Зеркало Короля

Глава 1. В которой заключается контракт, а экономика трещит по швам

Лорд-канцлер Тирпиус ненавидел понедельники.

Он ненавидел их с той изысканной, выдержанной в малахитовых тонах ненавистью, на которую способны лишь бессмертные фейри, обречённые вечно разгребать административный ад.

Дело в том, что триста двенадцать лет назад Тирпиус был молодым выпускником Академии Фейри. И опьянённый запахом невысохших чернил в своём дипломе, он заключил контракт на вечное служение короне Закатной Росы. Тогда он думал, что будет забавным наблюдать, как смертные барахтаются в своих смешных, коротких и невыносимо срочных жизнях.

Но Вечность — слишком долгий срок. Его вполне хватает, чтобы усвоить простую истину. То, что кажется забавным первые лет сто, на второй век превращается в профессиональную деформацию. А к началу четвёртого — в понедельники.

А понедельники трансформировались в ненависть. Он усвоил это ещё при первом короле в своей карьере — Люциане Сопливом. После иллюзорного расслабления выходных понедельник неизменно встречал его валом неприятных новостей. А суббота, до которой ещё предстояло дожить с каплей здравомыслия, всякий раз отодвигалась за горизонт.

И именно в правление нынешнего Его Величества Короля Люциана Вечносияющего он возненавидел понедельники с особой выдержанной, как старинное вино ненавистью. Потому что именно по понедельникам интеллект нынешнего короля раскрывался подобно капризной ночной орхидее лишь для того, чтобы тут же осыпаться лепестками бредовых указов.

Указы рождались как плод «эстетического созерцания». Несмотря на красивое название, под этим подразумевалось долгое и пристальное разглядывание собственного отражения в любой полированной поверхности. И после нескольких часов пристального созерцания королю неизменно приходили в голову две вещи.

Что мир недостаточно хорош для такого совершенного идеала, как собственная персона Его Величества. А следом, идея как приблизить хоть ненамного этот несовершенный мир к идеалу.

Лорд-канцлер прижал пальцы к вискам и помассировал их. От воспоминания прошлого понедельника у него началась мигрень. Тогда плодом измышлений короля стал «Налог на тусклость». Гениальное фискальное изобретение, обложившее штрафами всё, что отражало свет хуже, чем слеза умиления на щеке патриота.

Тирпиусу пришлось в авральном порядке учреждать Гильдию Полировщиков, открывать в Столичной Академии Искусств кафедру теории бликов и отражений. Отчего и без того тощая королевская казна спела лебединую песнь. Последние монеты, найденные в ней, ушли на закупку полировочного воска у гномов. Те заблаговременно скупили воск у всех королевств в округе и задрали цену под самые облака.

Гномы банка «Горный процент», будучи приземлёнными циниками от экономики, и без того взирали на королевский дворец с нескрываемой усмешкой. А после аферы с воском полностью завладели всем золотом короны. И для пущего хвастовства и унижения королевства, и лично его — Тирпиуса, стали использовать золото как кровельный материал для своих садовых беседок.

Главный старейшина банка Молотобород, всегда отличавшийся особой ехидностью, прислал во дворец официальное приглашение на проверку исполнения его банком Указа о налоге на тусклость. Выглядело оно больше, как приглашение на новоселье и гласило: «Приходите полюбоваться, Ваше Величество, на то, во что превратилось будущее вашего королевства. Блестит отменно».

Скрипнула массивная дверь кабинета и на стол канцлера легла тень. Тирпиус оторвал пальцы от висков и обречённо поднял глаза. Нынешний лепесток гениальной идеальности не заставил себя ждать в долгом томлении.

— Милорд-канцлер, можно? — раздался робкий голос.

Перед ним стоял паж Тимотеус, вытянувшийся по струнке, осторожно косящийся на канцлера. Тирпиус вспомнил этого юношу — его скулы были признаны королём «недостаточно выразительными», а потому он был обречён на доставку королевских писем. Неблагодарная работа, которую при дворе «называли должностью для лиц, чья судьба не сложилась». И для полноты краха ему оставалось лишь прогневить канцлера нерадостной вестью, чтобы отправиться в вечную ссылку в провинциальную гардеробную короля.

Два заложника системы смотрели на бархатную подушку цвета «закат над выжженной равниной» в руках пажа. От неё за версту разило раздутым самодовольством, как от кота, притащившего хозяину дохлую мышь.

Рука пажа дрогнула, и с подушки на стол канцлера скатился свиток с королевской волей. Лорд-канцлер, тяжело вздохнув, собрал всю силу воли в кулак, чтобы стоически принять удар по бюджету, репутации королевства и собственному изношенному от перманентного стресса сердцу.

Тирпиус опустил глаза на развернувшийся по его столу свиток.

«Запретить все облака и очистить от них небо. Они портят освещение и настроение. И вообще, это сомнительные с эстетической точки зрения образования».

В нос ударил запах ирисок и эстетствующего самодовольства, пропитавших бумагу с изъявлением королевской воли. Буквы, написанные королевским почерком, расплылись и помутнели от нахлынувших слёз.

Тирпиус совершил классический тройной взгляд. Сначала — в окно, где хмурые, портящие освещение и эстетически невыдержанные облака клубились над столицей. Потом на балансовый отчёт, лежащий справа от него. Красные цифры с минусами красноречиво намекали на суицидальность очередной попытки королевства впрыгнуть в нищету.

И наконец, направо — на огромную кипу жалоб. Сверху этой кучи лежала очередная жалоба от гоблинов. Написанная каллиграфическим почерком наёмного писца бумага подробно излагала их страдания. Блестящие зеркальные поверхности крыш столицы нарушали их священное право на грабёж, мешая им сосредоточиться на профессиональном разбое.

Скрипнула дверь — Тимотеус, прижав подушку к груди, юркнул в коридор.

Массивная дверь закрылась с глухим ударом, отрезав Тирпиуса от мира. В кабинете воцарилась тишина.

— Эстетика, значит? — прошипел он в пустоту, отстукивая каблуком нервную дробь по полу. — Облака. Очистить небо?

В душе канцлера что-то щёлкнуло. Следующие мгновения были полностью лишены природной грации, которая свойственна фейри.

— Триста двенадцать лет службы! — балансовый отчёт за квартал отлетел налево. В воздухе мелькнули красные минусы.

