привез тебя в свой дом, уже знал, на что иду. Нет, милая моя, сперва разберемся с тем, кто на тебя охотится, а потом уже разойдемся – ты своей дорогой, а я своею. Если очень хочешь, можешь попытаться сбежать. Но я со своей совестью договариваться не согласен. В общем, сама решай, что для тебя лучше, только об одном прошу: не лги.

Девушка смотрела снизу вверх янтарными своими глазищами и молчала.

– Камилла, пора возвращаться.

***

Когда мы добрались до дома, Камилла сразу юркнула в свою комнату, а я направился в каминную залу. Еще одно маменькино поминание. Амалия Кондрагон желала, чтобы в доме все непременно было возвышенно и аристократично. Более подходящие к нашему климату печки бывшую звезду столичной оперной сцены не устраивали, одну комнату было велено перестроить и привести в надлежащий вид.

Хотя, спору нет, открытое пламя – это красиво. И располагается камин прямо напротив двери, а расстояние до нее большое. Подслушать никому не удастся.

Трэк и Мокрида невозмутимо расположились в креслах у огня, в кружках у друзей исходил паром… Точно, глинтвейн.

– О, Солевейг! – приветствовала меня боевая подруга. – А мы тебя ждем! Решили здесь кости кинуть. Пока что до завтра, а там видно будет.

– Что, добычи себе чаете?

– Да-а! – Мокрида изобразила перед собой кружкой широкую дугу. – Волнующего рассказа!

Еще одна непонятная простым смертным привычка наемников: чем больше беспокоит и смущает тема, тем веселее и беспечнее ее обсуждают. Перед тем как взявший контракт отряд выдвинется из пункта общего сбора, там стоит хохот, как на цирковом представлении. То ли вражеских лазутчиков обманываем, убеждая их таким способом, что дело предстоит пустяковое, то ли самих себя, то ли судьбу.

Подтягивать к камину еще одно кресло мне было лень, я уселся на подлокотник к Мокриде.

– Так что узнал? – спросил Трэк, протягивая мне кружку с глинтом.

Вкусно. Где Трэкул только специи в нежилом доме откопал?

– Спасибо. Что узнал… Мокрида, можно несколько десятилетий сохранять молодость и красоту?

– Ты имеешь в виду – внешний фасад? Чтоб в семьдесят выглядеть на тридцать, при этом не прилагать особых усилий и не ограничивать себя в простых радостях жизни? Можно. Теоретически.

– А что мешает?

– Шишей не хватит. Омоложение – работа не для целителя, а для самого настоящего колдуна, притом довольно сильного. А они берут дорого.

– Ну один-то раз можно раскошелиться?

– Один раз? – усмехнулась Мокрида. – После первого сеанса эффекта хватит на год. Потом все вернется на круги своя, и даже станет хуже. Трэк вон компот из сухофруктов варит, так там все черносливы и изюм разбухают и распрямляются, а не съешь вовремя – заплесневеют. Обряд нужно будет повторить, только молодость и красота уйдут еще скорее. Так недолго дойти до того, что колдовать придется каждый день.

– А сама кудесница для себя поработать может?

– Видите ли, ребята, в чем дело, – целительница задумчиво поболтала в кружке остатки глинта, – любой человек может использовать магию. Теоретически. На самом деле этому нужно долго и основательно учиться, да и толика таланта не помешает. Всякий способен взять муку и дрожжи, но такой хлеб, как у Трэка, не повторить. Но раз есть теория, кто-то попытается воплотить ее в жизнь. Дальше. Как все мы в курсе, магия не может быть хорошей или плохой. Все зависит от того, для какой цели ее применяют. Например, у целителя и некроманта одинаковая база, но мы перехватываем отлетевшую душу, чтобы хоть как-то дотащить человека до врача живым, а некромансеры ее, наоборот, шугают, их цель – получить умертвие. Очевидно, руководствуясь этим и опасаясь, что мы, люди, с дурным энтузиазмом поубиваем или повлюбляем друг друга, а то и вовсе развалим этот мир, пытаясь завоевать его или сделать лучше, боги жестко увязали способность к магии с эмоциями. Во время ярких переживаний – все равно, радость это, гнев или страх – происходит выброс силы. У простых людей все уходит в никуда, а колдующие направляют на определенную цель. Только сжигает такая деятельность чувства, как сухой хворост. Общались когда-нибудь с профессиональными магами на королевской службе? Нет? Повезло. Легче и приятнее разговаривать с утюгом. Но у них свои методы управления силой, причем такие, что без подготовки сразу окочуришься. А есть и те, кому аскеза и смирение страстей не по вкусу. Им хочется денег и простых или не очень удовольствий, на которые те заработки можно потратить. Шарлатанов и всяческих балбесов, взыскующих великое могущество по рецептам, вычитанным в книге сказок, оставляем за скобками. Речь о настоящих ведьмах и колдунах. Знания и способности у них в наличии, а выгорать эмоционально они не стремятся. К тому же случается так, что надо колдовать, а кудеснице все до фонаря. Потому-то и идут в ход артефакты-накопители. – Мокрида, приподняв на цепочке, продемонстрировала нам янтарный кулон. Его, а также схожие по стилю серьги, браслет и кольцо целительница носила не снимая. Я всегда думал – украшение. – Еще два служебных выдали, только я их с собой не таскаю, страшные они. Да, тянут свое эти игрушки с каждого движения моей невинной души, но зато резерв силы всегда при себе. Но что я вам голову морочу, Инессу Монфакор и ее проделки помните? Накопитель – вещь, как поняли, для знающего человека полезная, только запас силы пополняется долго. А сгорает весь сразу. Все равно, запалила колдунья огонек под чайником, поленившись сходить за спичками, навела порчу на соседа или заставила оружие отряда наемников крошить в фарш самих же воинов. Практикующая ведьма, у которой угли под пятками горят, сильно подумает, прежде чем тратиться на частые омоложения. Запас силы она использует для работы и постоянно держит заначку на случай, если придется спасать свою жизнь. Но при чем тут Камилла?

– Сама-то она, может, и ни при чем, а вот Кикель, похоже, все-таки для себя колдовала.

Я рассказал друзьям о том, что проведал у Лео.

– А знаете, бесценные мои, – задумчиво сказала Мокрида, – это вполне возможно. То есть нормальному человеку подобное лиходейство в голову не придет, но у колдунов своя мораль. Несколько дней провести заживо погребенными, без еды и питья, все больше утрачивая надежду… Ужасом и отчаянием этих ребят не один артефакт под завязку напитать можно было, надолго хватит. Вряд ли студенты случайно наткнулись на древнее захоронение. Скорее им его показали. Велели идти вперед. Чтобы расчистить дорогу.

Мы с Трэком согласно кивнули. Нам ли не знать, как это делается. Наемников часто используют в качестве таких живых «открывашек», и проклятие темных сил тут ни при чем. В некоторых местах понатыкано до беса ловушек, которые мы берем на себя и пытаемся обезвредить.

– Но все же, при чем тут Камилла? Сольв, ты говорил, трагедия случилась тридцать три года назад? Этой красавицы тогда и в планах не было!

– В Сивых холмах тогда погибла девушка. Может быть, мама Камиллы?

– А дочка выросла и отправилась мстить колдунье-погубительнице? Прикинулась дурочкой втерлась в доверие? Солевейг, о таком интересно читать в приключенческих романах, но в жизни осуществить – маловероятно.

– А если она действительно была студенткой, вот эти семь лет назад, как-то узнала, что Кикимора заманила ребят в захоронение, хотела разобраться во всем, но попалась? – задумчиво сказал Трэк.

– Есть, конечно, травы, выпив отвар из которых не вспомнишь, где был и что делал вчера. Помните, как было с Бьянкой де ла Нир? Только ее-то убрать было не так просто – жила в замкнутом обществе, все на виду. Камиллу же достаточно было один раз опоить, а потом просто вывезти подальше. У беспатентных алхимиков, как правило, очень хорошие связи. Заступаться за них в суде любящие зелья большие люди не будут, а вот в качестве дружеского жеста припугнуть глупую девчонку, лезущую куда не надо, – пожалуйста. Сидела б сейчас Камилла в какой-нибудь глухой деревеньке, доила коров и была счастлива, что жива.

– Про зелья она что-нибудь сказала?

– Ничегошеньки она не знает. Марка не проведешь.

– Но Кикель держала Камиллу при себе. Одурманенную, зависимую – сколько лет?

– А может, – задумчиво сказала Мокрида, – там, в захоронении, не поделили добычу две колдуньи?

Глава 6

***

Лес почему-то был летний. Начало июля, когда вся зелень наконец распустилась, налилась, вошла в самую силу, но еще не подсушена, не тронута жарким солнцем. Летними были и звуки – шелест листвы, перезвон ручья, ежиный топоток, возня разбуженных птиц. И запах. Тугой жгут, сплетенный из благоухания спелой земляники, мхов, хвои, смолы, в котором остро выделялось то, что лесу принадлежать не могло, – дух огня, горящего дерева. Не пожар – костер. И вот к нему, к этому зажженному под ночным небом пламени, несли меня сильные волчьи лапы.

Деревья не расступились – разбежались, словно хихикающие, лукаво прячущиеся друг за друга девчонки на гулянье. Такого не могло быть, но у этой колдовской звездной ночи свои законы. Ступив на круглую гладкую поляну, я остановился у границы света, идущего от высокого, до неба, костра.

Девушка, стоящая у огня, опустила на землю все еще вибрирующий бубен и повернулась ко мне. Длинная белая рубаха, расшитая древними символами, распущенные волосы ниже пояса. Протянула руки, взяла волчью морду в ладони. Качнулись над плечами длинные украшения-обереги, свисающие с налобной повязки. Знакомое лицо склонилось ко мне…

***

Желтые горящие глаза смотрят мне прямо в лицо. Блестят в открытой пасти острые влажные клыки.

– Мя-а-а!

– Головешка, я не знаю, что тебе нужно, но у тебя есть хозяева, их и буди.

– Мя-у-у-у!

Взглянул на часы – ведь только что лег, уснул!

– Ну что ты мне рожи корчишь? Хоть соображаешь, что я волк? Таких, как ты, пополам перекусывать должен.

В ответ кошатина запустила мне в грудь когти. Слегка так, самые кончики, просто обозначила, кто тут самый страшный зверь.

Это уже слишком!

Подхватив кошку под передние лапы, я поднял ее и сел в постели.

– Совесть у тебя есть? Сама не спишь и другим не даешь!

Черная поганка согласно вякнула, вывернулась и гордо покинула комнату. Спасибо, хоть так, а то я слышал, что это нахальное племя обожает захватывать хозяйские подушки и вообще людям на голову садится. Нет, только собака!

Но, однако, до утра еще далеко, а сна ни в одном глазу. Выйти, что ли, проветриться? Или…

Дверь в комнату я запер изнутри, а окно оставил открытым. Волку, даже если встанет на задние лапы, не дотянуться до створки и не захлопнуть ее. Человеку без особых приспособлений тоже не влезть. Как думаю возвращаться? Друзья остались ночевать. Трэк встает рано, повою под окошком кухни, небось, узнает. Если вернусь до того, как друг проснется, – ничего, в волчьей шкуре и на снегу не замерзну.

Лес был таким, каким ему и следовало быть: холодный, строгий, окрашенный в два цвета. Даже виднеющиеся кое-где вспышки хвои казались сейчас черными. До земляники, цветущих полян, умытой грозой зелени еще месяца три.

Летом лес насквозь пронизывает множество троп, но нынче все их замело. Корка наста выдерживает волка, но кое-где я проваливался по брюхо. Выбирался, загребая лапами. Снова бежал вперед.

Было время, когда я не оборачивался зверем. Боялся. Слишком уж часто и безапелляционно заявляли мне, что, раз скинувшись волком, обратно человеком стать уже не сможешь. Даже если удастся вернуть людской облик, животные инстинкты все равно возьмут верх. И тогда одна дорога – навечно в лес. Так же со знанием дела окружающие рассуждали о бешенстве берсерков, постигающем каждого, кто переходит в боевую трансформу.

Знакомых оборотней у меня не было, развенчать все эти байки было некому. Хорошо, что уже после школы невероятно повезло – в фехтовальном клубе тренер вложил ума. Матерый бирюк, каждое лето на месяц сбегающий в лес от своей «старухи», по слухам, в прошлом порученец по особым делам при самом государе Августе VIII, долго хохотал, узнав о моих страхах, после не менее долго ругался и наконец объяснил, что дурак остается дураком в любом обличье, а вот умный использует появившиеся преимущества. Сознание в волчьей шкуре сохраняется, иные только восприятие мира и возможности тела. Если это уметь применять, толк выйдет. Что берсерки вовсе не теряют контроль над собой, просто боевая трансформа более удобна для нанесения урона врагу, а когда тебя пытаются угробить и ты занят по отношению к противнику тем же, не до политеса – битва вообще сама по себе безумие. Что оборотничество не болезнь и не уродство и никак не должно мешать жить в рост.

Когда я, записавшись в серые отряды, пришел к нашему старику с невозможной просьбой – за месяц подтянуть меня до уровня настоящего бойца, и он, сплюнув, взялся за это, казалось бы, безнадежное дело, способности метаморфа очень пригодились.

А сейчас мне было попросту здорово. На одной пушистой полянке я не отказал себе в удовольствии зарыться в снег, а после поваляться, дрыгая в воздухе лапами. Не знаю, позволяют ли себе настоящие волки дурачиться подобным образом, но все равно никто не видит.

Но я не только развлекался. Присматривался, прислушивался и принюхивался, рыская по лесу, выискивал необычное. Встаешь лагерем – осмотрись.

Лесок у нас – одно название. Четыре дерева, два мухомора. Раньше была вполне приличная чаща, но мои непутевые предки слишком часто поправляли финансовые дела путем продажи древесины, а последний удар нанесла маменька. Спасибо, что хоть что-то осталось, не одни пеньки да папоротники. Хотя со стороны усадьбы лес выглядит солидно, но пройти его можно за полтора часа прогулочным шагом.

Ничего не нашел. За лесом проходила накатанная дорога, тянущаяся также мимо Туманного Озера, но она пользовалась такой популярностью, что отыскать какие-либо следы было делом нереальным.

Для человека.

Я уселся на хвост и покрутил головой туда-сюда, глубоко втягивая носом воздух. Не знаю, что хотел унюхать, но получилось – запах табачного пепла.

Когда в первый год после школы я пытался разобраться, кто же я такой: чудовище, урод или все же имею право на нормальную жизнь, – то читал про оборотней все, что мог найти. В том числе труды по воспитанию детей. Из одного из них с изумлением узнал, что в присутствии «волчат» ни в коем случае нельзя курить. Как, впрочем, и чистить цитрусовые. Сильные резкие запахи чрезвычайно вредны для чутких маленьких носиков. Меня же обдымливали все детство. Дядя с неизменной трубкой и Ахиней, любовно выращивающий, сушащий, готовящий и набивающий в носогрейку какую-то зверскую махру. Но, очевидно, это все же имело какой-то эффект, потому как сам я за всю жизнь ни разу даже не затянулся. Просто не хотелось.

Сейчас пахло не элитным трубочным табаком, но и не тютюном. Чем-то средне дорогим и изысканным. Я пошел на запах, как по веревочке, и вскоре, недалеко от съезда с главной дороги к воротам усадьбы, нашел то, что нужно.

Не помню, сколько раз за какое время падает пепел с сигары, но этот курильщик прождал у дороги достаточно долго. В снежном отвале вдоль обочины валялось аж пять окурков. Сигаретные гильзы украшает золотой ободок – стоял тут человек небедный. Сильно нервничал – бумажные трубочки зло смяты и перекручены. Приехал издалека: в запах курева вплетается еще один, новомодного зелья, именуемого «бензин». Самоходные экипажи и сани – на горке снега заметный отпечаток полозьев – уже не такая запредельная редкость, но на берегах Узкого озера ими обзаводиться не спешат: местные предпочитают посещать соседей пешком или запрягши лошадку, а в город ездят на паровике.

Я еще раз тщательнейшим образом обнюхал место ожидания – бесполезно, запахи табака и бензина почти отбили человеческий дух, а тот, что удалось уловить, был мне незнаком, – и отправился восвояси.

***

То, что в Туманном Озере неладно, я понял еще на подходах. Мелькнул в окне слабый отсвет, будто кто-то, стоя в прихожей, неумело пытался справиться с потайным фонарем. Растяпу тут же отодвинули в сторону, и к стеклу с той стороны прижалась суровая бородатая физиономия. Через секунду входная дверь приоткрылась ровно на столько, чтобы я мог пролезть в щель.

Картина, представшая мне в родном доме, была еще удивительнее: нервно переминающаяся с ноги на ногу Камилла в халате поверх пижамы, с фонарем в руках и Трэкул чуть ли не в боевом облачении, вооруженный кочергой. Это что за ночной дозор?

Я устремил вопрошающий взгляд на скаегета, но Камилла того опередила. Вдруг обняла меня, прижалась, прошептала в острое стоящее ухо:

– У нас в доме чужой.

Заимствую у Трэка фразу – «О как!». Если даже кто-то влез в окно моей комнаты, то ему оттуда не выйти – дверь заперта.

– Вот что, девонька, – сын Стензальта взял Камиллу за плечо, – ступай-ка ты к Мокриде. Затворитесь и никому, кроме нас, не открывайте.

Устремленный на меня взгляд Камиллы я спокойно проигнорировал. Трэкул прав, это не развлечение.

***

Дверь Мокрида распахнула сразу, стоило выбить по дереву особую, еще во времена наемничества отработанную дробь. В руке подруга боевая держала канделябр без свечей, и будь я проклят, если целительница не знает, к какому месту врагу приложить увесистую бронзовую штуковину, чтобы это принесло наибольшую пользу.

Слова не говоря, кивнула, втащила Камиллу в комнату и захлопнула дверь. Как же все-таки хорошо иметь дело с профессионалами.

Трэк, как давеча Камилла, нагнулся к моему уху.

– Я ее в коридоре встретил. Тебя не было. Потом вместе к Мокриде. На месте. Больше куролесить некому.

Я глубоко втянул носом воздух. Был тут посторонний. Причем совсем недавно, запах нисколько не выветрился.

Я посмотрел на Трэка и поставил уши домиком.

– Ничего не слышу, – проворчал понятливый скаегет. – И раньше тоже. Но раз Камилла говорит, нужно проверить.

Что ж, поиграем в прятки.

Я вовсю сопел носом. Странно, дом, вернее эта его часть, почти месяц стоял пустой, а застарелых обрывков запахов разных людей здесь набралось бы на хорошую сыскную коллекцию. Но характерного духа мастерства, починки, нужных для этого материалов не было.

Одно радовало: тот, кого не могут остановить запертые замки, ни в одном углу не прятался. Трэк с другого конца коридора показал мне фигу. В этом не было ничего оскорбительного, обычный знак наемников – «подозрительного не обнаружено».

Я повернулся к напарнику задом и молча потопал в свою комнату. Опять же, к хамству это не имеет никакого отношения, просто я сейчас не могу что-либо сказать или продемонстрировать. Я даже хвостом помахать не в состоянии, он у волка всегда висит «поленом». А Трэк прекрасно понимает, что, прежде чем идти к дамам, мне нужно принять людское обличье и одеться. Это в промежуточной и боевой трансформе в человеческих шмотках комфортно, тело почти не меняется, а попробуй волком путаться в штанах и сапогах.

Я привел себя в порядок и, прежде чем идти вызволять Мокриду и Камиллу из добровольного заключения, спустился в прихожую. Ни на секунду не сомневался, что Трэк тщательно запер дверь, но наемническая паранойя никогда не дремлет.

– Сольв! Подойди-ка сюда! – из-за висящих на вешалке пальто высунулась борода скаегета.

Я приблизился к входной двери. Сын Стензальта созерцал ее, задумчиво почесывая в затылке.

– Сольв, дверь заперта?

– Если ты не забыл это сделать, то тогда конечно.

– Отопри ее, пожалуйста, и открой.

Я подчинился.

– А теперь запри. И снова попробуй открыть.

Просьба звучала дико, но Трэкул просто так языком молоть не будет. У него каждое деяние на пользу.

Я повернул ключ в замке и, взявшись за ручку, сильно дернул дверь на себя. И еле удержался на ногах, слава небу, успев ухватиться за косяк.

– Так, ну да. – Обогнув меня, Трэк внимательно разглядывал место, откуда при повороте ключа должна выдвигаться стальная пластина. – Мастер поработал. Давай сейчас тумбочкой дверь подопрем, а завтра я засов организую.

Забаррикадировав вход, мы отправились к нашим дамам.

Под вешалками Головешка возилась с каким-то белым шариком. Завидев меня, бросила игрушку и, гордо задрав хвост, удалилась.

Я поднял и машинально развернул скомканную бумажку.

Почерк крупный, уверенный, с каллиграфическим наклоном.

«…ница. Десять вечера. В…»

Пятница сегодня.

***

– Огня зажигать не будем, – решила Мокрида, возвращая на стол так и не использованный канделябр. – Если сейчас кто-то шляется вокруг дома, негоже, чтобы он нас видел, а мы его – нет. Знаешь, усердные слуги не всегда во благо. Если бы Ахиней не убирал снег столь добросовестно, волченька сейчас мог бы найти следы. Садись вот сюда, на канапе. Сольв однажды где-то вычитал, что это слово переводится как «собачья скамейка», весь день потом ходил счастливый и безмерно возлюбил такую мебель. О, я ошиблась! На самом деле – «собака в ногах». Цитату нам зачитывал, что канапе – это такой маленький диванчик, что места на нем хватает только для дамы и примостившейся рядом с ней собачки. Или любовника. То ли там, где эту мебель придумали, псины здоровенные были, то ли мужики плюгавые. Мы вот как хорошо поместились. Хочешь конфетку? Нет? А я съем. – В полумраке зашуршала обертка. – Обожаю леденцы. Тихо, шаги! Наши прошли. Ждем дальше. Нам пока что делать нечего, так что предлагаю поболтать, посплетничать, а то когда еще придется, а тебе надо иметь хотя бы приблизительное представление о том, с кем связалась. Для начала что ты знать хочешь, но спросить постесняешься. Первое – как соратница Сольва Волка по серым отрядам официально заявляю: стариков и детей он не убивал, девушек и даже женщин не насиловал, храмы не жег и никого не ограбил. Второе – между мной и Солевейгом ничего, кроме дружбы, нет. Не было и не будет. Не потому, что я замужем. Некогда, еще до того, как встретила Марка, была влюблена в нашего оборотня, но сама от него отказалась. Дружить – замечательно, любовниками могли побыть какое-то время, но начали бы жить вместе – через неделю друг друга поубивали. У нас с волченькой физиологическая несовместимость. Существуем в разных ритмах и по-другому не можем. Пока Сольв захочет чего-нибудь нового, я это пять раз сделаю и успокоюсь. Он только с оружием быстрый, а так может час сидеть под сосной и просто смотреть на воду или огонь. Или же выйдет под дождь, лучше ливень, и мечом крутит. Хорошо хоть в грозу так не выскакивает, опасно. Бр-р-р! Хотя спору нет, красиво. Глаз не отвести. Да, конечно, в нашего оборотня чего ж не влюбиться. Солнечные волосы, грозовые глаза. Только сердце, он говорит, холодное. Ты учти: бывает, у людей сломанные кости неправильно срастаются. А у Сольва – душа.

– Почему так получилось?

– Ты не знаешь? – Мокрида взглянула остро, изучающе.

– Нет.

– Его мать сбежала с любовником, когда отец Сольва погиб. Сам папаша тоже хорош – дня с ребенком не возился. Родственники как стервятники налетели. Солевейг – наследник родового имения, кто опекуном станет, тому всем владеть. А сам мальчишка никому не нужен. Хотели объявить бастардом, но не получилось, тогда решили упрятать в закрытую школу. Хорошо, дядя вовремя явился, Сэульв Лусебрун, адмирал. Службу оставил, чтобы за племянником присматривать. Прочие родственнички против такого кашалота не сдюжили.

– А сейчас адмирал Лусебрун где?

– Женился, – пожала плечами Мокрида. – Живет тут неподалеку, в Сливовой Косточке.

– А почему Солевейг с ним не общается?

– Не общается – это почему в первый же день по приезде не рванул к любимому дяде с визитом? Отношения у них не то чтобы сложные, но… Дядька Сольва лупил в детстве. Не потому, что злой, просто у них на флоте такие порядки, привык адмирал. Но так все же лучше, чем в закрытой школе. Теперь Сольв за дядю Сэульва, единственного человека, который тогда не предал, глотку перегрызет, только видеть его не особенно-то хочет. Как-то признался, что ни разу не разговаривал с родственником по душам. Тепла между ними никогда не было. Только ответственность и чувство справедливости с одной стороны и благодарность – с другой. Дядя воспитал Сольва, сберег для него Туманное Озеро. А сейчас мальчик вырос. Хочешь жить самостоятельной жизнью – пожалуйста. Тем более у Сэульва жена, собственный ребенок. Когда племянника травили в школе, а потом с ним никто дела иметь не хотел, адмирал Лусебрун учил его давать сдачи, но ни разу не спросил – кто, почему? Сольв всегда был накормлен, одет, присмотрен, когда болел – его лечили, но абсолютно никого не интересовало, что ребенок одинок, брошен один на один со своими страхами и сомнениями. Не объясняли ему ничего толком, за успехи не хвалили. Так бывает, что внешне все хорошо и жаловаться не на что, а душа – в осколки. К тому же оборотни живут дольше обычных людей, но и взрослеют позже. Не знала? Я тоже. Когда Трэкул по секрету шепнул, мне чуть дурно не стало. По документам Солевейг совершеннолетний с восемнадцати лет, на деле из щенячьего возраста вышел только недавно, а нормальное детство для него закончилось в восемь. С тех пор один. Людей сторонится, никому не верит. У Сольва только с Трэком полные мир и взаимопонимание. Такие, что мне иногда даже завидно.

– В смысле? – спросила Камилла немного испуганно.

– Да братья они! Не по крови, естественно. Только настоящее братство не на том и основано. Знаешь, как познакомились? Скаегет оборотню жизнь спас, раненого не бросил. Только сдается мне, Трэк будущего друга тогда не только из болота вытащил. Я Сольву тушку штопаю, Стензальтыч – душку. А нормальные люди, небось, и как к нему подступиться не знают.

– Солевейг… Он такой… Гордый…

– Да уж, нос задирать умеет. Король в изгнании. Вбил себе в голову, что раз он сам никому не нужен, то и ему – никто. Если не привязываешься, то и не теряешь. И о помощи никогда не просит. Да и вообще – ни о чем. Считает, что это так же, как признаться в своей боли – значит показать слабость. Тогда сразу набросятся, заклюют. Ударят чувствительнее, разрушат то хорошее, что еще есть. Однажды Сольв решил, что ни помощников, ни защитников ему в этом мире нет. И начал учиться драться, скрывать истинные чувства, со всем справляться сам. Не страдать оттого, что не в силах достичь невозможного. А потом бездомный щенок вырос и стал волком.

– Почему все считают, что одинокий волк – это красиво и благородно? – вдруг зло спросила Камилла. – Это грустно! Волки – существа семейные, верные. Если он один, то, значит, почему-то потерял свою стаю. Или хотя бы волчицу…

– Это точно, – задумчиво сказала Мокрида. – Ничего хорошего. А теперь скажи мне, девочка, ты ходила в комнату к Солевейгу потому, что влюблена в него?

– Нет! – Камилла даже руку выставила, будто защищаясь.

– Хорошо, заходила, чтобы погладить нашего оборотня по голове, поправить одеяльце и послушать, как он дышит. Но на месте ты Солевейга не застала. А когда вышла, столкнулась в коридоре с Трэком. С перепугу ляпнула про чужого, первое, что в голову пришло.

– А разве во всей усадьбе есть только комната Солевейга? – уже без тени смущения спросила Камилла. – Стакан воды на кухне – вот и все мои устремления. Но по дому действительно кто-то бродил, я видела.

Мокрида не успела ничего ответить – раздался условный стук в дверь.

– Открывайте, красавицы, все спокойно!

***

Сейчас комната Мокриды была ярко освещена. На столе лежал расправленный обрывок записки.

– Нашла сегодня, когда разбирала вещи, – Камилла смотрела на бумажку равнодушно. – Порвала в клочки и выбросила.

– Кто это написал?

– Я не знаю, – твердо ответила девушка. – Не встречалась, не видела, не разговаривала, и почерк мне незнаком.

– И в город ты не собиралась. А если б встретила там автора послания, узнала бы? Или лучше увидеть его прямо в Туманном Озере?

– Я понятия не имею, от кого эта записка, – повторила Камилла, – откуда она взялась среди моих вещей и сколько там пролежала. И дверь вору открыла не я.

Сложив руки на груди, она гордо отвернулась.

– Сольв, – очень спокойно сказал Трэк. – Тебе хоть когда-нибудь бывает стыдно за то, что за многое не стыдно?

Бывает. Только не сейчас. Хотя девушку я, конечно, обидел.

