Я не ведьма, я в МФЦ работаю
Глава 1. «Окно номер двадцать шесть открывается в восемь нуль-нуль»
Будильник зазвенел ровно в шесть утра, безжалостно вырывая Тату из сна.
— Мяу, — сказал Файл, приземляясь Тате на грудь.
— Я знаю, — пробормотала она, не открывая глаз. — Завтрак. Сейчас.
— Мяу, — повторил кот, на этот раз куда настойчивее.
— Файл, ты весишь три кило. Почему давишь на все двадцать?
Кот не ответил, только устроился поудобнее и замурлыкал так, что вибрация отдавалась в рёбрах, словно маленькое землетрясение. Когда когти начали впиваться в кожу, Тата вздохнула, спихнула его и села на кровати. Левый тапок нашёлся сразу, а правый, как обычно, прятался под кроватью.
По дороге в ванную она задела бедром дверной косяк.
— Чёрт! Больно.
Квартира была вроде бы нормальная, но по утрам мебель словно сдвигалась ближе — возможно, из личной неприязни.
— Нормально всё, — сообщила она зеркалу. — Лицо на месте. Подбородок... тоже на месте. При росте сто шестьдесят сантиметров девяносто килограммов — солидный запас прочности. Пока эльфы падают в обморок от запаха шаурмы, я могу отработать два приёма и не сдохнуть.
***
Двадцать лет назад бурильщики НЛМК случайно вскрыли древний подземный источник. Искали воду для цехов, а нашли жидкую магию. Вода оказалась омолаживающей, и Липецк из города металлургов превратился в магическую столицу. Население перевалило за миллион, а из параллельных щелей, возникших после прорыва каких-то там тонких материй, хлынули эльфы, гномы, тролли и прочие граждане с нестандартным метаболизмом.
Тата эту воду принципиально не пила.
— Мне и так хорошо, — сказала она отражению. — В двадцать я была дурой в неудобных джинсах. В тридцать четыре у меня кардиган с карманами и стабильная психика. Зачем мне обратно?
Отражение благоразумно промолчало.
На кухне Файл сидел у миски с видом политзаключённого.
— Не смотри на меня так, — Тата насыпала корм. — Ты ешь лучше, чем половина моих посетителей.
Завтрак: чай, два бутерброда с сыром, яблоко. Первый бутерброд — разведка. Второй — спецоперация. Его она завернула и сунула в карман кардигана.
На подоконнике стояли три кактуса — Иванов, Петров и Сидоров, причём последний опять завалился набок.
— Сидоров, соберись! Понедельник. Всем тяжело.
Из крана сорвалась голубоватая капля, но Тата, торопившаяся на работу, даже не обратила на неё внимания.
На остановке у автостанции «Сокол» было людно, а когда подошла 324-я маршрутка и открыла двери, Тата поняла, что внутрь не полезет.
— Нет, — сказала Тата.
Внутри было месиво из эльфийских тубусов, арф и веток в горшках. Где-то в глубине салона тихо страдала женщина с лицом человека, давно примирившегося со смертью.
— Я женщина компактных моральных принципов, — пробормотала Тата, отступая, — но не до такой степени.
Следом подошёл почти пустой 315-й, и Тата с облегчением устроилась у окна. Вот это уже было похоже на удачу.
За окном проплыл Хлебозавод, откуда доносился соблазнительный запах свежих булок.
— Издеваются, — буркнула она. — Весь город печёт назло моей фигуре.
За окном остались педагогический университет с вечно толпящимися на остановке студентами, площадь Революции и пробка у площади Победы. На своей остановке Тата вышла и посмотрела на здание МФЦ.
На проспекте Победы, 6а, возвышалось большое стеклянное здание МФЦ с дурацким пандусом — место, где регламент победил здравый смысл и заставил его расписаться в получении копии.
И всё-таки Тата по-своему любила это место.
У входа стоял Руслан Ибрагимович — охранник, бывший борец. Он кивнул.
Тата кивнула в ответ.
На этом привычный утренний ритуал можно было считать завершённым.
— Коржикова! — прилетело сверху. Зарина Маратовна Кац стояла на лестнице, маленькая и прямая, как восклицательный знак.
— Доброе утро, Зарина Маратовна.
— Для кого доброе? Планёрка через минуту. И где Ворон?
— Не видела.
— Если он опять снимает тикток на парковке, я его уволю.
— Вы это каждый понедельник говорите.
— И каждый понедельник жалею, что не сделала этого в пятницу. Марш в переговорку.
В переговорке уже сидели Нина Павловна Сушкова — тихая, серая, разговаривавшая с пустым стулом рядом, две испуганные стажёрки и несколько коллег из соседних окон.
Лёха Ворон влетел последним — в кедах, с телефоном в руке и виноватой улыбкой.
— Ворон, — Зарина даже не повернулась. — Опять опоздал. Причина?
— Зарина Маратовна, там на парковке орк паркует грузовик и у него не работает поворотник, я просто...
— Снимал тикток?
— Нет! Ну... частично. Но там реально смешной орк. Он пытался объяснить инспектору, что у орков поворотники не предусмотрены культурно.
— Ворон, если я ещё раз увижу твой телефон в рабочее время, я скормлю его домовому.
— Василий Петрович не ест электронику, — робко возразил Лёха. — Значит, скормлю тебя.
Лёха открыл было рот, помолчал и снова закрыл. Зарина раскрыла ежедневник.
— Так. Сегодня. Окна один-пятнадцать — обычный приём, ничего сложного. Окна шестнадцать-двадцать — Ворон, у тебя перерегистрация партии гномов с НЛМК, не напутай с фамилиями, у них все через «зад» и это не оскорбление, а родовое имя.
— Я знаю, — кивнул Лёха.
— Знаешь, но в прошлый раз написал «Железнозадов» через «о». Бронк чуть стол не перевернул.
— Это была опечатка!
— Опечатка стоила нам новой столешницы. Дальше. Нина Павловна, окно двадцать четыре, у вас три призрака на приём, один хочет оформить завещание посмертно.
— Он уже в коридоре ждёт, — тихо сказала Нина Павловна. — Нервничает. Говорит, при жизни в очереди насиделся, не хочет и после смерти.
— Понимаю его. Коржикова, окно двадцать шесть, у тебя... — Зарина заглянула в список и вздохнула, — Глыба.
— Опять?
— Опять. Со стихами.
— Господи.
— И ещё. В подвале трубы гудят. Синий конденсат на полу, домовой жалуется. Горводоканал обещал прислать инженера. Как появится — спустишься с ним, составишь акт.
— Почему я?
— Потому что ты единственная, кто не паникует при виде коммунальных аварий и сантехников. Вопросы? Вопросов нет. Работаем.
Нина Павловна задержала Тату у двери.
— Таточка, — шепнула она, — призрак из подвала говорит, что трубы ночью пели.
— Что пели?
— Он не разобрал. Но говорит, фальшивили.
— Спасибо, Нина Павловна.
— Ещё он говорит, что вода в подвале стала синей и пахнет как в санатории. Но он умер в шестьдесят первом, так что его обоняние... спорное.
Окно двадцать шесть было самым дальним: «Сложные случаи». Коллеги называли его по-разному: «ад», «цирк», «окно Судного дня», «Коржикова, ты святая». Сама Тата называла его просто работой. На столе всё лежало ровно: бланки, печать, степлер, фарфоровая лягушка и кружка «Спокойствие. Только спокойствие. И копия паспорта». В кресле для посетителей уже сидел тролль Глыба.
Перед её окном возвышался огромный серый тролль в оранжевом жилете грузчика.
— Здравствуйте, Глыба. Что оформляем?
— Татьяна Петровна, — монитор дрогнул от его голоса. — Авторское право. На стихи.
— Стихи?
— На бетономешалку. Поэма. Лирическая.
— Покажите. — Тата моргнула, вздохнула, но виду не подала.
Глыба протянул тетрадь. На обложке крупными буквами значилось: «Поэма о любви к бетономешалке. Посвящается всем, кто крутится».
Тата открыла принесённые бумаги и принялась читать.
— «Твой барабан, как сердце стройки, стучит в цементной тишине...» — она кашлянула. — Ага.
— Там дальше лучше. Про арматуру как символ внутреннего стержня, — смущённо сказал Глыба.
— Верю. Глыба, проблема в том, что по закону двенадцатого года у троллей ограниченная творческая правоспособность.
— Это дискриминация, — обиделся Глыба.
— Это правовая коллизия. Но мы попробуем её обойти.
— Как?
— Ваша поэма описывает рабочий процесс бетономешалки?
— Ну... там щебень, цемент, вращение, усталость смены и один очень сильный образ раствора как брака по любви.
— Отлично. Тогда оформим как методический материал производственного назначения с элементами художественного осмысления трудового процесса. Форма 14-Б. На методички ограничений по расам нет.
— Это... можно?
— Можно всё, если знать, какой бланк подсунуть.
За спиной Таты что-то зашуршало. Из-за архивного шкафа высунулась лохматая рука и аккуратно положила на край стола пожелтевший листок.
— Василий Петрович, — не оборачиваясь, сказала Тата. — Спасибо.
— Случайно нашёл, Татьяна Петровна, — раздался из-за шкафа сиплый голосок. — Совершенно случайно. Лежал тут с две тысячи четырнадцатого года, никто не брал.
Тата посмотрела на листок. Подзаконный акт о расширении категорий творческой деятельности для нечеловеческих рас. Именно то, что нужно.
— Василий Петрович, вы — сокровище.
— Я домовой, — проворчал голос. — Но от печеньки не откажусь. Потом оставь на подоконнике. Овсяную. Только не шоколадную, от шоколадной у меня изжога.
Глыба наблюдал за этим с открытым ртом.
— Это... нормально? — спросил он.
— Для окна двадцать шесть — абсолютно, — кивнула Тата. — Подпись ставьте здесь, здесь и здесь.
Глыба взял ручку двумя пальцами и вдруг замер.
— Татьяна Петровна.
— Да?
— Вы необыкновенная женщина.
— Не начинайте, — предупредила строго Тата.
— Надёжная. Как кран. Башенный. В смысле... значительная.
Тата подняла глаза от клавиатуры.
— Глыба, я сейчас запишу вас в категорию социально опасных романтиков.
— Простите.
— Пишите заявление.
***
В обед Тата забилась в подсобку с контейнером пасты, надеясь хотя бы там спокойно поесть, если, конечно, повезёт.
Однако надежда продержалась недолго.
Дверь приоткрылась. В щель просунулся телефон, а за ним — физиономия Лёхи.
— Тата, ты так аппетитно ешь! — весело сказал Лёха. — Мне подписчики за такой контент доплатят.
— Лёха, я тебя уволю.
— Ты не можешь, ты мне не начальник.
— Я скажу Зарине, что ты вчера напечатал «Эльриэль» через «е».
Лёха побледнел.
— Ты не посмеешь.
— Посмею. Она тебя за «Железнозадова» через «о» чуть не убила. А тут эльфийское имя. Это уже международный скандал.
— Межрасовый.
— Ещё хуже. Закрой дверь с той стороны.
Когда Лёха наконец исчез за дверью, Тата снова взялась за пасту.
Через минуту в подсобку заглянула Нина Павловна с двумя кружками чая.
— Таточка, я подумала, тебе пригодится, — тихо сказала Нина Павловна.
— Нина Павловна, вы — ангел.
— Ангелов у нас в штате нет. Пока. Хотя Зарина Маратовна подавала заявку. Нина Павловна села рядом и понизила голос.
— Таточка, я серьёзно. Призрак из подвала в панике. Говорит, ночью вода поднялась на два сантиметра и светилась.
— Светилась?
— Голубым. Он испугался, а он уже шестьдесят лет как мёртвый, его не так просто напугать.
— Может, показалось?
— Может. Но Василий Петрович тоже жалуется. Говорит, у него волосы электризуются от того, что в трубах. И ещё...
— Что?
— Домовой говорит, что трубы не просто гудят. Они поют. Тихо, невнятно, но поют.
— Трубы поют?
— Я передаю, что мне сказали. Верить или нет — дело твоё.
Тата допила чай и посмотрела на часы. До конца смены оставалось два часа, а инженер из Горводоканала так и не появился.
— Ладно. Спасибо, Нина Павловна. Разберёмся.
Инженер добрался до МФЦ лишь к пяти вечера, когда селектор на столе Таты наконец щёлкнул.
— Коржикова! — голос Зарины. — Горводоканал прислал человека. Он уже в подвале и уже недоволен. Спрашивает, почему у нас трубы поют. Бросай всё и вниз.
— Иду.
Лестница пахла сыростью и краской, хотя красили три года назад. На пятой ступеньке Тата услышала гул. Низкий, тянущийся, неприятный. Как будто кто-то далеко внизу дул в горлышко гигантской бутылки.
На полу подвального коридора поблёскивали голубоватые капли. Тата остановилась: конденсат действительно был синим.
Из-за двери технического помещения доносились голоса.
— Я вам ещё раз говорю, — звенела Зарина, — если пострадают папки за девятнадцатый год, я выставлю претензию вашему водоканалу до седьмого колена!
— Выставляйте, — ответил мужской голос. Спокойный, низкий. — Только сначала дайте посмотреть, что у вас тут. Я пока вижу трубы семидесятого года, два незаконных отвода и магический фон, от которого у меня ключ в руке искрит.
Тата толкнула дверь и вошла в техническое помещение.
У труб стоял высокий мужчина в куртке «Горводоканала», с закатанными рукавами. В одной руке он держал ключ, в другой — моток синей изоленты и пучок пакли. Лицо серьёзное, живое, с морщинами усталости у глаз. Не красавец, но из тех, на кого хочется посмотреть второй раз.
Он обернулся и окинул Тату быстрым взглядом — без оценки, просто отметил её присутствие.
Почему-то именно эта деловитая сдержанность сразу ей понравилась.
— Татьяна Петровна Коржикова, — представилась она. — Ведущий специалист. Материально ответственное лицо за архив и всё, что в нём не должно петь.
— Семён Семёнович Трубников. Инженер. И у меня для вас плохие новости, Татьяна Петровна.
— Насколько плохие?
Он посмотрел на трубу. С неё медленно стекала синяя капля.
— Это не конденсат. И не просто утечка.
Труба тихо, отчётливо запела на ноте «ля».
Семён тяжело вздохнул, словно подобное происходило с ним далеко не впервые.
— Покажите вход в архив. Быстро. Пока ваши трубы не решили помолодеть окончательно.
***
Из МФЦ Тата вышла только в семь вечера, с гудящей головой и ощущением, что понедельник затянулся на целую неделю.
В подвале всё оказалось хуже, чем думали: Семён полчаса ползал между трубами, хмурился, качал головой и говорил что-то непонятное про «магический осмос» и «аномальное давление в нижнем горизонте». Они составили акт; Семён пообещал вернуться завтра с бригадой, а Зарина — устроить ему ад, если пострадает хоть одна папка.
И всё это, разумеется, считалось обычным понедельником.
Ноги сами понесли Тату к гномьей пекарне на углу. Маленькая, тёплая, с низким потолком и запахом, от которого хотелось плакать от счастья.
За прилавком стоял Дори, гном-пекарь, с бородой в муке, фартуком в шоколаде и хитрыми глазами.
— Татьяна Петровна! Как обычно, три эклера?
— Четыре. День был длинный.
— Четыре — это уже терапия.
— Дори, ты пекарь или психолог?
— В Липецке это одно и то же, — он ловко упаковал эклеры в пакет. — Слышала новость? У Бронка Железнозада лоза Эльриэль опять в окно залезла. Он пришёл ко мне за топором.
— За топором?
— Для лозы. Хотя по его лицу было видно, что и для эльфийки бы сгодился. Я ему продал булочку вместо топора. Сказал, пусть сначала поест и подумает.
— Помогло?
— Нет. Но булочку съел. Значит, день уже не зря.
Тата рассмеялась и, забрав покупки, отправилась домой.
***
Квартира встретила её тишиной и Файлом на диване. Кот лежал на спине, раскинув лапы, как морская звезда.
— Подвинься.
Файл приоткрыл один глаз, но уступать место явно не собирался.
— Ладно, — Тата села рядом, вскрыла пакет и включила сериал.
Первый эклер пошёл на снятие стресса, второй — на восстановление справедливости, третий стал наградой за выживание в понедельнике. Четвёртый... Четвёртый Тата так и не доела: уснула прямо на диване.
Файл осторожно подобрался к тарелке, понюхал эклер, фыркнул и отвернулся. Потом повернулся обратно. Лизнул крем. Отвернулся снова. С достоинством.
На кухне по-прежнему тихо и ритмично капал кран.
Каждая капля отливала голубым и, падая в раковину, слабо светилась.
Файл поднял голову, посмотрел сначала в сторону кухни, затем на спящую Тату и снова перевёл взгляд на кухню.