— Восемь королей, две узурпации! — гора бесконечных жалоб и требований веером разлетелась направо.

— Видит небо! Я был терпелив как гора! — массивное бронзовое пресс-папье ударилось о дверь.

В кабинете канцлера снова воцарилась тишина. Волна первобытной ярости администратора, доведённого до точки кипения, схлынула, оставив после себя беспорядочно разбросанные бумаги.

Тирпиус вздохнул и сгорбившись опустился на колени и принялся собирать разлетевшиеся бумаги. Руки рефлекторно раскладывали бумаги по стопкам: указы, долговые расписки, процентные квитанции, жалобы.

Неожиданно под слёзным посланием от Гильдии Метеорологов-Пессимистов в руку лёг плотный прямоугольник. Визитка. Абсолютно чёрная, с глубоким теснением.

Канцлер напряг память и вспомнил. Её ему передал один барон, сказочно разбогатевший после неожиданного наследства. Тот вручил ему эту картонку, похлопывая по плечу и подмигивая. «На случай крайней необходимости, — сказал тот, — когда выбора, кроме самого крайнего и простого, уже не останется».

Он повертел визитку в руке — простая из чёрного картона. Ни гербов, ни титулов, ни вензелей на ней не было.

Губы Тирпиуса дрогнули в улыбке, не обещавшей ничего хорошего. Он прочитал на визитке лишь одно слово, вытисненное серебром.

«Тень».

Он принял решение. Это был порыв финансового отчаянья, за которым скрывалась надежда на положительный баланс.

Нет, ему не хотелось убийства. Фейри, связанные контрактом, не могли желать смерти, тому, кому служат. Но в контракте не было написано, что эту корону не мог надеть кто-то другой. Или хотя бы у нынешнего обладателя неожиданно могла появиться способность отличать государственную мудрость от капризов избалованного ребёнка.

Тирпиус сел за стол, обмакнул перо в чернильницу и подумав несколько секунд начал писать на листе кремовой бумаги.

«Многоуважаемая Тень… — он на мгновение задумался, как обращаться к тому, кто радикально решает экзистенциальные кризисы, — … чья репутация непревзойдённого ассасина этого мира делает уже третий круг вокруг экватора.

В связи со сложившейся ситуацией, требующей нестандартных решений и определённой гибкости в подходах и методах, предлагаем обсудить контракт на оказание услуг по… оптимизации взглядов на освещение и зеркальные отражения.

Бюджет хоть и сильно ограничен, но можем предложить эксклюзивные права на все тени в королевстве на ближайшие десять лет. С доступной пролонгацией. С уважением, Тирпиус, Лорд-Канцлер, который очень устал».

Он запечатал письмо печатью с личным гербом канцлера, на котором был изображён плачущий единорог. Позвонил в колокольчик и в дверь заглянуло бледное перепуганное лицо пажа, принёсшего королевский указ.

— Тимотеус, — канцлер позвал пажа. — нужно доставить это письмо, так чтобы никто об этом не узнал. Там твоя невыразительность будет очень уместна.

Паж отсалютовал и вышел за дверь, осторожно обойдя лежащее на полу массивное пресс-папье. А канцлер плеснул в свой бокал эль отчаянья, выпил и посмотрел за окно, где, попирая высочайший указ плыли наглые, пушистые облака.

Глава 2. В которой мы знакомимся с героиней, и её главным врагом — пылью

В небольшой квартире над пекарней «Сладкое Забвение», в безупречно чистом кресле, сидела молодая и красивая девушка. Звали её Лиана, и никто в мире не заподозрил бы в ней Лучшего Ассасина этой версии Вселенной (согласно её собственному, крайне скромному мнению). В узких кругах она была известна как «Ночная Тень».

На самом деле, её первое, честно заработанное прозвище было «Лиана-Решала». Но оно, как справедливо заметил один благодарный клиент, звучало «как-то по-мещански, без полёта». «Ночную Тень» придумал тот же клиент — поэт-неудачник.

Лиана оказала ему услугу, мастерски «устранив» более успешного и насмешливого конкурента. Она тайно подписала того на все выпуски монументально скучного журнала «Нудная Генеалогия и Сопутствующие Скудости».

Поэт остался невероятно благодарен и подарил Лиане поэтичное имя. Конкурент же сошёл с ума на втором томе, пытаясь выяснить, был ли его прапрадед тем самым, седьмым по счёту, кузеном троюродного писаря самого Короля-Основателя.

С тех пор Лиана звалась Ночной Тенью, для друзей просто Тенью.

Её страстью был порядок и чистота. И квартира была образцом этого. В ней не пахло кровью и порохом. Здесь стоял запах корицы, сдобного уюта. И ещё в воздухе витал едва уловимый аромат чужих финансовых и эмоциональных катастроф.

Лиана сидела в глубоком мягком кресле и пила ромашковый чай. Делала она это с тонким изяществом человека, привыкшего к точности и скрупулёзности даже в мелочах. На коленях у неё, подобно пушистому слитку золота, восседал кот Аванс. Существо могущественное и всесильное, ровно до того момента, пока он не просыпался и открывал глаза в поисках съестного.

Проснувшись, он тут же превращался в тучное самодовольное существо кошачьего мира. Казалось он не ловил мышей, а просто заключил с мышиным королевством бессрочный кабальный договор о добровольной сдаче в плен по первому требованию.

Лиана погладила кота, сделала глоток чая и закрыла глаза. Сейчас она анализировала своё последнее дело. Заказ — Герцог фон Кляйн, тиран, самодур и большой ценитель дорогих гобеленов, а также ярый сторонник права первой брачной ночи. Еще повеса и заядлый дуэлянт. Пара тушек неудачливых ассасинов, висящих у входа в его поместье, тонко намекали, что полагаться на скрытность и ловкость здесь не стоило.

Лиана и не полагалась на них. Она провела целое расследование. От старой кормилицы герцога она узнала, что его в детстве клюнул петух. Чёрный. Так она поняла, что под маской железного властителя скрывается ребёнок, боящийся до истерики… чёрных кур. Для него эти клюющиеся и кудахтающие создания были страшнее демонов, яда и тайных заговоров.