– Плохо дело, судари мои, – покачала головой Мокрида. – Если бы ты, Камилла, сразу рассказала нам о записке, можно было бы известить шерифа Бегора, поехать с тобой в город и познакомиться с автором этих строк. А теперь ищи его свищи. Но сдается мне, девонька, что раньше это он хотел выманить тебя из дома в Кардисе и заставить броситься в распростертые недружеские объятия. Потому и отмерил несколько дней, чтобы ты осознала свое положение, испугалась и пустилась в бега. Сюда же ведро с духом мертвечины. Намек, кстати. Но снова мимо. Девушка сбежала, но не одна. Солевейг вбился, как гвоздь в дубовую доску, – и мешает, и просто так не вытащишь. Ох, волченька, зря я надоумила тебя во всеуслышание объявить, куда собрался.

– Думаешь, этот тип так быстро выследил Камиллу?

– Ты рядом с ней светишься, как бакен на ночной реке. Если бы хоть раз опустил глаза к грешной земле, знал бы, что тебя в университете давно разобрали на косточки. Старше однокурсников по возрасту, да бывший наемник, да фехтовальщик, да аристократ. В смысле внешности очень даже ничего. При этом ни с кем ничего не мутишь. А тут вдруг – бац! – тебя видели с дальней родственницей Кикель. Хорошей сплетне, чтобы созреть и пойти в народ, много времени не надо. О том, что деревенская простушка зацепила этого айсберга Лусебруна, наверняка судачат не только в коридорах, аудиториях и студенческой курилке, но и на кафедрах. Открой уши и слушай. Посмотреть в деканате твое личное дело и узнать адрес – вопрос одной шоколадки. А уж выяснить, где находится родовое имение Лусебрунов, вовсе труда не составляет.

– Хорошо, некто подбросил записку, а после выследил Камиллу. Но мы здесь всего лишь со вчерашнего вечера. Как он мог успеть разыскать Туманное Озеро, приехать, убедиться, что Камилла здесь, и испортить замок? Трэк, сколько времени нужно было возиться с дверью?

– Мастеру – немного, – проворчал рукастый скаегет. – Но, чтобы провернуть такую штуку, приглядеться придется основательно. Понять, что за замок, принести подходящий инструмент. Работали, явно находясь в доме. Так что сдается мне, что все готовилось заранее и к притеснению Камиллы отношения не имеет. Ты потом посмотри, не пропало ли чего.

– Трэк, меня что, обокрали?

– Именно, – сурово изрек бородач. – Странно, что раньше этого не сделали. Бросил дом считай что без присмотра. Ахиней сюда со своей половины, наверное, и не заглядывает.

– Если кто-то похитил у Солевейга тот кошмарный двуручник, который наш друг держит у изголовья, – театральным шепотом произнесла Мокрида, – я этого вора найду и… сама ему заплачу!

– Монет не хватит. И тот меч в Кардисе.

– Ну, вы тут поговорите, – поднялся с места Трэк, – а я пойду замок поменяю и засов налажу.

– Делай поосновательнее, – попросила Мокрида. – Не нравится мне, что, когда я сплю, по дому шарит кто-то чужой. Хотя мы ж под охраной оборотня.

– А час назад вас охранял Трэк, еще надежней.

– Очень хорошо, – задумчиво подтвердила боевая подруга, разворачивая очередной леденец. – Только знаете что, мальчики и девочка, давайте не будем воображать себя самыми умными и крутыми, козырять способностями и боевым прошлым, а решим не рисковать понапрасну, не ходить поодиночке и сразу рассказывать друг другу обо всем случившемся, особенно о странном. А главное – не мешать профессионалам из гражданской стражи. Я не о себе сейчас. Другие предложения, вопросы будут? Нет? А спать еще кто-нибудь собирается? Тоже ответ отрицательный? Тогда давайте, пока Трэк ставит засов, посмотрим, что в доме пропало.

***

Мы обшарили все Туманное Озеро. Трэкул оказался прав. На тумбе, где прежде всегда возвышалась фарфоровая ваза, привезенная не то моим дедом, не то прадедом из восточного морского похода, сейчас сидела Головешка и, задрав заднюю лапу, сосредоточенно намывала под хвостом.

Я так и заявил, когда мы снова собрались в комнате Мокриды:

– Вазу свистнули. Со змеюками.

– Что? – округлила глаза Мокрида. – У тебя в доме – и ваза со змеюками? Почему я ее не видела?

– Потому что она стояла в зашторенной нише. И смотреть там не на что. Вот такая фарфоровая дура, – я показал руками размеры украденной вещи. – Вся расписана ползучими гадами. Очень натуралистично. Сплетаются в клубки, чуть друг друга не едят. А может, и едят, я не присматривался. Мерзость такая! Я в детстве мимо ходить боялся.

– Понятно, почему ты так не любишь змей, – посочувствовал Трэк.

– А чего мне их любить? Главное, ведь постоянно натыкаюсь!

– Мужик на базаре предлагал удавчика купить, под нос его тебе совал – раз, – загнула палец Мокрида. – На переправе все по бревну нормально прошли, а перед тобой извивающийся гад материализовался – два.

– А когда я проснулся рядом с гадюкой?!

– Но-но! – грозно нахмурилась боевая подруга. – Два года ты просыпался в палатках рядом со мной. А змею увидел, когда на рассвете выбрался наружу.

– В метре от входа. С моей стороны. А если б она по палаткам ползать отправилась?

– Зато теперь можешь считать себя витязем-змееборцем и гордиться, что своим телом закрыл даму от ядовитой гадины.

– Сольв, – прервал наши волнующие воспоминания Трэк, – если эта ваза такая мерзость, так чего ради ты ее в доме держал?

– Сначала здесь был главным дядя Сэульв. А он говорит: не я завел, не мне выкидывать. А потом… Я просто забыл.

– Вещь ценная?

– С точки зрения рынка – понятия не имею. А исторически – да. Вазу эту мой предок из какого-то морского похода приволок, а прежде она принадлежала Гильермо Гарассе.

– Змеиному Герцогу? – ахнула Камилла.

– Кому? – одновременно с ней переспросила Мокрида.

– Хуан Гильермо Гарасса, – ответил я, так как Камилла молчала. – Герцог Сангра. Был такой персонаж четыре века назад, но не у нас, а в солнечной Ланклоне. Заслуг перед отечеством имел много, но прославился тем, что, во-первых, безбоязненно мог взять в руки любую змею, а во-вторых – был восемь раз женат и столь же успешно вдовел. Все супруги его погибали от укусов ядовитых гадов. Еще что интересно: буквально на следующий день после похорон очередной благоверной герцога Гильермо помирал кто-нибудь из его приближенных, слуг или соседей. Мужеского полу, молодой и красивый. Что характерно, смерть наступала от того, что все они были ужалены какой-то тварью или уколоты ядовитым шипом в своей постели.

– Детектив Средневековья! – хмыкнула Мокрида. – И что, этого якобы благородного герцога так никто ни в чем и не заподозрил?

– В Ланклоне жарко, всякой летающей, ползучей и дикорастущей ядовитой дряни хватает. Змеюки, говорят, лезут прямо в комнаты. А Гильермо их и вовсе держал в качестве домашних питомцев. Любимое развлечение было: разговаривает с человеком, подойдет вплотную, протянет руку, а из рукава какой-нибудь аспид высовывается. К тому же обвинить в чем-то вельможу высокого ранга, маршала королевства и друга Алонсо Гневливого было несколько затруднительно. Поговаривали также, что монарх многим обязан колдуну Гильермо и сам побаивается своего искусного сподвижника. Если кто-то что-то и подозревал, то предпочитал молчать. В результате герцог Сангра помер в весьма преклонном возрасте. Отравился несвежей рыбой, которую сожрал из жадности. Когда его хоронили, открыли фамильный склеп, там лежали все его жены и их предполагаемые любовники. Будто спали. Через несколько лет наследники разбирали бумаги и нашли поэму, где этот красавец в подробностях расписывал свои злодеяния. Он ко всему был отличным стихотворцем. Прочитали – ужаснулись. Гильермо Гарасса любил плотские утехи, при этом считал женщин существами изначально глупыми, подлыми, коварными и похотливыми, только для одного дела и годными. В Ланклоне таких называют змеями. Женившись в очередной раз, быстро охладевал к супруге, при этом бешено ревновал. Позволял своим любимицам отомстить и за себя, и за обидные слова про них, а потом расправлялся с настоящим или мнимым любовником жены. Убивал в постели, как считал, на месте свершения греха прелюбодеяния с чужой супругой.

– И что же, – недоверчиво покачала головой Мокрида, – Змеиный Герцог все это описывал в стихах?

– В подробностях. В чем конкретно подозревал неверную жену, как расправился с ней и с ее любовником. И каждое четверостишие завершалось восклицанием «Тантарадей!».

– Аои, – поправила Камилла. – Тантарадей – это в «Лэ о соловье».

– Бедные вы люди, археологи, – посочувствовала Мокрида. – Такое читать заставляют!

– У нас нет курса средневековой литературы. Я однажды из любопытства пролез на лекцию к филологам, там как раз рассказывали про «Змеиную поэму». Потом захотел удостовериться, что такое действительно может существовать, разыскал, прочел. А ты, Камилла?

– Мне «Змеиную поэму» читал вслух мой… Один человек.

Хотелось бы мне знать, что за козлобаран додумался озвучивать девушке весь этот средневековый ужас. Хотя, с другой стороны, книжка в некотором роде познавательная. Не в смысле убийств. И стихосложением Гильермо Гарасса владел в совершенстве.

– Солевейг, – нежнейшим голоском протянула Мокрида, тонкая ценительница цветного стекла и фарфора, – тебе точно не нужна эта ужасная ваза?

– Нет. И я не стану ее разыскивать даже ради того, чтобы подарить тебе… ой, извини.

– Ничего, я все правильно поняла, – утешила боевая подруга. – Просто сейчас пойдем поговорим с Ахинеем. Рановато, но ничего, проснется. В дом к тебе влез явно не Змеиный Герцог. Похоже, имела место кража со взломом. Даже если бывший вестовой твоего дяди не ходит на хозяйскую половину и знать не знает, что там происходит, то о том, как злоумышленник мог проникнуть в дом, представление иметь должен.

Глава 7

***

Ахиней не то что проснулся, но уже и встал. Вот что значит жить с владелицей молочного хозяйства. На вопрос о посетителях солидно ответил, что во время моего отсутствия все в усадьбе было спокойно. Сам он лично впускал в дом посыльного из лавки, мужика, привезшего дрова, и почтальона. Все люди знакомые, в Туманном Озере бывают часто. Вроде бы никого больше… Ах да, за день до нашего приезда был стекольщик. В одной из комнат на хозяйской половине расшаталась рама, дуло, как из пропасти, и стекло звякало. Хотел сам починить, да Сюзанна сказала: чего время тратить. Есть, мол, у нее на примете один умелец. Мастер провозился долго, но работу сделал на совесть. Нет, над душой у него Ахиней не стоял, зачем это?

Мокрида, проницательно прищурившись, будто была не мирной травницей на службе в гражданской страже, а заправским следователем, повелела призвать спутницу жизни Ахинея.

Пока дядин денщик ходил за Сюзанной, я, просто для очистки совести, перешел в частичную трансформу и обнюхал чиненое окно. Бесполезно. За несколько дней, да на сквозняке, запах ушел полностью, и уже невозможно понять, насколько он схож с тем, который я учуял возле двери и в коридоре.

Я крепко задумался об этом и, когда вошла Сюзанна, машинально обернулся к ней, не сменив обличья.

От отчаянного визга многострадальное стекло чуть не вылетело снова.

Размахивая руками, будто пытаясь кого-то отогнать, молочница отступала, пятясь спиной вперед.

– Нет! Нет! Не подходи! Не трогай! Унюхал, проклятый! Ох! Бес меня попутал! Все скажу! Только не пускайте его!

Я не сразу понял, что женщина испугалась меня. Привык к спокойствию Трэка и Мокриды, не подумал.

А вот наша служительница закона оказалась сообразительнее и проворнее.

– Быстро говори, кого в дом приводила! – рявкнула Мокрида, подступая к Сюзанне. – Врать не вздумай, оборотни ложь носом чуют. Сознаешься сама – ничего тебе не будет.

– Разные ходили! – взвизгнула подруга Ахинея. – Простым людям всегда интересно взглянуть, как господа живут!

Говорят, что обратная трансформа не самое привлекательное зрелище. Но мне уже все равно, какое впечатление произведет это на Сюзанну.

– То есть ты показывала всем желающим дом изнутри? Водила по комнатам? Плату брала за погляд? Со стекольщиком этим так познакомилась?

– Да! Очень он любопытствовал, два раза приходил!

– Осматривался. А потом явился уже с инструментом и «улучшил» дверной замок.

Мокрида глядит оценивающе и делает полшажка по направлению ко мне. Не бойся, подруга боевая, в драку с дурной и жадной бабой я не полезу.

– Все, свободна!

Сюзанна проворно выскочила за дверь. Ахиней, сокрушенно разводя руками и оглядываясь, последовал за сожительницей.

– Зря, – задумчиво сказала Мокрида. – Рано отпустил. Могли бы выяснить, кто подослал вора.

– И так знаю. Есть тут один… Собиратель редкостей. За фарфоровую каминную безделушку родную бабушку продаст. А уж за целую вазу… Наверняка предлагал дяде уступить по сходной цене, но тот почему-то уперся.

– Но если открывать дело против этого вашего антиквара…

– Мокрида, пусть он эту дурацкую вазу хоть на молельную полку ставит, хоть кости в нее кидает. К черту ее, если б мы не затеяли поиски злоумышленника, я бы пропажу и не заметил. Но по моему дому ходили чужие люди.

– Твой дом? – выгнув бровь, с сомнением переспросила Мокрида. – Ты ж вроде говорил, что будешь рад, если Туманное Озеро заберет дядя Сэульв и тебе придется появляться здесь как можно реже.

– Я сейчас здесь живу. И хватит об этом. Никакой ворюга больше не влезет, а с Камиллой это дело никак не связано, значит, ни слушать, ни говорить о нем больше не хочу.

И, чтобы вовсе исключить возможность беседы на неприятную тему, сам вышел вон.

***

Тумба от входной двери была отодвинута. Трэк уже управился с засовом. Задумчиво водил металлической пластинкой туда-сюда, в пазы она входила идеально, но притом держалась крепко.

– Враг не пройдет?

– Во всяком случае, незаметно – нет.

Сколько знаю Трэкула, столько восхищаюсь. Не столько даже его мастеровитостью, а готовностью что-то сделать. Его даже просить не надо, сын Стензальта сам все замечает и без лишних слов и шума помогает.

– Трэк, соорудишь мне чучело для стрельбы?

– Тренироваться будешь? – нейтрально спросил друг.

Вопрос с подковыркой. Наблюдательный бородач прекрасно знает, что я берусь за лук в двух случаях: действительно хочу подтянуть навыки стрельбы или же нахожусь в полном раздрае и, посылая стрелы в цель, отбрасываю все дурное, привожу мысли и чувства в порядок. В душу деликатный скаегет не лезет, но выслушать всегда готов. Только не буду я взваливать на друга свои проблемы и огорчения, хватит того, что он ввязался не пойми во что, бросил семью и любимое дело.

– Потренируюсь, пока здесь, на просторе. Можно еще на двери сарая мишень нарисовать.

– Зачем хорошую вещь портить? – возмутился хозяйственный уроженец каменистых пустошей. – Сделаю я тебе чучело. Мешки есть? А солома?

– Черт их знает. Надо у Ахинея спросить.

А смотритель Туманного Озера тут же и появился со своей половины.

– Сольв, – пробормотал он, непривычно отводя глаза. – Сюзанна вещи собирает.

– Ну и?

– Съезжает она. Сейчас прямо. Головешку забирает. И я вот с ними.

– Проводишь и вернешься?

– Нет, – Ахиней виновато развел руками. – Насовсем мы. Я бы и остался, да Сюзанна не хочет. Говорит, что в доме, где ее пособницей воров назвали, минуты лишней не останется. Да к тому же… Э-э-э… – бывший флотский старшина понизил голос. – Испугалась она очень. То есть про тебя она, конечно, слышала, но чтобы так – не ожидала. Дура баба, что с нее возьмешь. В общем, Сольв, жаль, конечно, но не поминай лихом. Адмиралу я сам скажу.

Повернулся и ушел. Человек, которого я знал с восьми лет. Тот, кто совал мне куски твердого, как камень, колотого сахара, называл «сиротинушкой» и успокаивающе говорил: «Адмирала надо слушаться! Помилуй бог, надо слушаться». Кто заваривал неповторимый чай и берег Туманное Озеро. Теперь в доме уже не будет Ахинея.

– Я большое чучело сделаю, – вздохнув, сказал Трэк.

***

Камилла стояла на галерее и рассматривала портрет первого Лусебруна.

– Твой предок? – спросила она. – Вы очень похожи.

– Да. Пра-пра… В общем, жил при короле Викторе Воителе. Оборотень, рыцарь и бард.

– Бард? – переспросила девушка. – А стихи его сохранились?

– Официального издания не было. Стефан не озаботился этим при жизни, а потомкам было… неинтересно. Но у нас здесь хранится в библиотеке рукопись, толстая такая тетрадь.

– Ой, а можно почитать?

– Можно, только у предка был жуткий почерк. И кляксы он сажал по несколько штук на странице. Но я в свое время разобрал все. И могу почитать тебе вслух, если интересно.

Кажется, Камилла искренне обрадовалась.

– Спасибо, Солевейг.

– Сольв. Терпеть не могу свое полное имя.

– Почему? Оно же такое красивое.

– Девчачье. В одной букве разница. Родительница удружила. Есть в какой-то опере такая верная Сольвейг, маменькина коронная партия. Вот и увековечила.

Врагам моим в школе это доставило немало радости. И повод для оправданий перед директором и прочими взрослыми был веский: бешеный волчонок сам в драку полез, а мы его просто по имени называли!

Камилле я об этом рассказывать не собираюсь.

– Но Трэкул и Мокрида…

– Им можно. Они мои друзья, насмехаться точно не будут.

– И никому больше не разрешаешь обращаться к тебе полным именем?

– Только людям, которые мне полностью безразличны. Один раз, при знакомстве.

– Хорошо, Сольв, я понимаю.

– Камилла, мы знаем, кто приходил в дом ночью. Не по имени, конечно, но вычислили, что это был просто вор. Он сам, похоже, не ожидал, что здесь кто-то будет. Стянул старую вазу. Похоже, что на заказ, для коллекционера.

– Ее можно вернуть? – сочувственно спросила девушка.

– И затеваться не стану. Не нужна она мне. Плохо то, что из-за этой дурацкой кражи уходит Ахиней. Нехорошо как получилось, столько лет человек в доме прожил… Его подруга впускала будущего вора. Устраивала тут экскурсии. Водила всех желающих по дому, показывала, как живут господа. Ворюга осмотрелся, потом пришел под видом стекольщика, принес инструмент, все подготовил. Но больше не влезет, Трэк надежные запоры поставил.

– Внизу кричала женщина.

– Это она, Сюзанна. Глупо получилось. Я перешел в частичную трансформу, а обратно вернуться не догадался.

У-у! А Камилла-то ночью видела целого волка-оборотня. И сразу узнала. Даже обняла.

– Я люблю собак, – словно прочитала мои мысли девушка. – А волков… не боюсь.

Я вдруг представил, как Камилла в дождевике и сапогах идет по тропинке мимо мокрых кустов цветущей сирени. А рядом бежит собака – длинномордая, с ушами-конвертиками.

– Я пойду?

Размечтавшись, я не заметил, как Камилла отступила на несколько шагов.

– Куда?

– В свою комнату. Я еще вещи толком не разобрала.

– Хорошо. Завтракать… Шут его знает, когда со всей этой суетой разберемся, но Трэк чего-нибудь быстро спроворит. Я тебя позову.

– Спасибо.

– Было бы за что.

Ступив на верхнюю ступеньку лестницы, Камилла вдруг резко обернулась.

– Сольв, этот человек, он точно приходил только за вазой?

– Не знаю, толком не смотрел, может быть, еще что-нибудь пропало.

Камиллу выдали пальцы. Побелевшие от напряжения, стиснутые на перилах лестницы. Кто-то подсунул ей записку и пытался выманить в город, а ночью в дом проник злоумышленник. Уж не он ли подкарауливал Камиллу у поворота? Приехать ночью на самоходных санях, чтобы посадить или затащить туда девушку и увезти, – разумно. Прибавить к этому события двух предыдущих дней… Камилла молодец. Другая уже сидела бы, запершись в комнате, а то и в шкафу, и ревела в три ручья.

– Камилла…

Белые пальцы медленно разжались. Рука соскользнула с перил.

– Пожалуйста, не гуляй одна.

***

В детстве я был уверен, что у моего дяди-адмирала есть волшебная подзорная труба, в которую он смотрит и узнает все, что происходит на белом свете. Сейчас эта былая убежденность пришлась бы кстати – не пришлось бы ломать голову над тем, почему, едва Ахиней с Сюзанной и Головешкой покинули Туманное Озеро, Сэульв Лусебрун вызвал меня по дальногрому и велел немедленно явиться пред его грозные очи. Я и сам собирался съездить к дяде и его жене, но попозже. И куда девать Камиллу? Сливовая Косточка – место приличное, юной деве посетить такое не зазорно, но как я объясню, кого привел? Дядя не тетушка Марджори, однажды обозвавшая Мокриду шлюхой, Бьянка вообще лишнего слова не скажет, что прямо, что за глаза, но подумают же…

Оставить Камиллу в Туманном Озере? Мокрида заявила, что служивым людям, в отличие от некоторых, которые по университетам отсиживаются, надо ежедневно бывать на работе, и умчалась в Кортезьен до вечера. А Трэк, с упоением затачивая большой кухонный нож, посоветовал мне не валять дурака и спокойно ехать к дяде. Сам сын Стензальта никуда не собирается и за Камиллой присмотрит. С родственниками же общаться надо. Тем более если такая возможность предоставляется нечасто.

Трэк знает, о чем говорит. Он скаегет, жизнь этого замкнутого народа определяется отношениями и законами внутри общины. Нет страшнее беды, чем быть отверженным своими ближними. Несколько лет назад Трэкул, сын Стензальта был изгнан за то, что отказался оставить любимую жену, не сумевшую дать ему сына, еще одного мужчину рода.

К тому же, невозмутимо продолжал Трэк, придирчиво изучая остроту ножика, если ничего не делать, просто охранять Камиллу, мы так и просидим, пока все не перемрем от старости, предварительно впав в маразм. Нужно узнать, что происходит на берегах Туманного Озера и в его окрестностях. В тихих полусельских обществах любое событие и новый человек моментально становятся поводом для обсуждения, а какие чаепития бывают в Сливовой Косточке, нам хорошо известно.

Так что придумывать повод хоть для визита, хоть для уклонения от оного не понадобилось.

Однако в соседнем имении меня ждут к пятичасовому чаю, еще вагон времени. Куда бы его употребить?

Камилла, я знал это точно, обосновалась в своей комнате с привезенными из города книгами. Одну из них, «Исторические корни мифа», я, каюсь, отдавать ей пока что не стал. Реферат по философии писать все равно придется, а в классическом труде как раз есть глава на интересующую меня тему. Поделюсь с Камиллой книжкой через пару дней, надеюсь, она не обидится. Камилла, а не книжка.

А еще я хочу побеседовать с Трэком. Он умный. Славный сын Стензальта, кроме как в общинной школе, нигде больше не учился, а знает столько, что нам с Мокридой при всех наших дипломах и не снилось.

За несколько веков люди привыкли считать скаегетов отдельным племенем. На самом деле это не так. В общинах смешалась кровь всех народов Сиргарена, тех, кто приходил на каменистые пустоши, будучи ведом верой. Они приносили с собой легенды и сказания своего края, и теперь потомки тех, первых поселенцев помнят то, что другие давно забыли.

Прихватив книгу, я вернулся на кухню к Трэку.

Друг сделал правильные выводы, что стряпать я вряд ли буду и, если за дело не возьмется Камилла, сидеть нам с ней на бутербродах, и задался целью обеспечить мой дом готовой едой. Добычливый скаегет обнаружил где-то в недрах усадьбы или просто наколдовал два кочана свежей капусты, несколько морковок и хороший запас соли. С квашеной-то капустой никакой канители не требуется, ее нужно только положить на тарелку и полить постным маслом.

Сейчас Трэк спрятал бороду под цветастый фартук и, стоя у стола, настругивал кочан соломкой. Рядом возвышалась наполовину заполненная кадушка.

– Я с хлебной корочкой поставлю, – пообещал наш кормилец. – Тогда быстрее доспеет. Эх, жаль, клюквы нет.

– Переживем, – успокоил я его, устраиваясь на табуретке. – Трэк, ты о моретах что-нибудь знаешь?

– Старики говорили, – солидно кивнул скаегет.

– И что говорили?

– Разное. – Трэкул придирчиво оглядел обструганную кочерыжку. – Что если колдун убьет человека и успеет перехватить его душу, пока та не отлетела, то обретет верного и во всем покорного слугу. Хозяин может позвать морету, и та услышит, прибежит к нему из любой дали. Что если кошка через гроб с покойником перепрыгнет… А, нет, так упырями становятся. А как получаются мореты, никто не знает. Но весьма злобная нежить, однако. Слышал я, что они воруют детей и, выколов им глаза, отводят к своему хозяину. Что заманивают путников в ненастные ночи. Вот едет человек и вдруг видит – дом. Всем хорош, и хозяйка приветлива, сочна. Только кто с ней рядом уснет, уже вовек не пробудится. Они ведь, мореты, похожи на людей, не отличишь. Только вот тут, – Трэк хлопнул себя свободной ладонью чуть повыше запястья, – красная метка, будто нитку шерстяную повязали или ремешок тонкий. Хочешь морковочку?

– Нет, спасибо. Еще что-нибудь вспомнишь?

– Да, пожалуй, и все. Если только что, когда морету поймают, ее сжечь надо или в землю как есть закопать. Тебе зачем такие страсти?

– Реферат в университете задали.

– В книжке про них читаешь? – Трэк уважительно взглянул на толстый том, лежащий у меня на коленях. – Что пишут?

– Знаешь, Трэк, мореты существовали на самом деле. – Я открыл нужную страницу. – Помнишь, что Мокрида рассказывала о магии? Про артефакты-накопители? Так вот, мореты такими и были, только… живыми, что ли. Силу не копили, а были ее постоянным источником. Которым пользовался хозяин. Вот… Безграничный запас чистой силы может быть у человека с эмоциями, не тронутыми нормами морали и этики, не имеющего привязанностей и антипатий вовсе или всецело согласного с волей своего патрона. Это могут быть люди с определенными психическими заболеваниями, новорожденные дети… Или же мореты… поднятые мертвые, которым возвращена их душа. Они сохраняют приобретенные знания и умения, но ничего не помнят о себе и своем отношении к окружающему миру. Как только что вылупившийся утенок бежит за первым попавшимся ему на глаза живым существом, так и морета поверит всему, что скажет ей вернувший. Возникает очень сильная психологическая зависимость. Патрон запросто может сделать морету своим рабом или рабыней. Тут еще много чего, читать долго, попробую просто пересказать. В преддверии темных веков создание морет было обычным явлением. Особо этим увлекалось племя ицелинов. В Сивых холмах, где было капище их богов, просто цех по производству возвращенных организовали. Ицелины были воинственным племенем, и их шаманам помощники, способные делиться магической силой, были ой как нужны. Убивали и возвращали пленников, рабов, кто-то из свободных шел на это добровольно. В селениях имелись специальные дома, где погруженных в сон морет держали изолированными от всего мира, пока не приходила пора их использовать. Сон, смерти подобный, и время тогда не имело над ними власти – так написано. Пробуждали, объясняли задачу. Ненависть – сильное чувство, возможности шамана многократно возрастали. Несмотря на это, в восьмом веке ицелины были повержены другими племенами. Частично истреблены, частично растворились среди победителей. Секрет возвращения морет был утерян, но отдельные все же появлялись. Когда нынешняя ортодоксальная церковь вошла в силу, шаманов поприжали, а на Всецерковном Конклаве 1380 года их знания признали вредоносными, губительными и объявили вне закона. С тех пор – отрывочные сведения, сказки. Пока при Феликсе Справедливом не приняли закон о защите мертвых. Там не только про осквернение могил. Кара за возвращение души суровая – не смертная казнь, но с каторги вряд ли выйдешь. И говорят, закон возник как раз из-за морет.

– Как так? – изумился внимательно слушавший Трэк. – Самих столько лет нет, а закон из-за них принимают? Это все равно что летающих лягушек защищать.