В конце концов кот отвернулся, решив не вмешиваться.
Он свернулся клубком и вскоре уснул.
Уснул.
Глава 2. Заявление по форме 7-М, подпункт Ж — жалоба
Вторник начался как логичное продолжение понедельника — с лёгким оттенком головной боли и стойким желанием уйти в отпуск, желательно на необитаемый остров, где нет эльфов, гномов, поющих труб и системы электронной очереди.
Тата сидела в окне номер двадцать шесть, методично раскладывая бланки. Фарфоровая лягушка смотрела на неё с немым сочувствием. В зале ожидания было относительно тихо: Руслан Ибрагимович стоял у входа, скрестив руки на груди, и одного этого вида хватало, чтобы даже самые скандальные посетители переходили на уважительный полушепот.
Ровно в восемь пятнадцать к стойке подошла Эльриэль дочь Ветра.
Эльфийке было триста сорок лет, но выглядела она так, будто только что сошла с обложки журнала по эко-дизайну: высокая, невыносимо стройная, в платье из струящейся ткани цвета утреннего тумана. От неё пахло росой, луговыми травами и абсолютным, непоколебимым превосходством. В Эльфийской слободе на Соколе она считалась кем-то вроде председателя негласного ТСЖ, хотя сама предпочитала титул Хранительницы Гармонии.
У Таты на этот счет было свое мнение. Она считала Эльриэль главным спонсором потребления валерьянки в МФЦ.
— Доброе утро, Эльриэль, — вежливо сказала Тата. — Что у нас сегодня? Снова выбросы НЛМК нарушают прозрачность вашей ауры?
Эльфийка грациозно опустилась в кресло для посетителей, и оно даже не скрипнуло, хотя под Татой обычно издавало звук, полный смирения перед неизбежным.
— НЛМК — это глобальная трагедия, Коржикова, — мелодично, но с металлом в голосе произнесла Эльриэль. — Но сегодня я пришла по поводу локальной катастрофы и хочу подать жалобу по форме 7-М, подпункт Ж.
Тата внутренне подобралась: подпункт Ж означал «Нарушение условий межрасового соседства, повлёкшее материальный или моральный ущерб», а к таким заявлениям следовало относиться со всей серьёзностью.
— Кто ответчик? — Тата придвинула к себе клавиатуру.
— Это невыносимое, неотесанное, бородатое недоразумение, которое по какой-то злой насмешке судьбы администрация города поселила на моем этаже. Бронк Железнозад.
Тата вздохнула. Конфликт между утонченной эльфийкой и суровым гномом-металлургом, которым «повезло» стать соседями по лестничной клетке в рамках программы расселения, был легендой всего Сокола.
— Что Бронк сделал на этот раз? — спросила Тата, открывая форму.
— Он устроил кузню! В подвале нашего дома! — глаза Эльриэль сверкнули праведным гневом. — Я закрывала глаза на то, что он варит свой тошнотворный эль, от которого в подъезде пахнет жженым солодом и старыми сапогами. Я терпела, когда он пел застольные гномьи песни. Но кузня? Мой пол вибрирует. Мои хрустальные вазы семнадцатого века, пережившие две эпохи и одно вторжение гоблинов, трескаются от резонанса!
Эльриэль изящно взмахнула рукой.
— Этот город деградирует, Коржикова. Культура в упадке. И этот Бронк нарочно стучит своим молотом именно тогда, когда я медитирую и пытаюсь соединиться с потоками Вселенной!
Тата перестала печатать и посмотрела на эльфийку поверх очков.
— Эльриэль. Вы медитируете с трех до пяти утра. Бронк, насколько мне известно из его графика смен, начинает стучать в шесть. Это разные временные слоты.
— Моя аура очень чувствительна! — возмутилась эльфийка. — Она настраивается часами! Он сбивает мне послевкусие от медитации! Коржикова, ты вообще на чьей стороне? Ты должна понимать меня как женщина, стремящаяся к гармонии.
Тата мысленно оценила свою гармонию. С утра она состояла из двух бутербродов с докторской колбасой и понимания, что до обеда еще четыре часа.
— Я на стороне регламента, Эльриэль, — подумав, спокойно ответила Тата. — У регламента нет расы, пола и ауры. Вы хотите зафиксировать материальный ущерб вазам?
Эльфийка открыла рот, чтобы ответить, но не успела.
Входная дверь МФЦ распахнулась с такой силой, что Руслан Ибрагимович угрожающе шагнул вперед. В зал ожидания ввалился Бронк Железнозад.
Ростом метр двадцать, Бронк был почти таким же широким в плечах. Его борода была заплетена в три тугие косы с тяжёлыми стальными кольцами на концах. Гном раскраснелся, тяжело дышал и выглядел так, будто готов прямо сейчас пойти на штурм вражеской крепости.
— Апчхи! — громыхнул гном на весь зал. Стекла в окнах жалобно звякнули.
Бронк вытер нос огромным клетчатым платком, заметил у окна номер двадцать шесть знакомую фигуру в струящемся платье и рванул туда, как бронепоезд.
— Ага! Вот ты где, ушастая катастрофа! — взревел он, останавливаясь рядом с креслом Эльриэль. — Татьяна Петровна! Я пишу жалобу! Срочную!
Эльриэль брезгливо поморщилась и отодвинулась, прижав к лицу надушенный батистовый платочек.
— Бронк, от тебя несет серой. И ты нарушаешь мое личное пространство.
— Я тебе сейчас твое пространство в узел завяжу! — Бронк ударил кулаком по столу Таты. Лягушка подпрыгнула. — Татьяна Петровна, вы посмотрите на меня! Посмотрите на мои глаза!
Тата посмотрела. Глаза гнома были красными, слезились и выглядели откровенно несчастными.
— Что случилось, Бронк? — спросила она.
— Аллергия! — трагически выкрикнул гном. — У меня! У потомка рода Железнозадов, воинов Подгорного Трона, мастеров горного хрусталя и адамантия — аллергия на цветочки!
Он ткнул коротким толстым пальцем в сторону эльфийки. — Эта любительница флоры заплела весь мой балкон своей проклятой эльфийской лозой! И мало того, что она лезет мне в вытяжку, так она сегодня ночью зацвела!
Эльриэль гордо вскинула подбородок.
— Это Серебристая Лоза Пробуждения. Она цветет раз в десять лет. Это величайшая редкость. Ты должен быть благодарен, что можешь созерцать такое чудо природы.
— Я им дышу, а не созерцаю! — Бронк снова оглушительно чихнул. — Я из-за твоей лозы сегодня утром чихнул так, что расплавил щипцы в горне! Она лезет мне в окна! Она пахнет как парфюмерная фабрика, которая взорвалась! Я требую муниципальной вырубки!
— Только тронь мою лозу своим немытым топором, подземный крот! — эльфийка вскочила с кресла. Её спокойствие испарилось.
— А то что? Натравишь на меня бабочек? — Бронк упер руки в бока.
Они стояли друг напротив друга — высоченная изящная эльфийка и квадратный разъяренный гном. Искры летали такие, что казалось, сейчас загорятся бланки на столе.
Тата сидела ровно. Внутри неё боролись два чувства: профессиональная усталость и чисто человеческое веселье. Она давно подозревала, что эта вражда — единственное, что вносит краски в их долгую жизнь. Им просто нравилось ругаться.
Где-то сбоку мелькнула тень. Тата скосила глаза и увидела Лёху Ворона. Специалист по нелюдям наполовину высунулся из-за своей стойки и увлеченно снимал перепалку на телефон.
— Ворон, убери камеру, — одними губами артикулировала Тата.
Лёха помотал головой и показал большой палец: контент получался огненный.
Руслан Ибрагимович тем временем неслышно подошел сзади и навис над спорщиками, как скала. Он ничего не делал. Он просто присутствовал. Но плотность воздуха вокруг него заметно возросла.
— Я залью твою кузню бетоном! — шипела Эльриэль.
— Я скормлю твою лозу своему ездовому барану! — рычал Бронк.
— Что за цирк?!
Голос Зарины Маратовны ударил по залу ожидания хлестче любого заклинания тишины.
Начальница МФЦ стояла в проходе, уперев руки в бёдра и выпрямив спину; от её взгляда даже Руслан Ибрагимович инстинктивно втянул живот.
Эльриэль и Бронк замерли.
— Вы находитесь в государственном учреждении, — ледяным тоном произнесла Зарина. — Здесь люди и нелюди оформляют документы. Если у вас избыток энергии, я могу выдать вам метлы, и вы пойдете чистить парковку.
Эльфийка поправила складки платья и приняла независимый вид. Бронк кашлянул в кулак и спрятал платок.
— Коржикова, — Зарина перевела взгляд на Тату. — Оформить обе жалобы. Пустить по инстанциям. Срок рассмотрения — тридцать дней. Пусть ждут. А вы двое, — она посмотрела на спорщиков, — если я еще раз услышу крики в моем зале, я лично аннулирую ваши виды на жительство.
Зарина развернулась и ушла к себе в кабинет.
Бронк и Эльриэль молча проводили её взглядом.
— Суровая женщина, — с уважением пробормотал гном. — Из неё бы вышел отличный бригадир.
— Единственное, в чем я с тобой согласна, — тихо ответила эльфийка.
Тата распечатала два бланка.
— Подписи здесь и здесь. Экспертиза придет в течение двух недель. До этого момента лозу не рубить, кузню ночью не разжигать. Вопросы есть?
Они молча расписались. Бронк, уходя, шмыгнул носом. Эльриэль, уходя, гордо вскинула голову, но почему-то пошла к тому же выходу и в том же темпе, что и гном. Тата видела в окно, как они вместе пошли к автобусной остановке, продолжая о чем-то яростно спорить.
***
После ухода спорщиков рабочий день постепенно вернулся в привычное русло.
В одиннадцать пришла старушка-оборотень оформлять справку о смене формы. Документ назывался «Уведомление о периодической трансформации физического облика» и занимал четыре страницы мелким шрифтом. Старушка жаловалась, что в полнолуние у неё отрастает хвост и соседи вызывают отлов бродячих животных.
— Милая, ты не представляешь, каково это, — жаловалась она, пока Тата заполняла графы. — Просыпаешься на газоне в чужом дворе, голая, хвост ещё не убрался, а тут дворник с метлой и крик «опять эта бешеная!»
— Вам нужно зарегистрировать график трансформаций, — терпеливо объяснила Тата. — Тогда участковый будет предупреждён, и отлов вызывать не станут.
— А если я сама не знаю свой график? Иногда хвост вылезает не в полнолуние, а просто когда я нервничаю. Вот вчера в очереди за хлебом разволновалась — и здравствуйте, пушистый сюрприз.
— Тогда оформим расширенное уведомление. С пометкой «возможны внеплановые трансформации».
— Это дороже?
— Это бесплатно. Но бланк длиннее.
Старушка вздохнула, достала из сумки очки в толстой оправе и приготовилась заполнять шесть страниц вместо четырёх.
В двенадцать забежал курьер-полурослик, перепутавший этажи. Искал нотариуса, а попал в окно двадцать шесть. Тата перенаправила его, попутно объяснив, что нотариус на третьем этаже, а не на втором, и что лифт сегодня работает только для кентавров, потому что обычный сломался, а грузовой занят.
— А пешком? — спросил полурослик.
***
— Пешком — всегда пожалуйста. Лестница бесплатная и круглосуточная. Полурослик убежал, а Тата допила остывший кофе из автомата, который второй день подряд был подозрительно вкусным. Либо автомат наконец починили, либо в водопроводе действительно что-то изменилось.
После обеда к столу подошла Нина Павловна. У неё был вид человека, который знает тайну, но не уверен, стоит ли ею делиться.
— Таточка, — Нина Павловна присела на краешек кресла посетителя. — Семихватов снова беспокоится.
Семихватов был тем самым призраком из подвала, о котором Нина Павловна рассказывала накануне.
— Трубы всё еще поют? — спросила Тата, делая пометку в журнале. Вчерашний инженер из Горводоканала, Семён Семёнович, так и не выходил у неё из головы. Было в нем что-то основательное. Он сказал, что трубы начали молодеть, и обещал вернуться с бригадой.
— Нет, трубы замолкли, — Нина Павловна поежилась. — Но теперь он слышит гул. Глубоко под землей. Как будто работает огромный мотор. Или как будто кто-то очень большой... дышит.
Тата покрутила в руках ручку.
— Нина Павловна, под нами ветка метро. И новый коллектор НЛМК. Там постоянно что-то гудит.
— Семихватов жил здесь, когда метро еще в помине не было, Таточка. Он знает, как звучит земля. Он говорит, этот гул... живой. И Василий Петрович сегодня весь день сидит на верхнем шкафу в архиве и отказывается спускаться. Говорит, пол слишком теплый.
Тата нахмурилась. Синий конденсат, теплый пол, живой гул. Картинка складывалась странная и тревожная.
— Я передам это инженеру, когда он придет, — пообещала Тата. — Не волнуйтесь.
Рабочая смена закончилась ровно в шесть.
Лёха заглянул к ней перед уходом.
— Тат, видео с Бронком и Эльриэль набрало восемь тысяч просмотров.
— Лёха.
— Я знаю, знаю. Но там в комментариях пишут, что они идеальная пара.
— Если ты покажешь это Бронку, он тебя в кувалду закатает.
— А если Эльриэль?
***
— Она тебя в лозу вплетёт. Живьём.
Лёха задумался и ушёл. Но телефон не убрал. Тата закрыла окно номер двадцать шесть, попрощалась с Русланом и вышла в прохладный липецкий вечер.
Дома было тихо. Файл встретил её у порога стандартным набором претензий: миска пуста, лоток убран недостаточно идеально, хозяйка пахнет чужими котами.
— Я пахну бумагой и нервотрепкой, — ответила Тата, снимая туфли. Ноги гудели.
После легкого ужина (салат, потому что после вчерашних четырех эклеров совесть все-таки проснулась) Тата пошла в ванную.
Она включила воду и выдавила пасту на щётку, собираясь наконец спокойно почистить зубы.
Взглянув в зеркало, Тата задержалась перед ним дольше обычного.
Ванная комната была маленькой, светлой и безжалостной. Здесь нельзя было спрятаться за широким рабочим столом или профессиональным авторитетом. Здесь ты оставался один на один с собой.
Тата вздохнула и посмотрела на напольные весы, стоящие в углу. Весы ответили ей холодным блеском электронного табло.
Привычный внутренний монолог завёлся сам собой, словно заезженная пластинка.
Тридцать четыре года, не замужем, а кот носит имя канцелярской принадлежности.
И, конечно, вес — отдельная тема для размышлений.
Девяносто килограммов — во всяком случае, столько показывали весы, когда соглашались говорить правду. Впрочем, весы в её ванной были отдельной магической аномалией Липецка: они врали с таким упорством, что Тата однажды провела научный эксперимент. Сначала она взвесилась сама, а затем взяла на руки Файла. Разница составила пять килограммов, хотя кот весил всего три.
Куда взялись лишние два килограмма? Этот вопрос мучил Тату уже месяц. То ли кот умел утяжелять себя силой презрения, то ли физика окончательно капитулировала перед липецким магическим фоном — загадка мироздания.
Тата сплюнула пену и прополоскала рот.
Вкус воды показался ей странным.
Она сделала ещё один глоток из-под крана и замерла, прислушиваясь к ощущениям.
Липецкая вода всегда отдавала хлоркой и железом. Это был вкус её детства, вкус стабильности. Но сейчас хлорки не было.
Теперь вода была сладковатой и свежей, с лёгким привкусом чего-то неуловимо знакомого, словно в стакан бросили каплю берёзового сока или цветочного мёда.
Тата выключила кран и внимательно посмотрела на излив смесителя.
Вчера вечером капля была голубой, а сегодня у воды изменился вкус.
— Показалось, — вслух сказала она. — Горводоканал просто сменил реагенты.
Но где-то внутри, в той самой части души, которая всегда безошибочно находила нужный подзаконный акт в стопке макулатуры, шевельнулось липкое, нехорошее предчувствие. То самое предчувствие, которое подсказывало: подпунктом Ж по форме 7-М дело не ограничится.
Тата вытерла лицо полотенцем, выключила свет в ванной и пошла спать.
Файл уже лежал на её подушке и делал вид, что так было всегда.
— Подвинься.
Файл приоткрыл один глаз, но даже не подумал подвинуться.
— Ладно.
Она легла на край кровати, натянула одеяло и уставилась в потолок. Мысли крутились, как барабан в бетономешалке из поэмы Глыбы: синяя вода, сладкий привкус, тёплый пол в подвале и инженер Трубников с его спокойным голосом и синей изолентой.
Странными выдались и понедельник, и вторник, а о том, что ждёт её в среду, Тата предпочитала пока не думать.
***
Файл тихо замурлыкал. Вибрация прошла через подушку, через матрас, через всю кровать. Привычная, тёплая, надёжная.