Лиана потратила неделю на дрессировку отряда боевых несушек «Чёрная Мораль». Воскресным утром она во главе куриного отряда ворвалась в костюме чёрной курицы в дом герцога. Герцог не выдержал психологическую обработку. И как только чёрные куры заполонили весь его дом он сломался.

В приступе панического просветления он подписал, «случайно» оказавшиеся в его спальне, бумаги о добровольной передаче земель крестьянам. А сам он, в сопровождении криков обсидианового петуха, побежал в сторону ближайшего порта. Где, уворачиваясь от яростного клюва чёрного петуха, купил себе билет на далёкий южный остров. И там, по слухам, смог обрести покой в единении с природой в обществе тихих пингвинов.

В семейной хронике герцога напротив его имени появилась запись, сделанная её рукой: «Унесён Ночной Тенью».

Хоть это звучало загадочно и романтично, но она сама в тот день пахла курятником и отчаянно кудахтала, стараясь впечатлить герцога.

Теперь, искупавшись и вычесав из волос перья, она заслуженно наслаждалась ромашковым чаем и мурчанием Аванса. Но это не мешало ей думать над оптимизацией процесса.

Из размышлений её вырвал дверной звонок. Вежливый, но настойчивый звон колокольчика просил немедленно узнать какие особо важные дела ждали Лиану за дверью.

Лиана вздохнула, поставила недопитую чашку на стол, отправила недовольного кота на ковёр и пошла к двери. Открыв, она увидела бледного юношу в форме королевского пажа, который, увидев её, тут же отвесил глубокий поклон в пол и протянул конверт. Она взяла из его рук конверт с плачущим единорогом на печати и вскрыла его. Юноша выдохнул.

— Я берусь за это дело, — прочтя письмо ответила Лиана. — Вот мои условия.

В руки пажа лёг конверт с ответом Лианы и он, заметно порозовев, поклонился ещё раз и выскочил в дверь. Она взглянула на Аванса. Кот вылизывал лапу, не отрывая от неё взгляда.

«Ты думаешь оно того стоит? – янтарный глаз кота красноречиво спрашивал её. — ни монетки, ни мышки, ни даже капельки сметаны. Королевская казна давно пуста».

— Ты абсолютно не прав, Аванс, — покачав указательным пальцем, пресекла тревогу кота Лиана. — это очень важный заказ. Мы пополним портфолио королевской особой. А ещё мы получим право на все тени королевства. А это прямая прибыль с лицензионного использования теней. Это устранит конкурентов, а те, кто останется, будут вынуждены поднять расценки на услуги ассасинов.

Она подошла к столику и допила свой чай.

— Помни Аванс. Мёртвые враги пачкают ковры, а живые украшают портфолио.

Глава 3. В которой мы знакомимся с героем и его трагедией вселенского масштаба

Король Люциан Вечносияющий познал трагедию в самом раннем детстве. Нет, он не пал жертвой завистливого дяди, жаждущего взойти на престол. Нет. Его личная катастрофа случилась на крестинах, в атмосфере умиления, пряного вина и лёгкого головокружения от слишком большого количества крёстных фей.

В то время его отец Люциан Невыпавший Туз, поверил в собственную удачу из-за рождения наследника. Он бросил вызов соседнему государю и ускакал на битву.

Битва была эпичной и длилась почти два дня. После неё тогдашний король стоял в мундире, перепачканном потёками воска, перед супругой. На коленях он признался, что проигрался в покер в пух.

Молодая Королева-мать, получив расписки о долге короля, бросила качать колыбель и с головой погрузилась в вопросы управления королевством и пополнения казны.

Поэтому свои крестины юный Люциан встречал в окружении кормилиц и нянек. Многочисленные гости подходили и ставили свои дары и подношения у колыбели. Юный принц угукал и улыбался каждому гостю.

Всё проходило хорошо и чинно. Ровно до того момента, пока не явилась фея-крёстная Мелизандра. Существо, чья репутация была едкой, как лимон, вымоченный в ядовитом сарказме. Она славилась своим умением дарить вещи с фейской буквальностью, не оставляя жертве никаких шансов.

— Дорогой крёстник, — произнесла она голосом, в котором слышалась тихая шипящая насмешка. — Забудь про соловьёв и мечи. Я вижу, чего тебе будет не хватать больше всего на свете — постоянного, безусловного, никогда не отворачивающегося внимания. Так получи же его. Вот тебе подарок на всю жизнь. Зеркало Абсолютной Истины.

Придворные замерли в благоговейном ужасе. «Абсолютная Истина» в исполнении Мелизандры могла оказаться чем угодно, и говорящей птицей в роли придворного льстеца, и камнем бренности бытия.

— Оно всегда будет показывать тебе самую суть вещей, — добавила фея, и её губы дрогнули в подобии улыбки, которую можно было истолковать как угодно.

Маленький Люциан, ещё не умевший толком ходить, но уже инстинктивно тянувшийся к блестящему, посмотрел в зеркало. И увидел там самого красивого младенца, а затем и мальчика, а потом и юношу на свете.

Абсолютная Истина была несправедливо хороша собой. В ней отражалась не просто приятная внешность. Это была геометрическая поэма, гармония, высеченная рукой гениального скульптора из идеального куска мрамора. Симметрия линий могла заставить плакать любого от зависти, а томный блеск глаз сводил с ума даже случайно залетевших мотыльков, которые разбивались о витражи.

Зеркало не льстило. Оно не могло льстить — таково было условие заклятия. Оно просто было первым — и на долгие годы единственным — существом в жизни Люциана.

Оно смотрело на него неотрывно, каждый день.

Не отворачивалось.

Не уставало.

Не спешило по государственным делам.

Ребёнок, которого учили, что любовь — это то, что приходит ненадолго и по расписанию, нашёл нечто, что оставалось с ним всегда. И с этого момента жизнь Люциана превратилась в одну непрерывную, изнурительную трагедию в его собственном исполнении.

Как можно править миром, который представляет собой наглое скопище асимметричных лиц, неправильных углов, тусклых поверхностей и откровенно безвкусных цветовых сочетаний, когда ты — ходячее, дышащее воплощение совершенства?

Это был тяжкий, позолоченный крест, который невероятно тяжело было нести. Но и поставить его на землю было никак нельзя — жалко оцарапать. И, что куда важнее, снять этот крест означало бы снова стать тем самым ребёнком в пустой детской, на которого снова никто не смотрит.