– Наверное, это сделано для того, чтобы даже искать сведения о моретах никому не повадно было. Слишком многим захотелось бы вернуть своих умерших возлюбленных, детей, родителей. И добро, если бескорыстно, а то наверняка нашлись бы такие, кто решил бы внушить моретам то, чего при их жизни не было. Так сказать, исправить несправедливость. Девушка отказывает, прижимистый родственник не хочет давать денег – чего мучиться, обратись к колдуну и получишь желаемое. Убийство? Какое убийство? Вот же она, предполагаемая жертва душегубства, ходит, разговаривает, в отличие от умертвия вполне разумна, телесно от человека почти ничем не отличается. К тому же, – я перевернул несколько страниц, – тогда ученый-гуманист Леонард Варнус поднял скандал из-за морет. Их называли «лишенными чувств», считалось, что они не способны испытывать ни боль, ни неудобства, ни наслаждения, у них начисто отсутствуют какие-либо эмоции, – действительно, такие самодвижущиеся сосуды для силы. А Варнус проанализировал древние летописи, легенды, сказания – все вплоть до песен – и объявил, что моретам просто не разрешали. Всякое проявление чувств сразу безжалостно пресекали. Не позволяли походить на людей. Мореты со временем вспоминали о себе все, чувствовали, понимали, но почему-то не уходили от своих хозяев. Варнус и его сторонники считали, что сотворение и использование возвращенных – жестокость, недопустимая для мыслящих существ.

– И это правильно! – Трэк прихлопнул ладонью по колену. – Но почему все это удалось забыть? Сделать сказками?

– Варнусу, чтобы поменьше времени было разоблачать и бороться, предложили возглавить Академию наук. А прочим было не до того. Тогда ведь шла реабилитация оборотней. Какие уж тут мифические существа, о которых несколько веков ничего не слышно, когда речь идет о детях, которые могут родиться в любой семье? Общество раскололось. Кто-то был счастлив, что может больше не бояться за своих близких, кто, наоборот, негодовал, что нечисть поганую под топор больше не пристроишь. Уж мои-то родственники в прежние времена точно воспользовались бы возможностью.

– Это было давно, – строго сказал Трэк.

– Всего-то каких-то сто пятьдесят лет назад.

Трэк огорченно покачал бородой. Для людей, не близких к археологии, полтора века – это много.

Мы еще немного поговорили о том о сем, потом я натянул сапоги потеплее и отправился в гости.

Глава 8

***

От Туманного Озера до Сливовой Косточки можно добраться двумя путями. По проезжему тракту – очень долго и муторно, даже если взять коня или экипаж или дождаться омнибуса. По короткой дороге пройти быстрее, но она ведет мимо бывшего кладбища.

Пару десятилетий назад в результате человеческой глупости погост был затоплен. Исконная могильная нечисть и пришлая болотная то ли не ест друг друга, то ли быстро плодится, но развелось ее тут обоих видов как комарья. Которое, кстати, тоже доставляет путнику, вздумавшему летом сократить путь, немало неприятностей.

Но сейчас зима, светло, и вся опасность для меня – всего лишь не самые лучшие воспоминания, связанные с тем, что происходило в этом месте два года назад. Да еще кикиморы.

Когда король Адельстан объявил специальным указом, что отныне всякий житель государства Сиргарен, соблюдающий законы и способный платить налоги, должен именоваться и считаться человеком, подданные восприняли это по-разному. Оборотни, никогда не бывшие отдельным народом и рождающиеся в обычных людских семьях, а особенно их родственники, – с восторгом. Некоторые разумные расы просто благосклонно. Эльфы возмутились уравниловкой и захотели отделиться, но очень скоро запросились обратно. Многим исконным людям новые веяния тоже не понравились. Как же – столько лет тварей поганых на костер и на кол пристраивали, а теперь не моги, всех равными считать велено. Кикиморы же от оказанной чести вовсе отказались, предпочли сохранить статус нечисти, жить в хижинах на болотах, промышляя неизвестно чем. Ни привести их в подданство Сиргарена, ни изучить нравы, обычаи и быт никто особо не пытался и не пытается – неохота связываться. Мир не видывал более склочных, зловредных и ехидных существ.

Они обожают шнырять по базарам и тому подобным местам, подслушивают, подглядывают, выспрашивают, а потом с помощью коллективного разума делают такие выводы, что и ангел небесный покраснел бы и перелинял от стыда, узнав про себя подобное.

Кикиморы, пока не случится беда столкнуться с ними лично, остаются героинями баек, анекдотов и досужей болтовни, а также предметом высокомудрых рассуждений навроде таких, в чем смысл жизни, что первично – дух или материя, курица или яйцо, и правомерно ли тратить народные деньги на приручение драконов, ныне обитающих в Южных горах. Даже в серых отрядах как-то горячо обсуждался вопрос, откуда кикиморы вообще берутся. Никто никогда не видел особь мужеского пола или молодую. Лично я подозреваю, что они, как всякое зло, существовали всегда и пребудут вечно.

А сейчас мне предстоит пройти мимо некоторых из них. Целых пять зеленоватых, закутанных в платки старушонок расселись в ряд на низкой каменной кладбищенской ограде и сверлят меня маленькими злыми глазками.

С мечом в рукопашную идти – и то легче.

– Это энтот, с Туманного Озера, – подала сигнал прочим одна из кикимор, стоило мне приблизиться на расстояние слышимости.

– Адмиралов племянник, – с непонятным намеком подтвердила другая. – Недавно приперся.

– Амалии-вертихвостки сынок, – поддержала следующая.

– Весь в мамочку, – пошло по цепочке. – Ты гля, оглобля патлатая, а девок понатаскал.

– Скоро разбегутся. Кому охота с нищебродами дело иметь?

– Адмирал и так, покуда придурок где-то шлялся, денежки с поместья тянул, а теперь на этой де ла Нир женился, молодой жене угождать надо.

– Продают они дом! Один тут на чудище бензиновом новомодном раскатывал, приценивался!

Вот это уже интересно. Но имеется в виду кто-то из любопытных Сюзанниных знакомых, тот, кто пытался выманить Камиллу, или вовсе не знакомый, посторонний персонаж?

Прямо спрашивать бесполезно, ехидные злюки тогда точно ничего не скажут, зато поиздеваются всласть.

Останавливаюсь напротив кикимор. Жаль, не курю – «папироска во рте» приводит эту публику в неистовство.

Просто руки в карманы.

– Галоши старые, в утиль вам пора.

Минутная пауза. Вражеский лагерь наслаждается моей наглостью. Затем следует такой шквал, какой вряд ли переживал хотя бы один корабль из дядиной эскадры.

Кикиморы увлеченно критикуют и предают анафеме всю нынешнюю молодежь и меня, как худшего ее представителя, особливо.

Я слушаю спокойно. Не в первый раз. Чего только не говорили мне обо мне и любящие родственники, и одноклассники, и разный люд в серых отрядах. С последними было проще всего: в наемнической среде задираются с желанием подраться, а не утвердиться за счет унижения более слабого. Все заканчивается честным мордобоем, без ябедничества и возмущения по поводу того, что жертва смеет огрызаться и защищаться.

Но не для того я провоцировал кикимор.

В потоке грязи и злобы, аккурат между критикой длинных волос и высказыванием о моих умственных способностях, промелькнуло заявление, что в ближайшее время я без штанов уйду пешком в свой поганый город, у Туманного Озера будет новый хозяин и девки гуртом перебегут к этому куда более завидному хахалю.

Так-так. Значит, техническая новинка и ее счастливый обладатель все-таки имеют место. Жаль, старые кочерыжки не поддались на мою скептическую усмешку и больше ничего про предполагаемого соперника не сказали.

Когда гадости пошли по второму кругу, я подчеркнуто вежливо поклонился кикиморам и пошел своей дорогой.

Визг и вопли, несущиеся вслед, скоро стихли, поглощенные расстоянием, можно было поразмышлять над услышанным.

А оно мне сильно не понравилось. Ох, как же сильно не понравилось оно мне!

Положим, тип, разъезжающий на самоходных санях, может быть вовсе не охоч до чужих девиц, слыхом не слыхивал про Туманное Озеро и вообще очень приличный человек, занятый исключительно своими мирными делами.

Но не в правилах наемников оставлять за спиной кого-либо с неясными намерениями. Надо быть настороже, и если увижу… А кого я увижу?

Явно неместного. Здешний народ технический прогресс не жалует.

Молодого. Скорость сани развивают солидную, для пожилого человека неприятную. Я однажды видел почтенного старца, причем служителя культа, мчащего на самоходных санях стоя – и так стремительно, что белая борода и полы мантии летели следом по ветру, но это было в большом городе. В старомодном, как вежливо выразился Трэк, полудеревенском обществе такое поведение невозможно, потому как неприлично.

Что еще может быть связано с санями, единственной зацепкой? Вещь не дешевая, владелец их должен быть хорошо одет.

Внешность? Кикиморы полностью противопоставляли ее моей. Так что представляем зеркало и меняем все. Раз я патлатая оглобля, то соперник, скорее всего, носит стильную короткую стрижку и обладает атлетической мускулатурой, заметной даже под зимними одежками. Загорелый, это сейчас модно, народ специально ездит зимой на высокогорные курорты.

Брюнет? Вполне вероятно. Коротышка? Нет, иначе кикиморы упомянули бы об этом: вот, мол, и такой тебя, дылды несчастного, лучше и привлекательнее.

Если подобный сочный фрукт действительно объявился на берегах Узкого озера, его должны приметить не только болотные бабки.

Дядя Сэульв сильно удивится, но сегодня я сплетничаю с Бьянкой.

***

Еще одно заблуждение детства: я думал, что в доме настоящего моряка должно быть множество всяких интересных вещей. Например, настоящий штурвал. Раковины и кораллы из далеких морей. Абордажная сабля. Что-нибудь совсем уж необычное, типа чучела акулы. И вовсе хорошо, если отважного мореплавателя всюду сопровождает верный слуга, татуированный с головы до пят абориген с Хинных островов, дикий, но благородный.

Ничего подобного адмирал Сэульв в Туманное Озеро не привез. Не на том флоте, верно, служил – на Северном, а нужно было на Южном. Всего из морских вещей – старая прокуренная трубка да мундир со споротыми регалиями. Абордажная сабля была, но хранилась в запертом сундуке, я ее ни разу и не видел.

Хуже того, дядя не произносил никаких морских фраз и словечек. Ни тебе «Эй, юнга», ни «Полундра!», ни «Свистать всех наверх!». Адмирал Лусебрун не бросил якорь в удобной бухте, а поселился в имении. В нашем доме не драили палубу и не отправлялись на камбуз, а мыли полы и шли на кухню.

Ахиней вел себя не лучше. Отважные покорители океана ничем не отличались от привычных соседей.

Много позже я узнал, что Сэульв Лусебрун сильно тосковал по флоту, бывшему смыслом его жизни, но никогда этого не показывал. Являя свою слабость, ты сам вешаешь на себя мишень.

Когда дядя, женившись, перебрался в соседнее имение, он забрал свое имущество с собой.

***

В Сливовой Косточке меня встретила Бьянка, жена дяди. Они обвенчались два года назад, но я до сих пор не могу определиться, как называть новую родственницу. По имени не хочу, на «госпожу Лусебрун» она обижается. Тетушка? Нужен ей такой племянник. Да и у меня с этим словом ассоциации не самые лучшие. Думаю, что прочие любящие родственники уже купили мне гроб, просто я об этом не знаю.

Но я не в безлюдной Голой степи вырос, слов разных мне много известно.

– Сударыня.

Подставляю лоб под традиционный родственный поцелуй. Не в восторге от этого старомодного провинциального обычая, но здесь так принято. И похоже, Бьянка мне искренне рада.

– Проходи, пожалуйста. Садись. Сэульв дома, но сейчас занят. Подожди немного, он очень хотел тебя видеть.

Сажусь в кресло в памятной гостиной (мебели тут прибавилось), не таясь оглядываюсь.

Мне уже приходилось бывать в этом доме. Мы с Трэком и Мокридой даже прожили здесь несколько дней, охраняя хозяйку. Тогда все в имении говорило о власти брата Бьянки Жакоба и выглядело так, будто в Сливовой Косточке вообще не ступала нога женщины. Но теперь Бьянка потихоньку проводит экспансию. Фарфоровые и хрустальные безделушки, шкатулки, горшки с цветами, вязаные салфетки, до которых хозяйка, похоже, большая охотница. Дом мог бы обрести такой же слащавый и одновременно напыщенный вид, какой придала в свое время Туманному Озеру моя маменька. Но в гостиной Сливовой Косточки нашлось место и для дядиной трубки, и для свежего номера «Морского вестника». Даже абордажная сабля, когда исчезла необходимость беречь ее от дерзких, но неловких детских ручек, заняла достойное ее место на стене над камином.

Люди здесь не делят территорию, а осваивают ее вместе.

Я перевел взгляд на хозяйку дома. Бывшая девица де ла Нир по-прежнему напоминала белую мышь, но теперь мышь ухоженную и всем довольную. Здорово она переменилась с тех пор, как из ее жизни исчез негодяй-братец и появился достойный муж.

– Как у вас дела… Бьянка?

– Хорошо, – лучезарно улыбнулась дядина супруга. – У нас с Сэульвом для тебя важная новость.

Так, похоже, в ближайшее время славный род Лусебрунов приумножится. Я этому рад, но нужно срочно придумать достойную причину, чтобы следующие лет десять вовсе глаз не казать на берега Узкого озера. Кашки, пеленки, сопельки, обустройство детской и бесконечные умильные разговоры про это – нет уж, увольте.

Одно дитя у Сэульва и Бьянки уже есть, ровно через год после заключения брака у пары родился сын. Во время празднования Конца года мы с Горацием Лусебруном были друг другу представлены. Из комнаты в Туманном Озере, временно обставленной под детскую (может, она и сейчас такая, не знаю, не заглядывал), торжественно вынесли насупленного карапуза и дали мне в руки. Мы с двоюродным братом какое-то время без особого восторга созерцали друг друга, после чего Горация унесли обратно. Ничего особенного. У Трэка девчонки лучше: бегают, забавные, поговорить с ними можно.

Сейчас, как сообщила Бьянка, Гораций Лусебрун спит. Если я не против, будить ребенка пока не будут. Конечно же, не против, не стоит обделять живое существо сном. К тому же (с этого момента мысленная речь) не за тем я приехал.

Я хотел аккуратно начать беседу о свежих сплетнях, но тут в комнату вошел дядя в сопровождении некоего представительного седовласого господина.

– Позвольте представить вам, сударь, моего племянника. Солевейг Лусебрун. Сольв, это профессор Александр Польн.

***

Я не смог удержаться: чуть подался вперед, вытянув шею и подняв плечи. Хорошо еще, не оскалился. Дядя взглянул на меня с недоумением и неодобрением, но, похоже, решил, что это реакция студента на очередного профессора. А Бьянка и сам Польн то ли не заметили ничего, то ли, понятия не имея о языке тела волков, сочли все за неуклюжий поклон. Во всяком случае, человек, тридцать с лишним лет назад ходивший к древнему захоронению и выживший, сейчас лучился приветливостью и благодушием.

– Рад знакомству, господин Лусебрун.

– Прошу к столу! – вовремя вмешалась Бьянка.

Во время семейного, но все же торжественного чаепития выяснилась причина, по которой дядя хотел меня видеть. Лучше б действительно ждать появления нового двоюродного братика или сестрички! Оказалось, что известный лингвист Александр Польн не просто так явился в наши края. Не знаю, где он проведал о Стефане Лусебруне, но теперь жаждал снова открыть его творчество людям. Прибыл на берега Узкого озера, дабы лично обозреть места боевой… то есть поэтической славы барда. Волей случая в одном доме познакомился с Бьянкой. Узнав, что та замужем за прямым потомком слагателя песен, попросил представить мужу. Добросердечная дама согласилась, решив, что лишняя слава роду любимого супруга не повредит.

Они тут что, сговорились? То Сюзанна пускает в усадьбу кого ни попадя, то это светило языкознания, столь внезапно и вовремя проявившее интерес к забытому барду, будет расхаживать по Туманному Озеру, везде заглядывать, восхищаться, как осел над яслями со свежим овсом. Да я готов еще одной или даже несколькими вазами откупиться, чтобы мой дом оставили в покое. Как же избавиться от непрошеного гостя?

Можно поддерживать в лингвисте уверенность, что все наемники – неотесанные хамы и приличным людям с ними лучше дел не иметь. Дядя с меня шкуру спустит, а Бьянка сильно огорчится, что устроила мою с профессором встречу. Затем супруги сами сопроводят дорогого гостя в Туманное Озеро.

Натравить на Польна шерифа Бегора? Но интересоваться жизнью и творческим наследием Стефана Лусебруна не преступление и даже не нарушение закона.

Стоп, чему меня научили два года в серых отрядах? Используй то, что есть под рукой. А имеется такое, что лучшего и желать грешно.

Изобразил сцену «Вспомнил!», только что ладонью себя по лбу не хлопнул.

– Дядя! Нас обокрали!

Бьянка испуганно ахнула.

– Вор влез ночью. Унес вазу. Ну, ту самую, память о…

Флотское правило «каждый за всех» действует и в сухопутной жизни. Если даже адмирал Лусебрун искренне озадачен тем, что же в Туманном Озере могло вызывать у меня приятные воспоминания, виду он не показывает.

– Шериф Марк Бегор ведет расследование.

Полное поражение цели. Вежливый человек не будет настаивать на визите в дом, где случилось горе. Разумный и осторожный не полезет пред зоркие очи шерифа. А если профессор Польн не в меру любопытный хам, то его и осадить не грех, дядя только поддержит.

Профессор оказался вежливым человеком. Выразил соболезнования по поводу случившегося, надежду, что вор вскоре будет пойман и похищенное возвращено, а в Туманное Озеро в ближайшее время проситься не стал. Но через некоторое время, если, конечно же, будет такая возможность… Я еще примерно час послушал, как он восхищается стихами Стефана Лусебруна, и сбежал.

Жаль, что не удалось поговорить с дядей и тем более с Бьянкой. Время угробил, а результата – ноль. Одна надежда, Мокрида принесет что-нибудь на сорочьем хвосте. Кому слухи и сплетни, а кому оперативная информация.

***

Домой я возвращался длинной дорогой. Не было никакого желания тащиться впотьмах мимо заболоченного погоста, откуда по ночам вылезают твари много хуже кикимор. Отбиться отобьюсь, но это хорошая потеря времени, а я сейчас хочу подумать.

Встреча с профессором меня смутила. Почему я сразу решил, что он опасен? Александрами – если Алик действительно сокращение от этого имени – зовут чуть ли не четверть всего мужского населения Сиргарена. Польнов тоже должно хватать. Профессор мог всю жизнь просидеть в… откуда он там родом… думать не думая об университете Кардиса и ничего не зная о студентке Камилле.

Надо бы осторожно выяснить, в чьем доме Польн познакомился с Бьянкой и сколько времени до этого жил в наших краях.

Дальше. Допустим, это действительно давний знакомец Камиллы. Что студент-филолог делал на раскопе? У него в это время своя практика началась, должен был разъезжать по глухим, но известным специалистам деревням, собирать сказки, легенды, тосты.

В прошлой жизни какой-то тип обольщал Камиллу чтением «Змеиной поэмы».

Хорошо, допустим, это тот самый Алик Польн, тридцать с лишним лет назад он за каким-то дьяволом действительно приперся на раскоп и даже пошел с Камиллой и ее друзьями к древнему погребению. Может он сейчас охотиться за старой знакомой, подбрасывать записки, заманивать в ловушку?

Я попытался представить, как не первой молодости очкастый дядька с оплывшей «кабинетной» фигурой пытается затолкать в кузов самоходных саней отчаянно сопротивляющуюся девицу.

Любой цирк охотно отдаст за подобное представление половину дневной выручки.

Издалека донесся шум мотора. Кто-то догонял меня, катя по дороге на самоходных санях.

Я отступил на обочину, но новомодный транспорт, поравнявшись со мной, остановился. Из-за щитка выглянул профессор Польн.

– Солевейг! Если нам по пути, садитесь, сколько-нибудь подвезу. Жаль, не догадался предложить раньше. Я еду в Кардис.

Возможно, это завуалированная попытка все же напроситься в гости в Туманное Озеро, но я вполне могу не понимать намеков, а сократить время пути по холоду всегда приятно. Заодно, может быть, еще что-нибудь разведаю.

– Спасибо. Если не сложно, высадите меня у ближайшего перекрестка.

Я не умею разговаривать с людьми, тем более первым начинать беседу, но профессора Польна это нисколько не смущало.

– Вы учитесь в Кардисе? – спросил он, едва я устроился рядом с ним на сиденье саней. – В университете?

– Да, на археологическом. Вы бывали у нас?

– Более того, – благодушно улыбнулся профессор, – учился три года. Потом перевелся, уехал в другой город. Филологический факультет, но к вам, на археологию, тоже заглядывал.

– Естественно! У нас интересней всего.

– Да, конечно, отдельные предметы, некоторые преподаватели отменно читали лекции. Но у меня был магнит попритягательней.

Ага, как говорит наш тренер, «печным духом потянуло, жилье близко».

Я не великий знаток человеческих душ, но сейчас легко догадался о целях Александра Польна: лингвист решил подольститься, втереться в доверие. О чем разговаривать с молодым парнем, кроме как о девушках? Но канат можно тянуть с двух сторон.

– Наши девчонки – самые лучшие! – усмехнулся я несколько развязно. – И преподавательницы ничего бывают. Может, и вашу знаю, если на кафедре осталась. Вы скажите, как зовут.

– Была одна девушка. В жизни больше не встречал такого солнечного, жизнерадостного человечка. Очень любила лес, воду, ветер, костры. Казалось, что дружит и разговаривает со всем миром. Поэтому ее называли Ведуньей.

Ночной костер посреди леса. Смеющаяся девушка, в янтарных глазах прыгают озорные искры. Покачиваются у висков самодельные украшения-обереги.

– И что, – вспомнил я мрачные прогнозы профессора Исопа по поводу будущего моих однокурсниц, – вышла замуж, родила пятерых детей и забросила археологию?

Сани резко затормозили. Польн, вцепившись в руль, смотрел перед собой остановившимся взглядом.

– Камилла погибла, – тихо сказал он. – Несчастный случай во время практики. Ваш перекресток, господин Лусебрун. Надеюсь, еще встретимся.

Как только я выбрался из саней, они сорвались с места.

Встретимся мы с профессором Польном, обязательно встретимся. Но только не в Туманном Озере.

Глава 9

Уже без надобности, только от природной основательности и аккуратности Трэк пристукнул обухом топора по последнему колышку и, хозяйским взглядом окинув свое творение, присел отдохнуть.

Хорошо получилось! Не на выставку, конечно, но в дело годно. Теперь бы еще кто-нибудь взглянул со стороны. Жаль, Мокридка еще не скоро вернется. А вот как раз Сольвова Камилла идет. Только она в боевом деле вряд ли что понимает. Позвать или не стоит? Но вот сама уже заметила, повернулась, подходит.

– Что это?!

– Сольв попросил, – скромно ответил сын Стензальта. – Как тебе кажется, все получилось?

– Я не знаю… – Камилла завороженно оглядела творение скаегетских рук. – Но вы это все один?

– А ты еще кого-то здесь видишь? – Бородач развел руками и демонстративно огляделся. – Нет. Вот и говори мне «ты». У нас в общинах и в серых отрядах «вы» – это когда много.

– Хорошо, – робко улыбнулась Камилла. – А ты не знаешь, когда Сольв вернется?

– Думаю, до ночи будет, – ответил Трэк, подвигаясь на установленном на высоте средней скамейки бревне и освобождая собеседнице место. – Хотя, чем по темной дороге ноги ломать, лучше бы в Сливовой Косточке до завтра остался.

– У дяди? – несколько напряженно спросила девушка.

– У дяди. А что такого? У Сольва с ним отношения хорошие, не то что с прочей родней. И с Бьянкой, женой адмирала, он поладил.

– Но мне показалось, Сольв не хотел с ними видеться.

– С чего это вдруг?

– Не знаю… Может быть, из-за истории с Ахинеем?

– С его пассией, – решительно поправил скаегет. – Из-за Ахинея Сольв, конечно, расстроился. Все-таки с детства знал, тот еще на флоте у адмирала вестовым служил, вместе в Туманное Озеро приехали. А тут вдруг ушел, да еще по такому поводу. Но в чем-то мужик прав: за свою семью, женщину прочно стоять надо. Даже если чего натворила, от нее не отрекаться.

– А если жена старая, некрасивая или калека?

– Тогда тем более не бросать, – твердо ответил Трэкул. – Раз уж сам такую выбрал, так и живи. Без верности и чести что мы за люди будем?

– Трэк, а правда, что ты Сольву жизнь спас?

– Мокрида раззвонила? – Скаегет смущенно дернул себя за бороду. – Вот ведь ботало коровье! Я ему, он мне, целительница наша нам обоим. Неоднократно. Что ж поделать, если в серых отрядах без этого нельзя было?

– Ты его из болота вытащил.

– А Сольв меня – из озера. Да и к людям мальчишку отволочь – что за труд был? Кости тонкие да шкурка. Кормить его некому. Э-э-э… Провозился я тут, а поесть ничего не сготовил. Еще и инструмент собирать.

– Трэкул, а можно я? В смысле, ужином займусь?

– А ты умеешь? – скаегет взглянул с подозрением.

– Умею.

– Ну тогда иди. Там, на кухне, все есть.

Глядя вслед удаляющейся девушке, Трэкул, сын Стензальта задумчиво покачал головой.

Не так все просто с этой Камиллой, ох как непросто…

***

– Трэк, ты что тут нагородил?

В растерянности смотрю на чучело для стрельбы, скромно пристроившееся в конце полосы препятствий, которую друг, скорее всего, воздвиг без единого гвоздя и помощника.

– У тебя доски в сарае безо всякой пользы валялись, – безмятежно отвечает мастер золотые руки, любуясь на свой топор. – Так лучше будет. Осваивай!

– Чтобы это освоить, тут жить надо!

– Так и живи, – мурлыкнула Мокрида.

– Заговоры тут в мое отсутствие плетете?

– Да-а. – Послав мне воздушный поцелуй, подруга подобрала подол и вскарабкалась на бревно, имитирующее по необходимости то переправу, то гребень крепостной стены, а то и спину боевого коня. Уперев руки в бока, прошлась туда-сюда. – Знаете, парни, вы как хотите, а я тут побегаю. Сольв, подберешь среди своих железяк что-нибудь для слабой женской ручки? Но не сейчас. Есть хочу! По-моему, Марк втайне считает, что его подчиненные должны быть исключительно поджарыми и подвижными, потому буфет у нас в отделении отвратительный.

Честно говоря, я тоже проголодался. В Сливовую Косточку был зван к пятичасовому чаю, его, следуя нерушимой многовековой традиции, и подали. Да и общение с профессором Польном от трапезы отвлекало. А еще надо было оставить место для Трэковой стряпни. Во-первых, друг все равно не отстанет, пока не впихнет в меня достаточно, по его мнению, питательную порцию, а во-вторых, отказываться от того, что изображает скаегет, действительно грешно.

В этот раз бородач наготовил как на праздник. И когда только успел? Неужели скаегеты умеют раздваиваться и, пока одна часть орудует топором на улице, вторая в доме жарит, варит, парит?

– Вкусно? – требовательно спросил Трэк.

– Естественно. У тебя по-другому не бывает.

– Это Камилла готовила.

В небесах что-то сместилось. Сын Стензальта к своей священной стряпне – все равно, одинокий ли это котелок, висящий над костром, или уставленная кастрюлями, сковородками и специальными ковшиками плита, – никого и близко не подпускает.

– Люди, – зловещим шепотом сказала Мокрида, – а давайте закроемся здесь хотя бы на месяц? Будет тренироваться и нормально есть. Представляете, каким вернется в мир?

Сидели б мы тут прежней компанией, я бы мигом ответил этой ехидне. А сейчас… Будто семейную разборку при посторонних затеваем.

Повисла пауза. И смотрят все присутствующие исключительно на меня. Выжидающе, как грифы. А, так я, как хозяин дома, должен сказать что-нибудь хорошее порадовавшей нас стряпухе.

– Камилла, ты любишь готовить?

Она аккуратно, как и пристало благовоспитанной девушке, положила столовый прибор около тарелки.

– Как выяснилось, люблю.

***

Вскоре после трапезы мы собрались в моей комнате. Втроем, Камиллу звать не стали.

– Даже не знаю, – вздохнула Мокрида, выслушав рассказ о встрече с предполагаемым Аликом. – Я, конечно же, все расскажу Марку, но что он может сделать? Наблюдение за лингвистом устанавливать причины нет. Арестовывать его – тем более. Проверить документы под каким-нибудь предлогом? Так там наверняка написано, что предъявитель сего гражданин, профессор, уважаемый человек и жительство где-то там имеет. Если это действительно А. Польн, а не некто решивший подобраться к Камилле таким оригинальным способом.

– Но мы этого узнать не можем, – мрачно заметил Трэк.

– Зато теперь я почти точно уверена, что на раскопе в Сивых холмах этот тип был.

– Польн филолог, что ему могло там понадобиться?

– Сольв, не смеши. Это ты своим суровым взглядом всех девушек распугал, а так людям, знаешь ли, свойственно влюбляться. Даже в тех, кто учится на другом факультете. Как тебе профессор сказал? Магнит имелся? Вот к нему, вернее к ней, и потянуло. Дальше все сходится. Вместе полезли в древнее захоронение. Там случилось нечто, отчего Камилла перестала меняться внешне. И пропала для мира на тридцать с лишним лет. Для окружающих она уехала в свой Пим да там и сгинула. Если родственников не было, никто ее не искал. Я постараюсь добыть информацию. Но все эти годы девочка была зачем-то нужна Кикель. Из выживших в катастрофе до недавнего времени оставалось три человека. Похоже, этот Польн много знает.