— Спасибо, — прошептала Тата.
Файл замурлыкал громче. Может, это было «пожалуйста». А может — «купи нормальный корм». С котами никогда не знаешь.
А глубоко под городом, скрытое тоннами бетона, земли и старых гномьих тоннелей, огромное Сердце Земли сделало еще один, чуть более сильный толчок. Гул разошелся по трубам, заставляя старый чугун мелко вибрировать в такт просыпающейся магии.
Глава 3. «Горводоканал предупреждает»
Среда встретила сотрудников МФЦ таким наплывом посетителей, словно весь Липецк одновременно решил выяснить отношения с коммунальными службами.
К девяти утра в зале ожидания МФЦ не было ни одного свободного кресла. Очередь тянулась от стойки администратора до самого входа, где Руслан Ибрагимович стоял в позе человека, готового в любой момент перейти от созерцания к силовому регулированию потока граждан. Табло электронной очереди моргало так часто, что казалось, у него нервный тик.
Хотя Тата пришла на семь минут раньше обычного, Зарина Маратовна уже ждала её у окна двадцать шесть с видом полководца, которому только что доложили о приближении неприятеля.
— Коржикова, у нас ЧП. С самого утра валят заявления. Тракторный район. Из кранов течёт странная вода. — Синяя? — Тата вспомнила вчерашний подвал. — Нет. Сладкая. С голубоватым отливом. Жители в панике. Одна бабушка уже сварила на ней борщ. — Борщ? — Борщ. Говорит, свёкла стала как молодая, хрустит. Требует экспертизу.
Тата включила компьютер, придвинула клавиатуру и приготовилась к долгому приёму. Первая посетительница уже пробиралась к окну двадцать шесть, решительно раздвигая локтями полуросликов.
Пенсионерка в пуховом платке выглядела сурово, а её авоська была до отказа набита банками с чем-то подозрительно фиолетовым. Подойдя к стойке, женщина прищурилась и внимательно изучила бейджик Таты.
— Татьяна Петровна! — пенсионерка грохнула авоську на стойку. Лягушка подпрыгнула. — Вы мне скажите, что у нас из крана льётся?! Я из дома четырнадцать по улице Коммунистической, у нас весь подъезд на ушах стоит! — Доброе утро. Присядьте, пожалуйста. — Я постою! Я этой водой борщ сварила! Свёкла, милая моя, свёкла! Она была старая, вялая, я её три дня назад купила на рынке. А после варки — хрустит! Как будто только с грядки! — Может, просто хорошая свёкла попалась? — Девушка, я шестьдесят лет борщ варю. Я знаю свою свёклу. Эта свёкла помолодела. И морковка тоже. А картошка стала такой рассыпчатой, что у меня муж покойный из могилы бы встал, чтобы попробовать! — Послушайте... — И ещё! Кошка моя, Муська, этой воды попила и вчера мышь поймала! Она три года мышей не ловила! Лежала на батарее как мешок с опилками. А тут — раз! И мышь!
Тата старательно записывала всё, что сообщала посетительница: свёкла, морковь, картошка и кошка Муська. Омоложение пищевых продуктов и домашних животных под воздействием водопроводной воды не укладывалось ни в одну из предусмотренных форм заявлений, поэтому подходящий документ предстояло изобрести самостоятельно.
Пока пенсионерка расписывалась в заявлении, к окну подтянулся дедок в кепке и с палочкой. Он терпеливо дождался своей очереди и аккуратно положил на стойку полиэтиленовый пакет. В пакете лежал огурец. Очень странный огурец — ярко-зелёный, блестящий, размером с хорошую скалку. — Вот, — сказал дедок. — Полил вчера грядку из шланга. Утром вышел — а они такие. Все. Двадцать кустов. — Это... огурец? — уточнила Тата. — Был огурец. А сейчас я уж и не знаю. Он за ночь вырос в четыре раза. И пахнет как огурцы в детстве пахли. Помните, как в детстве огурцы пахли? Тата помнила. Пахло действительно потрясающе — свежестью, землёй, летом. — Я его откусил, — продолжал дедок. — Вкуснее ничего в жизни не ел. Но испугался. Вдруг отравлюсь магией какой. Пришёл вот, спросить — это нормально? — Сейчас оформим, — Тата взяла чистый бланк. — Адрес? — Тракторный, дом девять, участок за домом. Там у меня парник стоит. Вернее, стоял. Огурцы его изнутри порвали.
Следом появился сосед пенсионера из другого дома: вода у него имела тот же сладковатый привкус, а фикус за ночь вырос на полметра и пустил корни прямо сквозь линолеум.
Затем к окну подошла молодая мать с двойняшками, которые накануне купались в подозрительной воде. За ночь у обоих снова начали расти молочные зубы, хотя прежние никуда не делись.
— У них же уже были зубы? — осторожно уточнила Тата. — Были! А теперь новые! Поверх старых! У меня дети как акулята! — молодая мама была на грани истерики. — Стоматолог говорит, такого не бывает. А я говорю — а дети вот они, кусаются в два ряда!
К одиннадцати утра Тата приняла двенадцать заявлений. Тракторный район, Сокол, два обращения из центра. Проблема расползалась по городу, как варенье по скатерти — неотвратимо и во все стороны. Вода из кранов имела сладковатый привкус и странные свойства: омолаживала продукты, растения, мебель, домашних животных. Кто-то радовался — халявное омоложение, не надо записываться в клинику на полгода вперёд. Кто-то паниковал. Тата относилась ко вторым.
Глядя на растущую стопку заявлений, Тата почувствовала неприятный холодок между лопатками: вчера вечером вода в её собственной ванной на Соколе тоже показалась странно сладкой.
Зарина Маратовна заглянула к ней в окно. — Ну что? — Двеннадцать штук. И это только за утро. Звоню в Горводоканал. — Звони. И скажи им, что если они не пришлют сюда кого-нибудь вменяемого, я поеду к ним лично. С проверкой. И с Русланом Ибрагимовичем. — Это угроза? — Это обещание, Коржикова. Звони.
Тата набрала номер Горводоканала и несколько минут слушала автоответчик, перемежавший дежурные сообщения навязчивой музыкой. К четвёртой минуте ожидания она уже всерьёз прикидывала, не отправиться ли туда лично, когда трубку наконец снял живой человек.
— Горводоканал, отдел магических коммуникаций, Трубников. — Семён Семёнович? Это Коржикова. МФЦ, проспект Победы. — А, Татьяна Петровна, — в голосе не было удивления. Только усталость. — Синяя вода? — Уже не только синяя. Сладкая. И омолаживает свёклу. — Свёклу? — Свёклу, морковь, кошку и двух младенцев. У меня двенадцать заявлений за утро. Весь Тракторный район, а также парочка из центра — Понятно, — Семён помолчал. — У нас таких звонков за утро — сорок три. Не только Тракторный. Ещё Сокол и Новолипецк. — Новолипецк? Это же гномий квартал. — Именно. Гномы пока молчат, но у них из кранов идёт вода, которая полирует металл до зеркального блеска. Они думают, это подарок. — А это не подарок? — Это прорыв магического горизонта в городскую водопроводную сеть. Я приеду к вам через час. Заберу заявления и осмотрю ваш подвал ещё раз.
***
Ровно через час Семён Семёнович Трубников появился у МФЦ. Из своего окна Тата видела, как он пересекает парковку широким, неторопливым шагом человека, который давно понял: сколько ни спеши, коммунальная авария никуда не убежит.
На нём была та же синяя куртка, только сегодня заметно чище; из нагрудного кармана вместо пакли торчал блокнот. Рукава по-прежнему оставались закатанными, и Тата начинала подозревать, что инженер вообще никогда их не опускает.
— Татьяна Петровна, — он кивнул, подходя к окну двадцать шесть. — Заявления готовы? — Вот, — Тата протянула ему папку. — Двенадцать штук. Рассортированы по адресам. И ещё три пришли, пока вы ехали.
Семён взял папку и принялся просматривать заявления — быстро, но внимательно, задерживаясь на важных подробностях. Тата невольно отметила эту привычку: большинство посетителей и чиновников хватали документы и прятали в сумку, даже не заглянув внутрь, а Трубников действительно читал.
— Зубы у младенцев, — он поднял глаза. — Это серьёзно. — Вы верите? — Татьяна Петровна, я вчера видел, как чугунная труба семидесятого года на моих глазах превратилась в новую. С заводской маркировкой. Я теперь верю во всё.
Пока он листал, Тата разглядывала его руки. Большие, с мозолями на ладонях, с въевшимся в кожу следом от разводного ключа. На безымянном пальце левой руки — бледная полоска от кольца, которого давно нет. Разведён, машинально отметила Тата. И тут же одёрнула себя. Татьяна Петровна, ты на работе. Ты смотришь на заявления, а не на пальцы инженера. Хотя пальцы тоже ничего, крепкие такие... Они стояли по разные стороны стойки, и Тата вдруг поняла странную вещь: с ним было спокойно. Не потому что он говорил правильные слова или обещал всё починить. А потому что он слушал. По-настоящему слушал, а не ждал, когда она закончит, чтобы вставить своё.
— Мне нужно в ваш подвал, — сказал Семён. — Проверить узел. Вчера я поставил временную заглушку, хочу посмотреть, держит ли. — Пойдёмте. Я провожу.
В подвале оказалось заметно теплее, чем накануне, а к привычному запаху старой бумаги и сырости примешался отчётливый хвойный аромат.
У распределительного узла Семён присел на корточки, приложил ладонь к трубе и замер, словно пытался расслышать что-то за металлической стенкой.
В этот момент из-за архивного стеллажа осторожно показалась лохматая голова Василия Петровича.
Семён повернулся. — О. Привет. Ты тут штатный? Василий Петрович от неожиданности чуть не свалился с полки. Его редко замечали. Вернее, его почти никто не замечал — домовые умели быть невидимыми, когда хотели. Но этот инженер смотрел прямо на него спокойными серыми глазами.
— Штатный, нештатный... — проворчал домовой, оправившись от удивления. — Я тут с пятьдесят третьего года, мил человек. А ты кто? — Сантехник, — просто ответил Семён. — Трубы гудят? — Гудят, — Василий Петрович выбрался из-за стеллажа и подошёл ближе. — И не только трубы. Пол гудит. Стены гудят. Земля гудит. Я тут семьдесят лет живу, всякое слышал. Но такого — никогда. — Что именно слышите? — Дыхание, — тихо сказал домовой. — Глубокое. Медленное. Как будто под городом кто-то спит. И ворочается.
Семён молча записал что-то в блокнот. Потом достал из кармана овсяную печеньку и положил на край трубы. — Спасибо за информацию. Василий Петрович посмотрел на печеньку, потом на инженера. — Ты, мил человек, не так прост, — сказал он одобрительно. — Приходи ещё.
Они поднимались по лестнице молча. Семён шёл впереди, Тата — следом. На узком повороте между первым и вторым этажом им пришлось протискиваться мимо стеллажа с пожарным инвентарём. Семён прошёл легко — он был широкий, но двигался на удивление ловко. Тата зацепила бедром огнетушитель. — Чёрт, — буркнула она, потирая бок. — Осторожнее, — Семён обернулся и придержал стеллаж. — Тут тесно. — Тут нормально. Это я нетесная. Он посмотрел на неё — странно, без улыбки, но и без той сочувственной мины, которую Тата ненавидела больше всего. Просто посмотрел. — Огнетушитель криво стоит, — сказал он. — Я поправлю. И поправил. Молча. Без комментариев. Без «ну что вы, вы совсем не толстая» и прочей ерунды, которую люди считают уместной. Просто поправил огнетушитель и пошёл дальше. Тата стояла секунду, глядя ему в спину. Потом тряхнула головой и пошла следом. Нормальный мужик, подумала она. Просто нормальный мужик. Не комментирует, не оценивает, не утешает. Чинит то, что криво стоит, и идёт дальше. Господи, как мало надо для счастья.
— Татьяна Петровна, — Семён остановился у двери. — У вас на Соколе трубы менять надо. Они старые, советские. — У нас на Соколе всё советское, — ответила Тата. — Люди тоже. — Люди-то ладно. А вот трубы...
Семён не стал продолжать, лишь коротко кивнул на прощание и вышел.
Оставшись у двери, Тата проводила его взглядом до старого белого «уазика» с надписью «Горводоканал». Инженер сел за руль, завёл двигатель и вскоре скрылся за поворотом.
— О-о-о! — раздалось за спиной.
Тата обернулась. Лёха Ворон стоял в трёх шагах с телефоном наготове и улыбкой шириной в проспект Победы.
— Лёха, — Тата сощурилась. — Мне тяжело бегать. Но я тебя догоню. — Я ничего не говорю! — Ты снимаешь. — Я проверяю фокус камеры! На архитектуре здания! — Лёха спрятал телефон за спину. — Тат, ну чего ты? Нормальный мужик. Серьёзный. И печеньку домовому оставил. Это, между прочим, признак хорошего воспитания. — Лёха, иди работай. — Уже иду. Но ты подумай. — О чём? — О том, что у него изолента синяя. А у тебя глаза карие. Красивое сочетание.
***
Тата предпочла не отвечать и направилась обедать, а за спиной послышались торопливые шаги Лёхи. Судя по звуку, он благоразумно выбрал противоположное направление.
До самого вечера приём не прекращался: новые заявления снова и снова касались воды — сладкой, голубоватой, способной омолаживать всё, до чего добиралась.
В три часа пришла Эльриэль. Без жалобы. Просто пришла. — Коржикова, — она села в кресло и сложила руки на коленях. — У меня лоза за ночь выросла ещё на метр. Она оплела весь балкон Бронка и начала заползать на крышу. — Вы пришли подать ещё одну жалобу? — Нет. Я пришла спросить — это нормально? Серебристая Лоза растёт медленно. Сантиметр в год. А тут — метр за ночь. Это неправильно, Коржикова. Даже для магического города. Тата посмотрела на эльфийку. Впервые за все их знакомство Эльриэль выглядела не раздражённой и не надменной. Она выглядела встревоженной. — Бронк знает? — спросила Тата. — Бронк чихает, — Эльриэль поморщилась. — Но он тоже заметил. Сказал, что его молот сегодня утром стал легче. Как будто потерял вес. И сталь в горне плавится быстрее обычного. — Вы разговариваете с Бронком? — удивилась Тата. — Мы живём на одной лестничной клетке, Коржикова. Иногда приходится. В лифте, например. Или когда его баран жрёт мою петунию. — У Бронка есть баран? — Ездовой. Он держит его на балконе. Но это не важно. Важно то, что земля дрожит. Я чувствую. Три ночи подряд. И лоза чувствует — она тянется вниз, к земле, а не вверх, к солнцу. Как будто ищет что-то. Тата записала. Лоза, молот, баран, дрожь земли. Ещё одна деталь в мозаику, которая складывалась во что-то большое и пугающее. — Спасибо, Эльриэль. Я передам инженеру. — Какому инженеру? — Из Горводоканала. Он занимается проблемой. Эльфийка встала, поправила платье и посмотрела на Тату сверху вниз. Но не свысока — а просто потому что была на голову выше. — Коржикова, — сказала она. — Ты хороший человек. Для человека. — Спасибо, Эльриэль. Для эльфийки вы тоже ничего. Эльриэль фыркнула и ушла.
Зарина Маратовна дважды звонила в администрацию города и один раз — лично губернатору. Губернатор не ответил. Его секретарь сказал, что ситуация под контролем.
— Под контролем у них, — процедила Зарина Маратовна. — Как же. У меня стеллаж почками покрылся, а у них под контролем.
Нина Павловна принесла Тате чай в четыре часа и сообщила, что Семихватов из подвала слышит уже не просто гул, а ритм. Как сердцебиение.
***
— Таточка, — Нина Павловна понизила голос до шёпота. — Я сама спускалась. Приложила руку к стене. И знаешь что? — Что? — Тёплая. Стена тёплая. И пульсирует. Слабо-слабо, но пульсирует. Как живая.
Тата потёрла виски, пытаясь унять нарастающую головную боль.
Когда в половине восьмого она наконец вышла из МФЦ, ноги гудели от усталости, а мысли упорно возвращались то к синей воде и молодеющей свёкле, то к серьёзным серым глазам инженера Трубникова.
Дома Файл встретил хозяйку требовательным «мяу» и проводил на кухню, где немедленно уселся возле пустой миски. Тата насыпала ему корм, налила себе чай и вдруг замерла.
Вода из крана теперь была откровенно сладкой, словно компот или берёзовый сок. В этом вкусе ощущалось что-то живое и древнее, чему совершенно не полагалось течь из ржавого смесителя в кухне обычной пятиэтажки на Соколе.
Файл попил воды из своей миски, поднял голову и посмотрел на Тату. В его кошачьих глазах читалось что-то новое. Не привычное «корм, лоток, почеши за ухом». А что-то вроде: «Ты тоже чувствуешь, что происходит какая-то фигня?»