Вся его жизнь и государственные ресурсы были брошены на службу этой красоте и на защиту от уродства окружающего мира. Он учредил Министерство Изящных Изгибов. Эта гигантская бюрократическая машина проверяла кривизну арок, плавность линий придворных платьев и степень томности вздохов.

Упражнения «Томного Взгляда и Скорбного Полуоборота», обязательные для всех, кто допускался в тронный зал. Постоянные закупки воска для полировки зеркал редких пород. Оплата художников и поэтов. Всё это сжирало львиную долю бюджета.

Сам король тратил много часов, репетируя различные позы. Он подбирал их так, чтобы его отражение выглядело наиболее страдающим, благородным и с оттенком недосягаемости.

Судьба же его родителей была печальной. Поэты сложили поэму о невыплаченном долге любви.

Королева-мать, женщина редкого ума и стойкости, однажды осмелилась заметить, что в королевстве есть проблемы поважнее, чем матовая отделка доспехов королевской гвардии. Юный принц Люциан посмотрел на неё сквозь отражение зеркала Абсолютной Истины.

И не увидел любимую мать. Он увидел тревожную асимметрию родинки над её левой бровью. И едва заметную сетку морщин, оскорблявших идеал вечной молодости.

Ей пришлось удалиться в пограничный замок под благовидным предлогом «управления отдалёнными землями». А вскоре она нашла утешение в обществе слепого от рождения барда. К счастью для обоих, он не мог оценить ни её былую красоту, ни её нынешнее несовершенство.

Отец его, король, пал жертвой более стремительной трагедии. Во время одного из редких визитов сына в тронный зал он, человек простых вкусов и прямой спины, имел неосторожность чихнуть. Не томно и изящно, а громко, раскатисто и с непозволительной для монарха гримасой. Люциан замер и с отвращением глядел, как это животное и безобразное звуковое явление исказило благородные черты родителя в отражении зеркала.

На следующее утро отец «добровольно» отрёкся от престола в пользу сына. И удалился в горный монастырь ордена Молчаливых Братьев. В то место, где единственным звуком был звон медитативных колокольчиков. Идеально гармонирующих друг с другом.

***

И вот, в этот вечер в королевских покоях пахло воском, ирисками, самолюбованием и лёгкой грустью. Люциан стоял перед своим самым верным другом.

— Ах, мой единственный, мой верный, — шептал он отражению. Голос дрожал с точно выверенной скорбью. Он провёл кончиками пальцев по раме из чернёного серебра большого зеркала.

— Только ты понимаешь глубину моей печали. Мир… он так несовершенен. Так грубо сляпан, — он приблизил лицо к отражению настолько близко, что каждое его слово отражалось запотевшим пятнышком от его дыхания.

— Вчера… вчера я видел стражника. У него… — король сделал паузу, чтобы собраться с силами, — …усы. Они были несимметричны. Один закручен чуть более дерзко, чем другой.

Пальцы, расслабленно поглаживающие серебряный узор на раме, вдруг напряглись и сильно сжали зеркало.

— Представляешь, какая жестокая боль пронзила моё сердце? Я не мог вдохнуть. Мне тут же пришлось приказать отправить его… Нет, что ты, конечно, не в темницу, нет. Я милосерден. Я отправил его в школу цирюльников. Пусть учится исправлять безобразие. Хотя бы на чужих лицах.

В этот самый момент Лиана, невидимая и бесшумная, проскользнула в его покои. Она использовала своё эксклюзивное право на тень и слепое пятно короля, полностью поглощённого созерцанием собственного носа в отражении.

Оглянувшись, она спряталась за гобеленовой портьерой, на которой были вышиты ключевые сцены из жизни короля. Это в основном различные водоёмы, в которых он в разном возрасте созерцал себя с одинаковым восхищением.

Лиана почувствовала, как предательский холодок пробежал по её спине. Она смотрела на монарха, замершего в позе «скорбь о несовершенстве вселенной» и понимала, что заказ будет посложнее чем куры.

Как можно победить человека, чей главный враг — асимметрия усов у стражника, а самый верный союзник и любовник всей жизни — собственное отражение?

А король Люциан тем временем вздохнул — томно и безупречно по тону — и поправил непослушную прядь волос, которая осмелилась упасть не по утверждённому церемониалом плану. Трагедия продолжалась.

Лиана же решила начать с классики — с шантажа. Она, как истинный мастер, уважала проверенные временем надёжные схемы, прежде чем пускаться в рискованные импровизации. Ей совсем не хотелось поставить под удар свою безупречную репутацию и чистоту ковров.

Пока король томно желал слиться со своим отражением, она методично осмотрела его опочивальню. Тут её глаз натолкнулся на замшевую тетрадь цвета маджента. Её трудно было не заметить, ведь цвет был настолько выворачивающим. Даже слепец, увидев её, прозрел бы и зарыдал от рези в глазах.

Осторожно потянув за краешек, Лиана заглянула в тетрадь. Там были стихи:

«Мой лик — велик, Он как светлый миг, Что сияет в веках, Отражённый в зрачках...»

Лиана поморщилась и перевернула страницу.

«Когда я гляжу в зеркала гладь, То вижу, что лучше не стать, Все звезды меркнут предо мной, И даже солнце — лишь тусклый зной...»

— Боже, прошептала она, закрывая тетрадь. — Это не чёрный комромат, а пурпурно-фиолетовый. Этим нельзя шантажировать. Стоит это опубликовать и все будут рыдать от жалости к тирану.

Лиана вернула тетрадь на место, вздохнув от мысли что придётся сжечь совсем новые перчатки.

— Ты осмелилась читать мои творения? — голос короля прозвучал в тишине. — И что же ты скажешь в своё оправдание, тень?

Лиана увидела, что за ней наблюдают глаза Его Величества в отражении зеркала. Люциан отвлёкся от созерцания своего отражения и заметил её интерес к дневнику.

— Я скажу, — Лиана шагнула вперёд, устав прятаться за пыльным гобеленом, — что ваши рифмы пахнут нафталином и размер хромает.

— Дерзость! — ахнул король. — Ты смеешь судить о поэзии? Да знаешь ли ты, кто я?

— Знаю. Тот, кто рифмует «лик» и «миг» уже в третий раз за страницу.