– Может, все-таки пригласить его в Туманное Озеро? Если сразу вцепится в портрет и рукописи Стефана, значит, точно филолог, изучил про древние языки все, что можно, и взялся за бардов более позднего времени. А начнет что-то другое вынюхивать…

– А Камилла как? – буркнул милосердный бородач. – Очень ей приятно будет встретить возможного врага.

– Камилле с ним общаться необязательно. Посмотрит вот хоть с галереи, а потом скажет, знает такого или нет.

– Провокация?

– Да. В конце концов, ты сам говоришь: чего мы хотим дождаться, просто сидя здесь? Что те, кто охотятся за Камиллой, плюнут и забудут?

– Это вряд ли, но…

– Сольв! – перебила друга Мокрида. – Дальногром звонит.

Вызовы по аппарату дальней связи всегда настораживают, такие поздние – тем более. Так уж получается, что к столику, на котором стоит дальногром, мы подходим все вместе.

– Туманное Озеро на проводе.

В трубке шорохи, щелчки, гудение, будто там свила гнездо мелкая нечисть.

– Лусебрун! – наконец прорывается сквозь все это голос шерифа Марка Бегора. – Слышишь? А жена моя блудная, дома не ночующая, сейчас не рядом с тобой стоит? Ну тогда дай ей трубку. О личных делах поговорить надо.

***

Пока Мокрида беседовала с любимым мужем, мы с Трэком спустились вниз. Голос у нашей красавицы громкий, эмоции сильные, а нам не хочется знать о делах семейства Бегор больше, чем сама боевая подруга решит рассказать.

Скаегет был мрачен. Ему не нравилась моя затея с профессором Польном, он переживал за Камиллу. Удивительно, как сын Стензальта со своей деликатностью, заботливостью и добротой ко всему живому выдержал три года в серых отрядах.

Мне почти стало стыдно, но ненадолго. Новое происшествие отвлекло.

Оборотнический слух острее человеческого и реакция лучше, но к окну мы повернулись одновременно. Мерзейший звук, будто ластиком по стеклу провели, не проигнорируешь.

Несколько плоских, как непропеченные блины, рож глядели на нас с улицы. Лысые макушки, темные провалы на месте глаз и ртов. Нечисть.

Сапоги моментом слетают с волчьих лап. С одеждой приходится повозиться, и потому Трэк оказывается возле входной двери раньше меня. Широко распахивает и отступает в сторону. Все правильно понял, брат.

Человеку, чтобы бежать быстро, нужно соблюдать много условий, следить за дыханием, стараться, чтобы не только ноги, но и все тело работало правильно. У зверя это получается само собой. Можно больше внимания уделять слуху, зрению, чутью.

Нечисть, как бы ни была она привлекательна внешне, пахнет всегда отвратительно. За версту разит гнилью, тухлятиной, затхлостью. Сейчас я ничего подобного не чувствую. Человеческий дух, свежий. Детский?

Я добавил прыти. Чтобы добраться до места, откуда за нами следили, нужно обогнуть дом. Через окно было бы быстрее, но я не такой дурак, чтобы сперва пытаться выбить зимнюю раму, а потом, если это получится, до утра сидеть, заткнув дыру подушкой, и дрожать от холода. В конце концов, у меня гости.

В плотной плетенке запахов появляется еще один – погасших свечей. Несколько огарков валяются в снегу под окном.

От Трэкуловых девчонок я знаю о забаве, любимой детворой на день Осеннего Поворота, – бегать по дворам, пугая взрослых. Если осветить лицо снизу, оно покажется жуткой маской. А если еще и скрыть волосы под шапкой или повязкой, а физиономию вымазать сажей, то есть шанс, что тебя никто не узнает.

Что ж, я понял, что происходит, и принимаю правила игры.

Три маленькие черные фигурки мчатся к воротам. Одна оборачивается на бегу и тут же, споткнувшись или поскользнувшись, неловко взмахивает руками и падает.

В несколько прыжков настигаю жертву.

На меня снизу вверх смотрит закутанная в платок чумазая девчушка лет восьми. Глазами хлопает вроде как испуганно, но ужас тот сладкий – тот, что заставляет рассказывать и слушать истории про кровавые следы на потолке, пианино с красным пятном и горбатую соседку-ведьму.

– Не трогай Агату!

У самых ворот переминаются с ноги на ногу двое так же перемазанных сажей мальчишек, чуть постарше сестры или подруги. Один из них нерешительно шагнул ближе.

– Не трогай!

Мелкота явно хотела поразвлечься, но никак не ожидала, что «щас дядя выйдет».

В принципе, ничего плохого они не делали, можно было бы и отпустить, но последний месяц зимы – неподходящее время для затей дня Осеннего Поворота.

Переместившись так, чтобы отрезать Агату от ее соратников, я, мотнув головой, указываю мордой в сторону дома.

***

В холле нас поджидали Трэк со ставшей уже привычной ему кочергой, Мокрида и, что лишнее, Камилла. Я-то думал, что она уже спать легла.

Чумазых злоумышленников всем гуртом загнали в гостиную. Я быстро поднялся к себе, обернулся человеком, оделся. Спустился вовремя – мелюзга уже освоилась и собиралась перейти к решительным действиям. Мальчишки, подталкивая друг друга локтями, многозначительно переглядывались, Агата подбиралась к старинным часам с движущимися фигурками.

Правильно дядя в свое время прятал абордажную саблю.

– Ну что, господа и юная дама, объясните как-нибудь свое поведение?

– Ага! – радостно отвечает Агата, явно польщенная тем, как я ее назвал. – Посмотреть хотели! Как вы волком оборачиваетесь!

– Сами до такого додумались?

– Нет! – Похоже, девчонка в этой троице лидер. – Нам один дяденька сказал.

Странно. Дети явно из ближайшей деревни, где определения «один дяденька» не существует, все друг друга знают, называют если не по имени-фамилии, так по прозвищу.

– Что за дяденька? Приезжий? Молодой?

– Старый! Вот как она! – Агата беззастенчиво ткнула пальцем в сторону возмущенно приподнявшей брови Мокриды. – На самоходных санях ездит, нас покатать обещал. А пока, говорит, идите в Туманное Озеро, там хозяин – оборотень. Если его напугаете, он большой серой собакой станет, знаете, как смешно! Только чего про собаку врал, будто мы волков не знаем!

Ребятишки смотрели на меня с веселым любопытством, явно ожидая еще какой-нибудь забавной выходки. Нашли цирк!

– Посмотрели? Убедились? А теперь брысь отсюда!

– Солевейг, – вмешалась милосердная Мокрида, – ты когда успел с дуба рухнуть? Куда они сейчас пойдут? Дети, ночью, одни.

Сюда эти цветы жизни тоже не при свете дня и в составе шумной процессии заявились.

– Хорошо, сейчас провожу.

– Я с вами. А то родители перепугаются. Если детей приведет женщина, волнений и подозрений будет меньше.

– Мокридка, мы с тобой пойдем, – решил Трэк. – Сольв, ты с Камиллой останься.

Всем такое предложение понравилось, кроме разве что надувшейся детворы. Приключение заканчивалось, едва успев начаться! Но, как любит говорить Мокрида, обойдутсси!

***

Я смотрел в окно на уходящих друзей. Даже сейчас, спустя два года мирной жизни, Трэк и Мокрида шли привычным образом, взяв ребятню в «коробочку». Наиболее приемлемое построение на случай нападения. Верно говорят: кто был в серых отрядах и выжил, тот прежние привычки уже не утратит.

– Они скоро вернутся? – спросила Камилла.

– Не знаю. Не спросил, откуда Агата и компания явились. Но тут до любой ближайшей усадьбы или деревни полчаса пешим ходом. Пока еще с родителями поговорят. Ты не жди, ложись спать.

– А можно… – девушка нерешительно огляделась, – можно я здесь побуду?

– Неудобная комната? Или боишься, что кто-то снова проберется в дом?

– Нет. Комната хорошая. Просто я… Не люблю спать.

Камилла присела на диван.

– Древние говорили, что сон – младший брат смерти. Мне иногда кажется, что он ее близнец.

Камилла закрыла глаза и, вскинув большие белые руки, стиснула ладонями виски.

От этого движения рукав свитера сполз вниз. Тонкая красная полоска, похожая на шерстяную нитку или кожаный шнурок обвивала запястье девушки.

Что-то изменилось в мире, как будто я долго рассматривал загадочную картинку и вдруг, случайно повернув ее, увидел в беспорядочном сплетении линий спрятанное изображение.

Сон – брат смерти. Сон – смерти подобный. Время, не имеющее власти над тем, кто погружен в колдовскую дрему. Сивые холмы, древнее капище ицелинов. Девушка, погибшая тридцать три года назад. Кикель, цветущая как майский сад, не скупясь тратящая колдовскую силу на молодость и красоту.

Мы привыкли к тому, что в сказках говорится о вымышленных существах и невозможных событиях, но ведь это относится только к сегодняшнему дню, каждая легенда имеет пусть искаженную, но реальную основу. Только понять это может разве что памятливый на сказки скаегет. Или человек, накануне внимательно читавший определенную главу в книге «Исторические корни мифа».

– Камилла, ты – морета?

Ни удивления, ни непонимания. Камилла медленно опустила руки и потянула манжету свитера, скрывая алый знак. Естественный жест, люди делают так, когда нервничают.

– Как ты догадался, что я лгу?

– Твои однокурсники погибли вскоре после трагедии в Сивых холмах. Прошло больше тридцати лет, а ты говорила об этом так, будто это случилось недавно. Дальше. Ни слова о том, что вас завалило в захоронении. Будто Польн тебя вытащил, предупредил об опасности, а после Кикимора на вас наорала и всех выгнала вон.

Камилла слушала, кивая. Соглашалась. И глядела будто даже с облегчением.

– Где ты на самом деле была после… трагедии? Не меняешься внешне потому, что Кикель и для тебя колдовала?

– Я была в Пиме, – глухо сказал Камилла. – Только не уехала туда – я там очнулась. Последнее, что помню из прошлого, это как Алик Польн крикнул, что нужно уходить, и рванул меня за руку. Я увидела надпись над входом в гробницу, а дальше… Тридцать с лишним лет как камень. Нет, камень тоже знает, чувствует, что происходит вокруг. Когда Кикель разбудила меня, я думала, что наступило следующее утро. Она начала рассказывать. Что я в чужом городе, что прошло тридцать лет, ребята погибли, а я теперь нежить. Как во все это можно было поверить? Тогда моя патронесса предложила прогуляться по городу. Пим – место, где время отдыхает, но и там произошли изменения, не заметить которые было невозможно.

– Но где и как Кикимора умудрялась прятать тебя столько лет?

– В том же доме, где я жила после.

– И хозяйка ничего не заподозрила?

– По-моему, ее интересовало только то, что ей платят деньги. Вечно сновала, шебуршилась, таскала что-то, рассовывала по углам, прятала. Дом был большой, как у тебя, а жили мы в двух крохотных комнатках. Все остальное было заставлено, завалено всяким хламом. Там не то что человека – дракона можно спрятать. Через несколько месяцев Кикель забрала меня в Кардис. Было очень трудно. Почти все, с кем я общалась прежде, забыли меня или умерли. А от тех, кто мог узнать, приходилось прятаться. Человек в пятьдесят не может выглядеть как в двадцать. Была бы хоть прежде лет на десять постарше… Если бы кто-то встретил меня, пошли бы вопросы. Все бы поняли, что я нежить, мертвячка.

– Ты не мертвячка!

– Мне Кикель мое личное дело в архиве университета показывала. Поперек первой страницы штамп: «Студентка выбыла по причине смерти». И на кладбище возила, на мою могилу. Аккуратная такая плита, цветочки искусственные, свечки сгоревшие. Я тогда только маму и папу вспоминать стала. Сестренку. Как мы жили. Я родителей не пыталась разыскать. Отгоревали уже, наверное, отплакали, что дочки их в живых нет, – и вдруг является. С того света ведь только самозванцы или нежить приходят. Не нужно им этого. Они же помнят, как меня хоронили, как я в гробу лежала. Кикель спросила: хочу ли я знать, как все было?

Сон морет подобен смерти.

– После, уже в Кардисе, приходили разные люди. Неприятные, брезгливо-надменные или не по-хорошему веселые. Иногда мы с ними куда-то ездили. Я не помню. Как яркая вспышка перед глазами, ничего, кроме нее, рассмотреть не удается, а потом темнота. Мной просто приторговывали. Хорошо, если только силу колдовскую… пользовали…

Если бы Кикимору не удавили, я бы сам… Нет, наверное, все-таки не убил, но по морде, вопреки собственным принципам, съездил.

– А я ведь сначала еще верила. Действительно думала, что Кикель желает мне добра, что может защитить от того, что случится, если кто-то узнает обо мне правду. Я не понимала, что творится вокруг. Даже не знала, как заплатить в трамвае. Дура дурой, как маленький ребенок. Но и дети в конце концов взрослеют и начинают сомневаться. Я же все чувствовала! Вспоминала потихоньку, как жила раньше. В конце концов осознала, что стала рабыней. А сопротивляться не могла. Как кукла, которой руки-ноги крутят. Да и если б сбежала, куда бы отправилась? Ни документов, ни знакомств. Кто бы мне помог? Пойти в гражданскую стражу, рассказать о том, что со мной сделали? Нежить тут же отдали бы чернецам, но, скорей всего, меня бы просто сочли сумасшедшей и вернули под опеку Кикель. Я старалась что-то выяснить про себя, украдкой. Подслушивала, подсматривала, пыталась делать выводы. Книги хотела какие-нибудь добыть, чтобы про морет прочитать. Думаю, Кикель об этом догадалась. Потому что стало еще хуже. С того самого дня, как мы в первый раз встретились с тобой, я себя совсем не помню. Но это был не сон. Меня чем-то опаивали?

– Скорее всего, да. Чем-то, что подавляет волю, а может, и сознание.

– Значит, в день, когда ее убили, она не стала давать мне зелье. Отправила в лавку.

– Похоже, не хотела, чтобы ты была дома, когда придет тот, кого она ждала.

– А когда ходишь за покупками… Надо хоть что-то соображать. Сольв, когда я пришла и увидела Кикель мертвой, соображала очень хорошо. Позвонила по дальногрому гражданской страже и, пока они ехали, нашла тайник и выгребла оттуда все деньги. Они ведь были заплачены за меня!

– Ты не сделала ничего плохого.

Камилла молчала, рассматривая свои руки, сцепленные на коленях.

– Меня должны бояться и ненавидеть, – наконец глухо произнесла она. – Может быть, то, что происходит сейчас, как раз из-за того, что до кого-то дошла правда?

Кто-то все понял? Или знал? И убийство Кикель было местью за то, что она сотворила?

Из тех, кто попал в ловушку в древнем захоронении, в живых, кроме Камиллы, сейчас остался только Александр Польн.

Что, если он не охотится за моретой, а хочет подобраться к ней поближе, чтобы спасти?

А что, если Польн – всего лишь мирный филолог, которого угораздило именно сейчас увлечься стихами моего предка? Если Кикимору удавили ее сообщники по делам с запретными зельями и они же, с целью напугать Камиллу и на что-то ей намекнуть, поставили к дверям девушки ведро с дрянью? Считают ее обычной дурочкой, бывшей у Кикель на посылках, а ни о моретах, ни о том, как их можно использовать и откуда они берутся, слыхом не слыхивали?

Мы, остолопы, до сих пор не задумывались об одном: что же, вернее, как произошло в том захоронении. Даже если ритуал обращения прост и доступен каждому, в ловушке оказались шесть человек. Шесть! Пятеро студентов и преподаватель. Будущая патронесса мореты. Она творила черт знает что, может, собственноручно убила Камиллу, а четверо смотрели молча? Могли испугаться, растеряться, не понять – решили, что профессор пытается помочь пострадавшей девушке. Но как сама колдунья столь быстро сообразила, что у нее появился шанс создать морету? Если только все было подготовлено заранее, жертву привели, зная, что случится. Захоронение нашли студенты, Кикимору пригласили позже.

– Камилла, кто позвал тебя к упокоищу? Кто тебя предал?

Она затравленно смотрела на меня, сжавшись в углу дивана. Девушка, любившая лес и хорошие книги, танцевавшая у костра, умывавшаяся ключевой водой из прозрачных родников, скрытых в чаще, смеявшаяся, когда ветер трепал ее волосы. Ведунья. Что с тобой сделали?!

– Кто?

Камилла, словно выйдя из транса, покачала головой.

– Я не могу сказать.

– Не помнишь?

Секундная пауза.

– Да.

Врет. Но имя не назовет. Быть может, потому, что этот человек слишком много значит в ее жизни? Гораздо больше, чем патронесса Кикель? Больше, чем жизнь?

– Ложь – тонкий лед, Камилла. Почему ты не сказала все еще в Кардисе?

Янтарные глаза зло сузились.

– А что, мне сразу надо было признаться, что я нежить? Да еще такая, от которой не пойми чего ждать? Или что меня два года просто продавали, как шлюху? А я не пыталась ни сбежать, ни вообще что-то для себя сделать. Боялась.

Камилла замолчала, низко опустив голову. Длинные волосы упали, скрыв лицо. Плачет?

– Теперь ты презираешь меня? – наконец тихо спросила она.

– Нет.

Снова пауза. Долгая, безнадежная, как одинокая дорога через снежную пустыню.

– Придется все рассказать Трэку и Мокриде.

Камилла вздрогнула и опустила голову еще ниже.

– Никто, кроме нас четверых, не будет знать, что ты морета.

– Но твои друзья…

– От меня они не шарахаются. Хотя я тоже считаюсь человеком только с указу да по приказу.

– Я просто очень хочу жить.

Не жалоба и не просьба. Правда.

Я вздрогнул, когда Камилла прикоснулась к моей руке.

– Сольв, расскажи мне все, что ты узнал о моретах.

Продолжить разговор не удалось. В комнату с топотом ввалился Трэк. За ним легкой походкой следовала Мокрида.

Друг решительно выволок на середину комнаты стоящий у стены стул и уселся на него верхом. В прежние времена я решил бы, что кто-то пытался всучить нам особо гнилой контракт.

– Вы уже? Что так быстро? Проводили малышню?

– Нет! – рявкнул Трэкул. – На перекрестке родителей встретили. Я им все рассказал. Надеюсь, неслухам хорошенько всыплют.

Трэк удивляет все больше. Чтобы он – и хотел, чтобы каким-то детям всыпали?

– За что?

– Чтоб неповадно было с посторонними дяденьками на санях кататься!

Скаегет вскочил, будто мебель вдруг укусила его, и вылетел прочь из комнаты. Мокрида невозмутимо устроилась на освободившемся стуле.

– Сольв, ничего страшного не произошло. Если не считать того, что родители Агаты и ее братьев испытали гнев Трэкула. Действительно, за детьми надо лучше присматривать.

– Откуда мелкие?

– Из Поющей Пеночки. Дети сторожа. Родители были в гостях. Когда мы их встретили, как раз ехали домой. Представь: семейная пара в хорошем настроении возвращается с какого-то празднования, полностью уверенная, что чада если еще не спят, то мирно играют дома. И вдруг потомки появляются на дороге.

Да не одни, а в сопровождении разъяренного скаегета. А от того, что стоящая рядом с бородачом эффектная брюнетка меланхолично повторяет: «Спокойно, Стензальтыч, спокойно!» – делается еще страшнее. Тут не только нравоучения усвоишь, но и полный университетский курс педагогики.

– Но главное, из-за чего наш благородный отец взбеленился: добрый дяденька не только предложил Агате с братьями взглянуть на забавную серую собачку, но и обещал покатать на самоходных санях. И сейчас, – Мокрида выдержала эффектную паузу, – у начала подъездной аллеи к Туманному Озеру мы видели отпечаток полозьев.

– Что это значит?

– Сольв, ты же понимаешь. Нам всем повезло, что девчонка упала раньше, чем выбежала за ворота. Иначе абсолютно случайно проезжающий мимо владелец саней увидел бы, как за детьми гонится волк. Соседи с вилами и факелами сюда вряд ли бы завалились, времена не те, но неприятности гарантированы. Такие, что на несколько дней тебе стало бы не до Камиллы. Ее, меня и Трэка в два счета выставили бы из Туманного Озера по закону. Все, считай, что крепость пала. План, допускающий очень много «если», особенно учитывая, кем я прихожусь шерифу Кортезьена, но первый его пункт почти сработал. Думаю, уточнять, кто лидирует в списке хитрецов, необходимости нет.

Мокрида закрыла глаза, запрокинула голову и посидела так несколько минут.

– Ладно, надеюсь, Стензальтыч уже успокоился. Пойду приведу его, поговорим, как жить дальше. Сейчас мне даже жаль, что мы сдали лицензии. Насколько бы проще было наемникам…

Глава 10

С утра Мокрида снова умчалась на службу, пообещав вечером постараться принести что-нибудь, что удастся узнать о зельеварителях. На многое рассчитывать не приходилось, просто повезло, что злодеев, могущих быть причастными к убийству Кикиморы, задержали в Кортезьене. Само следствие об убийстве все равно ведется в Кардисе. Пока оно идет, никаких подробностей, кроме минимума, необходимого для работы, даже шерифу соседнего города никто сообщать не будет, а уж целительнице из гражданской стражи тем более. То же, что Мокрида имеет право рассказать нам, вообще может заключаться в двух словах.

Трэк отправился звонить семье, а значит, на час, не меньше, повиснет на трубке дальногрома. Пока с Петрой поговорит, пока с каждой из дочек по отдельности, пока снова с женой. Даже когда он был в изгнании, постоянно ходил на почту, отправлял письма, скромные подарки, чтобы девчонки знали, что папка их помнит и любит.

Я предлагал другу съездить в Кардис, но он решительно отказался. Завтра, если получится и ситуация с «саночником» как-то прояснится. А пока будем охранять Камиллу. Двое лучше, чем один.

Вообще, пора уже что-то думать. Не обязаны друзья тратить столько времени на мои дела, забросив собственные дома и семьи. Трэк и Мокрида меня, конечно, не оставят и ничего в упрек не скажут, но мне самому уже стыдно.

Камилла снова затаилась в своей комнате с книгами.

А я взял кацбальгер и пошел осваивать возведенную Трэком полосу препятствий.

Творение рук скаегетских заняло пустовавшую прежде площадку между домом и тропинкой, ведущей к озеру.

Это хорошо: если кто-нибудь из соседей вздумает явиться с визитом, то хотя бы не увидит, как «придурочный мальчишка Лусебрунов» носится и прыгает как кот, нализавшийся валерианового корня. Хотя какие соседи, какие визиты? Через некоторое время уедем, а пока что – не принимаю.

Для начала я просто пару раз обежал площадку по кругу, разогреваясь и заодно присматриваясь. Да-а, фантазии и мастеровитости сыну Стензальта не занимать. И в сарае он нашел много чего.

Доски наклонные и прямые, бревно, перекладины, свисающий канат. Даже рыбацкая сеть, натянутая вертикально. Хитрые и не очень приспособления, имитирующие то, что может встретиться бойцу на пути. Спрыгиваю с высоты, гашу инерцию в кувырке и тут же, не успев подняться, вырываю из ножен меч и подставляю под падающий сверху топор. Вернее, секиру. Не под лезвие, естественно, под обух. Зацепив вражеское оружие, слегка повожу клинком, но Трэк держится за рукоять крепко.

Все же маневр дает мне возможность вскочить на ноги.

Мы кружим по площадке, нанося удары и карауля ошибки друг друга. Кажется, что у меча перед секирой преимущество за счет возможности наносить клинком колющие удары, но стоит зазеваться – и тут же получишь древком большого топора в лоб или под дых.

Трэк наседает не дурачась, в полную силу. Хотя все оружие в Туманном Озере, в соответствии с законом, затуплено, но вес и твердость металла никто не отменял. Приходится так же серьезно отбиваться и нападать.

Нас будто смерч схватил, покружил, а потом разбросал в разные стороны.

Агрессор, усмехаясь, салютует мне секирой. Точно, наша, в курительной комнате с ковра снял.

Сажусь на бревно, чтобы передохнуть, и тут же в меня летит сброшенная ранее куртка.

– Надень!

Я не простыну, у оборотней теплообмен гораздо лучше, чем у людей, но не спорить же с другом.

Трэк садится рядом, с наслаждением вытягивает ноги.

– Эх, хорошо все-таки иногда поразмяться. А чего народы эти из клуба говорят, что ты боец хороший, техника и реакция у тебя более чем, но ни одного соревнования никогда не выиграешь, потому что работаешь в оружие и удар не доводишь? Вроде все в порядке.

– Это потому, что дрался с тобой. Знал, что ты отобьешь.

– А с другими – не уверен?

– Не в этом дело. В клубе есть ребята гораздо сильнее и лучше меня, только понимаешь… Для них все игра, спорт. Они не знают, как по-настоящему.

– Мы выбирали сами, – тихо сказал Трэкул. – Знали, что придется рисковать своими жизнями и, возможно, забирать чужие. Нам с тобой еще здорово повезло.

– Что лично никого не убили? Или что сами живы? Хотя тебе страшно вообще не бывает.

– Бывает, – серьезно ответил друг. – Например, когда под лед провалился – было.

***

Тихий вкрадчивый хруст. Знающие люди говорят: если услышишь такой, то не оглядывайся и не беги, а падай на брюхо и быстро, но осторожно ползи в сторону берега, любой тверди или просто подальше от открывшейся полыньи. Лед своенравен и коварен, проглотит – не подавится.

Но за мной, замыкая цепочку, идет Трэк.

Обернувшись, я успеваю заметить, как под черной водой скрывается покрытая шапкой макушка друга.

– Мокрида, живо на берег!

Целительница кивает и отступает. Это не покорность и не трусость, а чистый разумный расчет: помочь боевая подруга сейчас ничем не может, а вероятность того, что лед скорее провалится под несколькими людьми, гораздо больше.

Возможно, побледневшее лицо и отчаянные, во всю ширь распахнутые глаза Мокриды станут последним, что я запомню в этой жизни.

Падаю на край полыньи, запускаю руки под воду, шарю наугад. Пальцы натыкаются на что-то, похожее на пук водорослей.

В обычной жизни вцепиться скаегету в бороду – непростительное оскорбление.

Но держу, не отпускаю – и с радостью ощущаю, как холодная крепкая ладонь обхватывает мое запястье.

Руки выворачивает из суставов. Теперь я точно представляю себе, что испытывает человек, вздернутый на дыбу. Но тяну, тяну, и вот из-под воды появляется бледное запрокинутое лицо Трэка.

– Хватайся за плечи!

Лед трещит, подается. Если провалится, пойдем на дно оба.

Руки друга разжимаются.

– Трэк, дьявол копченый! Не смей! У тебя семья!

От напряжения начинает идти носом кровь, капли падают на бороду скаегета.

– Чтоб тебя! Подтягивайся!

…Словно две черепахи ползем мы к берегу. Проклятый лед снова трещит. Мы сцепляем пальцы, чего делать нельзя ни в коем случае, и ползем, ползем, стремимся к большому древесному суку, который, с трудом удерживая двумя руками, протягивает нам с берега Мокрида.

…Что-то меняется. Лед больше не ломается, а то, на чем мы лежим, надежное, прочное. Хочется уткнуться в него лбом, закрыть глаза, отдохнуть.

Не получается. Хватают, тянут вверх, тормошат.

– Вставайте! Поднимайтесь, черти, кому говорю! В гробах поваляетесь! Ну! На горке дом! Туда, бегом, живо!

В тот раз мы даже не простудились.

***

– …А сейчас, – Трэк светло улыбнулся, – самый кошмарный ужас – это когда девчонки в конце недели приносят дневники на подпись. А еще что подгорит запеченная свиная рулька. Пойду-ка посмотрю. Верни, куда положено.

И, всунув мне в руки секиру (меч давно занял свое законное место в ножнах на поясе), Трэк удалился в дом.

Я же пошел на берег озера, к соснам. С самого дня приезда где-то на краю сознания сидела одна мысль, и я хотел ее проверить.

Берег в этом месте довольно высокий, обрывистый. Давно бы осыпался, но корни деревьев хорошо держат его. Одна из сосен стоит на самом краю.

Обхватив ствол руками, я пошарил по той его части, что была обращена к озеру. Ничего. Стоило ожидать, столько лет прошло. Но ведь тогда я был гораздо ниже ростом.

Опустил руки и тут же наткнулся на то, что искал.

Осторожно потянул – и вот уже смотрю на забаву детства: один конец длинной веревки привязан к сосновому суку, другой обмотан вокруг доски. Садишься верхом. Разбегаешься, отталкиваешься. Несколько секунд полета над озером – и, обогнув сосну, снова встаешь на землю. Много лет прошло, а веревка не истлела, не обветшала. Хотя это же просмоленый тонкий морской канат, что ему сделается. Надо будет только попросить Трэка, чтобы перевесил доску повыше, а то теперь ноги у меня длинные, кататься неудобно.

Так, я что, жить здесь собрался? Хотя собаке на просторе будет лучше.

Собака! Я идиот! Думал, как выследить профессора Польна, и совершенно забыл, что нос оборотня в зверином обличье сохраняет раз унюханный запах до суток.