— Да, Файл, — сказала Тата. — Чувствую.
Решив хотя бы попытаться получить объяснение, она достала телефон и набрала управляющую компанию.
После нескольких длинных гудков в трубке наконец щёлкнуло.
«Здравствуйте! Вы позвонили в управляющую компанию "Комфорт-Сервис". Ваш звонок очень важен для нас. Время ожидания составляет два часа или одно полнолуние. Для связи с оператором нажмите один. Для связи с магическим отделом нажмите два. Для экзистенциального кризиса оставайтесь на линии.»
Тата повесила трубку.
— Экзистенциальный кризис, — повторила она. — Пожалуй, это ближе всего.
Файл вскочил на подоконник и уставился в окно. Над вечерним Липецком разливалось слабое голубоватое сияние, будто кто-то глубоко под городом включил огромный ночник.
Тата погасила свет на кухне, устроилась на диване и натянула плед до подбородка.
— Завтра, — сказала она в темноту. — Завтра разберёмся.
Файл спрыгнул с подоконника, прошёл по ней, как по мосту, и улёгся в ногах.
Глубоко под городом Сердце Земли тяжело и протяжно вздохнуло, словно спящий, которого разбудили слишком рано.
В ответ на кухне Таты едва слышно зазвенели трубы, а затем всё снова стихло.
Пока.
Глава 4. «Кот заговорил — день не задался»
Четверг начался с события, к которому Тата Петровна не была готова ни морально, ни профессионально: её кот Файл заговорил.
Файл не мяукнул, не мурлыкнул и даже не издал душераздирающего утробного воя, которым обычно сообщал вселенной о пустой миске. Вместо этого он уселся на подушку в пяти сантиметрах от лица Таты, пристально посмотрел на неё жёлтыми немигающими глазами и с чёткой дикцией профессионального диктора произнёс:
— Татьяна Петровна. Мы должны серьёзно пересмотреть концепцию моего завтрака. Этот сухарь со вкусом картона унижает моё достоинство.
Тата вздрогнула и выронила телефон, который ударился об пол экраном вниз. Однако судьба техники сейчас волновала её куда меньше, чем говорящий кот: они смотрели друг на друга, и ни один не собирался первым отводить взгляд.
В голове ведущего специалиста МФЦ Коржиковой судорожно загружался регламент. Согласно Федеральному закону № 247-М, обычные немагические фамилиары не обладали голосовыми связками, приспособленными для человеческой речи. Следовательно, либо Тата всё ещё спала, либо Файл только что нарушил административный кодекс.
— Что уставилась? — кот брезгливо дёрнул усом. — У тебя сейчас лицо менее интеллектуальное, чем у того кактуса на подоконнике. Воду дай. Только из бутылки. Из крана течёт какая-то синяя дичь со вкусом сахарной ваты. Я хищник, Коржикова, а не зубная фея.
В спальне повисла такая тишина, что было слышно, как по улице проезжает машина. На подоконнике привычно кренился набок кактус Сидоров, и весь остальной мир выглядел совершенно обычным. Просто серый трёхкилограммовый кот с плоской мордой внезапно потребовал обслуживания уровня «премиум».
Тата медленно села на кровати, пытаясь собраться с мыслями.
Шаг первый в любой кризисной ситуации: проверить, не сошла ли ты с ума. — Файл, — хрипло сказала она. — Скажи что-нибудь ещё. Для проверки связи.
Кот сел поудобнее, обернул хвост вокруг лап и прищурился. — Ты храпишь, когда спишь на правом боку. Твоя привычка жрать эклеры в три часа ночи вызывает у меня экзистенциальную тоску, потому что я должен спать, а не слушать шуршание фольги. И да, те джинсы, которые ты купила на распродаже, тебя полнят. Ещё вопросы будут?
Тата облегчённо выдохнула: если бы она действительно сошла с ума, собственное подсознание наверняка придумало бы кота, который делает комплименты, а не критикует её гардероб.
Шаг второй: звонок профильному специалисту. Она свесилась с кровати, подняла телефон (экран покрылся паутиной трещин, но работал) и набрала номер Нины Павловны. Медиум сняла трубку после первого же гудка, что само по себе было подозрительно.
— Таточка? Доброе утро. — Нина Павловна, — Тата не сводила глаз с Файла, который демонстративно начал вылизывать лапу. — У меня кот заговорил. Пауза. Короткая. — На каком языке? — На русском. С претензиями к корму. — Понятно. Молодильная вода? — Видимо. Он пил из миски, а я наливаю из-под крана. — Таточка, это сейчас по всему городу. Мне с утра уже три призрака доложили — на Тракторном кошки и собаки разговаривают. У Семихватова из подвала сосед-призрак приходил, жаловался, что соседский пудель обозвал его бездельником. — Пудель обозвал призрака бездельником? — У пуделей, оказывается, очень развитое чувство справедливости. Кто бы мог подумать. Мой тебе совет: не спорь с ним. Коты в спорах непобедимы, у них нет совести.
Тата положила трубку. Файл как раз закончил вылизывать лапу и теперь смотрел на хозяйку с откровенным ожиданием.
Шаг третий: смирение. Она встала, накинула халат и пошла на кухню. Файл бодро зацокал когтями следом. — Имей в виду, — вещал он снизу, — тот корм в зелёной пачке пахнет тоской и переработанными клювами. Я хочу тот, из синей банки. С лососем. — Файл, ты жрал зелёный корм два года и даже миску вылизывал! — возмутилась Тата, открывая шкафчик. — Я не вылизывал, я плакал над ней от безысходности! — парировал кот. — Просто у меня морда невыразительная, ты не замечала.
Тата открыла банку с лососем и с размаху выложила паштет в миску, а воду предусмотрительно налила из покупной бутылки.
Файл изящно подошёл к еде, понюхал, откусил кусочек. — Ну вот, можешь же, когда захочешь. Кстати, ты сама-то бутерброд делать будешь? — Да. Один. Я на диете. — Ты на диете с прошлого вторника, Коржикова, — кот посмотрел на неё с искренней жалостью. — За это время ты съела четыре эклера, контейнер макарон, два салата с майонезом и один, — он выделил слово, — с оливковым маслом. Для очистки совести. Кого ты обманываешь? Меня или себя?
— Файл, — Тата оперлась руками о столешницу и наклонилась к коту. — Заткнись и ешь. Ты должен любить меня безусловно. — Я кот, — философски ответил Файл, пережевывая лосося. — Я никого не люблю безусловно. Я люблю комфорт, тепло и свежую еду. А ты просто удачно вписываешься в эту экосистему. Сделай себе два бутерброда, женщина, и не порти нам обоим утро.
Из принципа Тата приготовила себе только один бутерброд, хотя сыра положила вдвое больше обычного.
Доедать бутерброд пришлось уже в пальто: одной рукой Тата застёгивала пуговицы, другой придерживала телефон. Файл тем временем сидел на холодильнике и руководил сборами с важностью представителя жилищной инспекции.
— И воду из крана не пей, — напомнил он. — Я уже поняла. — Не факт. Ты человек. У вас с пониманием всегда сначала паника, потом отрицание, потом чай. — А у вас? — У нас сначала еда, потом сон, потом презрение. Очень эффективная система.
Тата взяла сумку, ключи и уже потянулась к двери, когда Файл снова подал голос: — И паштет купи. — Вечером. — Не перепутай с тем, где индейка. — Почему? — Потому что индейка — это миф, маркетинг и обман трудового кота.
***
На лестничной площадке стоял подозрительный шум. Обычно Сокол просыпался тихо и аристократично: эльфы шуршали листвой, в подъезде пахло дорогим кофе, а соседи старательно делали вид, что не существуют. Сегодня же снизу доносились женский визг, возмущённое мужское «да я тебе говорю!» и собачий лай.
Спустившись на пролёт ниже, Тата увидела соседку с таксой по кличке Груша. Прежде собака производила впечатление философски настроенного и довольно молчаливого существа, но теперь упёрлась лапами в пол посреди лестничной клетки и совершенно человеческим голосом отчитывала хозяйку:
— Я не пойду в этом ошейнике. Он мне не идёт. Он дешёвый и душит мою индивидуальность.
Соседка обеими руками вцепилась в поводок и выглядела так, словно уже мысленно записалась к психиатру.
— Тата! — вскрикнула она, увидев Коржикову. — Ты слышишь?! — К сожалению, да, — честно ответила Тата. Такса повернула к ней морду. — Хоть один адекватный человек в этом доме. Скажите ей, что розовый — не мой цвет. Я серьёзная собака. У меня вытянутая фигура и сложный внутренний мир. Тата посмотрела на таксу. Потом на ошейник. Потом снова на таксу. — Груша, я с вами полностью согласна. Но мне на работу. — Всем вечно некогда, — обиженно сказала такса. — А потом удивляются, почему у собак депрессия.
На улицу Тата вышла со странным чувством. Когда у тебя дома внезапно заговаривает кот, ещё можно заподозрить личный нервный срыв, но если на лестничной площадке с хозяйкой спорит такса, проблема явно приобрела системный характер.
***
На остановке она стояла и думала о том, что мир окончательно рехнулся. Автобус 315-й опоздал на десять минут. Когда он подъехал, из дверей вывалился взмыленный водитель и заорал: — Граждане, у кого в сумках говорящие животные — держите их при себе! У меня попугай пассажирки всю дорогу комментировал мой стиль вождения!
В салоне действительно сидела женщина с клеткой на коленях. Попугай прижался к прутьям и вещал на весь автобус: — Поворотник! Поворотник включи, водила! Ты по правам ездишь или по навигатору?! — Уберите его, — взмолился водитель. — Или я его в Горводоканал сдам. Пусть там трубы комментирует.
***
Устроившись у окна, Тата закрыла глаза и подумала: «Среда была странной, но четверг, похоже, решил её переплюнуть».
И очень скоро выяснилось, что она не ошиблась.
В МФЦ её встретил Лёха. У него был вид человека, который всю ночь не спал, но не от бессонницы, а от восторга. — Тат! Тат, ты не поверишь! У меня хомяк заговорил! — У тебя есть хомяк? — С марта. Борис. Он вчера ночью постучал по стеклу аквариума и сказал: «Колесо скрипит. Смажь.» — И ты смазал? — Я сначала сел на пол и минуту дышал в пакет. Потом смазал. Борис сказал «спасибо» и ушёл спать. Таш, это же контент на миллион просмотров! — Лёха, если ты выложишь видео с говорящим хомяком, у тебя будут не просмотры, а визит из Роспотребнадзора. — Ты думаешь? — Я знаю.
***
Зарина Маратовна уже была на месте. Она разговаривала сразу по двум телефонам и выглядела так, словно мысленно составляла расстрельный список.
— Коржикова, — она прикрыла трубку ладонью. — У нас лавина. Тракторный, Сокол, центр. Говорящие животные, молодеющая мебель, бабушка из девятого дома помолодела до сорока лет. — Что? — Бабушка. Кукушкина. Антонина Фёдоровна. Помнишь, которая борщ варила? Она этой водой умылась. И проснулась сегодня утром в теле сорокалетней женщины. Сейчас сидит в приёмной и требует пересчитать пенсию. — Ей же семьдесят два... — Было семьдесят два. Сейчас она выглядит моложе меня. И у неё, я цитирую, «колени не хрустят впервые за тридцать лет». Она в восторге, но пенсию терять не хочет. Иди разбирайся.
Ровно в восемь ноль-нуль открылось окно номер двадцать шесть, и перед ним немедленно выстроилась очередь, напоминавшая съезд клуба анонимных сумасшедших.
В кресле перед Татой сидела Антонина Фёдоровна — вернее, женщина, в которой Тата ни за что не узнала бы вчерашнюю посетительницу, если бы не знакомая авоська с банками и фирменный пуховый платок.
— Антонина Фёдоровна? — осторожно спросила Тата. — А кто ж ещё, милая? — ответил знакомый голос из незнакомого лица. Лицо было гладкое, румяное, без единой морщины. Руки — крепкие, без пятен. Глаза — ясные, как у студентки. — Вы... помолодели. — Да ты что? — Антонина Фёдоровна хохотнула. — А я думала, это у меня утюг новый.
Тата смотрела на неё и не знала, смеяться или плакать. — Антонина Фёдоровна, как это произошло? — Да как, как. Воду горячую вчера отключили, я холодной умылась. Из крана. А она сладкая такая, приятная. Я ещё подумала — надо же, отличная вода стала, что ли фильтры поменяли. Легла спать. А утром встала — и вот. — И вы хотите... — Пенсию, Наталья. Пенсию. Я сорок лет отработала на трубном заводе. Я свою пенсию заслужила. А теперь что? Мне новый паспорт делать? С новым лицом? А старые документы? А поликлиника? Они же меня не примут!
Представив масштаб проблемы, Тата почувствовала, как бутерброд с двойным сыром тяжело ворочается в желудке. Молодильная вода добралась до обычного водопровода, и люди теперь молодели без всякого контроля. Это уже не походило на рядовую коммунальную аварию: город столкнулся с кризисом одновременно юридическим, документальным и экзистенциальным.
— Антонина Фёдоровна, я оформлю ваше заявление, — сказала Тата. — Но предупреждаю: прецедентов нет. Закон не предусматривает ситуацию, когда гражданин молодеет на тридцать лет за одну ночь. — А закон предусматривает, что из крана течёт магическая вода? — Тоже нет. — Ну вот. Тогда выдумывайте. Вы же тут для этого и сидите.
После Антонины Фёдоровны ситуация стала ещё причудливее.
Следующим к окну подошёл хмурый мужчина в пиджаке поверх спортивной футболки. Он держал переноску, из которой доносилось ритмичное, весьма недовольное сопение.
— Доброе утро, — Татьяна Петровна дежурно улыбнулась. — Слушаю вас. — Я хочу оформить смену собственника на квартиру, — сказал мужчина, ставя переноску на край стола. — Документы? — Документы у меня есть. Проблема в другом. Мой мопс против.
Из переноски высунулась кудрявая белая морда и отчётливо, с лёгкой картавостью, произнесла: — Я не против продажи, Валерий. Я против того, чтобы мы переезжали в район без нормальных парков. Там негде гулять приличной собаке. Одна арматура и гномы с кувалдами. Мои нервы этого не выдержат.
Тата посмотрела на мопса. Мопс посмотрел на Тату. — Девушка, — обратился к ней пёс. — Объясните этому человеку, что собака — полноправный член семьи. У меня лапки, но у меня есть права. — У вас нет прав собственности, — автоматически ответила Тата, доставая бланк. — Вы имущество. — Я имущество?! — возмутился мопс. — Я утешал его после развода! Я доедал его горелые сосиски три года! Да я в эту квартиру душу вложил!
Мужчина виновато развёл руками. — Вот так с самого утра. Выпил воды из-под крана — и всё. Теперь он требует отдельную комнату и право вето на выбор обоев. Я не могу продать квартиру, пока он мне мозг выносит. Выпишите мне какую-нибудь справку, что его согласие не нужно. — Форма 4-А, — вздохнула Тата, протягивая лист. — Заявление об отсутствии обременений со стороны домашних животных. Заполняйте. Мопс расписываться умеет? — У него лапки! — напомнил мопс с достоинством. — Значит, ставите прочерк.
На этом череда необычных посетителей не закончилась.
У семьи из Тракторного водопроводные трубы в квартире «помолодели» до состояния заводских и поменяли конфигурацию. Холодная вода теперь шла из горячего крана, горячая — из сливного бачка, а из душа лилось что-то голубое с запахом ландышей. — Мы не можем помыться! — жаловалась хозяйка. — Муж полез чинить — труба его обрызгала, и у него морщины на лбу разгладились. Он сначала обрадовался, а потом испугался, что помолодеет до ребёнка. — До ребёнка — вряд ли, — сказала Тата, хотя уверенности в голосе не было. — Оформляем.
Город постепенно тонул в синей воде, а спасательного круга пока никто не придумал.
***
В одиннадцать появился Семён. Не один — за ним шли двое хмурых мужиков в спецовках и тащили на тележке какой-то прибор, похожий на помесь стиральной машины и телескопа. — Татьяна Петровна, — Семён подошёл к её окну. Выглядел он так, будто не спал двое суток. Под глазами тени, щетина гуще, чем вчера. Но голос был тот же — спокойный, ровный. — У нас проблема серьёзнее, чем казалось. — Насколько серьёзнее? — Молодильная вода просачивается в обычную водопроводную систему через трещины в породе. Не в одном месте — в десятках. По всему городу. Кто-то или что-то давит на подземный магический горизонт снизу. Давление растёт. — Что это значит? — Это значит, что заглушками и изолентой мы больше не обойдёмся. Мне нужен доступ ко всем вашим заявлениям. Карта обращений — по адресам, по датам. Чтобы понять, откуда идёт основной прорыв. — Я подготовлю. — Спасибо. И ещё, Татьяна Петровна... — Да?