— И с чем же, по-твоему, надо рифмовать «лик»?

— В вашем случае со «сник».

Лиана покосилась на гобелен, за которым пряталась. Цепочка из юных принцев, смотрящих в водную гладь, тут же подарила рифму.

— Лик сник, понурив голову у водоёма.

Король не выдержал дерзости и ударил рифмой.

— Мой лик — великий свет, Он затмевает звёзды! А ты — лишь тень, следов букет, Чьи речи — праздный воздух!

Лиана склонила голову набок, изображая глубокую задумчивость.

— Вы с зеркалом вдвоём — не жизнь, а поза, Оно смолчит и не соврёт. Но знайте, даже в вечной ноте Фальшь слышит тот, кто не поёт.

— Стража!!! — выкрикнул король. Хотя по всем правилам дуэли стоило бы крикнуть «Туше!».

«Провал, — думала Лиана, петляя по закоулкам дворцового сада. — Стихи не цепляют. У него столько любви к себе, что для насмешки просто не осталось места».

Где-то внизу лязгали доспехи, а тяжёлые сапоги чеканили шаг по дорожкам сада — стража искала неуловимую Тень. А король смотрел в зеркало и шептал отражению.

— … Дерзкая. Она смеялась над моими стихами… Как она посмела… Ты бы так не поступил, правда? Ты единственный, кто меня понимает.

Глава 4. В которой предпринимаются неудачные попытки и страдают произведения искусства

Добравшись до дома, Лиана рухнула в кресло, не сняв сапог — редкость, за которую в другой день сама себя отчитала бы. Аванс спрыгнул с подоконника, обнюхал её рукав и брезгливо чихнул.

«От тебя пахнет пылью и чужими рифмами, — говорил его взгляд, полный сдержанного осуждения. — Ты дралась стихами? С королём? Я месяц гонял мышь под комодом — у меня хотя бы есть результат. Мышь хоть всё ещё жива, но зато я развлёкся».

— Технически я выиграла раунд, — буркнула Лиана, стаскивая сапог.

«Технически у меня тоже есть техника охоты. Она не работает. Но она есть».

Лиана фыркнула — впервые за вечер что-то похожее на улыбку тронуло её лицо — и открыла блокнот на чистом листе. Начинать новый план.

Хоть она и вышла формальным победителем из их первой схватки, но дальше этого дело не пошло. Король оказался твёрд, как мифический орех Кракатук. После долгих размышлений она приступила к реализации плана.

Логика была безупречной. Ослеплённый эстетствующий нарцисс может бояться лишь большей красоты, чем у него. С этой наивной мыслью Лиана отыскала в глухой провинции эльфа-дровосека Элрона. Он был настолько прекрасен, что сосны падали перед ним сами от восхищения.

Она отмыла его от налипшей смолы, сухих игл и приклеившихся шишек. Она облачила эльфа в бархат и шёлк и представила ко двору под именем графа Элрондиэля. Лиана была полностью уверена, что его образ нанесёт непоправимый ущерб эстетическому высокомерию Люциана.

Но король медленно обошёл эльфа, как гурман осматривает незнакомый десерт — со смесью подозрительности, недоверия и интереса.

— Мило, — вздохнул он, не отрывая взгляда от зеркала. —Чувствуется лесная простота. Можно было бы назвать его красивым, но левое ухо чуть выше правого на пару миллиметров.

После нескольких томительных минут ожидания Люциан вынес вердикт:

— Назначаю графа Элрондиэля Официальным Держателем Второго Зеркала для обзора профиля Его Величества. Зеркало тяжёлое. Не кашляйте на поверхность.

Элрон был счастлив.

Лиана размашисто вычеркнула в блокноте второй пункт «Конкуренция» с пометкой «Король не боится сравнения. Он боится только тишины, в которой некому на него смотреть».

Вечером она заглянула домой — переодеться во что-то тёмное для ночной вылазки. Аванс проводил взглядом свежие чернильные пометки в блокноте.

«Значит, эльф не подошёл, — констатировал кот, усаживаясь на её плащ прежде, чем она успела его надеть. — А ты не думала, что дело не в эльфах? Может, королю просто скучно. А тебе просто некогда почесать мне за ухом уже третий день».

— Это разные проблемы, Аванс.

«Для меня — одна и та же».

Она вытряхнула его с плаща без особой нежности и ушла в ночь.

***

Ночью она проникла снова в спальню короля, где тот почивал в позе «уставший ангел». Тихо прокравшись, Лиана занесла руку над спящим Люцианом. Лунный свет отразился на зажатом в её руке предмете. Блик заплясал по десятку зеркал вокруг. Рука опустилась — пара резких движений.

Утром король проснулся с нарисованными на его лице усами. Чёрно-угольные и до крайности гротескные усы.

Лиана, наблюдая с крыши в подзорную трубу, ожидала истерику. Но Люциан замер перед зеркалом, а затем… рассмеялся.

— Божественно! — воскликнул он, хватая ручное зеркальце. — Этот дерзкий угольный штрих лишь подчёркивает трагический контраст! Я выгляжу как спустившийся на землю ангел, что коснулся крылом праха этого мира!

Люциан тут же велел найти того, кто это сделал. Только ради того, чтобы вручить орден «За смелость перед лицом моего совершенства». И приказал созвать художников. Они трудились до позднего вечера. Цикл их картин король назвал «Элегия в угле. Диалог совершенства с безобразием».

Лиана опустила трубу. Пункт «Прямое воздействие» в её блокноте пересекла жирная угольная черта. Впервые в жизни она почувствовала профессиональное раздражение. Противник не боялся позора — у него попросту не было уязвимости к унижению.

***

Лиана потратила неделю собирая всех нищих и голодных художников столицы. Те за миску овсяной каши с изюмом создали ей серию карикатур на короля. Десятки рисунков, где изображён король с головой павлина, король-нарцисс в ботаническом смысле, король, танцующий с кувшином на голове. Картины развесили по городу на рассвете.

Лиана едва не свалилась с крыши, когда увидела на лице Люциана слёзы умиления. Тот смотрел на рисунки с улыбкой обожания.

Позже из газет она узнала, что король объявил общегородской конкурс на лучшее «интерпретационное изображение монаршей сущности». Художники, что наняла Лиана, так разошлись в своём творчестве, что получили титулы «Придворных Деконструкторов Образа» и пожизненные пенсии. Двое из них потом прислали Лиане бутылку хорошего вина в знак благодарности за карьерный рывок.