Трэк священнодействовал на кухне.

– Я в город, до ночи вернусь.

– А рулька? – обиженно спросил друг.

– Оставьте кусочек, вечером съем.

И, не дав хозяйственному скаегету посетовать на то, что разогретое всегда хуже того, что только из духовки, я выскочил из дома.

***

Гостиница в Кортезьене одна, так что ломать голову над тем, где искать профессора Польна, не пришлось. Гораздо сложнее придумать, как к нему подобраться большой серой собаке.

Решив действовать по обстоятельствам, я для начала отправился на разведку.

Портье за стойкой то ли был из новеньких, то ли не считал необходимым помнить всех, кто два года назад останавливался в гостинице на одну ночь, а на незабываемом турнире, где якобы был убит Жакоб де ла Нир, сам не был. Вид встрепанного студентика, срочно разыскивающего профессора Польна, его не смутил. Он даже любезно сообщил жертве высшего образования, что светило лингвистики с утра удалилось в библиотеку.

Поблагодарив, я выскочил на улицу. Быстро огляделся и перемахнул через низкий заборчик, скрывающий от глаз прохожих внутренний двор гостиницы.

Еще раз оглядевшись и убедившись, что вокруг никого нет, я расправил и повесил на ветку дерева собачий ошейник.

Одежду и сапоги затащил в ящик для песка. В него до утра точно никто не полезет, а крышку можно опустить и лапами.

Труднее всего было просунуть остроухую волчью башку в висящую ременную петлю, но наконец и это удалось.

Без ошейника – волк, в ошейнике – большая собака.

У библиотеки мне повезло во второй раз: в окне второго этажа я сразу увидел упитанный профиль Польна, склоненный над книгой. Оставалось только сесть напротив, наблюдать и ждать, пока профессор выйдет.

***

Примерно через два часа я уже не был уверен, что мне так уж повезло. Сидеть на каменном холодном тротуаре было некомфортно, даже несмотря на густые волчьи «штаны». Стоять и лежать – тоже. Ко всему прочему стало нестерпимо скучно. Хоть вой.

А проклятый профессор как уткнулся в свою книгу, так от нее и не отрывался. Аж завидно стало: сидит в тепле и уюте, читает. Что он там такое интересное нашел?

– Хозяина ждешь? Умница какой!

На меня, улыбаясь по-доброму, смотрела хорошо одетая женщина средних лет. Я на всякий случай улегся и поочередно переложил перед собой передние лапы. Этот жест, так же как и виляние хвостом, на который волки вообще не способны, воспринимается людьми как дружелюбный. Да, мол, я большой, но мирный и воспитанный пес, ничего плохого не делаю, не надо меня прогонять.

В принципе, тетенька и так не имела ничего против моего присутствия. Еще раз улыбнувшись, она скрылась в небольшом опрятном домике, стоящем рядом с библиотекой.

Время шло. Польн читал. Я мерз, скучал и злился. Может, плюнуть на все и пойти на прорыв? Пока библиотечные служащие сообразят, что происходит, пока решатся схватить наглую псину и выдворить вон, успею добежать до бывшего Алика и принюхаться.

– Дружочек, ты, часом, не потерялся? Голодный?

Давешняя женщина стояла рядом и протягивала мне сосиску.

Взять и съесть? Сырую? Ветераны серых отрядов любят похвастаться, что в походах приходилось лопать, что придется, но у меня такого опыта, слава небесам, нет.

Некоторых породистых псов приучают ничего не брать у чужих. А я, надеюсь, еще не выгляжу таким доходягой, чтобы напрочь забыть о воспитании.

– Пойдем ко мне. Хоть погреешься.

Вздохнув, я положил голову на лапы.

– Тоже нет?

Присев рядом на корточки, дама взялась за мой ошейник.

А к тому приделана тонкая латунная полоска, на которой Трэк шут его знает зачем выбил номер дальногрома в Туманном Озере.

Разглядывая цифры на ошейнике, женщина чуть шевелила губами, запоминала.

Потом встала и вернулась в дом. Сейчас, очевидно, будет звонить нерадивым хозяевам, потерявшим собаку.

Хорошо, что трубку дальногрома возьмет Трэкул. Он моментально сориентируется, радостным голосом поблагодарит: спасибо мол, огромное, а то домашние совсем с ног сбились, извелись. А за песиком сейчас приедем. Все успокоятся и будут счастливы.

Я приготовился скучать дальше, но не удалось. Добрая собачья фея снова вышла на улицу, в руках у нее была миска, а в ней… Характерный запах… О небо! Печенка! Я выродок, позорящий славное племя псовых, но я не ем субпродукты! Надо было соглашаться на сосиску.

На мое счастье, из библиотеки наконец-то показался Польн. Вскочив, я помчался прочь от печенки и подательницы ее, на бегу почти ткнулся носом в шарахнувшегося от неожиданности профессора и скрылся за углом. Дело было сделано.

На двор гостиницы я на этот раз проник, протиснувшись под забором. Содрал ошейник лапами и, сменив обличье, быстро оделся. Одно дело удалось, осталось завершить другое.

Снова преодолев заграждение, я пошагал обратно к библиотеке. Профессор Польн, хвала небесам, уже удалился, а вот занавеска в окне маленького уютного домика была отдернута, кто-то смотрел на улицу.

Я покрутился на месте, озираясь, а потом, радостно раскинув руки, бросился к перекрестку. Пусть добрая женщина думает, что за потерявшимся псом примчался хозяин и счастливая встреча состоялась. Можно больше не волноваться.

Хорошая тетенька. Уважаю. Сколько народу проходило мимо сидящего на тротуаре пса, а обеспокоилась его судьбой она одна. И не только вышла покормить, но не побоялась посмотреть на ошейник большой незнакомой собаки. Адрес дома я запомнил, надо будет потом прислать хозяйке цветы, коробку конфет и письмо, что у… хотя бы Пирата… все хорошо.

А теперь домой, домой, домой, домой. А по дороге подумать о запахе, очень похожем на дух Александра Польна, но ему не принадлежащем.

***

Зимой темнеет рано, а я сильно задержался в Кортезьене, да еще и не учел, что в это время года паровики в сельскую местность ходят реже. В результате, когда добрался до Узкого озера, сумерки сгустились знатные. Меня это не смутило – дорогу помню отлично, а попутчики мне не нужны.

Подморозило, но я нисколько не жалел о том, что днем пренебрег шапкой. Частичная трансформа решила проблему, а пугать волчьей башкой на укрытых курткой человеческих плечах опять же некого.

Но все равно при первой возможности я свернул на тропинку, ведущую через лес. Не только ради того, чтобы сократить путь.

Мокрида иногда ругается, что я, будь моя воля, построил бы башню посреди самой глухой чащи, сидел бы там на верхотуре и с людьми вовсе не общался. Разве что только с ней и Трэком. В чем-то она права. Промеж деревьев мне всегда лучше, спокойнее, чем с людьми. Посреди любого бурелома свободно и просторно. Ветки, хотя я и замечаю их, не загораживают небо. А небо – это лучшее, что есть на свете. Мог бы смотреть на него часами, но хватает и короткого, в несколько секунд, взгляда. Когда буду умирать, постараюсь хотя бы выползти из дома. Уйду, глядя в небо.

Пробираться по тропинке было трудно. Сходящиеся над головой ветви вековых сосен хорошо защищали ее от падающего снега, но держалась тропа большей частью за счет летнего контура. Ходили тут редко и вовсе не ездили.

А ведь когда-то этот лес был больше и пользовался популярностью. Здесь водились разные звери, а неподалеку отсюда даже был двухэтажный охотничий домик. Мне к нему и близко подходить не разрешали: рухнет от одного вздоха, кто тебя из-под обломков извлекать будет?

Интересно, сохранилось ли строение до сего дня?

Тропинка сделала резкий поворот, и я понял, что люди в лес все-таки ходят. Прямо по курсу небольшой участок снега был тщательно вытоптан, и прямо на этой площадке кто-то нарисовал зеленой краской разлапистый многосоставной знак. Дети играли?

Снова сменив обличье – за остроту чутья и слуха оборотни в трансформе расплачиваются близорукостью, – я наклонился, стараясь рассмотреть это художество получше. Странно, если…

***

– Нравится?

Мокрида подошла неслышно, и Камилла, вздрогнув от неожиданности, отступила на шаг от портрета Стефана Лусебруна.

– Да. Это ведь предок Сольва?

– Пра-пра… В общем, первый в роду. Тоже был оборотнем, как и наш волчишка. Похож ведь, бродяга! Ну и хвала небесам. Иначе Сольву совсем бы хана пришла.

– Почему?!

– Ты дядю Сэульва, то есть адмирала Лусебруна, видела? Коренастый, смуглый, чернявый. И вся родня такая. Волченька – полная противоположность. Помнишь, я рассказывала, что, когда отец Сольва погиб, а мамаша сбежала с любовником, родственнички навалились толпой? Хотели оттяпать имение. А для этого никому не нужного мальчишку объявить бастардом. Иначе в кого он такой – хрупкий, беленький, светловолосый, да еще и оборотень? Родительница блондинка, но совсем другого типа. Пухлая такая дамочка.

– Ты ее видела?

– Я в своей жизни много что видела. Даже Сольва во фраке. Были обстоятельства: таскала его с собой по театрам и выставкам, для антуража. Однажды захотелось послушать саму Амалию Кондрагон. Одно мне, дуре, оправдание: не знала тогда, кем она Сольву приходится.

– И что? – дрогнувшим голосом спросила Камилла.

– Сначала ничего. Сольв все представление просидел как мраморная статуя. Я думала, ему просто опера не нравится. Потом проводил меня до дому. Правду я узнала позже, от Трэка, он тогда уже был в курсе. Никогда не думала, что Стензальтыч, борода безгрешная, может так орать. Божечки, как стыдно было! Три дня Сольву в глаза смотреть не могла. Потом выяснилось, что он все это время думал, что я почему-то его больше знать не хочу…

– А что с Амалией? – резко спросила Камилла.

– А что ей сделается? – пожала плечами Мокрида. – Выступает. Звезда. Очень мне тогда хотелось с ней поговорить, но Сольв не позволил. Гордый, черт! Жалеть себя не позволяет.

Бывшая наемница сложила руки на груди и фыркнула, не то осуждая друга за гордыню, не то изумляясь ему.

– Это ведь она дала Сольву имя в честь героини оперы? Он его не жалует, а ведь так хорошо – Солевейг, солнечный лучик.

– Сила солнца, – Мокрида улыбнулась. – Вот что это имя означает на самом деле.

– Мокрида, а как получилось, что… вы с Сольвом стали друзьями?

– Как получилось? – задумчиво переспросила целительница. – Я помню все шрамы Солевейга, потому что сама закрывала раны. И знаю, что некоторые он получил, защищая меня.

– На контрактах?

– Да, – усмехнулась бывшая наемница, – на контрактах. Ты, наверное, думаешь, что в серых отрядах сплошное равенство, братство и взаимовыручка? Я тоже в это верила – романтичная курятина, мечтающая о замужестве… В серых отрядах дружбы не бывает, только общие задания. И отношение к женщинам… к бабам там особое. Я поняла это в первом же походе, вечером на привале. Когда Сольв вдруг поднялся и молча задвинул меня к себе за спину. И вытащил меч. А Трэк так же молча встал рядом. В следующие полгода парням приходилось драться за меня довольно часто. Потом все как-то поутихло. Выяснилось, что очень удобно, когда тебя считают шлюхой, живущей сразу с двумя мужиками. В среде наемников слухи распространяются быстро. Приходилось только все время объяснять Сольву, что меня это не задевает. До Стензальтыча скоро дошло, а оборотень бесился. Исчезал куда-то, потом возвращался с побитой мордой. Тут уже рвали и метали мы с Трэком. Такие вот понятия о дружбе. Вообще не разумею, – Мокрида яростно тряхнула вороными кудрями, – почему парни не шуганули меня после первого же контракта? Конечно, удобно, когда в команде есть своя целительница, но им же от меня было больше неприятностей. Драки на самом деле жестокие, репутацию свою ребята гробили, деньги теряли – в большие команды нас от греха подальше брать не хотели. А мы к тому же умудрялись общаться вне контрактов. С точки зрения серых отрядов – вовсе юродивые. Я еще понимаю – Стензальтыч. Он святой, всеобщий папа, ему только дай о ком-нибудь позаботиться. Но Солевейг… Упрямый одиночка, убедил себя, что ему никто не нужен, почему терпел?

Целительница всплеснула руками и удивленно уставилась на портрет Стефана Лусебруна, словно ожидая от него вразумительного ответа. Бард прошлого молчал.

– Мокрида, – осторожно спросила Камилла, – а почему ты сама не ушла?

– Потому что тогда эти дурилки довольно скоро погибли бы. А у меня тоже есть понятия о дружбе. Я отказалась выйти за Солевейга замуж, – тихо, но твердо сказала бывшая наемница, – и мы никогда не были любовниками, про Трэка я в этом смысле вообще не думала, но за моих ребят с кого угодно шкуру спущу.

Глава 11

Что-то случилось с месяцем над лесом. Сперва мне показалось, что он лихо перепрыгнул через фазу: был растущим, стал убывающим, – но, приглядевшись, я понял: все в порядке, просто ночное светило изрядно переместилось по небосводу. Как такое могло случиться? И где я сейчас нахожусь?

Помню тропинку, утоптанный пятачок снега, намалеванный чем-то зеленым непонятный знак и надпись рядом. А сейчас надо мной нависают почерневшие от времени бревна стены охотничьего домика. До него от тропинки, даже если по целине, ходу минут пять-десять, а никак не полночи. И замерз я как собака, хотя не должен был.

Я оглянулся. По нетронутому снегу тянулись ямки глубоких следов, последние обнимали мои сапоги. Относительно прямая линия, ни шагу в сторону.

Получается, что я пришел к ничем для меня не интересному давно заброшенному зданию, почти уткнулся носом в стену и простоял несколько часов, постепенно замерзая? И не помню ни как это сделал, ни с какой целью?

Плохо дело. Хотел помереть в лесу под небом – получи.

Вокруг никого, только месяц взирает с высоты и, кажется, глумливо улыбается.

Но, черт возьми, какая дурацкая смерть – околеть от холода меньше чем в получасе ходьбы от дома.

Я поворачивал себя тяжело, словно винт, намертво засевший в дубовой доске. Закоченевшее тело не слушалось. Наконец охотничий домик оказался за спиной. Я попробовал сделать шаг и чуть не взвыл от резкой боли. Тело не хотело двигаться, сопротивлялось изо всех сил.

Стиснув зубы, я кое-как дотянулся и, вцепившись в штанину, согнул ногу в колене. Перенес вперед. Потом так же переставил другую. Следующий шаг дался легче, но, силы небесные, сколько еще придется их сделать.

Давай, давай, волчий хвост, топай. Менестрелю Стефану приходилось накручивать куда больше миль в несомненно худших условиях. Не позорь предка! И самому не стыдно помирать столь нелепой смертью, исключительно из-за своих глупости и слабости?

Двигай вон до той березки. Там отдыхать не будешь, только наметишь новый ориентир. Если путь разбить на небольшие участки, идти уже легче. Прежде чем сказать «Не могу!», нужно сделать еще десять шагов.

Дом со светящимися окнами возник передо мной неожиданно, будто сам крался навстречу. Ну вот, только я разошелся…

Последний раз выдохнув сквозь стиснутые зубы, я, чтобы убедиться, что пребываю не в волчьем обличье, потрогал нос – обычный, человеческий, но все равно холодный и мокрый – и потянулся к дверному звонку.

Но дверь распахнулась раньше.

Камилла, обхватив меня двумя руками, буквально перетащила через порог.

– У нас все в порядке?

– Да! Где тебя черти носили?

Ого! Со мной так даже Мокрида не разговаривает.

– Где все?

– Дома.

Краем глаза замечаю, что в дверях каминной вроде как мелькнули борода Трэка и рука Мокриды на плече скаегета. Разглядеть толком не успеваю, меня силком усаживают в пододвинутое к огню кресло.

– Грейся!

По ощущениям - скорее растаю.

Заиндевелая куртка и шарф падают на ковер. Потом подберу.

А к губам уже подносят кружку с чем-то горячим и вкусно пахнущим.

– Пей.

Отбираю посудину, сжимаю ее двумя руками. Заодно и ладони погреть.

Осторожно прихлебываю. Чего здесь больше – чая или алкоголя? И откуда шустрая девица проведала, где у меня в доме хранятся запасы спиртного?

Но от выпитого становится лучше, потихоньку начинает пропадать ощущение застывшего под кожей льда.

Только глаза неудержимо слипаются.

– Камилла, в случае чего я у себя.

– На втором этаже? Ну уж нет! Рухнешь с лестницы, что мы тогда делать будем?

Знакомое по серым отрядам ощущение – мою руку перекидывают через чужие плечи. Довольно приятные. Трэк-то что мышей не ловит?

– Поднимайся, горюшко мое. Потихонечку, потихонечку. Еще шажочек. Сейчас уложу. Уснешь нормально, в тепле. Вот он, диванчик.

Если я правильно понял, этим нежным словом сейчас назвали обтянутого атласом монументального монстра длиной чуть не в две трети комнаты и ширины ненамного меньшей. Сидеть на нем неудобно, а вот лежать…

Сверху опускается плотный плед, под голову подсовывают подушку. Ласковая рука бережно откидывает мои изрядно растрепавшиеся косы.

– Какая трогательная забота. Хорошо бы еще поцелуй на ночь. И колыбельную.

Секундная пауза, и лба касаются теплые губы.

Ничего себе! Такого даже в раннем детстве не было. Доигрался.

Но открыть глаза сил уже нет. Только чувствую, как нежная ладошка гладит мои волосы, а тихий голос напевает:

Волк ты, волченька, волчок,

Не ходи на бугорок,

Не пой на луну

Про свою звездную страну,

В этой сказочной глуши

Ты не рви своей души,

Божий глаз деревьев выше,

Не увидит, не услышит…[1 - Стихи Е. Панченко.]

Руки и губы у Камиллы теплые.

***

Кто сказал, что воздаяние за грехи настигает нас после смерти? В этом мире оно точно возможно. Или это расплата за предыдущую жизнь? Интересно, кого я в ней зарезал?

Голос Мокриды опасно сладок:

– Доброе утро, ваше величество!

Приподнимаюсь на локтях. Суставы недовольны, но это скорее последствия сна на неудобном ложе, а не необратимые изменения в организме.

Комната залита солнечным светом, в камине дотлевают угли, а рядом с диваном, сложив руки на груди, стоит воплощенное ехидство.

– И тебе того же, насколько это возможно.

– Прямо лица из прошлого. Уже начала забывать, как ты выглядишь по утрам. Подвинься!

Потеснив меня, Мокрида с комфортом устроилась на диване.

– Судя по тому, что ты вчера, а вернее уже сегодня, не стал поднимать кипеж, ничего, к чему следовало бы срочно принимать меры, не произошло. Так что о том, где ты был, что видел и почему чуть не сдох, я послушаю вместе со Стензальтычем. Вчера Марк приезжал. Тебя, естественно, не дождался.

– Чего хотел?

– С Камиллой еще раз поговорить. Насчет тех торговцев запрещенными зельями и Кикель. Девочка никого по портретам не узнала, но мой муженек был доволен. Намекнул, что с Кардисом наконец как-то договорились и дело потихоньку пошло. Только вот эти преступные алхимики… Странные они какие-то. На некоторые вопросы реагируют так, будто сами своей дряни обожрались. Только этого быть не может. Во-первых, дорого, а во-вторых, эта публика действительно знает, к чему приводит употребление.

– Еще что Марк сказал?

– Что счастлив был повидать меня не на службе.

– Надо было тебе вместе с Бегором домой уехать.

– Мешаю?

– Ни в коем разе. Просто зря мы тут втроем сидим, как грифы. Чтобы охранять Камиллу, хватит меня одного. Целая банда штурмовать Туманное Озеро не явится, а от стрелы из засады и подразделение «Гюрзы» не убережет. Тем более что стрелять в Камиллу не станут, кому-то она нужна живая. Так что давайте вы с Трэком хотя бы через день домой ездить будете. А то мне уже перед вашими семьями стыдно.

Мокрида, подперев ладонью подбородок, задумчиво смотрела на меня.

– Солевейг, ты знаешь, что, если шериф Бегор взял след, он уже не отступится. Все выяснит, злодеев выследит, посадит. Твоей Камилле…

– Она не моя.

– Хорошо, ничьей Камилле нечего будет бояться. А дальше что?

– Вернемся к прежней жизни. Вы с Трэком по домам, я в университет, Камилла… Сама решит куда. Она свободный человек.

– Слушай, Сольв, если раньше ты просто упорно становился старым холостяком, то теперь мечтаешь сделаться законченным бирюком, забиться в свой сумрачный лес и носа оттуда не высовывать? Хорошо, ты ни с кем не сдружился в университете, забавы молодых тебя не прельщают, но в клубе-то своем? Там нормальные мужики, тебя уважают.

– Ты что, на турниры ходишь, чтобы мне кости мыть?

– Нет. Просто вас между боями, при невозможности другой разрядки, поговорить тянет. Тебя, кстати, тоже, что в серых отрядах так было, что сейчас. В обычной жизни слова лишнего не дождешься, а как мечом помашешь, так соло на трубе – что вижу, о том и пою. И соратники твои такие же, главное, тему обозначить.

– Я в клубе со всеми общаюсь!

– Ну да, оружием погремели, пива попили, и ты пошел. А в университете и до такого не снизойдешь. И кто после этого черт? Не обязательно на вечеринках отплясывать, разговаривал бы хотя бы с людьми, наверняка общие интересы найдутся.

– А если они со мной разговаривать не хотят?

– А ты что думаешь, что, встретив в лесу волка, все должны радостно кричать «Ой, собачка!» и кидаться к нему с распростертыми объятиями? Ты на себя по утрам в зеркало смотришь? Вот, вот – руки на груди сложил, нос задрал, взгляд ледяной. Как к тебе такому подойти? «Привет, король!»? Пугало ты огородное! Даже от меня и Стензальтыча отдаляться начал. Почему тебя нынче в гости не зазовешь?

– У вас дела, семьи.

– Чем тебе Петра и Марк мешают?

– Это я вам мешать буду.

Минут несколько Мокрида разглядывала меня, как кошка заводную мышь: это вообще что и для каких целей предназначено?

– Знаешь ли, дорогой мой, людей, которые будут мешать, в гости не приглашают. Совсем! Что изменилось со времени серых отрядов? Да, тогда мы прикрывали, выручали друг друга, но между контрактами жили так же, как сейчас. Трэк привез семью, я вышла замуж, и ты решил, что больше нам не нужен? Хватит уже строить из себя злого и страшного монстра, все равно не получится. Чего ты боишься? Вот девушка тебя спать уложила, позаботилась, и небо не рухнуло. Что ж ты не сопротивлялся? Сил не было, ошалел от происходящего или понравилось?

– Мокрида, отстань!

– Не отстану! Это Стензальтыч деликатный, считает, что в чужую жизнь вмешиваться нехорошо. Но ни он, ни я не хотим, чтобы ты сдох один и без прощения! Или до конца жизни мышей спасал.

– Каких мышей?

– С Бьянкой де ла Нир ты вел себя как с мышью, упавшей в ведро с водой. Выловил мимоходом и не глядя бросил под ближайший куст. Сейчас еще хуже! Ты что, ничего не понимаешь?

– Нет!

– Ой, дура-а-ак! – Мокрида со стоном откинулась на спинку дивана. – Умный парень, а дурак. Или притворяешься? – взглянула с надеждой. – Ладно, поднимайся и пойдем завтракать, заодно с Трэком все обсудим, решим, как жить дальше.

Пока я возился, приводя себя в порядок, Мокрида сидела молча, сосредоточенно что-то обдумывала.

– Очень тебя прошу, – наконец сказала она. – Заведи собаку.

***

Ох, Мокрида, подруга боевая! Ну что ты за человек такой, что и сама не живешь спокойно, и другим это делать не позволяешь? Растревожила душу, растравила старые раны. Вроде все правильно говорила, но как твоим советам следовать? Больно мне…

Трэк что-то почувствовал, настороженно поворачивал бороду ко мне и обеим нашим дамам по очереди, но мы с целительницей делали вид, что ничего не случилось, а Камилла… В ее сторону я просто не смотрел.

Когда откушали (к запеченной рульке верные друзья без меня и не притронулись, но шедевр скаегетской кухни оттого, что полежал, а после был разогрет, хуже ничуть не стал) и Камилла снова шмыгнула к себе, долго и придирчиво обсуждали, что же могло случиться со мной в лесу. Сошлись на том, что все зло от непонятного знака, но дело ли тут в начертании линий, или он нарисован какой-то дрянью, которая, испаряясь, наводит морок, так и не поняли. Даже сведущая в колдовстве и алхимии Мокрида не сумела припомнить ничего похожего и только строго запретила нам по привычке читать все, что на глаза попадается. Даже не приглядываться. И не дышать!

Я снова попытался спровадить Трэка и Мокриду по домам. Они отказались, и на душе стало совсем тоскливо. Никто не любит – плохо. Любят себе в ущерб – еще и стыдно.

И пошел я прямым маршрутом на новую полосу препятствий. Но место оказалось занято. По бревну, балансируя разведенными в стороны руками, расхаживала Камилла. Довольно неуклюже. Однако, увидев меня, не смутилась. Так и осталась стоять на высоте, только руки шире развела.

– Видела, как вы тренируетесь. Хочу понять, что в этом интересного.

– Без меча не так.

– Дашь? – Камилла протянула руку.

– На будущее: просить у воина оружие почти непристойно. Слишком личная вещь. Если хочешь рассмотреть поближе, попробовать, можно похвалить. Например, сказать: «Добрый клинок». Владелец поймет. Но ладно, держи.

Я протянул кошкодер рукоятью вперед.

Меч оказался слишком тяжел для девушки. Попытавшись взмахнуть им, Камилла потеряла равновесие и свалилась с бревна. Едва успел поймать.

Пушинкой ее не назовешь, но и весу не так чтоб запредельно много. Как раз чтобы руки ощутили приятную тяжесть.

Которая через несколько секунд распределилась по всему телу.

Потому как поймать я Камиллу поймал, но сам завалился в снег.

И вот теперь нос к носу, глаза в глаза, и я ощущаю на губах дыхание девушки.

Такую «мышь» и отпускать жалко.

– Ты не ушибся?

– Нет.

Что ж у меня голос-то так охрип?

– Я уронила твой меч, – сказала Камилла, мягко, но решительно высвобождаясь из моих рук.

– Ничего, я подниму.

– Никаких правил и примет?

– Если только бросить оружие. Это означает сдачу в плен. А ты всего лишь выронила.

– Подожди, я сейчас встану.

Камилла пристально следила за тем, как я поднимаюсь на ноги, поднимаю кацбальгер и убираю его в ножны.

– Ходить не мешает?

– Если уметь правильно носить меч, можно даже бегать.

– Я смотрела, как вы с Трэкулом дрались.

– Фехтовали. Драка – это когда стараешься одержать победу любой ценой. Она злая. А фехтование – это искусство. Для нас важно мастерство. Учимся друг у друга, тренируемся. Хотя, конечно, каждый все равно хочет превзойти противника и приблизиться к уровню наставника. Учитель говорит, что если кто-нибудь из нас его одолеет, то он тут же сложит оружие и уйдет цветы поливать. Но это вряд ли. Мастер растет вместе с нами. Тебе понравилось? Хочешь научиться?

– Пожалуй, нет, – подумав, ответила Камилла. – Это не для меня. Но очень понравилось смотреть. Это было красиво. Сильно. И правильно. Можно ведь так сказать? Вы фехтовали, не желая друг другу зла. Можно я еще как-нибудь посмотрю?

– Приходи на турнир. Или в клуб. Мы там не только сражаемся. Про историю тоже говорим.

Я коварно не стал уточнять, что разговоры эти сводятся к истории оружия и доспехов. Но ведь многие наши ребята являются на турниры и тренировки с женами, сестрами и подругами. Один боец даже маму приобщил. Девушки шьют платья, соответствующие эпохе, и прекрасно проводят время.

– Сольв, можно тебя попросить… Ты не мог бы немного погулять со мной? Такая чудесная зима, а я все время сижу в комнатах. Ведь одной мне выходить не стоит, верно?

– Погулять сейчас?

– Если тебе не трудно. Ты как после вчерашнего?

Нежные руки, гладящие меня, как никогда в жизни.

– Ты пришел совсем замерзший, а я даже не догадалась дать тебе чая с малиной.

– Зато алкоголя набулькала от души. Ничего, все правильно сделала. Прогуляться можно. Если ты не боишься идти куда-то одна в обществе оборотня. Мало ли что может прийти в его серую башку.

Я ждал, что Камилла рассмеется или жеманно изобразит притворный испуг, а она смотрела на меня спокойно и серьезно.

– Оборотни – часть леса. А его я не боялась никогда.

Показалось ли, что в янтарных глазах на мгновение мелькнул отсвет давнего осеннего костра?

– Хорошо, идем. Берег озера устроит?

– Да.