Семён помялся. Это было настолько ему несвойственно, что Тата насторожилась. — У вас дома... вода тоже сладкая? — Да, — тихо ответила она. — С вечера вторника. — Не пейте. И не умывайтесь из-под крана. Купите бутилированную. — Уже купила. — Хорошо. И... — он замялся снова. — Если у вас кот заговорил, это нормально. В смысле, не нормально, но это побочный эффект. Не пугайтесь. — Я не пугаюсь, — сказала Тата. — Я в ужасе. Но организованном. Семён посмотрел на неё и впервые за всё их знакомство улыбнулся. Не широко — просто дрогнул уголок рта. Но Тату этот дрогнувший уголок почему-то согрел больше, чем четыре эклера.
День прошёл как в тумане. Заявления. Звонки. Паника граждан. В два часа дня в МФЦ ворвалась женщина с пуделем на поводке. Пудель сел у входа и громко сказал Руслану Ибрагимовичу: — Здравствуйте. Мне нужна справка о регистрации по месту жительства. Руслан посмотрел на пуделя. Потом на хозяйку. Потом снова на пуделя. — Не шуми, — сказал он. Пудель обиженно замолчал.
К вечеру Тата приняла тридцать одно заявление — личный рекорд, которым совершенно не хотелось гордиться.
В шесть часов Зарина Маратовна вызвала Тату к себе. Кабинет начальницы был маленьким, но безупречно организованным, как и его хозяйка: ни одной лишней бумажки на столе, ни пылинки на жалюзи. Единственной вольностью оставалась фотография рыжего кота в рамке на подоконнике.
— Садись, Коржикова, — Зарина указала на стул. — Разговор серьёзный.
Тата села на предложенный стул, и тот недовольно скрипнул.
***
— Ситуация следующая, — Зарина сложила руки перед собой. — Администрация города создаёт рабочую группу по ликвидации последствий аномального водоснабжения. Горводоканал выделяет инженерную бригаду. МФЦ — координационный центр по работе с обращениями граждан. И координатором от нас назначаешься ты. — Я? — Тата моргнула. — Ты, Коржикова. На тебя возлагается координация между МФЦ и Горводоканалом по всем заявлениям, связанным с аномальной водой. Будешь работать напрямую с Трубниковым. Это не повышение. Это наказание. Но с премией. — Зарина Маратовна, почему я? — Потому что ты единственная в этом здании, кто не рыдает, не орёт и не увольняется. У меня Лёха снимает тиктоки с говорящими хомяками, Нина Павловна беседует с призраками о конце света, а стажёрки прячутся в туалете с восьми утра.
Зарина помолчала и добавила тише: — И потому что ты умеешь, Коржикова. Ты умеешь находить выход там, где его нет. Ты из тролля поэта сделала, из чугунной трубы — акт осмотра, из синей лужи — входящий документ с номером. Мне нужен человек, который превращает хаос в бумагу. А бумагу — в порядок.
Тата молча смотрела на начальницу, чувствуя, как к горлу подступает ком. Страх здесь был ни при чём; скорее, она впервые за долгое время услышала, что её работа действительно чего-то стоит.
— Иди, — Зарина отвернулась к окну. — И не ешь на нервах. У тебя блузка по швам трещит.
Тата встала. — Она трещит от ответственности, Зарина Маратовна. Не от еды. — Это одно и то же, Коржикова. Иди.
Дома Файл ждал на кухонном столе. Рядом с ним стояла пустая миска и бутылка минералки, которую он каким-то образом открыл самостоятельно. — Как день? — спросил кот. — Паршивый. Меня назначили спасать город. — Логично. Больше некому. — Спасибо за поддержку. — Пожалуйста. Корм купила? — Забыла. — Тогда поддержка отменяется.
Тата устроилась на диване, поджала ноги и уставилась в потолок. Уже завтра ей предстояло координировать работу муниципального учреждения и Горводоканала посреди магической катастрофы, масштаб которой она пока даже не представляла.
Она была обычным чиновником, а вовсе не магом, воином или избранной. Просто женщина с ипотекой, вредным котом и почти сверхъестественным умением находить нужный пункт в регламенте.
И всё же именно такие люди ежедневно удерживали мир от окончательного хаоса — без фанфар и героических речей, между обедом и очередным приёмом граждан.
На кухне из крана сорвалась синяя капля и, ударившись о раковину, странно зазвенела.
Файл поднял ухо. — Начинается, — сказал он. — Что начинается? — спросила Тата. — Не знаю. Но шерсть дыбом.
За окном над вечерним Липецком мерцало едва заметное голубое зарево.
Глава 5. «Совещание, которое всё изменило»
Пятничное утро застало Тату Петровну Коржикову на третьем этаже администрации Липецка, в конференц-зале номер два, где ей предстояло участвовать в совещании по чрезвычайной ситуации с водоснабжением.
Тата сидела на жёстком казённом стуле и чувствовала себя не в своей тарелке. Воображаемая тарелка была чужой, дорогой и явно не рассчитанной на её габариты, как, впрочем, и сам стул: узкий, с подлокотниками, он принял Татьяну Петровну с точностью бутылочного горлышка, в которое пытаются втиснуть пробку неподходящего размера. Встать потом без посторонней помощи, вероятно, окажется непросто, но об этом лучше было подумать после совещания.
Зарина Маратовна отправила её сюда с исчерпывающими инструкциями: «Ты координатор, вот и координируй. Протокол веди, рот не открывай, слушай внимательно. Если спросят мнение МФЦ — говори: „Ситуация на контроле“. Универсальная фраза, подходит к любому апокалипсису».
Конференц-зал был большим, казённым и пах тем специфическим ароматом, который бывает только в государственных учреждениях: смесь старого паркета, кофе из термоса и застарелого бюрократического страха. За длинным столом, покрытым зелёным сукном, рассаживались люди и нелюди, от которых зависела судьба липецкого водоснабжения.
Во главе стола сидел Виктор Степанович Горохов, заместитель главы администрации по ЖКХ: лысый, вспотевший, в костюме, который был велик ему в плечах и мал в талии. Выражение его лица красноречиво сообщало, что до пенсии осталось два года и происходящее в его планы не входило.
Справа расположился директор Горводоканала Пётр Ильич Краснов — сухощавый седой мужчина с лицом человека, который тридцать лет чинил трубы и теперь искренне не понимал, почему те вдруг начали петь.
Рядом с Красновым сидел Семён. Заметив Тату, он кивнул, она ответила тем же, и на этом их утренний ритуал завершился. Однако от короткого обмена взглядами почему-то стало спокойнее.
Напротив Семёна расположился Артур Леонидович Чистяков, директор компании «АкваВита», монополиста по добыче и продаже молодильной воды. Подтянутый и загорелый, он носил костюм дороже месячной зарплаты Таты и выглядел лет на тридцать пять, хотя по паспорту ему исполнилось пятьдесят два. Собственную продукцию он, видимо, употреблял без ограничений, а улыбался широко и совершенно пусто — как менеджер автосалона, которому уже перечислили предоплату.
Чуть дальше сидел представитель НЛМК — молчаливый мужчина в очках. За всё совещание ему предстояло произнести ровно четыре фразы, причём каждая начиналась со слов «Комбинат не несёт ответственности».
Шамиль Водяной сидел на специальном стуле с поддоном — зеленоватый мужик с бородой из водорослей, в резиновых сапогах и официальном пиджаке поверх мокрой рубашки. От него пахло речной водой и илом. Под стулом натекла лужа. Уборщица тётя Клава уже дважды заглядывала в дверь с ведром и шваброй и оба раза уходила, матерясь.
Последним из приглашённых был Дорин Глубокорой, старейшина липецких гномов, которому исполнилось триста восемьдесят лет. Его белая борода доставала до пола и была заплетена в шесть кос, а сам он едва дотягивался до края стола даже с трёх подушек, сложенных стопкой. При этом Дорин держался так, словно именно он здесь главный. Возможно, так оно и было.
Горохов откашлялся.
— Итак, коллеги. Ситуация. Молодильная вода проникла в систему централизованного водоснабжения. На текущий момент затронуты шесть районов. Население... взволновано.
— Взволновано — это мягко, — буркнул Краснов. — У меня телефон не замолкает с понедельника. Люди звонят и спрашивают, можно ли пить воду из крана. Я говорю — нежелательно. Они спрашивают — а если уже выпили? Я говорю — обратитесь к врачу. Они говорят — врач тоже выпил и помолодел на двадцать лет, теперь не может вспомнить, где у него диплом.
— Пётр Ильич, — Горохов поднял руку. — Давайте по порядку. Причина прорыва установлена?
— Трубы не виноваты, — твёрдо сказал Краснов.
— Комбинат не несёт ответственности, — немедленно добавил представитель НЛМК.
— А кто несёт? — поинтересовался Горохов.
За столом повисло молчание: участники переглянулись, а затем почти одновременно повернулись к Шамилю. Водяной поёрзал на стуле, отчего лужа под ним заметно расширилась.
— Источник давит, — сказал Шамиль хриплым, булькающим голосом. — Снизу. Давление в магическом горизонте выросло втрое за последнюю неделю. Вода ищет выход и находит его через трещины в породе. Оттуда — в городские коммуникации.
— Почему давление выросло? — спросил Горохов.
— Потому что Источник живой, — Шамиль развёл мокрыми руками. — Он не машина. Он не кран, который можно закрутить. Он дышит, он чувствует. И сейчас он... беспокоится.
— Беспокоится?! — Чистяков подался вперёд. — Это вода, а не пенсионер в поликлинике! Нужно просто перекрыть подачу. Закрыть все скважины, загерметизировать трещины, поставить заглушки на магистрали. Проблема решена.
Шамиль посмотрел на Чистякова так, как рыба смотрит на червяка: с пониманием его назначения, но без особого уважения.
— Перекроёшь — обидится.
— Кто обидится?!
— Источник. Он живой, я же сказал. Его нельзя перекрывать. Это всё равно что заткнуть рот человеку, который пытается что-то сказать. Он не замолчит. Он закричит.
— И что будет, если он «закричит»? — скептически спросил Чистяков.
— Ты не хочешь знать, — мрачно ответил Шамиль.
Горохов постучал ручкой по зеленому сукну стола, призывая к порядку. — Господа, оставим лирику. У нас город на грани ЧС. Сегодня утром мне звонили из областной администрации. Они в панике. — Из-за воды? — уточнил Краснов. — Из-за отчетности! — Горохов побагровел. — У нас по статистике за сутки средний возраст населения Тракторного района снизился на четыре года! Вы понимаете, что это значит для Пенсионного фонда? У них алгоритмы летят! Утром женщина приходила оформлять пенсию, а к вечеру ей по паспорту шестьдесят, а по лицу — тридцать пять. И она требует записать её в программу поддержки молодых семей!
Не поднимая головы от блокнота, Тата быстро записала: «Конфликт биологического возраста и паспортных данных. Требуется разъяснение Минтруда».
— А детские сады? — не унимался Горохов. — Вы знаете, что сегодня в садик номер сорок два привели дедушку? В зале повисла звенящая тишина. Даже представитель НЛМК перестал протирать очки. — Какого дедушку? — осторожно спросил Чистяков. — Обычного! Семьдесят восемь лет! Он вчера перепутал бутылки, выпил неразбавленной воды из-под крана вместо лекарства. Сегодня утром его дочь привела в младшую группу мальчика в подгузниках, который кричал на воспитательницу басом и требовал включить новости по Первому каналу! Воспитательница в обмороке. Дедушка-младенец построил всю группу в шеренгу и учит их играть в домино на щелбаны. Как мне это оформлять по бумагам?! Как вновь прибывшего или как регрессию возраста?!
Тата прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Бюрократическая машина столкнулась с настоящим чудом и предсказуемо сломала об него зубы: в бланках строгой отчётности для подобных явлений попросту не предусмотрели граф.
— Поэтому я и говорю: перекрыть! — снова влез Чистяков, поправляя золотые запонки. — Забетонировать трещины. АкваВита готова предоставить свои технологии по очистке... за скромную субсидию из городского бюджета, разумеется. Мы можем продавать городу чистую воду, пока вы будете чинить свои ржавые советские трубы.
Краснов от возмущения чуть не подавился воздухом. — Наши трубы еще вас переживут, Артур Леонидович! Если бы ваши орлы три года назад не бурили новые скважины там, где геологи запретили... — Это клевета! — голос Чистякова стал резким, почти визгливым. Улыбка исчезла, обнажив мелкие, острые зубы. — У нас все лицензии в порядке! Пройдены все экологические экспертизы!
Тата не вмешивалась и продолжала записывать, превращая каждую реплику, паузу и взаимное обвинение в аккуратный протокол. Это и была её особая способность — придавать хаосу структуру хотя бы на бумаге.
Но, пока рука выводила строчки, Тата наблюдала за Чистяковым. Все за столом нервничали, что было неудивительно: город буквально тонул в магической воде. Только директор «АкваВиты» тревожился иначе — словно боялся не самой катастрофы, а того, что его в чём-то уличат. Он то и дело касался телефона и подозрительно поспешно предлагал «перекрыть Источник», будто хотел не устранить аварию, а остановить расследование. Когда Шамиль заговорил о давлении, Чистяков заметно напрягся.
Татина «бюрократическая эмпатия» — та самая интуиция, которая помогала ей отыскивать нужный пункт закона и безошибочно распознавать ложь посетителей, — звенела, как пожарная сигнализация. Что именно скрывал Чистяков, она пока не понимала, но в самом факте не сомневалась.
На полях протокола рядом с фамилией «Чистяков А. Л.» появился маленький, почти незаметный вопросительный знак.
— Позвольте мне, — тихо сказал Дорин Глубокорой.
Все замолчали: когда слово берёт гном, проживший триста восемьдесят лет, даже чиновники невольно прислушиваются. В этом было что-то первобытное — уважение к тому, кто видел несравнимо больше остальных.
Дорин положил на стол маленькие, тяжёлые руки, похожие на два обтёсанных веками булыжника.
— Мы, гномы, чувствуем камень, — сказал он. — Камень — наш язык, наша память, наша кровь. И я говорю вам: камень дрожит. Под этим городом что-то проснулось. Не вода. Не магия. Что-то древнее. Что-то, что было здесь задолго до нас, задолго до эльфов, задолго до людей.
В конференц-зале стало так тихо, что даже лужа под Шамилем, казалось, перестала расползаться.
— Камень дрожит, — повторил Дорин. — Так бывает, когда земля хочет что-то сказать, а её не слушают.
Пауза затянулась: прошло пять секунд, потом ещё две, прежде чем Горохов наконец кашлянул.
— Спасибо, Дорин... э-э-э... Глубокорой. Мы примем это к сведению.
— Вы не примете, — спокойно ответил гном. — Вы запишете в протокол, положите в папку и забудете. Люди всегда так делают. Но земля не забудет.
После этого спор вспыхнул с новой силой. Горохов предлагал создать комиссию, Краснов требовал финансирования, Чистяков настаивал на перекрытии Источника, а представитель НЛМК в очередной раз напомнил, что комбинат не несёт ответственности. Шамиль возмущённо булькал, Дорин же молчал так выразительно, что его молчание перевешивало все аргументы.
Тата продолжала вести протокол и думала о том, что каждый из собравшихся по-своему прав, но при этом никто не видит всей картины — и, похоже, не особенно хочет её увидеть.
Спустя два часа комиссия всё-таки пришла к решению. Как и следовало ожидать от совещания людей и нелюдей с несовместимыми интересами, решение получилось компромиссным, громоздким и почти бесполезным.
Предлагалось создать «Межведомственную комиссию по стабилизации водоснабжения» — сокращённо МКСВ, включив в неё представителей всех присутствующих организаций. В задачи комиссии входили «мониторинг ситуации и выработка рекомендаций», что в переводе с бюрократического означало еженедельно собираться, спорить и по возможности ничего не менять.
— Секретарём комиссии назначается... — Горохов посмотрел в список и остановился на единственной фамилии, рядом с которой стояла пометка «МФЦ». — Коржикова Н.П.
Тата оторвалась от блокнота и подняла голову.
— Я?
— Вы. Координация между ведомствами, сбор заявлений, подготовка аналитических справок. Техническим консультантом от Горводоканала назначается... Трубников С.С.
Семён, сидевший в нескольких креслах от Таты, молча кивнул. Их взгляды встретились всего на секунду, но она почти услышала его мысль: «Держись, Татьяна Петровна. Будет весело». Сама же она определённо выбрала бы другое слово.
***
После совещания Тата выбралась на крыльцо администрации и опустилась на скамейку. Ноги гудели, голова тоже, а где-то под зданием, вероятно, гудели ещё и трубы.