Лиана выпила её в одиночестве. Вино действительно было хорошее. Это её взбесило больше всего. На пункте «Карикатуры» в блокноте появилась винная клякса.

Она заявилась домой за полночь, слегка покачиваясь, и застала Аванса на своей подушке — в позе кредитора, ожидающего выплату долга.

«Ты пахнешь чужим вином и чужим триумфом, — заметил кот, не двигаясь с места. — Двое нищих художников теперь на пожизненной пенсии. А у меня третий месяц один и тот же сухой корм. Где справедливость?»

— Справедливости не будет, Аванс. Будет ещё один план.

«Отлично. Раз уж мы оба сегодня неудачники — подвинься, я лягу тебе на ноги. Считай это моим планом».

***

Исчерпав простые варианты, Лиана прибегла к чёрной магии. Пятнадцать шаманов с дальних болот были наняты вызвать затяжной дождь над королевским дворцом. Тучи должны были закрыть солнце и посеять уныние.

Но то ли шаманы выпили огненную воду раньше ритуала, то ли над дворцом была какая-то защита. В тот момент, когда Лиана предвкушала победу, с неба посыпались розовые лепестки.

Король вышел на балкон, поднял лицо к небу, прямо к падающим лепесткам, и объявил это знаком божественного расположения.

Он устроил «Фестиваль Вечной Весны». По его указу все придворные должны были носить розовое и танцевать под искусственным дождём. Шаманы получили медали и ящик огненной воды. Она же получила от них благодарственные открытки.

Лиана сидела на холодной черепице и смотрела на дворец с крыши. Внутри неё что-то очень медленно гасло. На пункт «Магическое (природное) воздействие» лёг розовый лепесток.

***

Каждая попытка Лианы безвредно отскакивала от короля. Мало того, она трансформировалась в новый декрет, фестиваль или моду. Его мания величия обрастала новыми институтами, как коралловый риф — полипами.

Лиана хмуро сидела на холодной скамейке и размышляла о своих провалах. Всё её оружие здесь было бессильно. Короля не могли зацепить ни социальный яд, ни позор, ни психологический дискомфорт.

Она посмотрела на дворец, где придворные в розовом репетировали «Танец Вечной Весны».

— Ненавижу этот город, — сказала она вслух.

Прохожий обернулся. Лиана улыбнулась ему. От её улыбки тот едва не упал, споткнувшись, и поспешил перейти на другую сторону улицы.

Люциан боялся только одного — потерять внимание. Но этого ресурса у него было с избытком. Все усилия Лианы разбивались о непробиваемый, отполированный до зеркального блеска щит абсолютной самовлюблённости.

Глава 5. В которой в дело вступает слесарный инструмент

Чашка остывшего ромашкового чая стояла на столе. От входной двери к креслу тянулся след из розовых лепестков. В кресле восседала Лиана хмурая, как грозовая туча, не пролившаяся над королевским дворцом. Она исчерпала все свои варианты, а оставшиеся были не осуществимы или глупы.

«Ну что сделала себе портфолио? — кот Аванс поблёскивал янтарём своих глаз, не рискуя приблизиться к хозяйке. — занималась бы мелкими баронами да гномами ростовщиками, все бы были в сметане. И мышек зефирных кушали».

— Отстань, — хмуро буркнула Лиана коту.

«Со мной да, а со своей совестью? — огонёк янтарных глаз разгорался сильнее. — В каком месте она тебе подсказывает разместить страницу с провалом дела? Над столом или у окна?».

— Ладно, с тобой я позже поговорю, — она метнула взгляд на кота.

Янтарный блеск погас, Аванс осел на задние лапы. И не решив испытывать судьбу, скрылся под диваном. В спешке царапнул пол задней лапой.

— Если нельзя сломать образ короля, — она с раздражением смотрела на царапину на полированном полу. — То нужно найти другой подход, с другой стороны.

Она встала, недопив чай, и устало побрела к кровати. Куда рухнула камнем, не сняв одежду. Тут же заснула. Ей снились львята.

***

К утру у неё созрело решение. Настолько прямое и грубое, что даже совесть Лианы не могла принять столь грубое решение. Её пальцы дрожали от волнения. Часть её, поклявшаяся никогда не пачкать ковры кровью жертв противилась принятому решению.

— Время для решительных действий, — сказала она себе. — В буквальном смысле.

Кот снова благоразумно юркнул под диван. Лиана даже не обратила внимания на новые царапины на полу. Она вышла в дверь, как была — с растрёпанными волосами и в мятой одежде.

Цель её была во дворце.

Через час двери в «Обитель Печального Созерцания» с грохотом распахнулись и на пороге появилась Лиана. И, как солдат, марширующий в последнюю атаку, направилась к королю.

— Тень, ты снова здесь, — король смотрел на неё через зеркало. — Пришла просить о пощаде. Или желаешь снова скрестить наши рифмы.

Лиана ничего не ответила. Её шаги обрели грацию носорога, несущегося в атаку.

— Я готовился к этому, — лениво произнёс Люциан, не отрываясь от зеркала, в котором отражалась его новая поза — «Неуловимая скорбь утреннего тумана». Он стоял, слегка склонив голову, будто прислушиваясь к жалобам собственного профиля. — Пришла полюбоваться? Я чувствую, сегодня линия подбородка достигла особой, трагической выразительности.

— Вообще-то нет, Ваше Величество, — ответила Лиана, будучи уже за его плечом. — Я пришла предложить вам новый взгляд на мир.

Король, стараясь не потерять идеального угла поворота шеи, повернулся. Его взгляд сполз в зеркале со своего отражения на её. В его глазах мелькнуло нечто похожее на небольшое раздражение и скучающее любопытство.

— Мир, дорогая моя, — с театральной усталостью изрёк он, — это лишь мутное отражение моего совершенства. Что нового ты можешь мне предложить? Ракурс?

— Не ракурс, — покачала головой Лиана, делая шаг вперёд. Молоток в её руке выглядел дико, как кусок сырого железа в оправе из тонкого фарфора. — Другую точку зрения. Буквально.