Тропинка была довольно широкой, и мы неосознанно встали у разных ее кромок – так, что между нами оказалась полоса утоптанного снега.

Камилла с радостным любопытством озиралась по сторонам. Похоже, ей и вправду было тяжело сидеть загороженной.

Как можно называть ее мертвячкой? Разве могут не-живые улыбаться так искренне? Разве блестят у них так глаза? Разве с ними так тепло?

Каким был лес Камиллы? Мне почему-то кажется, что прозрачным, светлым, веселым, звонким. Наполненным птичьим пением, перекликающимся со звоном ручья. Щедро встречающим подснежниками весной, земляничными полянами ранним летом, грибами осенью, увешанными длинными шишками мохнатыми еловыми лапами в зимнюю пору. Он не забыл, он ждет тебя, Ведунья.

Мы дошли до озера. Солнце уже уселось на кромку дальнего берега. Когда Узкое озеро не покрыто льдом, по воде бежит золотая дорожка.

Что бы я ни думал о родовом имении, какие бы прошлые обиды ни донимали, должен признать: здесь очень красиво.

– Сольв, – тихонько окликнула меня Камилла. – Спасибо.

– Было бы за что.

– За то, что пошел погулять со мной. За то, что привез сюда. Защищаешь, заботишься.

– Не я один.

– Трэка и Мокриду я уже благодарила. У тебя замечательные друзья.

– Они лучше меня.

Камилла ничего не ответила, и хорошо.

Солнце неспешно забиралось в озеро. Скоро наступят сумерки, а потом и вовсе стемнеет. Нужно будет на обратном пути как-то поддерживать Камиллу, чтобы она не оступилась на скользкой тропе. Под локоть взять, что ли.

– Сольв… – Задумавшись, я не заметил, как девушка подошла совсем близко. – Я еще хотела попросить тебя вот о чем… Можно… можно я все-таки буду называть тебя Солевейгом? Такое красивое имя.

Звать меня полным именем дозволено только Трэку, Мокриде и дяде Сэульву. Трем людям, которым я доверяю, которые важны для меня. Которых я люблю. Разрешить еще и этой девочке?

Зачем мне это надо? Я вполне доволен своей нынешней жизнью. У меня холодное сердце.

– Ладно. Нравится – так зови Солевейгом.

– Хорошее имя. Светлое и доброе.

– Только назвали им злющего нелюдимого оборотня.

– Неправда. Ну что, что нелюдимый? Тебя ведь в детстве травили?

– Хуже. Игнорировали.

– Разве это хуже травли?

– Для меня – да. Когда травят, видишь врага. Можешь что-то сделать. Имеешь право на ответный удар. А когда не хотят замечать… Это как душащая темнота. С ней нельзя сражаться, от нее никак не защитишься.

Черт, ну что я несу? Давно ведь зарекся откровенничать с кем-либо, жаловаться – тем более. От этого только хуже бывает.

– Солевейг… – Пальцы Камиллы сомкнулись на моей ладони. – Ты вовсе не злой. Почему-то хочешь таким казаться, но я ведь видела, как ты улыбаешься Трэку и Мокриде. Я хотела бы…

– Господин Лусебрун! Какая удача!

***

Разворачиваясь, я заслонил Камиллу собой, потому спешащий к нам по берегу профессор Польн ее не заметил.

– Господин Лусебрун! – Полноватый очкастый лингвист размахивал какой-то папкой и, проваливаясь в снег по колено, торопился к нам по целине так, будто боялся, что я сейчас же брошусь наутек или живым вознесусь на небо. Вдалеке на проходящей вдоль берега дороге видны были самоходные сани. – Вы позволите?

– Чем обязан?

– Я проезжал мимо и увидел вас. Нехорошо являться без приглашения в Туманное Озеро, а тут такая удача! Камилла?

Теряю былые навыки. В прежние времена девушка, которую я охраняю, ни за что не сумела бы сделать шажок в сторону и встать рядом.

– Камилла? – неуверенно повторил Польн. – Ах, простите, сударыня, я, верно, ошибся.

Я не мог видеть лицо мореты, но голос ее звучал ровно.

– Нет, Сандро, это действительно я.

– Но ведь говорили…

– Да. В том самом захоронении. Меня вернули.

На опасность, неожиданные происшествия, просто неприятную правду люди реагируют по-разному. Александр Польн развернулся и, снова проваливаясь в снег, побежал к своим самоходным саням. Взревел мотор, и чудо техники умчалось прочь.

– Кикель была права, – не оборачиваясь, сказала Камилла. – Все, кто знал меня раньше, испугаются или отвернутся с отвращением. Не захотят иметь дело с нечистью, мертвячкой. Не следовало мне говорить ему.

Дело принимало скверный оборот.

Я обошел Камиллу и встал перед ней. Лицо девушки было спокойно, а вот глаза… Черт, заглянув в такие, поверишь, что эта красавица один раз уже уходила.

– Камилла, это Алик Польн?

– Нет, – голос такой ровный, какого у нормального человека быть не может. – Это Сандро. Он был в меня влюблен. А Алик – его брат, Алистер. Я в него.

Губы Камиллы задрожали, вся она согнулась, съежилась. Хуже нет таких бесполезных, не приносящих облегчения рыданий.

Небеса свидетели, я не знаю слов, которыми надо успокаивать ревущих девчонок. Вообще не представляю, что нужно делать.

Я просто протянул руку.

– Камилла, пойдем домой.

***

Дома все было спокойно. Мокрида, невероятнейшим образом расположившись в кресле – лежала на сиденье, а ноги задрала на спинку, – полировала ногти и пеняла не то что-то чинящему, не то мастерящему у окна Трэку:

– Стензальтыч, какой интерес с тобой в карты играть, если ты не жульничаешь?

Скаегет сохранял невозмутимое спокойствие, и скучающая дама переключила внимание на нас:

– Как забавно смотреть на перевернутых людей. Вы где были, что видели?

– Ходили на озеро, – спокойно, будто не проплакала всю дорогу назад, ответила Камилла. – Горячий? – указала на возвышающийся на столе кофейник.

– Там какао, – предупредил Трэк.

– Отлично.

Налив напиток в две чашки (распустились мы без Ахинея, тарелки и всякие вилки-ложки уносим и моем, а чайную посуду так и оставляем на столе), Камилла одну протянула мне.

– В миске под салфеткой пончики, – индифферентно сообщил сын Стензальта. – С корицей. Твой рецепт, Камилла.

– Так что у вас, что хорошего? – Мокрида поменяла позу, подтянулась и перекинула ноги через подлокотник. – Что вы переглядываетесь, будто решили пожениться, а кто скажет об этом маме, договориться не можете? Хотя с такими лицами какое уж сватовство.

Точно, не договорились. Камилле будет неприятно раскрыть о себе правду, а если это сделаю я, даже в присутствии мореты, это будет так, будто сдаю доверившегося мне человека.

Камилла, пока я мялся и сомневался, поставила на стол кружку с какао и сказала просто, как будто рассуждала о прочитанной книге:

– Вы должны знать. Я – не человек.

Глава 12

– Дела, конечно, скорбные, – задумчиво сказала Мокрида. Смотрела при этом боевая подруга исключительно на меня. – Но, насколько понимаю, вины на тебе, за исключением того, что морета, нет.

– Какая тут вина? – буркнул Трэк. – Это не Камилла сделала, это с ней сделали. Судить нужно по делам, а не по сплетням!

– Ну да. Однако множество вопросов сразу разрешилось. Филолог ваш драпает сейчас от Туманного Озера, как наскипидаренный. Со всей возможной санной скоростью. Про возвращение Камиллы он точно ничего не знал.

– Чернецам не донесет?

– Сомневаюсь. Это не на соседку анонимку накатать, что она-де удерживает при себе мужа благодаря приворотному зелью, подмешанному в пироги и котлеты. Должен понимать, что его церковная стража первым за бока возьмет. Возле дома крутился исключительно из-за любви к средневековой поэзии. С детишками, скорее всего, глупо пошутил. Но пристально посмотреть на него все-таки стоит.

– В Кардисе Камиллу пугал не он?

– Абсолютно. Хотела вам сказать, но не успела. Когда в очередной раз проверяли ваше алиби, нашли тех чудиков, которые сидели на лестнице. И один из этих воробушков чирикнул интересное. Камилла, тебе будет неприятно это услышать, но о вас с Кикель в доме были крайне плохого мнения. В частности, говорили, что в квартире притон. Особо усердствовала бабушка нашего фигуранта. Постоянно твердила, что в ее родной деревне таким ворота дегтем мазали. Вот внучек и решил однажды порадовать любимую родственницу и заодно поразвлечься с дружками. Дегтя они не нашли, пришлось обходиться чем было. Эй, эй, волченька, надеюсь, ты не сорвешься в город прямо сейчас, морды бить?

– Я бы поучаствовал, – мрачно объявил Трэк. – За такое…

– Да сидите вы, карательная экспедиция! Думаю, еще несколько дней, и все мы, особенно Камилла, вздохнем спокойно. Кстати, Сольв, тебя по дальногрому вызывали.

– Польн? – мигом окрысился я.

– Хуже. Из благотворительного комитета.

Этого еще не хватало!

– Чего хотели?

– Тебя лицезреть. Зачем – я спрашивать, естественно, не стала. Но если их больше не устраивает адмирал, дело серьезное. Я пообещала, что все тебе передам и завтра ты явишься, куда надо.

Представляю себе Мокриду, чарующим голоском воркующую в трубку дальногрома. Все дамы-благотворительницы, ведающие торжественными чаепитиями и поддерживающие связь с лучшими представителями местного общества, до завтра лопнут от любопытства. Но хотя бы маменьки взрослых дочерей на некоторое время перестанут настойчиво зазывать меня в гости. Последние пару лет боевая подруга исправно отпугивала от меня претенденток на руку, сердце, постель и мифическое денежное состояние, давая понять девицам, что все места заняты.

Женщина-змея, по-новому извернувшись в кресле, поймала изумленный взгляд Камиллы и с удовольствием продолжала:

– Солевейг не говорил, что он из графьев? Предок Стефан заслужил титул. Небольшой, зато с гербом. Гиппо… Кто?

– Гиппокампус.

– Это сколько ж и чего надо выпить, – махнула ножкой Мокрида, – чтобы додуматься до коня с ластами и рыбьим хвостом. Но суть в том, что местный благотворительный комитет не может допустить, чтобы наследник древнего и славного рода проходил мимо.

– Дядя вполне справляется, – буркнул я.

– Да-а, – сладко потянулась ехидна. – Но адмирал Лусебрун оказался грозой не только морей и родственников. Обо всем имеет свое мнение и не стесняется его высказывать. Вот потому-то благотворительницы в один прекрасный момент и затребовали законного владельца герба и Туманного Озера. Солнышко, ты откуда тогда вернулся?

– Из экспедиции, разыскивавшей библиотеку Иоанна II.

– Вот. Ждали, как помнили – зашуганного растерянного ребенка, а явился молодой оборотень. Красивый, злющий, в пропахшей дымом походных костров куртке и с мечом. Ты говорил, тебя с тех пор больше не донимали?

– Да, но теперь, похоже, случилось нечто из ряда вон.

– Поедешь?

Я взглянул на Камиллу. Девушка придирчиво изучала взятый из миски пончик и, похоже, была всецело поглощена этим занятием.

– Придется. Не отстанут ведь. Заодно зайду в библиотеку – не дает мне покоя этот чертов знак.

– Плохо это, – задумчиво сказал Трэк. – В смысле, знак. У нас в общине священник говорил, что разум человека следует по начертанным линиям, словно путник по тропам. Если выбрать неправильную, можно погубить жизнь и душу.

– А еще что говорил?

– Что человек не должен ходить тропой колдовства. Пусть плюет на нечестивые знаки.

– В буквальном смысле?

– Не знаю, – растерянно ответил бородач. – Но ведь, когда хотят отвести порчу, трижды плюют через левое плечо?

Скаегеты многое помнят, даже не зная истинного смысла.

– Сольв, – прищелкнула пальцами Мокрида. – Думаю, нет нужды бежать в лес прямо сейчас, чтобы плюнуть на какую-то зеленую закорючку.

– Лучше на нее вообще не смотреть, – добавил Трэк.

Раздавшийся со стороны стола звон был тихим, но обернулись мы все. Камилла растерянно стояла над фарфоровыми осколками, белеющими в лужице разлитого какао. Поставила чашку мимо стола, бывает.

– Знак в лесу? – переспросила она. – Какой знак?

***

С утра мы с Мокридой отправились в Кортезьен. Она – на службу, я – вести переговоры с дамами-благотворительницами. Охранять Камиллу остался Трэк. Я почему-то вспомнил древнюю мудрость: друг – это тот, кому можешь доверить меч, коня и жену.

От благотворительного комитета я отделался быстро и без потерь.

Оказалось, что примерно через неделю Кортезьен посетит проездом ее высочество принцесса Маргарита. Готовится торжественная встреча с участием лучших людей округи. Вперед предполагалось выдвинуть красивого и представительного адмирала Лусебруна в парадном мундире.

Меня же попросили побыть где-нибудь подальше от берегов Узкого озера. Нет-нет, никто здесь ничего не имеет против соседа-оборотня, все чтят закон короля Адельстана, уравнявшего в правах всех своих подданных, но все же тот, кто наполовину волк, отнюдь не влетевшая в комнату бабочка, а тут десятилетний ребенок монарших кровей…

Послушав эти излияния минут пять, я заверил попечителей и благотворительниц, что сам не люблю всяческие официальные мероприятия, а бравый моряк – как раз тот, кто им нужен, и если дядя Сэульв не против, то так тому и быть.

Не скажу, что был отпущен с миром – сам ушел. Дел много, времени мало, а до Кардиса с его библиотекой, которая не в пример больше и богаче местной, путь неблизкий.

***

Я никогда не подаю нищим. Но когда вижу брошенных стариков, пытающихся быть чистыми, аккуратными, сохранять достоинство, меня охватывает жгучая жалость, смешанная со стыдом. Хотя в их беде и нет моей вины, но все же…

То же самое при виде бездомных животных.

Пес лежал возле афишной тумбы, прижимаясь к ней боком, будто надеялся хоть так обрести немного тепла. Тощий, облезлый, грязный до невозможности. Люди, идущие мимо, сторонились его, кто брезгливо, кто испуганно. А он даже не поднимал головы, только устало и покорно помаргивал карими глазами.

Через несколько домов дальше по улице я заметил лавку колбасника.

Наверное, выражение лица у меня было такое, что почтенный торговец решил, будто оголодавший оборотень явился его грабить. Во всяком случае, несколько сосисок он взвесил и завернул с рекордной скоростью, цену же назвал без обычных для этой братии размышлений и горестных вздохов.

Пес при моем приближении тяжело поднялся и отошел на несколько шагов. Остановился, глядя на меня все тем же безнадежным взглядом. «Извините, что помешал вам, просто я умираю».

Я отломил кусок сосиски и бросил бедолаге, но тот шарахнулся в сторону. Как видно, привык, что в него чаще летят камни, чем еда.

Потом настороженно принюхался. Бросился к лежащему на брусчатке розовому кусочку и разом проглотил его.

От следующей сосиски пес уже не шарахался. Ел жадно, торопливо, давясь. При этом не сводил с меня настороженного взгляда. Похоже, его часто приманивали только для того, чтобы ударить.

Говорят, что собака, выросшая на улице, никогда не привыкнет к дому. Но этот пес был в ошейнике.

Последнюю сосиску я, присев, подал барбосу на раскрытой ладони. Вытянув шею, он осторожно, по шажку, подбирался, поглядывая то на меня, то на угощение.

Люди, идущие по улице, теперь огибали нас двоих. Некоторые смотрели неодобрительно или с презрением. Одна тетка остановилась и раззявила было рот, но взгляд и кривая улыбка бойца серых отрядов затыкают и не таких.

Пес наконец решился подойти и взять сосиску. На ошейнике еще заметны были написанные синим химическим карандашом буквы: «Пи…». Пират? Пион? Пит?

Надо, когда буду в Кортезьене, постучаться к той доброй женщине, что живет возле библиотеки. Она может знать про какие-нибудь общества защиты животных. Или сама согласится приютить бедолагу. Все-таки у нее свой дом, а не съемная квартира…

У меня тоже есть дом. Только скоро он будет пустым. Там уже нет дяди Сэульва, Ахинея и кошки Головешки. Камилла уедет, Трэк и Мокрида вернутся к своим семьям. Только всеми брошенный Стефан, оборотень и бард, будет грустно взирать с портрета волчьими глазами.

Солевейг Лусебрун, ты действительно хочешь сделать это? Да.

Пес уже съел, вернее, проглотил последнюю сосиску и с надеждой обнюхивал мою ладонь.

– Вот что, Пират. Возможно, я буду не самым лучшим хозяином. Дома у меня вечный бардак, там, даже чтобы лечь спать, приходится расчищать место. Летом вообще мыкаюсь по палаткам в экспедициях. Но если хочешь, идем со мной. Миску с едой, кров, выгул и хоть какое-то внимание обещаю.

Я поднялся. Пес вскинул голову и неуверенно махнул хвостом.

***

Дверь в дом я трусливо открыл своим ключом. Не то чтобы действительно надеялся, что мы с Пиратом проскользнем в мою комнату, не замеченные госпожой Нильс, но хотелось хоть как-то отсрочить объяснение с квартирной хозяйкой.

Не вышло.

Госпожа Нильс, прямая и строгая, взирала с высоты лестницы.

– Сольв, вы решили завести собаку?

– Раз уж у меня нет семьи… – я покаянно развел руками, но почтенная дама мою неуклюжую шутку не поддержала.

– Я разрешу вам остаться до утра. Но я не могу позволить себе сдавать комнату владельцу собаки.

Любая псина – это грязные следы, шерсть, не на месте поставленные миски с едой и водой. Цоканье когтей по ночам, лай, когда приходят гости. Почтенная дама готова взять на постой вежливого молодого человека, который хоть и оборотень, но по нему не скажешь, в чем госпожа Нильс любит заверять своих подруг на воскресных чаепитиях. Но пустить в чистый, любовно убранный дом грязную уличную дворнягу? Нет, нет и нет!

– Хорошо, госпожа Нильс. Завтра я увезу собаку, а за вещами приеду в ближайшее время.

Возникла неловкая пауза. Пират нерешительно переступил с места на место, на идеально чистом светлом полу остались грязные кляксы.

– Госпожа Нильс, дайте мне, пожалуйста, швабру и тряпку. Я все здесь уберу.

Квартирная хозяйка величественно кивнула и удалилась, а вскоре принесла нужное.

– Подождите.

Во второй раз она вернулась со стопкой старых простыней и куском хозяйственного мыла.

– Воду можете согреть в ванной. В кладовке возьмите корыто.

– Спасибо, – сказал я в прямую гордую спину.

Госпожа Нильс не ответила.

***

С мытьем Пирата я провозился долго. Пса пришлось чуть ли не отстирывать, потом тщательно вытирать. Стоически вытерпев всю процедуру купания в корыте, он, выйдя в коридор, тут же отряхнулся – брызги полетели во все стороны, пятная светлые обои.

Пришлось наводить порядок не только в ванной.

Когда я наконец справился, тихонько заглянул на кухню, чтобы хотя бы выпить чаю. На столе стоял ужин для меня и большая жестяная миска, наполненная овсянкой, перемешанной с какими-то мясными консервами. Госпожа Нильс из своей комнаты не появлялась.

День кончился незаметно. Будь я один, еще мог бы попытаться успеть на последний паровик, но ехать куда-то с неприученной, тем более мокрой собакой – немыслимо.

Закрыв осоловело зевающего Пирата в своей комнате, я отправился на работающую допоздна почту. Дома у госпожи Нильс дальногрома не было, а тут скучающая за барьером барышня охотно протянула мне эбонитовую трубку и сама набрала названный номер.

Мне почему-то очень хотелось, чтобы на вызов ответила Камилла, но подошла Мокрида. Боевая подруга была не в духе. Поинтересовалась, где меня черти носят и когда наконец вернут домой, сухо сообщила, что в Туманном Озере все спокойно и хорошо, и разъединилась. Подозреваю, что Мокрида хотела сегодня поехать к Марку, но из-за того, что я не явился, осталась в имении. Неладно как получилось…

Про то, чтобы завтра ждали не меня одного, я сказать не успел.

Поблагодарив любезную барышню и попрощавшись, я вышел на улицу. От почты до дома нужно прошагать чуть больше квартала. Я уже подходил к узорчатой кованой калитке дома госпожи Нильс, когда меня окликнули:

– Господин Лусебрун! Прошу уделить мне немного внимания.

***

Вид у Александра Польна был как у рака, которого вытащили из кастрюли с кипятком и вместо блюда бросили обратно в реку. Красный, глаза выпучены, лицо выражает смесь паники и недоумения.

Думаю: «Какого черта?!» – вслух произношу:

– Чем обязан?

Рак объединился с кипящим котелком каши.

– Я позволил себе позвонить в Туманное Озеро, – пыхтит лингвист, – но вас там не оказалось. Пришлось побеспокоить вашего дядю. Адмирал любезно назвал этот адрес.

Зная нрав и привычки Сэульва Лусебруна, я догадался, что адрес у него вытрясла Бьянка. Мощную волну поднял лингвист. Чего ради?

– Я хотел поговорить о Камилле.

В одном из окон дома госпожи Нильс мигнул и погас свет. Любопытная старая дева сейчас наверняка прильнула к стеклу, пытаясь разглядеть, с кем это там общается ее теперь уже почти бывший жилец.

– Господин Польн, не стоит вести серьезные разговоры на улице. Если вы не против… – Я указал на подсвеченную фонарем вывеску паба «Щегол и зеркальце».

Замерзший в зюзю лингвист против не был.

***

Я знал, что хотя паб и работает сутки напролет, но пьяные дебоши и прочие непотребства тут не приветствуются и сразу пресекаются хозяином. Обычные ночные посетители «Щегла и зеркальца» – загулявшиеся влюбленные парочки и пожилые люди, страдающие бессонницей.

Сейчас за столиками сидело человека три.

Днем в заведении управляется большая дружная семья, а по ночам бдит один хозяин. Могучий, похожий на карточного короля (Трэк как-то не удержался и спросил – нет, не скаегет, просто нравится отращивать бороду). Он молча кивнул в ответ на приветствие, налил в два высоких бокала горячий, как лава, умопомрачительно пахнущий глинтвейн и снова вернулся к шахматной партии, которую разыгрывал с сидящим у стойки очкастым, похожим на седого филина, стариком.

Мы с Польном устроились за столиком в углу.

– Что вы хотели сказать, профессор? Что вам нужно от Камиллы?

– А? Что? – Польн отклеился взглядом от интерьеров «Щегла и зеркальца». – Я хотел узнать… Можно ли считать, что Камилла теперь… в некотором смысле мертва?

– Нет. А о том, что случилось, она сама довольно ясно вам ответила.

– Ох, – огорчился профессор. – Наверное, я очень обидел ее своим поведением, но, понимаете, когда после стольких лет встречаешь девушку, в которую был влюблен и которую считал погибшей, а потом вдруг узнаешь, что она… Господин Лусебрун, вы знаете, кто такие мореты?

– Знаю. Меня это не смущает.

– Ах, вот как… Тогда, если не затруднит, передайте Камилле, что я крайне сожалею о случившемся. Я бы и сам это сделал, но, к сожалению, вынужден завтра с утра уехать.

Любимая девушка. Считал погибшей. Не ожидал. Можно растеряться, испугаться, даже убежать. Позже раскаяться. Но почему тогда, Александр, Сандро Польн, сейчас ты здесь, а не в Туманном Озере?

Лучше встретить врага, который откровенно намерен тебя убить, чем труса. С первым хотя бы знаешь, что делать, защищаешься и нападаешь, а тут… Будто в сапог полилась мерзкая холодная болотная грязь. Трэк сказал бы: «Не пачкай руки».

– Профессор, что вы знаете о моретах?

Польн завертелся на стуле, будто сиденье под ним начало нагреваться.

– Это люди, умершие… Погибшие. И возвращенные с того света. Они усиливают колдовские способности хозяина. У морет есть свой разум, но они послушны, как маленькие дети. Не различают добра и зла, верят всему, что говорит патрон. Полностью подчинены ему. Морета не может скрыться от хозяина, тот всегда знает, где она, и, если позовет, та обязательно явится на зов.

– Что еще?

– Все.

Похоже, я осведомлен ничуть не хуже профессора-лингвиста. Если только спросить про загадочный знак в лесу. Камилла так и не вспомнила, почему упоминание о нем так ее пугает.

Я постарался как можно точнее изобразить на салфетке однажды увиденные закорючки и пододвинул свои художества Польну.

– Вы когда-нибудь видели такое? Знаете, что это?

Профессор бросил на рисунок один короткий взгляд и тут же, побледнев, схватил салфетку, смял ее и разорвал в клочки.

– Пожалуйста, попросите меня о чем-нибудь простом, безопасном и бессмысленном! Скорее!

– Полезайте под стол, – резко бросил я. Польн мне не нравится, я не понимаю его поведения, но позорить профессора прилюдно не хочется. Под стол можно нырнуть и за упавшей ложкой.

Лингвист некоторое время сидел с пришибленным видом и будто к чему-то прислушивался, но странные действия совершать не спешил.

– Вы ведь рисовали по памяти? И не знаете, что это? – наконец спросил он.

– Да.

– Это очень древний знак, подчиняющий волю увидевшего его.

– Откуда вы знаете о нем?

Польн настороженно огляделся. Все посетители паба, кроме старика-шахматиста, дремавшего у стойки, уже ушли. Хозяин накрывал на ночь клетку со щеглом, давшим название заведению.

– Моя бабка Агриппина, – прошептал профессор, наклонившись через стол, – была необычной женщиной. На бабушку-то непохожа, всю жизнь выглядела не по годам молодо. Женщин о возрасте не спрашивают, да и она любила напускать туману. Обеспеченная спокойная жизнь, хорошая наследственность, косметика, одежда, ухищрения алхимиков и знахарей – вот и сохранилась. Внуки? Следствие ранних родов в двух поколениях. Никто, собственно, и не знал, сколько ей было лет, когда она умерла. Нет, не умерла – сгинула. Отправилась в морское путешествие, а корабль потерпел крушение. Тело Агриппины не нашли. Теперь я не уверен, что ее нет на этом свете. Она любила рассказывать о прошлом, потому, наверное, я и увлекся старинной литературой. Но рассказы эти были странными! О Гильермо Змеином Герцоге, например, Агриппина говорила так, будто знала его лично. И теперь мне все больше кажется, что так и было на самом деле. Бабка многое умела. Я имею в виду то, что недоступно простым людям. Но меня больше интересовали ее, как я тогда думал, сказки, а вот Алика, старшего, любимца, она учила. Они постоянно переглядывались, многозначительно кивали друг другу, куда-то ездили. Но однажды Агриппина позвала нас обоих. Открыла какую-то старую книгу и велела посмотреть. А потом мы поняли, что оба вымыли уши и нарядились в парадные костюмы. Мы с братом ненавидели эту одежду, а мыть уши для нас было чистым наказанием. А тут сами, добровольно. И главное, ни я, ни Алик не помнили, как это произошло. Агриппина расхохоталась и сказала, что все дело в знаке, на время лишающем человека воли. Рассказала нам о нем подробно, показала, как чертить безопасно для себя, глядя в зеркало. Я испугался, а Алику это понравилось. Я потом несколько раз видел, как он усердствует. Применял брат знак или нет, я не знаю. Агриппина говорила, что лучше не делать этого без крайней нужды: кто-то может заподозрить неладное, узнать.

– Увиденный знак заставляет выполнить только один приказ?

– Да, но любой. Надо, когда знак будет у человека перед глазами, велеть ему что-то, или чтобы все нужное было написано рядом заранее. Но если зачарованный услышит прежде что-то еще, хотя бы даже простую просьбу или предложение, он сделает это, а знак потеряет силу.

Камиллу, сдается мне, не только зельями опаивали.

– Скажите, профессор, был ли рядом с вашей бабушкой человек, с которым она не расставалась?

– Мой дед. Агриппина стремилась ко всяческим удовольствиям, ни в чем себе не отказывала, легко тратила на прихоти огромные деньги, даже, поговаривали, любовников заводила, а муж все терпел. Очень любил жену. Говорили, что в молодости она спасла ему жизнь.

Только прежде сама убила.

– Сейчас он уже умер?

– Погиб. Тоже был на том корабле.

Агриппина была много умнее и хитрее дуры Кикель. Аккуратно, не жадничая и не наглея, пользовалась чужими силами, поддерживая свою молодость и красоту, а потом вовремя ушла, заодно избавившись от исчерпавшего себя или просто надоевшего мужа-мореты. Сейчас живет где-то припеваючи, под новым именем и с новой жертвой, которой тоже якобы спасла жизнь. Современница Гильермо Змеиного Герцога…

– Когда вы в последний раз виделись с братом? Знаете, где он сейчас?