Она достала телефон, экран которого после недавнего падения покрывала паутина трещин, и набрала Лёху.
— Тат! Ну что там?
— Лёха, меня только что назначили спасать город.
— Чего?!
— Я — секретарь Межведомственной комиссии по стабилизации водоснабжения. Это значит, что я буду делать всю работу, пока семь человек и один водяной будут спорить о том, кто виноват.
— Тат, это же круто!
— Это не круто, Лёха. Я вешу девяносто килограммов, у меня говорящий кот, ипотека и треснувший экран телефона. Из меня спаситель мира примерно такой же, как из Файла образцовый домашний питомец.
— Девяносто? — удивился Лёха. — Ты же говорила восемьдесят восемь.
— Стрессовые эклеры, Лёха. Четыре штуки в понедельник, потом бутерброды с двойным сыром, а вдобавок говорящий кот, который считает калории вслух и комментирует каждый мой укус.
— У тебя кот считает калории?!
— У меня кот делает всё, кроме того, что от него требуется. То есть молча лежать и мурлыкать.
На другом конце провода Лёха на секунду замолчал.
— Тат, ты справишься.
— С чего ты взял?
— С того, что ты из тролля сделала поэта, из Бронка и Эльриэль — мирных соседей... ну, почти мирных. И из синей лужи в подвале — входящий документ с регистрационным номером. Если кто и может заставить магию соблюдать регламент — это ты.
— Лёха.
— Что?
— Спасибо.
— Не за что. Но если ты реально спасёшь город, я хочу эксклюзивное интервью для тикктока.
— До свидания, Лёха.
***
— И фото с котом!
Закончив разговор, Тата посмотрела на сентябрьское небо над Липецком. Вечер уже вступал в свои права, проступали первые звёзды, а у горизонта мерцало слабое голубоватое сияние, которого раньше здесь не было.
К скамейке подошёл Семён, молча сел рядом и достал из кармана куртки термос с двумя пластиковыми стаканчиками. Налив чай, он протянул один Тате.
— Без сахара, — сказал он. — Но с мятой. Мать заваривает.
— Спасибо, — Тата приняла стакан.
Они сидели рядом на казённой скамейке у крыльца администрации и пили чай, не торопясь начинать разговор. Это молчание почему-то оказалось уютнее всех слов, произнесённых за два часа совещания.
— Татьяна Петровна, — наконец сказал Семён.
— Да?
— Мы справимся.
— С чего вы взяли?
— С того, что у вас блокнот исписан на двадцать страниц. Человек, который так ведёт протокол, не сдаётся.
Тата посмотрела на Семёна, но тот глядел вперёд — на вечерний проспект, фонари и город, который медленно, почти незаметно и неотвратимо менялся.
— Семён Семёнович.
— Можно просто Семён
— Тогда просто Тата, — предложила она, кивнула и сделала глоток.
***
Чай оказался горячим, мятным и совершенно нормальным: без привкуса магии и голубого свечения, которых за последние дни в её жизни стало слишком много.
Иногда обычного горячего чая вполне достаточно, чтобы поверить: с завтрашним днём тоже можно справиться.
— Знаешь, что самое смешное в этой комиссии? — Семён откинулся на спинку скамейки и вытянул длинные ноги. Рабочие ботинки были испачканы синей грязью. — То, что Шамиль Водяной оставил после себя лужу на персидском ковре Горохова? — предположила Тата. — Нет. То, что они искренне верят, будто можно управлять стихией с помощью бумажек. Они думают, что если напишут постановление «Запретить воде омолаживать граждан», то вода возьмет под козырек и перестанет. — Бумажки имеют огромную силу, Семён, — серьезно ответила Тата, грея руки о пластиковый стаканчик. — Ты не представляешь, сколько жизней может сломать или спасти одна неправильно поставленная печать. — Верю. Но когда трубу рвет под давлением в триста атмосфер, печатью её не заткнешь. — Зато изолентой можно? — Тата позволила себе легкую улыбку. Семён хмыкнул. — Синяя изолента, Тата, это не инструмент. Это религия. Она держит на себе половину коммунальной инфраструктуры этой страны.
Некоторое время они молчали, наблюдая за поливальной машиной, которая проехала мимо и оставила после себя запах мокрого асфальта.
— Этот Чистяков... — Тата посмотрела на свой чай. — Тебе не кажется, что он слишком суетится? Семён повернул голову. В свете уличного фонаря его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах зажегся интерес. — Заметила? — Сложно не заметить. У него на лбу бегущей строкой написано «я что-то скрываю, но у меня хорошие адвокаты». Что Краснов имел в виду про бурение три года назад? Семён вздохнул, закрывая термос. — Три года назад АкваВита расширяла производство. Им не хватало объемов. Они просили разрешение на новые скважины ближе к Нижнему парку. Геодезисты были категорически против — сказали, что там порода нестабильная, можно нарушить древний барьер. Администрация им отказала. — А они? — А они, судя по всему, пробурили втихую. Под видом реконструкции старых труб. Никто ничего не доказал, бумаг нет. Но Краснов уверен, что именно их буры дали микротрещины в породе. А теперь, когда давление Источника выросло, эти трещины поползли дальше. До водопровода.
***
Тата крепче сжала стаканчик. — То есть он сейчас сидит в комиссии по спасению города от проблемы, которую сам же и создал? И при этом предлагает городу платить ему за чистую воду? — Добро пожаловать в реальный мир, Тата. — Это не реальный мир. Это подсудное дело, — жестко сказала она. — У него не может не быть документов. Бурение — это техника, это люди, это согласования, пусть даже фиктивные. Они должны были где-то осесть. — Где? — Семён с интересом посмотрел на нее. — В архиве. У нас. В окне двадцать шесть оседает всё, что не вписывается в нормальную логику. Если он проводил это как реконструкцию — бумаги шли через МФЦ.
Семён долго смотрел на неё, словно пытался понять, шутит Тата или действительно собирается лезть в опасный подвал.
Где-то глубоко под ними Сердце Земли ударило ещё раз — тяжело, гулко и нетерпеливо.
Но Тата и Семён спокойно допили чай и разошлись по домам, потому что завтра их ждал новый день, а Татьяна Петровна Коржикова, девяносто килограммов стратегического спокойствия, твёрдо намеревалась навести порядок.
Как обычно.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: «АВАРИЙНАЯ СИТУАЦИЯ» Глава 6. «Полевые работы (каблуки не предусмотрены)»
Понедельник второй недели кризиса начался с непривычного для Таты решения: вместо туфель она надела кроссовки.
Для Татьяны Петровны Коржиковой это было почти событием государственного масштаба. На работу она никогда не ходила в кроссовках, даже когда Зарина Маратовна объявляла санитарный день и сотрудники МФЦ мыли полы: ведущему специалисту полагалось соблюдать стандарты, а значит, хотя бы туфли на низком каблуке. Но сегодня предстояло обследовать подвал жилого дома на Тракторном, и каблуки подходили для этого примерно так же, как вечернее платье для разгрузки вагонов.
Файл наблюдал за сборами с холодильника.
— Кроссовки, — констатировал он. — Серьёзно?
— Полевая работа, — ответила Тата, затягивая шнурки. Табуретка под ней выразительно скрипнула.
— Ты и поле — понятия несовместимые, Коржикова. Ты офисное животное. Как я, только крупнее.
— Файл, я тебя когда-нибудь утоплю.
— В чём? В молодильной воде? Тогда я стану котёнком и буду ещё наглее.
Тата сложила в рюкзак планшет с бланками, ручки и печать — на всякий случай, ведь ведущий специалист без печати примерно как рыцарь без меча. Туда же отправились два бутерброда с сыром, завёрнутые в фольгу.
— Бутерброды в подвал? — Файл проследил взглядом за фольгой. — Ты идёшь обследовать аварию или на пикник?
— Я иду работать. А бутерброды — это рабочий инструмент.
— Логика уровня «я не толстая, я стратегический запас». Впрочем, мне нравится. Принеси мне паштет.
— Вечером.
— С лососем.
— Посмотрим.
— С лососем, Коржикова. Или я расскажу соседской таксе, что ты разговариваешь сама с собой в ванной.
— Груша и так это знает. Она подслушивает через вентиляцию.
— Вот именно. У неё отличная память и склонность к сплетням.
***
Выйдя из дома, Тата направилась к остановке. Утро встретило её прохладой, запахом мокрых листьев и лёгким привкусом тревоги, который в последнее время сделался в Липецке почти привычным.
Семён ждал у входа в подвал дома номер четырнадцать по улице Коммунистической. Панельную девятиэтажку на Тракторном построили в семьдесят третьем году и с тех пор ремонтировали примерно полтора раза. Вокруг росли тополя, за последнюю неделю заметно позеленевшие, хотя стоял конец сентября и им полагалось желтеть.
— Доброе утро, — сказал Семён. На нём были рабочая куртка, каска и пояс с инструментами. За его спиной маячили знакомые хмурые мужики из бригады: Михалыч курил, а Петро держал фонарь размером с небольшой прожектор.
— Доброе, — Тата поправила рюкзак. — Это дом четырнадцать. Отсюда пошли первые заявления о сладкой воде. Три недели назад.
Семён кивнул.
— Знаю. Я проверял — магистраль, которая питает этот дом, проходит прямо над карстовой полостью. Если где-то и есть эпицентр прорыва, то здесь.
Он посмотрел на Татыны ноги.
— Кроссовки. Правильно.
— Я учусь на своих ошибках.
— Каблуки были ошибкой?
— Каблуки были преступлением против здравого смысла. Но красивым.
Семён хмыкнул и, кажется, едва заметно улыбнулся, а затем достал из сумки ярко-оранжевую каску.
— Держи.
— Опять каска?
— В подвале может быть что угодно. Трубы, потолочные балки, магические выбросы. И если что-то упадёт тебе на голову, я не хочу потом объяснять Зарине Маратовне, почему её лучший специалист в больнице.
— Лучший? — Тата подняла бровь. — Это Зарина так сказала?
— Это я так считаю, — спокойно ответил Семён и пошёл к двери подвала.
***
Тата ещё секунду стояла с каской в руках, переваривая услышанное, затем надела её. Ремешок застегнулся идеально, как и в прошлый раз.
Подвал дома номер четырнадцать выглядел вполне типично для советской девятиэтажки: низкий потолок, бетонные стены, трубы, кабели и въевшийся запах сырости. Однако к обычному набору прилагались несколько деталей, которых в техническом паспорте здания точно не было: синее свечение из-за угла и воздух, слишком тёплый для подземелья.
— На кой тебе бутерброды в подвал? — спросил Семён, когда Тата полезла в рюкзак за фонариком и случайно вытащила фольгу.
— Я нервничаю, — объяснила Тата, убирая бутерброды обратно. — Когда я нервничаю, я ем. Когда я ем, я думаю. Когда я думаю, я решаю проблемы. Бутерброды — это мой рабочий инструмент. Как у тебя изолента.
— У меня изолента держит трубы, — заметил Семён. — А твои бутерброды что держат?
— Мою психику, Семён. Мою хрупкую, измученную бюрократией психику.
Михалыч хмыкнул из темноты. Петро направил прожектор вперёд.
Из глубины подвала тянуло запахом, который Тата никак не могла определить. Он не походил ни на плесень, ни на канализацию, ни на обычную подвальную сырость: свежий, почти лесной, будто кто-то открыл бутылку родниковой воды размером с цистерну. К тому же здесь стояло странное тепло, совсем не подвальное.
Чем дальше они продвигались по коридору, тем удивительнее становилась картина. Чугунные трубы семидесятых годов — то самое «несокрушимое наследие социализма», как называл их Семён, — местами оставались прежними, покрытыми ржавчиной и многолетними заплатками.
Зато другие участки блестели так, словно трубы установили только вчера. На металле проступила чёткая заводская маркировка, исчезли хомуты, растворились старые заплатки. Молодильная вода, похоже, умела возвращать молодость даже чугуну.
— Вот, — Семён остановился у развилки, где старая труба переходила в новую. Граница была видна невооружённым глазом: ржавчина — и сразу блеск. — Видишь?
— Вижу, — Тата провела пальцем по блестящей поверхности. Тёплая. — Они как новые.
— Хуже. Они не просто новые. Они изменились. Посмотри на конфигурацию.
Тата присмотрелась и поняла, что Семён имеет в виду. Обновлённые трубы больше не подчинялись чертежам: они изгибались плавными, почти живыми линиями, напоминая то корни деревьев, то кровеносные сосуды. Одна образовала петлю, которой не было ни в одном проекте, другая раздвоилась.
— Это... нормально? — спросила Тата, хотя ответ был очевиден.
— Это катастрофа в замедленном темпе, — Семён присел на корточки у пульсирующей трубы и приложил к ней ухо. — Слушай.
Тата наклонилась к трубе и услышала тихую, простую, до боли знакомую мелодию. Это был не привычный гул воды и не скрежет металла — кто-то совершенно отчётливо выводил песню.
— Это «Катюша»? — Тата выпрямилась. — Трубы поют «Катюшу»?!
— Вчера на Баумана пели «Подмосковные вечера», — мрачно подтвердил Михалыч из-за угла. — А на прошлой неделе в школе восьмой на Арктической — гимн России. Только припев, правда. И фальшиво.
— Вода несёт в себе информацию, — Семён встал, отряхивая колени. — Магическую память. Она «помнит» всё, с чем соприкасалась. Песни, эмоции, время. И когда она проходит через трубы, трубы начинают это воспроизводить. Как пластинка в проигрывателе.
— И что будет дальше? — тихо спросила Тата.
***
Семён посмотрел на неё. Без улыбки.
— Если так пойдёт дальше, через месяц водопровод станет автономной системой. Живой. Он будет расти, ветвиться, менять конфигурацию. И мы потеряем над ним контроль полностью.
Они двинулись дальше. Михалыч проверял стены впереди, Петро освещал дорогу, а Семён на ходу заносил показания в блокнот.
За последним рядом труб, в самом дальнем конце подвала, Тата заметила трещину в фундаменте.
— Семён, — она остановилась. — Посмотри.
Трещина тянулась от пола до потолка и была не шире трёх сантиметров, однако из неё сочилась густая голубоватая жидкость со слабым свечением. Стекая по бетону, она собиралась у стены в маленькую светящуюся лужицу.
И всё же сильнее всего пугала не вода. Глубоко под трещиной, словно за несколькими слоями бетона, породы и грунта, мерцало нечто огромное — будто кто-то включил под землёй голубой прожектор.
— Это Источник? — прошептала Тата.
— Это давление Источника, — Семён подошёл ближе. Его прибор — тот самый, похожий на помесь счётчика Гейгера и калейдоскопа — зашкаливал, стрелка билась о правый край шкалы. — Он прямо под нами. Глубоко, но давит. И трещина расширяется.
— Насколько быстро?
— Миллиметр в сутки. Может, два. Через пару месяцев она дойдёт до несущей стены. И тогда...
— Тогда что?
Вместо ответа Семён достал из пояса рулон синей изоленты и принялся методично заклеивать края трещины.
— Семён, — Тата смотрела на него. — Ты же понимаешь, что изолентой ты не остановишь древний магический источник?
— Понимаю, — он не прекращал работу. — Но мне нужна бригада. И, пожалуй, экзорцист. А пока ни того, ни другого нет — есть изолента. Она выиграет нам время.
— Сколько?
— День. Может, два, — ответил Семён, отрезая ленту зубами и приглаживая её к бетону. — Каску не снимай, Коржикова.
Тата поправила съехавшую на лоб каску. В винном кардигане, кроссовках, с рюкзаком, набитым бланками и бутербродами, и ярко-оранжевым куполом на голове она чувствовала себя особенно нелепо. В МФЦ перед ней стояли по стойке смирно даже скандальные посетители, а здесь она напоминала участницу самодеятельного похода.
— Слушай, Семён, — она замялась, неловко переступив с ноги на ногу. — Ты эту каску точно на мой размер подбирал?
— Точно, — не оборачиваясь, буркнул он.
— На мой размер головы? — Тата вздохнула и рискнула добавить: — Или ты просто взял самую большую, исходя из моего… ну, общего масштаба? Ты же инженер, ты во всём видишь объемы.
Семён перестал возиться с изолентой, медленно выпрямился и повернулся к ней. В синеватом полумраке его взгляд казался особенно внимательным и серьёзным, словно он изучал не Тату, а чертёж, от которого зависела безопасность целого дома.
— У тебя голова нормальная, Тата, — наконец сказал он спокойным, ровным голосом. — И всё остальное тоже нормальное. Подходящее. Каску не снимай.
***
С этими словами он снова отвернулся к стене, будто только что не произнёс самый обезоруживающий комплимент в её жизни.
Он говорил без снисходительности, утешения и той неловкой осторожности, с какой мужчины порой обсуждают женскую внешность. Просто сообщил то, что считал очевидным: с ней всё в порядке, а каску снимать нельзя.