С этими словами она взяла короля за плечо и отодвинула в сторону. Так она оказалась перед главным, действующим лицом в жизни Люциана — огромным Зеркалом Абсолютной Истины. Оно стояло, холодное и самодовольное, в своей роскошной раме, два десятилетия безраздельно владея вниманием монарха.

Лиана оценивающе взглянула на отражение короля в нём — идеальный правый глаз, безупречное левое ухо. На долю секунды она поймала в нём и собственное лицо — усталое, сосредоточенное и куда более человеческое.

Она выбрала точку ровно посередине, в самом сосредоточении нарциссического мироздания. Подняла молоток.

И ударила.

ДЗЗЗЗЗЗИНЬ!

Магическое стекло не выдержало такого прямолинейного аргумента Лианы. Звук был кощунственно оглушительным. Он разорвал тишину флёра самолюбования короля, словно тончайший шёлк.

Зеркало разлетелось на тысячи осколков, в каждом отражался кусочек королевского лика. Они падали на отполированный мраморный пол с мелодичным перезвоном. В нём слышалась трагедия настоящих слёз короля, которых у него никогда не было.

Звон затих. Лишь последние самые маленькие кусочки легонько позвякивая ложились поверх остальных. В воздухе висела стеклянная пыль, переливаясь в солнечном свете — прах поверженного бога.

Король Люциан замер. Всё его тело, привыкшее к множеству статичных поз, окаменело. Он медленно опустил взгляд с пустой, зияющей рамы на пол.

И увидел.

Там, в тысяче кривых, острых осколков не отражалась его красота. В куче стеклянных кусков корчился целый легион уродцев. Его идеальное лицо было раздроблено, превращено в сюрреалистический кошмар художника, помешавшегося на кубизме.

Вот его нос, нелепо торчащий из треугольного фрагмента. Вот глаз, растянувшийся в кривом фрагменте, смотрел на него с удивлением.

Лиана ожидала многого.

Ярости — вполне вероятной. Театральной истерики — почти наверняка. Даже слёз, отрепетированных настолько филигранно, что их можно было бы принять за настоящие.

В эту долгую, страшную секунду король стоял и смотрел без всякой позы. Впервые, с тех пор как Лиана переступила порог этих покоев, она не увидела ни одной из заготовленных масок короля Люциана Вечносияющего.

Она видела человека, у которого только что выбили из-под ног последнюю опору, — и ей, к собственному ужасу, вдруг стало совсем не весело. Это было похоже на то, как выглядит комната, из которой только что вынесли гроб.

А потом… потом он медленно поднял глаза, с трудом преодолевая привычку смотреться в зеркало. И впервые за двадцать лет его взгляд не нашёл своего отражения. Его глаза, привыкшие скользить по поверхности стекла к собственному отражению, на миг потерянно забегали. Люциан выглядел, как ребёнок, выпустивший руку взрослого в толпе.

И лишь с усилием, он сфокусировался на ней. Его взгляд впервые упёрся прямо в другого человека. В Лиану. В её спокойное, чуть усталое лицо, в растрёпанные волосы, в руки, всё ещё сжимающие рукоять молотка.

Его губы безвольно приоткрылись. Он удивлённо прошептал:

— Ты… ты… разбила… меня?

Ей захотелось ответить ему: «нет, дурак, я разбила твою тюрьму, а ты всё ещё здесь, живой, и это самая хорошая новость за сегодня». Но она этого не сказала. В её ремесле подобная откровенность стоила бы репутации сильнее, чем провалившийся контракт.

— Технически, Ваше Величество, я разбила дорогую антикварную вещь, вероятно, обладающую исторической ценностью, — поправила она его. — Но, если вам так больше нравится… пусть будет, по-вашему. Счёт за оказанные услуги по коррекции мировоззрения я вышлю лорду-канцлеру Тирпиусу. Включая расходы на покупку инструмента и моральный износ. Удачи с уборкой.

И, резко развернувшись, она вышла из покоев, оставив короля одного посреди нового мира. В этом мире он не был единственным и прекрасным. Ему предстояло узнать, что он лишь один из многих — и далеко не самый целый.

Глава 6. В которой один находит новую цель, а другая — новую головную боль

Лорд-канцлер Тирпиус ненавидел понедельники.

Канцлер ещё не знал, что Королевство Закатной Росы изменилось за одну ночь. Не под гром фанфар и не по указу, а под тихий, но неумолимый звон осколков антикварного зеркала. Он сидел, склонившись над своим столом и мирно допивал эль отчаянья, читая сводку счетов после «Фестиваля Вечной Весны». Сердце мучительно закололо, когда он увидел счёт выплат по кредиту в гномьем банке.

Массивные двери в кабинет с грохотом открылись. Он едва не поперхнулся моноклем, когда к нему вошел Люциан Вечносияющий.

— Тирпиус! — прогремел он, и лорд-канцлер проводил взглядом свой монокль, который отлетел и закатился под стол с тихим, жалобным звоном. — Моя жизнь! Вся моя жизнь была ложью! Пустым, бессодержательным созерцанием! Моя трагедия была… была мелкой! Бутафорской! Слезой, нарисованной на щеке актёра!

Тирпиус постарался придать себе серьёзный вид, вытирая пролитый эль, робко попытался вставить слово:

— Осмелюсь спросить, Ваше Величество, не желаете ли вы теперь… найти лекарство от гоблинской чесотки? Или, может, улучшить дороги? — в его голосе канцлера звучала слабая надежда на то, что король проявит интерес к делам королевства.

— НЕТ! — прогремел король, и витражи в зале задрожали.

Надежда Тирпиуса рассыпалась в прах. Он вздохнул и нагнулся, чтобы поднять с пола монокль.

— Теперь у меня есть настоящая, великая, всепоглощающая цель! Найти её! Эту женщину! Эту тень с молотком! В её глазах я видел своё отражение!

Король сорвался и начал ходить вдоль стола канцлера. Тот только водил вслед за ним глазами, пытаясь осознать произошедшее.

— Она моё Зеркало! — Он замер, приподняв подбородок, с лицом озарённого пророка, только что увидевшего Бога.

От резкой остановки короля глаза канцлера едва не сошлись в одну точку.