– Нет. В последний раз встретил Алика там, на раскопе. Я был влюблен в Камиллу, а у нее был роман с моим братом. Ему вообще все в жизни удавалось легче и лучше. Когда они вместе уехали на практику, я не выдержал, устремился следом. Хотел поговорить с Камиллой. А увидел Алистера. Он шел откуда-то, весь перемазанный в земле, руки испачканы углем. Заметив меня, закричал, чтобы я убирался. Я уехал, а после узнал, что в тот же вечер… После, как мы считали, гибели Камиллы Алик попросил родителей отправить его за границу. Велел всем говорить, что сломал ногу, требовалось особое лечение. А потом начали случаться несчастья с ребятами из его группы. С теми, кто спасся из того захоронения. Моя семья поспешила уехать. Алистер почти сразу перестал нам писать.

В том, что родители, опасаясь за своего ребенка, знакомые которого погибают при странных обстоятельствах, хотят увезти чадо подальше, нет ничего необычного. Но чего на самом деле боялись Польны? И Алистер ли бросил писать первым? Колдун в доме – это не золотая рыбка в аквариуме.

– Господин Лусебрун, – нарушил мои размышления Польн. – Что вы собираетесь делать с Камиллой?

Похоже, лингвист решил, что я сам лезу в новые хозяева мореты.

– Камилла будет жить в Туманном Озере как гостья, пока сама не решит покинуть мой дом.

– Но ведь она теперь… нежить?

Я отпил остывшего глинтвейна и очень медленно и осторожно поставил бокал на стол.

– Благодарю за правду, господин Польн. Если бы сейчас были приняты дуэли, я бы вас вызвал.

Глава 13

Дом госпожи Нильс был тих и темен. Пробираясь без света, я чуть не споткнулся о Пирата, лежащего на пороге комнаты. Пес тут же вскочил и завилял хвостом. Потрепав нового друга по холке, я сунул ему завалявшийся в ящике стола тысячелетний пряник. Раздался громкий хруст, и окаменевший реликт был уничтожен.

Спать не хотелось, но и делать что-либо, даже читать, тоже. Я забрался под одеяло, лежал, разглядывая в свете фонаря за окном ставший уже привычным потолок. Как странно: я вижу его сейчас в последний раз…

Послышались звуки какой-то возни, и Пират запрыгнул на кровать. Взглянул на меня вопросительно и, свернувшись кренделем, улегся, чуть придавив мне колено.

В изголовье меч, в ногах собака. Жену пристроить некуда. Помру холостым.

***

Утром меня разбудил незнакомый звук. Пират топтался у двери, нерешительно оглядываясь через плечо. Ах да, собаку нужно выгуливать.

Вместо поводка пришлось приспособить собственный ремень, прицепив его к ошейнику. Длины категорически не хватало. Хорошо, что по причине раннего часа улица была пуста, некому удивляться моей изламывающейся под невероятными углами фигуре. Хотя гуляли недолго – сил у Пирата еще было недостаточно.

В ожидании завтрака (щедрая госпожа Нильс снова решила накормить и меня, и псину) я взял с тумбочки в прихожей адресную книгу и нашел координаты ближайшего ветеринара, а также магазина, где продают всяческую собачью амуницию.

Закончив трапезу, мы с госпожой Нильс молча сидели напротив друг друга. И вдруг я понял: пора уходить. Девять лет, с тех пор, как, окончив школу, приехал в Кардис, я возвращался в этот дом. А теперь – все. Я еще появлюсь здесь, чтобы забрать вещи, но этот этап моей жизни завершен.

Когда я с рюкзаком за плечами, закатанным в плед двуручником в одной руке и с бельевой веревкой, привязанной к ошейнику Пирата, в другой спустился из своей комнаты вниз, госпожа Нильс по-прежнему сидела на кухне за столом.

Хотелось как-то поблагодарить ее, ведь квартирная хозяйка неизменно была добра ко мне, но слова, как всегда, не находились.

– До свидания, госпожа Нильс. Спасибо. Извините.

Поднявшись, пожилая дама промокнула глаза салфеткой и, протянув ко мне руку, сотворила знак, оберегающий от бед.

***

На наше с Пиратом счастье, приемная звериного доктора и магазин, торгующий всяческой собачьей «сбруей» и прочими необходимыми предметами, размещались в одном доме. Иначе туго бы нам пришлось. Пес быстро уставал, не на руках же его тащить? Вот вверх по лестнице пришлось.

Врач сдержанно удивился, что столь любимая и ухоженная с виду (вымытая и расчесанная) собака доведена до такой степени истощения. Еще больше изумило его то, что наше с Пиратом знакомство состоялось только вчера.

Сознаюсь честно: мне было очень страшно. Гораздо хуже, чем в прежние годы, когда смотрел, как готовят инструменты, чтобы зашивать мои раны. Но доктор вынес утешительный вердикт: пес молодой, все кости целы, зубы в порядке. Если хорошо и правильно кормить, заботиться, обеспечивать посильную нагрузку, прогулки – в скором времени получится царь-собака. Только для начала нужно сделать необходимые прививки.

– Подержите его, – велел доктор, снаряжая шприц. – Зафиксируйте голову. Вторую руку вот так, поперек груди.

Я обхватил Пирата, притиснул к себе, ощущая, как испуганно бьется собачье сердце, и вдруг, для самого себя неожиданно, наклонился, прижался лбом к покрытой шерстью головенке, зашептал в бархатное ухо что-то успокаивающее, обнадеживающее.

– Ну вот и все, – сказал доктор. – Молодцы. Сейчас запишу вам рекомендации по уходу, и можете идти. В доме собаку держать будете?

– Да.

Спустившись на первый этаж в небольшой магазинчик, мы с Пиратом азартно, но придирчиво выбирали поводки – короткий и подлиннее, ошейник (попрошу Трэка и к нему прикрепить табличку с координатами Туманного Озера), особые устойчивые миски с тяжелым дном. Приглянувшуюся лежанку я сейчас утащить был не в состоянии, придется заехать за ней специально.

Ветеринар выдал мне подробные рекомендации, чем и как кормить Пирата, но в лавку, торгующую съестным, меня с дворнягой вряд ли бы пустили. Ничего, в Туманном Озере наверняка есть запас мяса, круп, овощей и творога.

Зато накупил всяческих специальных собачьих вкусностей, они заняли все свободное место в рюкзаке.

Снарядившись подобным образом, мы наконец отправились домой. Пират в новом ошейнике и на поводке гордо шествовал рядом со мной. Вот я и завел собаку.

***

Я стоял на пороге родного дома. Пират, спрятавшись за меня, настороженно выглядывал из-за колена, а Трэк, поглаживая бороду, задумчиво смотрел на нас.

– Насовсем? – спросил скаегет, кивнув на собаку.

– Насовсем.

– Кормить чем будешь?

– Кашей с мясом и овощами, но без соли.

– Это хорошо, – одобрил Трэкул и хотел сказать что-то еще, но тут в прихожей появилась Камилла.

Мирный, даже робкий Пират изменился мгновенно. Вырвав поводок, одним прыжком оказался между мной и девушкой, вздыбил шерсть вдоль хребта, зарычал.

Собаки чуют зло. Когда однажды сводный отряд наемников подрядили в помощь чернецу, отправляющемуся разыскивать лежку ядсов-трупоедов, многие удивлялись, зачем святой брат тащит с собой какую-то дворняжку. Мелкая такая была собачонка, всю дорогу продремала на руках у хозяина. Однако стоило приблизиться к ничем не примечательному песчаному холму, находившемуся в стороне и в достаточном отдалении от разоренного нежитью погоста, как шавка оживилась. Соскочила на землю и, аж подпрыгивая от возбуждения, принялась облаивать вроде бы абсолютно гладкий и ровный склон.

Ядсов из-под песка полезло порядочно. Собачка предусмотрительно отбежала подальше, но, стоило нам порубить всю нежить в кисель, вернулась к хозяину и снова невозмутимо устроилась у него на руках.

Мне запомнились два белых пятна на острой черной мордочке, прямо над глазами. У Пирата такие же.

Я не успел перехватить рванувшегося к девушке пса. Камилла ахнула и отшатнулась, выронив перевязанный шпагатом пакет. Именно он и стал жертвой собаки. Не обращая на морету никакого внимания, Пират яростно облаивал неодушевленный предмет.

– Что там? – недоуменно спросил Трэк. – Крыса, что ли, внутри?

– Откуда это вообще взялось? – Я пытался успокоить негодующего Пирата. – Камилла?

– Нашла на крыльце минут пятнадцать назад. Там на обертке мое имя.

– Не вскрывала?

– Нет, естественно.

– До этого кто-нибудь выходил?

– Ходили туда-сюда, – проворчал Трэк. – Ничего на крыльце не было.

– Подержи! – Я не глядя сунул волочащийся за Пиратом поводок Камилле и выскочил на улицу.

Отбежав от крыльца на десяток шагов, рухнул ниц, поводя над землей черным волчьим носом. Посылка может быть обработана чем-то, скрывающим запах, к тому же неизвестно, как Пират прореагирует на резкую метаморфозу, произошедшую с новым хозяином. А на снегу следы еще сохранились. Надо только расплести их, выделить лишние, не принадлежащие тем, кто живет в доме.

Есть! И ведь знакомые. И с расстояния чуть большего доносится слабый запах бензина. Подъезжать на самоходных санях близко к дому наш злодей не решился, подобрался пешком.

Я вернулся в дом. Там ничего не изменилось. Только Пират больше не рвался атаковать нехорошую посылку, а сидел, прижавшись к коленям Камиллы, а морета гладила пса по голове.

– Роман с продолжением, часть очередная? – мрачно спросил Трэк.

– Он самый.

Я быстро рассказал своим о событиях и открытиях последнего времени.

– Мокрида где?

– В Кортезьене.

– Придется вскрывать без нее.

– Только давай на улицу выйдем.

Осторожно, будто сверток мог разлететься на куски, мы вынесли его из дома и положили на дровокольную колоду. Натянув толстые перчатки, я обследовал презент.

– Не смотрите.

Узелок на шпагате самый простецкий, «дерни за веревочку». На оберточной бумаге действительно написано имя Камиллы. Любопытство кошку убило… Принесший пакет на это и рассчитывал.

В свертке оказалась книга. «Змеиная поэма» Гильермо Гарраса.

Присев рядом с дровокольной колодой, я начал осторожно поднимать обложку. Знакомые закорючки, самый краешек знака.

– Не смотрите! – повторил я.

Крышка коленкорового переплета упала обратно.

– Трэк, тащи какой-нибудь мешок. Появится Мокрида, будем решать, что делать. Камилла, это…

– Я знаю, – тихо ответила девушка. – Алик… Алистер Польн очень любил «Змеиную поэму».

***

Звонок дальногрома, донесшийся из недр дома, разрушил мрачное молчание, замораживающее кухню, где все мы собрались.

Голос у Руби, младшей дочери Трэка, был встревоженный и какой-то запыхавшийся.

– Сольв? Здравствуй. Папа у тебя? Можешь его позвать?

Трэк, мгновенно оказавшийся рядом, слушал долго и молча. Только перед тем, как повесить трубку, сказал:

– Я разберусь.

Повернулся ко мне.

– Сольв, у меня дома неладно. Руби из школы прибежала, говорит, с Эсми что-то случилось, упала, что ли, на ногу наступить не может. Петра сейчас к ней помчалась.

– Немедленно поезжай домой.

– Но тут…

– Трэк, там твоя семья.

Ровно через десять минут скаегет покинул Туманное Озеро. Если я о чем-то жалел, то лишь о том, что не могу сейчас отправиться с другом, чтобы как-то помочь его жене и дочерям.

Как только за бородачом закрылась дверь, снова зазвонил дальногром.

– Сольв! – рявкнула Мокрида так, что рожок аппарата жалобно тренькнул. – У вас там все в порядке?

– Трэк уехал в Кардис, Эсми ногу повредила.

– Как не вовремя! Уехал, в смысле. В целом что?

– Живем.

– Продолжайте в том же духе! Один из клопов, что проходят по делу о запрещенных зельях, только что выдал интересную информацию. Всем все-таки заправляла ваша Кикель! А этот мерзавчик решил ее малость пошантажировать, начал шпионить. Что выяснил: к этой слишком хорошо сохранившейся красотке захаживал один человек. Оно б и ладно, их дело личное, но именно после его визитов шайка шалила так, что потом ничего не помнила. Наш грибок однажды умудрился подслушать, как Кикель называла любовника Аликом.

– Алистер Польн?

– Ты откуда знаешь? – удивилась Мокрида.

– Вчера разговаривал с его родным братом.

– Тьфу, семейка! – возмутилась боевая подруга. – Один другого краше. Мы с Марком едем в Кардис, попытаемся добыть ордер на задержание этого Алика. К Стензальтычу заодно загляну. А вы сидите тихо, дверь никому не открывайте. Ясно?

– Да.

– Сомневаюсь. Дай трубку Камилле.

Не знаю, что старая подруга говорила новой, но никогда прежде не видел я, чтобы человек слушал человека со столь широко распахнутыми от изумления глазами. Спросить же у Камиллы, что же она такое узнала, мне не позволила гордость.

– Пирата устроить надо, – буркнул я, когда девушка осторожно положила рожок дальногрома на подставку. – Покормить, воду поставить.

– Я помогу.

***

Заглянул бы кто в Туманное Озеро несколько часов спустя, увидел бы любопытную картину. Два считающихся разумными существа ползают по полу на четвереньках, а классического вида дворняга благосклонно наблюдает за ними, развалившись в кресле. Странно? Мы всего лишь ищем наиболее удобное место для лежанки Пирата.

– Скорее всего, он захочет уюта и защищенности, – говорит Камилла, толкая перед собой сложенный в несколько раз старый плед. – Тогда ему понравится под столом. Но с другой стороны, бывший бродячий пес наверняка привык быть настороже, значит, нужна свобода, хороший обзор.

– Камилла, у тебя была собака?

– Нет. – Девушка замерла над пледом, глядя прямо перед собой. – Очень хотела завести. Много читала, готовилась. Но не успела. Наверное, к лучшему. Как бы она была, после того, как я…

Камилла оставила импровизированную лежанку и со вздохом села на пятки. На меня по-прежнему не смотрела.

– Я сейчас все больше вспоминаю дом, детство. Родители не запрещали взять щенка. Просто говорили, что раз уж заводишь живое существо, то заботься о нем. Для этого самой прежде надо вырасти. А потом Алик был против собаки.

Нервные пальцы принялись перебирать бахрому пледа.

– Он вообще не терпел животных. А я любила Алика. Я по натуре прилипчива и безвольна. Кикель правильно выбрала жертву.

– Камилла, что случилось на раскопе?

Тихий вздох.

– Я говорила правду. Мы приехали на практику. Я так радовалась. Потому, что могла побыть с Аликом. А еще… Сандро, его брат, он учился на филологическом, был в меня влюблен. Мне было его жалко. Думала, не увидит месяц – и все пройдет. И сама отдохну от его вздохов и восхищенных взглядов. На следующий вечер после приезда Алик сказал, что нашел вход в древнее захоронение, пригласил посмотреть. Я согласилась. Хотела, чтобы мы пошли вдвоем, но Алистер заявил, что без старших нельзя, надо позвать Кикель, куратора. Когда отправились за ней, встретили наших ребят. А потом, в усыпальнице… Алик закричал, что опасно, он заметил над входом предупреждающую надпись, дернул меня за руку…

– Ты видела надпись?

– Мельком. А дальше – темнота. Очнулась я в Пиме. Моретой.

– Ты встречалась с Польном после всего этого?

– Нет. Говорили, что родители увезли его за границу.

– Кто говорил, Кикимора? Когда рассказывала, как погибли твои однокурсники?

– Да.

– Когда ты нашла записку с приказом, все же узнала почерк?

– Трудно было не узнать. Нисколько не изменился, такой же, как был прежде. В других записках. До всего…

– Про духа из упокоища ты придумала, чтобы не начали искать живого человека? Соврала, не хотела называть имя, потому что любишь… Того, кто на самом деле виновен во всем?

– Любила. И не могла поверить.

Узор сплелся окончательно. Омерзительная паутина человеческой жадности, подлости и предательства.

Снова зазвонил дальногром. Министерство!

На этот раз вызывал Трэк.

– Сольв?

– А кто ж иной? Ты где находишься? Почему голос как из бочки?

– Дома. Сам откуда прибежал, что дышишь через раз? Все спокойно?

– Да! У вас как? Что с Эсми? К вам Мокрида собиралась, может, даже с Марком.

– Заходила. Сольв, у нас дело – ерунда. Эсми у какой-то подружки туфли поносить взяла, на высоченном каблуке. И ногу в них свернула. Будет теперь неделю на костылях форсить. – Трэк говорил вроде сердито, но в голосе все равно слышалась теплота. – Сидит сейчас на подушках, фасоня, весь класс примчался посочувствовать и посмотреть. Руби завидует – такая популярность. Я Эсми из школы на руках принес. Врач приходил, потом Мокридка забегала, смотрела, говорят – ничего страшного. Но я вот только сейчас освободился.

Друг нерешительно замолчал.

– Трэк, у нас все нормально. Пиратом занимаемся. Оставайся с семьей.

– Ладно, до завтра. Мои привет передают.

– Взаимно.

– Солевейг, – Трэк замялся, как-то неуверенно запыхтел в трубку. – Ты, главное, Камиллу от себя не отпускай. А завтра мы с Мокридой приедем.

– Поучи наемника! Пока мы вместе, мы непобедимы. Будь, брат!

– Сам будь. Пирату кашу свари. С мясом и овощами.

Я положил трубку дальногрома, улыбаясь.

Из моей комнаты донесся протяжный вой.

***

Пират сидел на хвосте и, задрав морду к потолку, голосил, как по покойнику. Камилла, прижимая пальцы к вискам, стояла рядом.

– Что случилось? Пират, тихо!

– Он зовет меня.

Девичье лицо бледно в синеву, янтарные глаза наполнены слезами. Никогда прежде не приходилось мне видеть подобного отчаяния.

– Я должна идти.

– Никуда я тебя не отпущу.

Обхватив девушку за плечи, я усадил ее рядом с собой на край кровати. Для верности поймал свободной рукой мокрую от слез ладошку. Надеюсь, не сделал больно, оборотень неуклюжий.

Пират тихонько подобрался с другой стороны, лег.

– Камилла, это Алик… Алистер Польн?

Не ответила, только всхлипнула. И вдруг почти упала мне на плечо, запрокинув залитое слезами лицо.

– Солевейг, я все равно уйду. Не выдержу. Так болит голова… И воздуха нет. Я не хочу идти, но он заставит меня.

– Ведунья, ты не должна быть ничьей рабыней или игрушкой.

Я притянул Камиллу поближе к себе, и она уткнулась лицом мне в грудь. Девушка дрожала. Я сам уже почти чувствовал ее боль. Добраться до Польна, остановить его любой ценой. Но как быть с Камиллой? Трэк и Мокрида прибудут сюда только утром, а до тех пор морета такой пытки не выдержит.

– Камилла, если я сейчас уйду, ты сможешь…

Горячие пальцы судорожно стиснули мою ладонь.

– Нет. Убегу, как только ты выйдешь за порог. Даже если запрешь меня, найду способ вырваться. Не покидай… Или возьми с собой.

Легко сказать «возьми с собой». Взрослая девушка не рукавица, чтобы сунуть ее в карман и не беспокоиться. У нас в серых отрядах случались контракты на охрану и сопровождение людей, но действовали всегда как минимум втроем, привычно смыкая строй и по необходимости переиначивая порядок. Кто-то выходит вперед сражаться, кто-то присматривает за подопечным, чтобы не случилось так, что, пока идешь в лобовую атаку, вражина проскользнул за спину и взял заложника. А то сам спасаемый бросился наутек – или к тебе, ища еще большей защиты.

Да и то, что Камилла пребывает в полуобморочном состоянии… Отнести ее на руках, сложить к ногам Алистера Польна и надеяться на то, что колдун отвлечется и я смогу сразить его одним ударом по кумполу?

Камилла снова болезненно вздохнула.

– Солевейг, отпусти. Или пойдем скорей. К охотничьему домику. Чем ближе к нему мы подберемся, тем мне будет легче.

***

Камиллу я одевал сам, будто куклу. Сапожки, шапочка, пальто. Только когда приладился застегивать пуговицы, девушка раздраженно отпихнула мои руки.

– Это можно сделать и на улице! Пойдем уже!

Пират настороженно выглядывал из комнаты, но с нами идти не рвался. Уже хорошо.

Также остался дома и мой меч. В прежние времена я взял бы кацбальгер, наплевав на все законы и уложения, запрещающие частному лицу идти на другого подданного короля Августа VIII с боевым оружием, но сейчас верный кошкодер лежал в комнате затупленный, годный только для показательных поединков на турнирах. Его время прошло.

Камилла оказалась права. Хоть она и отказывалась от того, чтобы я нес ее на руках, говорила, что, чтобы понять, что происходит, она должна идти сама, а все же ноги ее держали плохо. Девушка почти висела на мне, однако, когда выбрались на дорогу, ведущую к лесу, боль потихоньку начала ослабевать и сил прибавилось.

Вдоль тропы, уходящей в густой ельник, тянулись следы от полозьев самоходных саней. Вкусы двух братьев во многом совпадают.

– Солевейг, там, впереди?..

– Охотничий домик. Совсем близко.

– Я чувствую, – вздохнула Камилла. – Сейчас я готова бежать к нему бегом.

Дверь в охотничий домик была приоткрыта. В книжке можно было бы написать, что она как будто ехидно усмехалась или хищно скалилась, но это была просто не до конца закрытая дверь в старую постройку.

Ощутимо тянуло запахом горящих свечей. Колдун готовился к очередному ритуалу. Пижон вы, Алистер Польн.

По-хорошему надо было бы осмотреть все вокруг и попытаться выяснить, что может быть внутри дома. Затем попытаться выманить или даже выкурить кудесника на открытое место. Но в одиночку я это сделать не смогу. Скинуться волком? В таком случае я управлюсь гораздо быстрее и проще. Но куда девать Камиллу? Оставить снаружи? Нет. Если попадем в ловушку, станем выбираться вместе, а так девушка останется безо всякой защиты. Как же мне не хватает Трэка и Мокриды!

– Он здесь, в доме. Велит подняться на второй этаж.

– Камилла, постарайся все время держаться у меня за спиной. Ничего не делай, пока не скажу. Если толкну – падай. В доме могут быть эти проклятые знаки, подавляющие волю. Закрой глаза, я буду вести тебя. Только постоянно говори со мной. Проси сделать какую-нибудь ерунду – притопнуть, поднять руку, дернуть себя за косу. Если я увижу знак, это поможет разрядить его.

Девушка понятливо кивнула.

– Ничего не бойся.

Холодные пальцы – забыл о варежках, балда! – сплелись с моими.

– Солевейг, ты только береги себя.

Глава 14

В представлении народа наемники любую дверь вышибают пинком. Этим и пользуются всякие нехорошие личности, оставляющие сюрпризы прямо на пороге. В действительности же, если нет иной возможности, кроме как просто разрядить ловушку на себя, расчищая дорогу основным силам, ко входу бойцы серых отрядов суются крайне осторожно.

Но в охотничьем домике за порогом все было чисто. Естественно: Алистер Польн рассчитывал, что Камилла прибежит одна, в невменяемом состоянии, а ему нужно было захватить морету, а не убить ее… во второй раз.

Весь первый этаж представлял собой один большой зал. Колдун не удосужился убрать пыль и паутину, зато щедро намалевал на полу и стенах всяческие закорючки и где только можно понаставил горящих свечей. Лестница же, ведущая наверх, была погружена во тьму.

Все сильно смахивало на дурацкий спектакль про борьбу добра со злом, на который меня однажды затащила Мокрида. Там вампир на крыльях летучей мыши должен был спикировать откуда-то с высоты, но трос за что-то зацепился, и густо намазанный белилами бедолага в развевающихся черных одеждах какое-то время покачивался и крутился над сценой.

– Нам надо подняться наверх, – повторила Камилла.

Рука ее дрожала, но больше девушка ничем не выдавала свои страх и волнение. Зря она говорит про себя, что безвольная и трусиха. Была б таковой, давно бы уже висела на мне тряпкой и ревела в голос, требуя немедленно защитить, устранить, позаботиться и посочувствовать.

Мы осторожно пробирались к лестнице. Теперь можно было бы придумать что-нибудь, что заставит Польна спуститься вниз, но зал, уставленный горящими свечами, не лучшее поле для эпической битвы. Достаточно опрокинуть одну, чтобы начался пожар.

Камилла исправно давала мне указания: хлопнуть себя по плечу, приставить ладонь козырьком ко лбу, дернуть за пуговицу. Тихий, на уровне шепота голос звучал в такт шагам.

– Поцелуй меня.

– Что?

Старая половица громко скрипнула под каблуком, и я не разобрал слов Камиллы.

– Помаши мне, – быстро и совсем тихо ответила девушка.

– Уже прощаетесь?

Он стоял в конце коридора у открытого окна и насмешливо разглядывал нас. Мужчина, вступивший в пору зрелости, но еще даже не думающий о старости. Красивый. Нисколько не похож на брата. Но по Сандро Польну видно, что он и в юности был толстячком-тюфячком, а Алистер, он другой. Сильный, умный, успешный, уверенный. Так же, как Кикель, обеспечивающий себе хорошую жизнь за счет Камиллы.

Одна из способностей оборотней – не переходя в трансформу, повторять движения животных. Оттолкнув Камиллу к стене, я распластался в длинном волчьем прыжке. Ни когтей, ни клыков. Я не собирался убивать Алистера Польна, – пусть по закону ответит за все содеянное, – только обезвредить гада. Но мало тому не покажется.

Я натолкнулся… нет, не на препятствие. Словно мощный порыв встречного ветра ударил меня в грудь, отшвырнул назад, впечатал в стену и продолжал давить. Что-то хрустнуло: не то дерево, из которого построен охотничий домик, не то мои ребра. Скорее второе, приют звероловов сложен из толстых надежных бревен. Я ничего не чувствую, но от магического удара тело первым делом немеет, боль приходит позже.

Это адски трудно, но я все же заставляю себя сделать судорожный вдох, буквально пропихиваю воздух в сжатые легкие. А потом, на выдохе, отталкиваюсь ладонями и всем телом от стены. Ощущение такое, будто пытаюсь подняться из могилы, отодвинув присыпанную землей каменную плиту, но в конце концов удается. Становится легче. Мокрида говорила, что по крайней мере треть ощущений от магического удара – наши собственные представления о масштабе бедствия. Достаточно сопротивляться, идти наперекор, и можно одолеть вражью силу.

Ноги, однако, держат меня плохо. Валюсь на пыльный пол.

Хочется здесь и остаться, свернуться клубочком, пережидая боль и удушье. Но нельзя.

Что с Камиллой? Стоит дальше по коридору у противоположной стены. И глядит, глядит на меня широко распахнутыми глазами. Я ведь говорил ей – не смотреть!

Фигура Алистера Польна заслонила Камиллу. Здоровый, черт. И взирает на меня как на упавший бутерброд, на котором его к тому же угораздило поскользнуться.

– Зря ты посягнул на то, что принадлежит мне, звереныш. Гильермо Гарасса быстро расправлялся с такими, как ты. Но, с другой стороны, будет забавно увидеть воочию, как умирали неугодные Змеиному Герцогу.

В руке Алистер Польн держит трость. Изящное движение кисти – и деревянные ножны падают на пол, а у меня перед глазами оказывается хищное жало рапиры.

– Жаль, что сейчас холодно. Живая разъяренная змея доставила бы больше удовольствия. Но яд на клинке тоже сгодится. Камиллу пришлось душить скатанной курткой. Это было противно и неэстетично. Ты готов завершить свою жизнь в муках? Впрочем, если даже нет…

– А может быть, вы предоставите мне право самому выбирать свою смерть?

Алистер Польн смотрит на меня и недовольно кривится. Неудобно лежу, подняв и выставив обтянутое плотной курткой плечо. Тут у нас не солнечная Ланклона – острие рапиры, чтобы добраться до тела, должно пройти сквозь несколько слоев ткани. Так весь яд сотрется. Лучше бить в грудь, где куртка распахнута.

Польн примерился пнуть меня под ребра, чтобы развернуть. Не знал, дурила, что стоять рядом с поверженным противником на одной ноге не рекомендуется.

Подсечку провожу как на тренировке – враг валится мешком.

Дотянувшись, хватаю отброшенные ножны и поднимаюсь на ноги.

Однако Польн тоже успевает вскочить. Пусть у меня больше опыта, но у моего противника – сил и здоровья.

Он сам шипит, как змей, делает в мою сторону пас растопыренной пятерней и… Ничего. Нерасчетливо потратил силушку на зов и в первой атаке. Надеется взять у мореты?

Однако что-то у колдуна не получается.

– Камилла, подчиняйся мне! Отдай!

Та стоит, белее снятого молока, прижимаясь к стене, и медленно, но решительно качает головой. Одним богам ведомо, что стоит морете не подчиниться воле хозяина, а Камилла делает это. Спасибо, милая, продержись еще пару минут.

Трость-ножны, как клинок, в боевую позицию и подшаг к противнику. Польн грозно взмахивает рапирой, но он носил скрытое оружие для форса, а для меня фехтование было одним из способов зарабатывать на жизнь, а иногда и сохранить оную.