Где-то под рёбрами у Таты неожиданно потеплело. Она благоразумно списала это на бутерброды.
На обратном пути дорогу им преградила раздувшаяся от молодильной воды магистральная труба. Михалыч и Петро легко перемахнули через неё, следом перебрался Семён.
Тата остановилась. Труба доходила ей до пояса, была гладкой, блестящей и тёплой, а внутри неё всё ещё тихонько булькала «Катюша».
Она закинула ногу на трубу, попыталась подтянуться и предательски застряла.
— Чёрт, — буркнула Тата, балансируя животом на трубе. Рюкзак съехал набок, планшет упирался в рёбра, и вся конструкция грозила обрушиться в сторону наименьшего сопротивления — то есть вниз.
Большая тёплая рука взяла её за локоть. Твёрдо, но аккуратно. Без рывка.
— Давай, — сказал Семён. — Опирайся.
Тата оперлась на его руку. Ладонь у Семёна была широкой, с мозолями на пальцах, жёсткой и неожиданно тёплой. Он помог ей перебраться через трубу одним уверенным движением, без видимого усилия и без малейшего намёка на неловкость.
По другую сторону препятствия они на мгновение замерли. Семён всё ещё держал её за локоть — секунду, другую, третью.
Потом он отпустил.
— Нормально? — спросил он.
— Нормально, — ответила Тата.
Дальше они шли молча, но теперь тишина между ними была иной: вместо привычной рабочей сосредоточенности в ней ощущалось что-то похожее на воздух перед грозой.
Михалыч обернулся и многозначительно посмотрел на Петро. Тот пожал плечами: оба всё поняли и оба оказались достаточно мудры, чтобы промолчать.
На выходе из подвала их ждал сюрприз. Дверь, через которую они заходили час назад — обычная, железная, с облупившейся краской и номером «14» — изменилась. Краска стала свежей, ярко-зелёной, как будто её нанесли вчера. Петли блестели. А на двери, прямо поверх номера, проступила надпись. Не граффити, не краска — буквы как будто выросли из самого металла, рельефные, аккуратные. «Добро пожаловать в дом 14. Год постройки 1973. Добрым людям — вход свободный». — Этого тут не было, — сказал Михалыч, отступая на шаг. — Не было, — подтвердил Петро. — Дом вспоминает, — тихо сказал Семён. — Он вспоминает, каким был новым. И радуется гостям. По-своему. Тата провела пальцем по буквам. Тёплые. Гладкие. Живые. — Мы только что получили приветствие от здания, — констатировала она. — Как мне это оформить? У меня нет бланка для входящей корреспонденции от жилого дома. — Заведи новый, — серьёзно ответил Семен. — Подозреваю, скоро вся недвижимость Липецка начнёт переписку.
— Семён, — сказала она. — Нам нужен план. Настоящий. Не комиссия из семи спорящих людей, а реальный план действий.
— Согласен, — он закидывал инструменты в кузов уазика. — Завтра утром. У вас в МФЦ. Я принесу данные по всем точкам прорыва. Ты — карту заявлений по адресам.
— Договорились.
***
— И, Тата...
— Да?
— Бутерброды были хорошая идея.
Семён сел в машину и уехал, а Тата осталась на тротуаре с каской в руках и неожиданной улыбкой на лице. Спохватившись, она придала себе серьёзный вид и направилась к остановке.
Вечером дома её встретил Файл, который сидел на кухонном столе и с подозрением принюхивался.
— Ты пахнешь подвалом, — заявил он.
— Логично. Я была в подвале.
— И мужиком.
— Что?
— Мужиком пахнешь, Коржикова. Конкретным. Тем, который с ключом ходит. Наконец-то хоть что-то интересное в твоей жизни помимо бланков и кактусов.
— Файл, он коллега, — Тата поставила чайник. — Мы вместе работаем. По поручению комиссии.
— Ага. По поручению комиссии. Конечно. Поэтому ты пахнешь его курткой и улыбаешься как дура.
— Я не улыбаюсь.
— Ты улыбалась, когда вошла. Я видел. У меня зрение триста процентов, Коржикова. И обоняние четыреста. Ты врёшь.
— Файл.
— Да?
— Заткнись.
— Не могу. Я говорящий кот. Это моя функция теперь — озвучивать неудобную правду. Кстати, паштет принесла?
— Принесла.
— С лососем?
— С лососем.
— Ладно. Тогда я помолчу. Минут пять. Из благодарности.
Файл выдержал обещание почти полностью: молчал ровно четыре минуты.
— Коржикова.
— Что, Файл?
— Он хороший.
— Кто?
***
— Мужик с ключом. Он тебе овсяную печеньку домовому оставил, помнишь? Нормальные люди так не делают. Только те, кто видит то, что другие не замечают.
Тата посмотрела на кота, а кот в ответ уставился на неё с обычной невозмутимостью.
— Спасибо, Файл, — тихо сказала она.
— Не за что. Но корм всё равно поменяй.
Устроившись на диване под пледом, Тата закрыла глаза. Перед ней вновь возникли голубые трещины, блестящие трубы и большая тёплая рука, которая держала её за локоть на три секунды дольше, чем требовалось.
За окном над Липецком мерцало голубое зарево, с каждым вечером становившееся ярче и словно подбиравшееся всё ближе.
А в подвале дома номер четырнадцать по улице Коммунистической синяя изолента на трещине тихо потрескивала. Пока она держала.
Но Источник дышал всё глубже.
Глава 7. «Гномы знают больше, чем говорят»
Во вторник второй недели кризиса Таша и Семён отправились к гномам. Идея принадлежала инженеру: он позвонил в семь утра, когда Тата ещё пыталась договориться с Файлом о добровольном освобождении её подушки.
— Тата, нам нужны карты подземных коммуникаций. Не городские, в которых дыр больше, чем полезных сведений, а настоящие, гномьи. Они прокладывали тоннели под Липецком задолго до появления первого водопровода.
— И они нам их просто так отдадут? — Тата зевнула, прижимая трубку к уху плечом. — Гномы народ прижимистый. Даже за копию свидетельства о рождении они требуют уважения, три печати и иногда — рецепт медовухи.
— Просто так, конечно, не отдадут. Но Бронк Железнозад у меня в долгу: в прошлом году я бесплатно починил трубу в его нелегальной кузне на Соколе.
— Ты чинил трубу гному бесплатно? — удивилась Тата.
— Он тогда только переехал, а соседка-эльфийка уже умудрилась затопить его кузню слезами восторга от какой-то медитации, — усмехнулся Семён. — Вода пошла в вытяжку, Бронк собрался наверх с топором. Я починил трубу, поставил обратный клапан и взял с него клятву не устраивать межрасовую резню. С тех пор он считает меня кровным братом.
Тата хмыкнула.
— Учитывая, что на прошлой неделе они с Эльриэль ушли с приёма в одном автобусе и даже не пытались друг друга убить, твой обратный клапан работает отлично.
***
Гномий квартал располагался в Новолипецке, почти вплотную к забору НЛМК. Здесь промышленный размах комбината удивительно органично сочетался с подземным укладом подгорного народа. Обычные панельные пятиэтажки гномы переделали под себя: в подъездах потолки опустили до полутора метров, подвалы углубили на три этажа, а на балконах вместо белья развесили кольчуги и связки сушёного солода. Новолипецк они любили за близость к раскалённому металлу и запах серы, который с нежностью называли ароматом родины.
Бронк встретил их у заведения с вывеской «Кувалда и Кружка». Полутонная кованая табличка держалась на таких внушительных болтах, что посетителям вряд ли стоило опасаться даже прямого попадания метеорита.
— Трубников! — Бронк хлопнул Семёна по колену, поскольку выше не дотянулся. — И Коржикова! Бумажная душа Сокола! Заходите, пока эль не остыл. Дед ждёт. Только пригнитесь, тут потолки для уважаемых мастеров, а не для жирафов.
В «Кувалде и Кружке» было темно и жарко; запах свежесваренного эля смешивался с дымом кузнечного горна. Под низкими каменными сводами Семёну пришлось согнуться почти пополам. Тате при её росте в сто шестьдесят сантиметров было легче, хотя она всё равно дважды задела плечом подвесные фонари.
За стойкой стоял гном с бородой, заплетённой в узел такой сложности, что по нему можно было изучать схему липецких теплосетей. Он молча поставил перед гостями две кружки тёмного, густого эля, в котором, казалось, могла удержаться ложка.
— Пейте, — скомандовал Бронк. — Это традиция. Кто не пьёт наш эль, тот не достоин слушать наши тайны.
Тата сделала глоток, и по желудку разлилось такое тепло, словно там разожгли маленькую, но исключительно доброжелательную доменную печь. Эль оказался крепче всего, что ей доводилось пробовать, однако она сохранила невозмутимость. Девяносто килограммов жизненного опыта, решила Тата, — это не только повод выслушивать замечания кота, но и солидный запас прочности для переговоров с гномами.
— Ничего так, — сказала Тата, вытирая пену.
Бронк уважительно крякнул. Семён допил свою кружку наполовину и даже не поморщился. Гномы за соседним столом одобрительно загудели.
В этот момент дверь «Кувалды и Кружки» распахнулась, впустив в полутёмный зал фигуру, совершенно не подходившую к здешнему интерьеру.
Это была Эльриэль.
Она явилась в изумрудно-зелёном платье, с безупречной причёской и выражением лица женщины, по ошибке заглянувшей в привокзальный общественный туалет.
В пивной мгновенно стихли разговоры; двое гномов за соседним столом даже поперхнулись элем. Эльфийка брезгливо огляделась, отыскала Бронка и направилась к нему, не обращая внимания на изумлённые взгляды.
— Железнозад, — мелодично, но с угрозой произнесла она. — Ты забыл выключить свою адскую печь на балконе. Моя лоза сохнет от твоих тепловых выбросов.
Бронк покраснел так сильно, что его лицо почти слилось по цвету с бородой.
— Ушастая, ты что тут забыла?! Это гномье заведение! Тут приличные мастера отдыхают! И вообще, я горн на минимум поставил!
— Твой «минимум» плавит пластик на моих окнах, — парировала Эльриэль. Затем она перевела взгляд на Тату и слегка приподняла идеальную бровь. — Коржикова? А вы что здесь делаете? Инспектируете санитарные условия?
— Пью эль, Эльриэль, — спокойно ответила Тата, отодвигая пустую кружку. — И приобщаюсь к подземной культуре.
Эльфийка посмотрела на кружку с таким отвращением, будто в ней плавала дохлая жаба, а затем перевела взгляд на молчавшего Семёна.
— Сантехник, — констатировала она. — Понятно. Бронк, если через полчаса температура на балконе не упадет, я вызову муниципальную пожарную охрану. И натравлю на тебя пчел. Тех самых, магических.
Она развернулась и направилась к выходу. Гномы расступались перед ней, как перед ледоколом. У самых дверей Эльриэль остановилась и бросила через плечо:
— И купи по дороге нормального чая. Тот сушеный мох, что ты пьешь, воняет старыми носками.
Когда дверь за эльфийкой закрылась, Бронк вытер пот со лба.
— Невыносимая женщина. Просто невыносимая. То ей жарко, то ей холодно... но чай я куплю. Она когда злится — у меня рассада вянет.
***
Из задней комнаты появился Грунт Железнозад, дед Бронка, недавно отметивший триста восьмидесятилетие. Маленький и высохший, словно старый корень, он смотрел на гостей цепкими угольно-чёрными глазами, от которых Тате стало не по себе.
Старик уселся за стол, положил ладони на столешницу и некоторое время молча изучал пришедших.
— Так, — наконец произнёс Грунт; его голос напоминал треск камня под тяжёлым молотом. — Значит, это вы хотите узнать про слёзы Сердца.
— Мы хотим знать, почему Липецк превращается в аквапарк для призраков и говорящих животных, — уточнила Тата, доставая блокнот.
— Молодильная вода — вовсе не вода, девка, — Грунт посмотрел на неё так пристально, словно видел сквозь кардиган и рюкзак прямо в душу. — Это слёзы Сердца Земли, древнего магического узла, запечатанного тысячи лет назад. Мы нашли его ещё до основания Липецка и поняли, что трогать такую силу нельзя. Поэтому укрепили печать.
— Но в две тысячи пятом... — начал Семён.
— В две тысячи пятом люди решили, что умнее камня, — перебил дед. — Бурильщики НЛМК пробили верхний слой защиты. Не саму печать, лишь её оболочку. Тогда и потекли слёзы. Двадцать лет вы их пили, мазали ими лица, строили на них бизнес, а давление внутри всё росло.
— И сейчас печать разрушается? — Тата быстро записывала.
— Она трещит! — Грунт ударил кулаком по столу. — Слёзы превращаются в кровь, а ваш водопровод — всего лишь царапина на поверхности. Когда Сердце откроется полностью, магия хлынет наверх и изменит город. Камень оживёт, железо станет мягким, время потечёт иначе. Дома вспомнят, что когда-то были деревьями, а люди — что когда-то были кем-то другим.
— Это конец света? — тихо спросила Тата.
Грунт хмыкнул.
— Это конец привычного мира, девка. А вы, люди, за свою привычную жизнь держитесь крепче, чем гном за последнюю кружку эля. Без справок, очередей и формы 7-М вы совсем растеряетесь.
— И как выглядит эта... ненормальность на практике? — Тата машинально щёлкнула ручкой, готовясь конспектировать апокалипсис. Грунт поскрёб бороду узловатыми пальцами. — Видела, как твои трубы поют? Это детский лепет. Вода — самая гибкая часть магии, она просто отражает то, что слышит. Но когда проснётся камень... Твой дом на Соколе может решить, что ему не нравится стоять на перекрёстке, и уйти к реке. Твой холодильник может вспомнить, что он был железной рудой, и расплавиться прямо на кухне. А животные... — старик хмыкнул. — Вы думаете, говорящие коты — это забавно? Подождите, пока они вспомнят, что когда-то были священными животными, и потребуют вернуть им храмы и жертвоприношения. Семён нахмурился, обхватив кружку обеими руками. — Должен быть предохранитель. Если те, кто запечатал Источник, были такими мудрыми, они не могли оставить бомбу замедленного действия без инструкции по обезвреживанию. — Инструкция есть, — кивнул Грунт. Его чёрные глаза сверкнули в полумраке пивной. — Я же сказал: Сердце Земли не монстр. Это Хранитель. Он держит баланс. И он подчиняется Правилам. Древним, суровым, выбитым в самом основании мира. — Правилам? — переспросила Тата, и её профессиональное чутьё вдруг встрепенулось. — Вы имеете в виду... законы? Законы магии? — Хуже, — гном наклонился над столом так низко, что его борода мазнула по деревянной столешнице. — Регламент. Вы, люди, думаете, что придумали бюрократию, чтобы мучить друг друга в очередях. Глупцы. Бюрократия — это попытка смертных скопировать то, как устроено Мироздание. У всего есть свой порядок, своё место, свой срок и своя печать. Сердце просыпается, потому что договор аренды на тишину и покой был нарушен вашими бурами. Тата сидела, приоткрыв рот. — Вы хотите сказать... что с древним магическим источником, который может уничтожить город, нужно передоговориться? Юридически? — Магически-юридически, — поправил Грунт. — Нужно составить новый Договор. Согласовать его со всеми коренными жителями этой земли. Собрать подписи. Найти Печать Основания в старых катакомбах. И спуститься к озеру слёз, чтобы вручить этот Договор Сердцу. Лично в руки... ну, или во что там оно его примет. — А если мы просто зальём трещины бетоном, как предлагает Чистяков? — спросил Семён. Дед посмотрел на инженера с такой искренней жалостью, с какой взрослые смотрят на ребёнка, собирающегося сунуть пальцы в розетку. — Попробуй заткнуть пробкой извергающийся вулкан, парень. Если вы попытаетесь запереть Сердце силой — оно разорвёт город на куски. Бетон станет пылью за секунду. Только Договор. Только добровольное согласие.
— Как это остановить? — Семён подался вперед.
***
— Нужно спуститься вниз. К самому Сердцу. И договориться с ним. Но помните: Сердце Земли не любит, когда его обманывают. Оно бюрократичнее любого вашего МФЦ. Оно понимает только Договор. И только Печать.
На обратном пути Семён и Тата долго молчали. В салоне 315-го автобуса пахло бензином и гномьим элем, причём за второй запах они оба несли личную ответственность.
— Он серьёзно? — наконец спросил Семён, глядя в окно на трубы НЛМК.
— Гномы не шутят о камне, Семён. Это как если бы я шутила о сроках подачи заявлений. Немыслимо.
— Значит, нам нужно спускаться вниз. В катакомбы.
— Похоже на то. Но сначала мне нужно проверить одну теорию. Чистяков на совещании слишком нервничал. Он предложил «забетонировать» Источник. Грунт говорит, что печать разрушается. Сложи один плюс один.