— Впервые в жизни, Тирпиус, я не знаю, что случится дальше. Ты представляешь? Не знаю! Я двадцать лет знал заранее каждый свой вздох, каждый поворот головы, каждую слезу — а эта женщина не подчиняется ни одному из моих правил. Она смотрела на меня и видела не отражение. Она видела — меня. Как можно, узнав однажды, что такое возможно, вернуться к разговорам с зеркалом?

Тирпиус моргнул. За три века он привык к тому, что причуды короны рождаются из каприза, скуки или элементарной глупости — но не из чего-то похожего на тоску по чему-то настоящему. Это тревожило его сильнее, чем любой из прежних указов, — с капризом можно было договориться, отвлечь его, перенаправить на что-то менее разорительное. С тоской не договоришься. Тоска умеет ждать.

— Чтобы найти её, мне нужна лучшая в мире разведка! Чтобы произвести на неё впечатление, мне нужно самое процветающее, самое блестящее королевство! Чтобы… — король замялся, будто сам удивился следующей мысли, — о нет… надо писать стихи… Она бы этого не одобрила моих строк. У неё было такое лицо, когда она говорила о «коррекции мировоззрения» — как у человека, которого раздражает небрежная работа. Мне нужно… подобрать лучше рифму. Тирпиус! УЧЕТВЕРИТЬ НАЛОГИ НА ВСЁ, КРОМЕ МОЛОТКОВ! Молотки — отныне стратегический ресурс! Объявить национальный праздник — День Прямого Действия! И найди мне лучших портных — мне нужен новый гардероб, подчёркивающий не красоту, а… целеустремлённость!

Король вышел, а Тирпиус медленно опустил голову на стол. Его плечи тихонько вздрагивали от плача. Наконец он поднялся и понял, что эль отчаянья был недостаточно крепок. Нужно что-то покрепче. Он порылся в ящике стола и достал оттуда бутылку с чистейшим спиртом сожаления.

— Что же она наделала, — прошептал канцлер, когда по телу разлилось согревающее тепло. — Она решила одну проблему, чтобы создать другую. И король с синдромом утёнка будет пострашнее прежнего.

«Но возможно, — думал немного успокоившийся канцлер, наливая себе очередную стопку. — Это была первая по-настоящему государственная мудрость Люциана».

Вскоре пустая бутылка выскользнула из ослабевшей руки канцлера. Он затих, сладко посапывая. Ему снился положительный баланс казны.

***

Тем временем, в своей квартире над пекарней, Лиана сидела в своём безупречно чистом кресле и пила ромашковый чай. Этот напиток, призванный успокоить нервы, ей был сегодня необходим. Её стальные нервы за эти дни превратились в перетянутые струны, готовые лопнуть. Отчего ей сегодня потребовалась лишняя ложка мёда.

Рядом с ней на столе лежало письмо от лорд-канцлера, написанной дрожащей рукой: «Спасибо. Наверное. Тени ваши на десять лет. С пролонгацией. П.С. Вы монстр. Но монстр пунктуальный».

Тут же находилось несколько мешочков с золотыми монетами и стопка бумаг с витиеватым названием «Лицензионное соглашение на использование теней Королевства Закатной Росы». На верхнем стояла подпись главы Гильдии Воров.

В дверь постучали и в щель для писем проскользнул конверт. Лиана подняла его. Он был из плотного королевского пергамента, от которого исходил тонкий аромат дорогих чернил, самовлюблённости и назойливой привязанности. Конверт был запечатан огромной королевской печатью на сургуче. Герб совершенно новый, спешно утвержденный. На нём был изображён стилизованный молоток, пересекающий треснувшее зеркало.

Лиана закатила глаза к потолку, вздохнула нарочито громко, вскрывая его. Взглядом пробежалась по тексту, где каждая буква внутри была выведена витиеватыми каллиграфическим почерком с завитками. Письмо гласило:

«Моей Единственной Тени. Моей великолепной и прекрасной воительнице. Разбившей зеркало моей души. Я иду за тобой. Не для мести. Ради погони, в которой я не знаю правил.

Ты — единственная загадка в этом мире, что оказалась глубже моего собственного отражения. Ты разбила стекло. Заодно, кажется, разбила и мой горизонт — а я не был уверен, что у меня вообще есть что-то за ним. И теперь я хочу увидеть, что скрывается за ним — если ты будешь так добра позволить мне это увидеть, а не просто оставить в дураках у очередного окна.

Навеки твой (пока что в метафизическом, а со временем, в более осязаемом смысле),

Король Люциан Вечносияющий (ныне — Вечно Ищущий)».

К письму был приложен официальный указ, скреплённый кучей различных печатей. В нём Лиана назначалась «Главным Королевским Врагом, Зеркалом Короля и Экзистенциальным Стимулом Его Величества одновременно».

В указе также оговаривалось, что любая попытка причинить ей вред приравнивается к покушению на королевскую собственность. А отдельным пунктом — что участие в погоне является для неё исключительно добровольным. И в любой момент может быть прекращено: достаточно её согласия пойти под венец и стать отражением Люциана на троне.

Лиана устало вернулась в кресло и медленно допила чай с двойным мёдом. Затем поставила пустую чашку на блюдце с лёгким звоном. Закрыла глаза и снова вздохнула — глубоко, с пониманием того, что когда успешно обезвреживаешь одну бомбу, тут же обнаруживаешь, что она была привязана к другой, куда большей — и начинённой восторженными любовными письмами и стихами.

И всё же — она признала это себе с холодной, бухгалтерской честностью — пункт про добровольность её царапнул. Не убедил. Царапнул, как маленький, острый камешек, оказавшийся в сапоге.

Она почесала за ухом кота Аванса, который мысленно посмеивался над её портфолио и положением, в котором она оказалась.

— Ну что ж, — прошептала она пушистому компаньону. — Кажется, мы сумели создать себе самую назойливую проблему в истории нашего скромного предприятия. Вдобавок ещё и финансово несостоятельную.

Она подняла королевский указ, ещё раз перечитала титул «Зеркало Короля», покачала головой и убрала документ в аккуратный дубовый ящик с табличкой «Текущие проекты с непредвиденными последствиями».

— Но имя теперь придётся сменить, — Лиана потрепала кота за щёки. — Тень, продающая лицензии на тени… Я выше такого оксюморона, теперь меня будут знать, как ассасин-консультант Лиану.

Кот благоразумно промолчал, жмуря глаза. Зефирных мышек всё равно не предвиделось.

Конец первой книги.