Отбить отравленное острие, ловким финтом выдернуть оружие из руки врага, на обратном движении ткнуть в солнечное сплетение, а когда злодей-неудачник согнулся пополам, провести захват. Тот самый идеальный бой, когда все решается в три движения. Ладно, в четыре.

Был у нас в серых отрядах умелец, легко и аккуратно укладывающий отдохнуть охрану и часовых. Я как-то попросил научить.

Тот же пластун показал, как при помощи одного ремня увязать человека «колбасой».

Камилла по-прежнему стояла у стены. Смотрела на меня, а не на бывшего возлюбленного.

– Вниз, быстро!

Девушка не то шагнула, не то шатнулась мне навстречу.

Я сейчас тоже не гожусь для марш-броска. Продлись поединок несколькими минутами дольше, еще неизвестно, чем бы закончился. Обхватив друг друга, поддерживая и в то же время опираясь, поковыляли мы к лестнице.

– Камилла, закрой глаза. Знаки.

Внизу мне очень не понравились два обстоятельства: запах и звук. Будь я проклят, если здесь не пахнет дымом и не раздается характерное потрескивание.

Быстро оглядываюсь. О черт! Это все-таки случилось!

Догорели ли несколько свечей до конца, упали ли, когда стены дома сотрясались от колдовского удара, но сейчас в углу разгорался небольшой пока, но достоверный костерок. Вот пламя с любопытством лизнуло нарисованный на полу знак. И тот сам вспыхнул.

Огню понравилась новая забава, он потянулся к прочим художествам.

Испуганно ахнула Камилла. Не удержалась-таки, посмотрела.

Волоча за собой девушку, я изо всех оставшихся сил устремился к двери.

Хвала небесам, охотничий домик окружала довольно большая поляна, засыпанная глубоким снегом, а ветра в этот день, вернее ночь, не было. Иначе елкам пришлось бы худо.

Камилла рвалась из моих рук:

– Там Алик! Сгорит!

– Оставайся здесь!

Я толкнул ее слишком сильно и грубо, девушка уселась в сугроб. Но сейчас было не до куртуазности. Старый дом мог вспыхнуть в любой момент, а каким бы негодяем ни был Алистер Польн, казни на костре он не заслуживал.

Едва переступив порог, я понял, что дело плохо. Огонь решил взяться за старый дом всерьез. Путь к лестнице еще свободен, но что тут будет твориться через некоторое время, когда я спущу Польна?

Я торопился как мог, но тело было против. Болели кости и мышцы, дыхание прерывалось. Ухватившись за перила, я зашелся в приступе кашля. Во рту появился противный солоноватый привкус.

Утершись рукавом, я принялся карабкаться вверх по лестнице. Не могу вот так просто упасть и сдохнуть, гордость и упрямство не позволяют.

Польн по-прежнему валялся на полу мешком. Так лучше. Я не церемонясь ухватил духовного наследника Змеиного Герцога за ноги и поволок к лестнице, как черт грешника.

Опоздал. Пламя уже игриво запрыгнуло на нижнюю ступеньку.

Мои плечи и руки вовсе не обрадовались тяжелому, как гроб, креслу, которое я, подняв рывком, обрушил на оконный переплет. Как прореагировали на это ребра, лучше не говорить. И не думать. Не до того сейчас.

Выбив локтем остатки стекла, я подтащил тушку Польна к окну, приподнял и выпихнул в проем. Второй этаж, внизу снег, тело расслаблено – убиться злыдень не должен. Теперь пора спасать себя. Я уже слышал шум поднимающегося по лестнице огня.

В клубе помимо того, чтобы оружием звенеть, мы учились еще многому, в том числе безопасно прыгать с высоты.

Я протиснулся в оконный проем, замер на минуту, прикидывая, как бы сигануть, чтобы не приземлиться на Польна. Это меня и подвело. Старое дерево хрустнуло под каблуком, подалось, я не спрыгнул, а свалился вниз.

Приземлился как кот – на четыре лапы. То есть на руки и колени. Локти подломились, и я еще хорошенько приложился лицом о замерзшую землю. Не такой тут и толстый слой снега.

Больно. Больно-то как!

Но валяться в непосредственной близости от горящего здания недопустимо. И нужно хотя бы посмотреть, как там Камилла.

Я попытался приподняться на руках, но тут меня подхватили, дернули, поволокли. Побитое тело не выдержало подобных действий. Чтобы не заорать, я вцепился зубами в воротник куртки. Ощущение такое, будто и он пропитан кровью, но это же не так. Похоже, плохи мои дела.

Волочение наконец прекратилось, но в покое меня не оставили. Быстрые руки ощупывали, гладили.

– Солевейг! Где больно?

Надо мной склоняется встревоженное лицо Камиллы. Только не плачь, не надо. Хватит того, что у меня вся физиономия мокрая. И, боюсь, не только от растаявшего снега и слез.

– Камилла, осторожно, в юшке испачкаешься.

Я хотел снова утереться, но от этого движения боль поднялась волной, в глазах ярко вспыхнуло и пришла тьма, а вместе с ней и блаженное небытие.

***

В детстве я иногда думал: куда по ночам деваются облака? Почему их не видно? Опускаются ли они на землю или прячутся за луну?

После, когда начал смотреть вверх в любое время, понял: все на месте. Только в темноте облака тоньше, почти прозрачные. Потому дневное небо – это действительно твердь, по которой движутся белые пушистые обитатели. А ночное – бездна. Посмотришь – и оборвешься, будешь падать вечно.

Но сейчас я двигаюсь параллельно небу и звездам.

Слышу скрип снега, чую конский дух, а под ладонями у меня колючие стебельки сена. Пригнали из деревни сани-розвальни, уложили меня, и мы едем. Едем куда-то.

Мокрида смотрит на меня.

– Трэк волновался, что в Туманном Озере дальногром не отвечает, – говорит она. – Мы с ним и с Марком приехали. Записку, которую ты дома оставил, прочитали. Прибегаем, а здесь прямо огненное представление. С разрушениями, но без жертв. Польна упаковали, как поросенка в мешок. Марк его в Кортезьен повез. А мы тебя забрали.

Долго ж, однако, пробыл я без сознания. А сейчас будто расколот пополам. Верхней моей части хорошо, лежу, удобно устроенный, нежные пальцы оглаживают виски. А вот ниже, начиная с колен…

– Мокрида! Ноги у меня есть?

– Есть, в отличие от ума. Упал ты неудачно, на колени. Все, естественно, в кровь. Но не боись, заживет. Хотя вообще-то обещать не могу. Посмотреть толком не удалось. Кое-кто вцепился в свои портки так, будто его собирались публично обесчестить. Тут больно? – боевая подруга нахально погладила меня по бедру.

– Больно!

– Это суставы от удара расшатались, – спокойно объяснила целительница. – Еще несколько дней будет плохо, но просто не скачи козлом, все и пройдет. Переломов нет, но ребра твои врач посмотреть должен.

Хорошо иметь дело с профессионалом – вон как Мокрида все изложила: быстро, понятно и по делу.

Но если она сидит рядом, на чьих коленях я сейчас лежу?

Запрокинул голову, насколько смог, и увидел то, что действительно было важно, – склоненное надо мной лицо Камиллы. Я улыбнулся и закрыл глаза.

Глава 15

Как то ни прискорбно, а испугом, хотя бы и сильным, мне отделаться не удалось. Ребра и спина были отбиты знатно. А еще от сотрясения ныли все суставы и из солидарности с ними – внутренние органы. То самое дивное состояние, когда ноги не ходют, руки не держут, голова думать отказывается. Тем не менее хватило сознания и сил решительно отказаться от предложения осматривавшего меня доктора остаться в больнице. Помирать буду дома и без посторонней помощи! И вообще, у меня пес без присмотра остался!

Пират мне обрадовался, но удовольствие от встречи было недолгим. Други верные помешали. Навалились, как три медведя, уложили в постель. Это утром-то! Попробовал возмутиться, так Трэк мрачно пообещал, что, если буду брыкаться, веревкой привяжут.

Троих одному не переспорить. Я прекратил бесполезное занятие, откинулся на подушки, всего лишь на секунду устало прикрыл глаза. А проснулся от доносящегося снизу слабого звона часов, извещающих обеденное время.

Камилла стояла у двери и прислушивалась с таким лицом, будто звонили колокола Последнего дня. При этом самой ей надлежало быть ангелом возмездия.

– День уже, что ли?

Девушка вздрогнула и повернулась ко мне.

– Да.

– А где все?

– Мокрида на службу уехала. А Трэку домой надо было. Врач сказал, что тебе ничего не грозит.

– А Пират?

– Я его покормила, погуляла с ним. Сейчас спит.

Из-под кровати действительно торчали лохматый хвост и две задние лапы.

– Спасибо, добрая женщина. Но лучше, чтобы собака привыкала гулять с хозяином.

Убедившись, что все же одет, я начал выбираться из-под одеяла.

– Ты куда? – страшным шепотом спросила Камилла.

– Надо. Нет, не на прогулку.

– Я помогу.

– Сам дойду.

Я все-таки не пес, чтобы туда, куда направляюсь, меня сопровождали. Тем более девушка.

Когда вернулся – осторожно, по стеночке, – Пират уже проснулся и вылез из-под кровати. Сунулся мне навстречу, но Камилла успокаивающе положила руку ему на холку.

– После обниметесь.

Подушек на кровати поприбавилось, возвышались стопкой. Не улечься, но откинуться можно.

Камилла смотрела, как я устраиваюсь.

– Мокрида велела тебя покормить, дать лекарство и переменить повязку.

– Нет покоя грешной душе. Ну ладно.

Моя сиделка взяла со стола поднос. Овсянка! Жидкая! Ну Трэк! Сготовил для хворого. Не такой уж я дохлик. Ну и что, что ложка в руке ходуном ходит.

Камилла решительно отобрала у меня столовый прибор, сама покормила, а потом поднесла к губам кружку с какой-то зеленой жидкостью:

– Пей.

Смешанный запах трав. Это уже Мокридина стряпня.

– Теперь снимай рубашку.

Можно было б и поупрямиться, но после истории с овсянкой понимаю: эта барышня способна на решительные действия. А мы не в тех отношениях, чтобы она меня раздевала.

Пока я возился с рукавами и пуговицами, Камилла отошла к столу за бинтами и мазью. Обернулась и замерла, глядя широко распахнутыми глазами. Что она там увидела? Вроде все в рамках приличия.

А, черт! Шрам! Кожа у меня белая, и бурый след давно зажившей раны, тянущийся через ключицу, хорошо заметен.

Лекари криворукие, не могли повыше бинты намотать!

Я прикрыл шрам ладонью, насколько получилось.

– Это было давно.

Камилла слабо кивнула.

Руки ее, меняющие повязку, были уверенными, но нежными. Она даже шрам этот несчастный случайно задела, как погладила.

– Все.

Я поспешил натянуть рубашку. Что-то меня потряхивает, хотя в доме вроде как натоплено.

– Ты почему дрожишь? – заботливо спросила Камилла. – Больно?

Для наемника обращать внимание на боль – непозволительная роскошь. Зачастую нет такой возможности – надо встать и идти куда-то, что-то делать. В лучшем – или в худшем случае, когда требуется немедленное вмешательство, – стакан самогона, а чаще просто «Трэк, держи!» и действенная, но жестокая целительская магия.

– Холодно.

Хотел привычно отвернуться, уткнуться лицом в подушку, сжаться и переждать. Не успел. Камилла крепко обняла меня, прижала к себе.

Как с ней тепло и спокойно… Боль утихла, даже дышать стало легче.

– Камилла… Я справлюсь. Встану.

– Встанешь, конечно. А сейчас лежи смирно. Согреешься. А потом спи. Спи, мой милый.

Уснешь тут, как же. Жизнь давно приучила: не теряй бдительность, держи дистанцию. Растаешь, доверишься – потом хуже будет.

А, да черт с ним, что там случится потом. Если перепадают хоть крохи хорошего, надо их собрать.

Под ласковый шепот: «Губы в кровь искусал, бедный. Но ничего, теперь все хорошо будет» – я закрываю глаза и тянусь, приникаю к этому невозможному для меня теплу. Я хочу верить, Ведунья: все плохое уж позади. Уж ты-то точно заслуживаешь, чтобы так было.

***

– Придушу идиота! Собственными руками чучело набью!

– Кого? – спросил Трэк, убирая с пути мечущейся по кухне Мокриды табуретку.

– Солевейга нашего ненаглядного, чтоб ему провалиться, собаке серой! Камилла ушла!

– Как ушла? – Трэкул аж присвистнул от изумления. – Она же…

– Вот именно! Выхаживала этого придурка, сидела с ним, с Пиратом носилась, как с писаной торбой, а теперь – привет! А все потому, что наш гордый принц никому доброго слова сказать не может! Корона от этого покосится, видимо! Все морду кирпичом делал, вот и доигрался. Сдохнет один в обнимку со своим мечом!

– Как он сдохнет, если у него собака? Права теперь не имеет!

– Одна надежда. Ну скажи ты мне, чем ему Камилла плоха?

– Ничем не плоха. Просто Сольв к хорошему отношению не привык. Растерялся.

– Скорей уж испугался. Что придется в жизни своей бирючьей что-то менять.

– Болел к тому же. А это ж для него…

– Показать слабость? И вообще, нам, суровым оборотням, все эти телячьи нежности без надобности? Гонор этот его чертов… Не знаю, с чего начался разговор, но Камилла заикнулась, что готова заплатить за контракт. А красавец наш полудохлый почему-то на дыбы: ответил, что она столь хорошо исполняла обязанности сиделки, что теперь они в расчете. И можешь себе представить, с какой волчьей мордой все это произносилось! Блюститель наемнических законов, чтоб его! Солевейг даже по оборотническим меркам уже совершеннолетний, пора бы от подросткового поведения уже отходить. Ты что думаешь?

– Камилла славная, – осторожно ответил Трэк. – Мне так кажется, вернется она. Или Сольв ее отыщет. Как же иначе – он Камилле нужен.

Мокрида, устало махнув рукой, подтащила табурет на место и уселась на него.

– Стензальтыч, мы с тобой сейчас похожи на родителей. Никогда не думала, что буду испытывать чувства потенциальной свекрови прежде, чем стану мамой.

***

Белый колокольчик подснежника покачивался на тоненьком стебельке перед самым моим носом. Не знаю, сколько времени я глядел на цветок. А всякий, кто невесть зачем забрел бы сейчас в сырой весенний лес, увидел бы валяющегося на земле волка. То ли уже дохлого, то ли умирающего. Нормальные звери так не лежат.

Я сознательно перешел в полную трансформу прежде, чем устремился в лес. Не потому, что в волчьей шкуре теплее и меньше шансов заработать радикулит или пневмонию. И не потому, что в подобном образе я сам себе кажусь более сильным и крутым. Просто так почему-то легче переносить боль.

Бывало ведь и хуже. Как тогда, в Киде, когда полз на брюхе по обледенелой, слипшейся комьями земле, и даже на вой сил не было, только запрокидывал к небесам залитую слезами волчью морду. А потом раз за разом пытался подняться на подламывающиеся лапы и снова падал. Тогда было хуже. Или так же? Только боль сейчас не физическая – душевная.

Уже больше месяца я не видел Камиллу и не получал от нее вестей. Она ушла, как только я начал приходить в себя после эпической битвы в охотничьем домике. Ушла тихо, незаметно, не простившись ни со мной, ни с Мокридой и Трэком. Даже записки не оставила.

Сперва я не огорчился и даже не удивился. В самом деле, не может же юная незамужняя девица жить в доме у холостого мужчины, с кем не связана родственными отношениями. Пока в Туманном Озере обретались Трэк и Мокрида, это было еще допустимо, гостевание компаниями считается приличным. А остаться вдвоем… Это в большом городе нравы свободные, а на берегах Узкого озера, для людей из общества – скандал! Когда дядя Сэульв числился в женихах Бьянки де ла Нир, и то никогда не ночевал у нее в Сливовой Косточке, хотя там, кроме хозяйки, постоянно присутствовали слуги.

Так что странным мне показалось только то, что Камилла ушла, не попрощавшись. Ничего не сказала, не объяснила. Я чего-то не знаю? Обидел девушку и сам не заметил, не понял? Или это что-то связанное с состоянием мореты? Из-за Польна, будь он трижды неладен?

Или дело в том разговоре? Я как-то ущемил гордость и честность Камиллы? Но контракт считается выполненным, только когда наемник сполна получает плату. Не деньгами, так натурой. Или же услугой, равной по значимости. А как мне было брать с Камиллы деньги после всего, что мы прошли вместе? Что она для меня сделала? Может, я и сволочь, но у меня есть принципы.

Утешал себя тем, что, как только смогу более-менее нормально ходить, сразу поеду в Кардис, там с Камиллой и поговорю. Об этом и обо всем прочем.

Но когда Мокрида, скептически хмыкнув, наконец разрешила мне покидать не только постель, но и стены родного дома и я приехал в город, выяснилось, что Камилла на прежней квартире не появлялась. Никто не знал, где она. Я даже в Пим, с трудом отыскав его на карте, съездил, перетряхнул весь сонный городишко, но напрасно. Девушка исчезла, как дым на ветру.

Тут бы мне и забыть обо всем, но не могу.

Нельзя лишиться того, чем не владеешь. Что мне Камилла? Какое дело до голоса ее, лица и рук? До того, что в Туманном Озере никогда не пройдет мимо мокрых от дождя, склоняющих тяжелые цветочные грозди кустов сирени девушка с янтарными глазами? Та, кто любит лес и не боится волков.

Разве мало терял я в жизни? Почему именно Камилла?

Сверху раздалось сердитое цоканье. Еще по-зимнему серая белка, витиевато обругав меня, запустила пустой сосновой шишкой – пошел вон, дурак, из-под моего дерева!

Я поднялся и побрел прочь. Еще с Пиратом гулять надо.

***

– Итак… О чем я? – Рассказывая, Мокрида одновременно пыталась открыть банку с солеными огурцами. Туго завинченная крышка не поддавалась, и целительница злилась. – Ваша Кикель и Алистер Польн спелись еще во время учебы последнего. Союз средненького студента, но прилежного ученика своей бабушки и дамочки, помешанной на красоте и молодости. Эликсиры и притирания в обмен на хорошие оценки во время сессии и сказанные где и когда нужно слова об одаренности. А потом Польн вспомнил про морет. Веришь, нет, – Мокрида сердито отставила упрямую банку, – но, не будь я на службе закона, с удовольствием расцарапала бы Алистеру его холеную физиономию. Если Кикель нужно было через морету поддерживать заклятия привлекательности, чтобы надолго хватило, то этому мерзавцу просто было интересно, что получится. Угробили девчонку, выволокли с того света, а потом не знали, что с ней делать. Потому – долгий сон. За это время подельники успели разбежаться, снова сойтись, сколотить шайку, управляющуюся с запрещенными зельями. Польн, холера такая, если б был порядочным человеком, мог бы многого достичь в медицине, аптечном деле или алхимии. Зачем только его понесло в археологию? А у Кикель была хватка, как у щуки. Широко развернулись. Тайные знаки, в которых Польн хорошо разбирался, помогали держать в узде работников и скрывать темные делишки шайки. От такой жизни и помирать не хочется, но Кикель начали поджимать прошедшие годы. Заклятие иссякало. Тут подельники и вспомнили про свою жертву. Забрали Камиллу из Пима. Кикель подзарядилась, а потом морету просто начали сдавать в аренду всем, кому нужна была лишняя магическая сила.

Мало я Польну врезал. Определенно мало.

– Хозяевами Камиллы были Польн и Кикель, – спокойно продолжала Мокрида, снова берясь за банку, – уж не для того ли, чтобы убрать тяжелый предмет от меня подальше? – Алик всем управлял из-за кулис. Не хотел, чтобы бывшая любовь его видела. Моретам вроде как памяти и человеческих чувств не положено, особенно романтических, но мало ли… Вот так они и жили, но в один прекрасный день на дому у Кикель не поделили будущие барыши. И Польн компаньонку удавил. А потом вышел из квартиры, поднялся на пару этажей, подождал, пока вы пройдете, спустился и был таков. Подумав, решил застращать морету, чтобы та сама к нему прибежала и была во всем послушна. Мог бы просто приказать, он ведь ко всему прочему упивался властью и безнаказанностью. Покуражиться захотел. На зов, гад такой, силу тратить пожалел, решил обычным путем. Все. Дальше ты знаешь, благо сам участвовал.

– Мокрида, вы, то есть гражданская стража, знаете, где сейчас Камилла? Можете ее найти?

– А смысл? – Целительница вновь принялась сражаться с консервами. – Вряд ли она может сказать что-то новое об убийстве. В торговле запрещенными зельями участия не принимала. Дело о лишении ее жизни и обращении возбуждать не с чего – ни заявления потерпевшей, ни свидетелей, ни трупа. О черт! Ноготь сломала!

– Дай уже я.

Отобрав у Мокриды банку, я одним движением свернул упрямую крышку.

– Спасибо, дорогой. – Мокрида выудила из ящика стола длинную деревянную шпильку и ловко наколола на нее огурец. – Хочешь? Петра делала.

– Нет.

– Тогда я сама сейчас умну всю банку. Не смогу остановиться. Жене Стензальтыча надо ставить свои заготовки на промышленную линию – озолотится.

– Мокрида, ты можешь как-то поискать Камиллу по своим служебным каналам?

– Зачем тебе это? – серьезно спросила подруга.

– Хочу убедиться, что у нее все в порядке. У Камиллы, кроме меня, никого больше нет. И попрощаться хоть по-человечески.

– И это все?

Мокрида смачно обгрызала огурец и никаких действий предпринимать явно не собиралась.

– Нет. Я хочу, чтобы Камилла была моей женщиной. Хотел этого, еще когда мы сидели в Туманном Озере.

– Ты говорил ей об этом?

– Не говорил.

– Ну и прекрасно. Заявил бы, да еще в подобных выражениях… Знаю я, как ты предложение сделаешь! Точно по классику: процедишь сквозь зубы: «Руку предлагаю. Да или нет?» После такого любая нормальная девушка от тебя бегом убежит, хорошо, если прежде не приложит чем-нибудь тяжелым. Я бы точно взяла первую попавшуюся вазу и надела тебе на башку. Хотя мне было бы безумно лестно.

– Издеваешься?

– Не издеваюсь! Хочу, чтобы у тебя в жизни наконец было что-то хорошее, кроме чертова холодного оружия. Ты сам уже на меч смахиваешь – смотреть страшно! Представляю, какой ты взгляд той же Камилле изображал, когда она вокруг тебя только что не с бубном плясала. На кой вообще с ней связался? Только не ври мне, что вздумал таким путем денег подзаработать или исключительно о своей репутации заботился. Интересно было, кто такая морета?

– Я не знал об этом. Просто хотел защитить Камиллу, как любую обычную девушку.

– Ну да, раньше только этим и занимался. Хорошо, защитил, рыцарь и герой, флаг тебе на башню. Еще лучше – признал наконец, что как бы ты из себя одинокого волка ни строил, а женщина тебе нужна. Понравилось нос в декольте греть? То-то же! Это поговорить ты и с Пиратом можешь, а в койку, плоть тешить, с бабой нужно. Причем не со шлюхой, а с такой, чтобы не только телу, но и душе твоей хорошо было. Только, похоже, не водится в этом мире такое чудо, чтобы ты до него снизойти согласился. Ну, что молчишь?

– Я… Я люблю Камиллу. Ты это хотела услышать?

– Да, – довольно улыбнулась провокаторша, покачивая на шпильке недоеденный огурец. – А теперь очень хочу, чтобы это услышала от тебя Камилла.

***

К Туманному Озеру ведет аллея, по обе стороны обсаженная лиственницами. Прямо под первым деревом стоит скамейка. Совсем недавно ее полностью скрывал снег, только спинка выглядывала из пушистого сугроба, а теперь можно подойти и сесть.

Холодно и мокро. Но это ненадолго.

– Эй, красавица! Надеюсь, ты хоть что-то подстелила? Или штаны теплые надела?

Камилла, вздрогнув, обернулась. Она немного робела перед Мокридой, но в то же время энергичная, решительная, прямодушная и неунывающая подруга Солевейга ей нравилась. С такой не пропадешь.

– Не сиди, не сиди, – целительница цепко подхватила девушку под локоть. – Давай лучше пройдемся. Заодно побеседуем.

– Только к дому не надо.

– А я еще не решила, стоит ли тебя туда близко подпускать, – безмятежно заявила Мокрида. – Колдуешь?

– Что?

– Колдуешь, говорю? Чары на Сольва наводишь, зельем приворотным опоила? Иначе почему, стоило тебе уйти, наш оборотень чуть на елку не полез? Ищет тебя, только что волком по следу не бежит.

– Но… Солевейг не считает, что я его предала?

– Приручила, а потом выгнала. На мороз. Отработал контракт – и всё, пшёл вон. Считает, что пусть бы и к черту послала, но по-человечески. Я ему говорю: чего тебя посылать, если с тобой никакие черти не уживутся? Ты почему убежала? Нормальную причину назови. Из-за того, что Сольв тебе что-то сказал или, наоборот, не сказал? Так он таких слов, как «люблю», вообще не употребляет, особенно при дамах.

– Я не нужна Солевейгу.

– Увы мне! – Мокрида аж остановилась, горестно воздев руки. – Снова слышу знакомую песню. Сольву она тоже очень нравится. Ему не нужно, тебе не нужно… Одна я почему-то гоношусь, крыльями хлопаю. Может, обычная бабская ревность? Хочу понять, кому уступаю. И стоит ли.

Камилла опустила голову.

– Я морета.

– Что с того? – фыркнула Мокрида. – Рога у тебя выросли? Хвост змеиный вместо ног? На парня красивого заглядываешься – значит, все в порядке, молодая справная девка. Мне уж верь, как доктору и мужней жене. Не в том ведь проблема.

Камилла вздохнула. Глубоко, будто перед тем, как броситься в омут.

– Когда Солевейг привел меня в свой дом, еще в Кардисе, мы ночевали в одной комнате. Он уступил мне свою кровать, а сам улегся на полу. Я ночью не могла спать, смотрела на Сольва. У него во сне такое лицо…

– Беззащитное? – тихо спросила Мокрида.

– Нет. Будто он все время ждет удара. Он гордый, несгибаемый, а так хочется обнять его, отогреть, позаботиться… Рядом с Солевейгом должна быть сильная женщина.

– Добрая с ним должна быть, – помолчав, твердо произнесла целительница. – И мудрая. Такая, чтобы на шею, ножки свесив, не села. Но чтобы ради нее хотелось жить. Или хотя бы что-то делать. Силы у Сольва своей хватит. А нет – так на гордости вытянет. Только норов его и погубит. Тебя вот почем зря обидел. Ты ведь пришла попрощаться? Вот так, безмолвно, не показываясь на глаза? Вы прежде хоть поговорили?

– Нет. Какой смысл? Я люблю Солевейга. Прекрасно понимаю, что он не кекс с изюмом, но очень хочу быть с ним. Помогать, заботиться. Я лгала… Просто потому, что хотела выжить, но лгала. А Сольв все равно защищал меня. Хочу, чтоб и дальше. И я для него что-нибудь хорошее делала. И все прочее. Да я с той ночи постоянно представляла себе, как обниму его, утащу куда-нибудь, зацелую! Раньше просто хотела жить, теперь хочу жить с Солевейгом. Но я боюсь. Боюсь снова привязаться так, что утрачу себя. А он уйдет.

Мокрида достала из кармана леденец на палочке, придирчиво оглядела и снова убрала.

– Не хочется. Всю жизнь сладкое любила, а сейчас бы огурчик соленый или капустки квашеной. Слушай, что скажу. Сольв будет тебя искать и найдет. Упрямый, собака серая. Долгого романтического ухаживания не будет, сразу взвалит на плечо и потащит в ратушу. Чтобы ни одна гадюка не могла шипеть про его женщину, что, мол, шлюха. Сольву этого с мамашей его хватило. Тапочки он тебе приносить не станет. Завтрак в постель – тоже вряд ли. Новую прическу и платье не заметит. Зато защита, помощь и верность будут стопроцентные. Со временем и чувства добрые выражать научится. Если сама снова не сбежишь. Хотя сейчас же вернулась.

– Считаешь достойной? – усмехнулась Камилла.

– Ну… – Мокрида пристально рассматривала стоящую перед ней девушку. – Гордая, иначе бы не ушла. Сильная. При этом любишь. Волка нашего обнимать не побоялась. В остальном сами с Сольвом разберетесь, вам жить. Я вот в свое время испугалась. Когда услышала, как Солевейг Трэку сказал, что нет греха страшнее, чем приручить и бросить. А терпеть друг друга мы бы долго не смогли. Зато вы золотая парочка – даже придуриваетесь одинаково. Один страх на двоих вместе преодолевать легче. Так, нечего время зря терять, все, идем! – Мокрида решительно потянула Камиллу за собой.

– Куда?

– К Солевейгу чай пить. Хороший запас конфет у этого негодника точно припрятан.

– Ох, Мокрида… Тебе-то это зачем?

– А не знаю! – лукаво улыбнулась целительница. – Наверное, я просто хороший друг.

Следующая книга цикла - Нужные тебе люди.

https://author.today/work/363631

Предыдущая книга цикла - Никому не нужные люди.

https://author.today/work/324428