Семён нахмурился.
— Ты думаешь, Чистяков бурил там, где нельзя?
— Думаю, он задел печать и теперь пытается замести следы бетоном. Мне нужны документы: если «АкваВита» проводила бурение под видом реконструкции, разрешения должны храниться в архиве МФЦ.
— Тата, — Семён понизил голос. — Чистяков — не дурак. И не бедный. Если он что-то скрывает, он будет защищаться.
— Пусть защищается. У меня есть доступ к архиву, печать и Василий Петрович, который знает, где лежит каждая бумажка в этом здании с пятьдесят третьего года.
***
— А ещё у тебя есть девяносто килограммов упрямства и привычка лезть в неприятности, — добавил Семён. — Восемьдесят восемь, — машинально поправила Тата и тут же прикусила язык. — Два килограмма за время кризиса исчезли неизвестно куда. Но это по-прежнему рабочий вес. Боевой. Устойчивый к гномьему элю и критике начальства.
Семён почти улыбнулся. В полумраке салона 315-го автобуса его профиль казался резким, высеченным из того самого камня, о котором так уважительно говорил Грунт. Автобус тряхнуло на выбоине, и Тату качнуло вправо, прямо на инженера. Их плечи столкнулись. Ни Семён, ни Тата не отодвинулись. Она чувствовала тепло его куртки, запах озона и металла. Это было странное, пугающе комфортное ощущение — сидеть рядом с человеком, который не пытался казаться кем-то другим. Он оставался собой — с разводным ключом, мозолями и синей изолентой в кармане. — Знаешь, — негромко сказал он, глядя на проносящиеся мимо огни вечернего Липецка. — Моя бывшая жена ушла от меня к эльфу. Три года назад. Тата удивлённо повернула к нему голову. Такого признания она совсем не ожидала. — К эльфу? — Ага. Сказала, что я слишком... заземлённый. Что во мне нет поэзии, что я пахну ржавыми трубами, а не утренней росой. И что со мной её чакры закрываются. — Чакры, — фыркнула Тата. — Какое модное оправдание для банального побега. — Может быть, — он пожал плечами. — Но с тех пор я как-то привык считать, что женщины вроде тебя... ну, умные, с образованием, работающие в чистых кабинетах... тоже ищут кого-то более возвышенного. С арфой. И без грязи под ногтями. Тата посмотрела на свои руки, сжимающие лямки рюкзака. — Семён. Я работаю в окне номер двадцать шесть. Ко мне каждый день приходят сумасшедшие, скандалисты, тролли и призраки. Я перекладываю бумажки и выслушиваю крики. Во мне поэзии меньше, чем в должностной инструкции. А эльфы... — она вспомнила надменное лицо Эльриэль в пивной. — Эльфы слишком много требуют. С ними нельзя просто сидеть в автобусе и молчать, не думая о том, как выглядит твоя аура. Она сделала паузу и добавила: — Так что твоя бывшая жена была дурой. Трубы, которые не текут, гораздо важнее утренней росы. Семён повернул к ней голову. В его глазах мелькнуло что-то очень тёплое. — Боевые девяносто килограммов, значит? — тихо спросил он. — И ни граммом меньше, — твёрдо ответила Тата.
Пока автобус вёз их на Сокол, на другом конце города инспектор Маргарита Ледова из управления экономической безопасности открывала папку с земельными сделками «АкваВиты».
— Коля, — Марго прижала трубку к уху. — Мне нужны выписки по всем фирмам-прокладкам, которые скупали землю вокруг водохранилища за последние две недели. Кто-то очень богатый готовится к тому, что в городе появятся новые источники. И этот кто-то, кажется, точно знает, где именно рванет.
Марго посмотрела на доску с распечатками. В центре висел портрет Чистякова на фоне рекламного баннера «АкваВиты», а от него тянулись красные нити к десяткам фирм с названиями вроде «Ромашка-Инвест» и «Водные ресурсы Плюс». Все они появились совсем недавно и теперь скупали пустыри, склады и гаражи на Тракторном и Соколе — как раз там, откуда поступали сообщения о прорывах молодильной воды.
***
— Ты не предсказываешь прорывы, Артур Леонидович, — пробормотала Марго, опираясь на стол. — Ты либо сам их устраиваешь, либо знаешь карту разломов, которую скрыл от геодезистов.
Она взяла красный маркер и обвела одну из точек на распечатанной карте города. Здание МФЦ на проспекте Победы, 6а. По оперативным данным, там сегодня тоже зафиксировали аномалию. И именно там находился городской архив. Место, где хранились подлинники всех строительных разрешений за последние тридцать лет. — Если я права, — тихо сказала Марго пустом кабинету, — то документы о твоём нелегальном бурении лежат именно там. И если я это понимаю, то и ты это понимаешь. Вопрос лишь в том, кто доберётся до них первым: ОБЭП или твои "чистильщики".
Она сняла куртку со спинки стула и проверила табельное оружие. Судя по всему, ночь предстояла долгая.
***
В это время Артур Леонидович Чистяков разговаривал по телефону в стеклянном офисе «АкваВиты» на улице Космонавтов. — Да, я слышал. Пока они ничего не знают. Но эта Коржикова из МФЦ… Собеседник что-то ответил. — Нет, обычная чиновница. Полная женщина с папками. И всё же она задаёт слишком много вопросов.
После короткой паузы Чистяков продолжил: — Я уже распорядился. Участки вокруг новых точек выхода воды скупаем через подставные фирмы. К пятнице всё оформим. Если давление продолжит расти, через месяц вода прорвётся ещё в десяти местах, и земля над каждым из них будет нашей. Он откинулся в кресле и посмотрел на город за окном. Липецк должен был приносить ему деньги до последней капли — в буквальном смысле. — И ещё проверьте, есть ли у нас свой человек в МФЦ. Я хочу заранее знать, что именно ищет Коржикова. Закончив разговор, Чистяков потянулся к стакану кристально чистой воды из личной скважины «АкваВиты». Молодильной примеси в ней не было: он слишком хорошо представлял последствия неконтролируемой магии.
Он взял со стола фотографию Таты и некоторое время разглядывал её.
— Коржикова Татьяна Петровна, — произнёс он вполголоса. — Ведущий специалист по сложным случаям. Похоже, ты станешь самым сложным случаем в моей карьере. Но даже для тебя найдётся подходящий регламент.
Тата вышла из автобуса на Соколе. Голова слегка кружилась — то ли от гномьего эля, то ли от услышанного. Она взглянула на свои руки и с тревогой заметила, что пальцы выглядят тоньше обычного, а кожа стала удивительно гладкой.
— Только не это, — прошептала она. — Только не молодеть.
В подъезде Тата споткнулась о порог и привычно задела бедром дверной косяк. Боль оказалась острой и совершенно настоящей.
— Слава богу, — выдохнула Тата. — Болит, значит, еще не дерево.
Дома Файл ждал её, сидя на кухонном столе.
— Ты пахнешь как пивной завод в Новолипецке, — сообщил кот. — И подвалом пахнешь. Твой сантехник тебя за локоть держал?
— С чего ты взял? — Тата открыла холодильник.
— У тебя на рукаве кардигана след от мазута. А Семён твой весь в мазуте. И не красней, Коржикова. У тебя и так лицо после эля как помидор. Паштет давай. С лососем. И не забудь — завтра среда. Время собирать камни. Или, в твоем случае, — папки в архиве.
Тата вздохнула, выложила паштет в миску и подошла к окну. Липецк засыпал, а глубоко под ним ворочалось огромное, обиженное Сердце Земли. И оно явно не собиралось ждать, пока Татьяна Петровна отыщет нужный бланк.
Глава 8. «Липецк цветёт и пахнет (в основном пахнет)»
В среду второй недели кризиса Липецк выглядел так, словно природа решила отыграться за два века промышленного господства и теперь наверстывала упущенное без малейшей заботы о последствиях.
Тата ехала на работу в 315-м автобусе и смотрела в окно. Вчера они с Семёном пили эль у гномов, а сегодня город за стеклом менялся с каждой минутой. Нижний парк, мимо которого проходил маршрут, превратился в нечто среднее между ботаническим садом и декорацией к фильму про затерянный мир. Деревья росли на метр в сутки. Липы, которым было по сорок лет, за неделю вымахали до размеров секвой. Лавочки вросли в землю по самые спинки. Фонтан у входа в парк бил молодильной водой — голубоватой, сверкающей, невозможно красивой. Голуби, попившие из него, отрастили зубы. Настоящие, мелкие, острые зубы. Теперь они гоняли кошек по аллеям, и кошки, даже говорящие, предпочитали не связываться.
— Зубастые голуби, — пробормотала Тата, записывая в блокнот. — Кто бы мог подумать, что это станет проблемой муниципального масштаба.
Остановка «Педагогический университет» встретила автобус не студентами, а коммунальной катастрофой. Новенький светофор на перекрёстке, установленный всего месяц назад, сегодня утром решил «обновиться». Пластиковый столб превратился в массивную чугунную конструкцию старого образца, а вместо светодиодных ламп загорелись тусклые стеклянные линзы. Красный, жёлтый и зелёный горели одновременно, причём зелёный мигал в ритме морзянки.
— Он сигнал SOS передаёт, — уверенно сказал сидевший позади Таты мужик в спецовке. — Я в армии радистом был, точно говорю: три точки, три тире.
— Кто передаёт? — спросила кондукторша, пробивая билет. — Светофор?
— Да. И столб фонарный рядом. Только он пока матом стучит.
Тата посмотрела в окно и увидела, что фонарный столб действительно мелко вибрирует, испуская слабое, но отчётливое голубое свечение.
— Записываю, — Тата щёлкнула ручкой. — «Регрессия объектов дорожной инфраструктуры с попытками несанкционированной коммуникации».
Кондукторша покосилась на неё с уважением, к которому примешивалась лёгкая опаска.
— Девушка, а вы из этих... из магического надзора?
— Хуже, — ответила Тата, не отрываясь от блокнота. — Я из МФЦ.
На остановке «Площадь Революции» пробка встала намертво. Причина выяснилась быстро: посреди дороги, прямо из трещины в асфальте, рос куст сирени. Не обычный — листья были огромными, отливали серебром, а цветы светились так, что слепило глаза. Двое гаишников стояли рядом и задумчиво курили, не решаясь подойти ближе. Сирень в ответ на дым неодобрительно шелестела ветками.
Рядом с Татой сидела пожилая женщина с тележкой, накрытой плотным пледом. Из-под ткани доносилось глухое ритмичное постукивание.
— Доченька, — шёпотом обратилась она к Тате. — Ты не знаешь, куда жаловаться, если у меня кабачки на лоджии... того?
— Что «того»? — устало переспросила Тата, не отрываясь от блокнота.
— Оборзели. Я их вчера святой водой побрызгала, чтоб не росли так быстро, а они сегодня утром выбили стекло и поползли по стене к соседям на пятый этаж. Я один еле поймала, в тележку засунула, везу в управу показывать.
Под пледом что-то яростно стукнуло, отчего ткань вздулась, словно пойманный кабачок пытался выбраться наружу.
— МФЦ, проспект Победы, шесть а, окно двадцать шесть, — автоматически ответила Тата. — Форма заявления свободная. Графа «Характер проблемы» — агрессивная вегетация и порча имущества.
— А образец-то доставать? — женщина опасливо покосилась на тележку.
— Не надо! — хором ответили Тата и парень-студент в очках, сидевший рядом. — Приложите лучше фотографию.
***
На НЛМК дела обстояли не лучше. Тата узнала об этом из первого же звонка, едва открыв окно номер двадцать шесть. Звонил Бронк, и он орал в трубку так, что у неё завибрировал стол.
— Коржикова! У нас на комбинате сталь взбесилась!
— Что значит «взбесилась»?
— То и значит! Партия рельсов, которую мы вчера прокатали, ожила! Рельсы извиваются, как черви! Арматура гнётся сама по себе! Один двутавр свернулся в бублик и укатился в сторону проходной! Производство стоит! Мы, гномы, работаем с металлом три тысячи лет, и я тебе говорю — сталь должна быть послушной! Это основа мироздания!
— Бронк, — перебила Тата. — Оформляйте заявку на аварийную ситуацию. Форма 12-К. Графа «Характер аномалии» — впишите «самопроизвольная деформация металлопроката вследствие магического воздействия». Я пришлю бланк на почту.
Бронк замолчал на целых три секунды, после чего произнёс с неожиданным уважением:
— Коржикова, ты страшный человек. Но полезный.
Не успела Тата положить трубку, как к окну подошла Эльриэль. Сегодня эльфийка выглядела менее безупречно, чем обычно: платье чуть помято, в волосах застрял серебристый листок, а в глазах читалась тревога, которую она безуспешно пыталась замаскировать высокомерием.
— Коржикова, — сказала она, садясь в кресло. — У меня лоза выросла на два метра за ночь. Она заплела весь подъезд. Третий этаж не может выйти из квартир. Бронк прорубил проход топором, но лоза затянулась за двадцать минут.
— Вы подаёте жалобу?
— Нет, Коржикова. Я пришла... — Эльриэль сделала паузу, которая для трёхсотлетней эльфийки была эквивалентом глубокого морального кризиса. — Я пришла попросить совета.
Тата отложила ручку: за десять лет её работы Эльриэль ещё ни разу не обращалась за советом.
— Лоза чувствует Источник, — тихо сказала эльфийка. — Она тянется вниз, к земле. Её корни ушли уже на три метра под фундамент. Она ищет воду. Ту самую воду. И она... боится.
— Лоза боится?
— Растения чувствуют больше, чем вы думаете, Коржикова. Серебристая Лоза — одно из древнейших магических растений. Она помнит мир до людей. И сейчас она дрожит. Каждую ночь. Всеми листьями.
Эльриэль умолкла и лишь спустя несколько мгновений добавила совсем тихо:
— Бронк говорит, что его наковальня тоже дрожит. Сталь вибрирует в такт чему-то под землёй. Мы с ним... обсуждали это вчера вечером. За чаем.
— Вы с Бронком пьёте чай вместе? — Тата не удержалась.
— Это вынужденная мера, Коржикова. Не строй иллюзий. Просто он единственный в доме, кто не паникует. У гномов нервная система как у гранита. Это... успокаивает.
Эльриэль поднялась и направилась к выходу, но уже у двери остановилась и обернулась.
— Если этот твой инженер из Горводоканала что-то придумает — скажи мне. Я помогу. Лоза может чувствовать подземные потоки. Она лучше любого прибора.
— Спасибо, Эльриэль.
***
— Не благодари. Это не альтруизм. Если город рухнет, мне некуда будет подавать жалобы. А жалобы, Коржикова, — это единственное, что придаёт моей жизни смысл.
С Тракторного звонили каждые пятнадцать минут. Хрущёвка на улице Коммунистической — та самая, где они с Семёном заклеивали трещину, — начала «молодеть». Процесс шёл снизу вверх: подвал уже выглядел как новенький, первый этаж стремительно обновлялся. Обои отваливались, обнажая оригинальный советский рисунок. Из стен играл «Маяк» семидесятых годов.
К обеду Тата приняла сто двадцать заявлений. Среди утренних посетителей оказалась девушка лет шестнадцати в старомодном платье и с перманентной завивкой.
— Мне семьдесят восемь лет, — сообщила она Тате звонким подростковым голосом. — И я хочу обратно.
— Обратно... в семьдесят восемь?
— Да! У меня внуки! Младший вчера спросил, не хочу ли я с ним в тикток сняться. Мне нужна справка, что я — это я, и мне нужна моя пенсия! И ещё мне нужна моя поликлиника и мой артрит! Без артрита я не знаю, какая будет погода!
Тата принялась оформлять заявление, однако посетительница придвинулась ближе к стеклу.
— И это ещё не всё, — девушка понизила голос. — Меня сегодня утром в школу записали.
— Куда?
— В школу! Соседка увидела меня во дворе, решила, что я внучка самой себя, взяла за руку и отвела в лицей номер семнадцать. А там новая директриса, молодая, инициативная. Посмотрела на меня и сказала, что прогулы — это плохо, а патриотическое воспитание — хорошо. Я ей паспорт показываю, а она говорит: «Подделка».
Тата прикрыла глаза, мысленно прикидывая, в какую графу записать принудительное возвращение пенсионерки за школьную парту.
— И что было дальше?
— Меня посадили на алгебру! Я тридцать лет бухгалтером на мясокомбинате работала, я эту алгебру сама кому хочешь объясню! Но они мне не верят! Татьяна Петровна, мне нужна справка, что я не школьница!
— Форма свободная, — вздохнула Тата. — Сейчас напишем. Основание: временное несовпадение внешнего и паспортного возраста.
— И ещё, — добавила бабушка-подросток. — Если можно, справку, что я имею право покупать сигареты. А то мне сегодня в ларьке отказали.
— Это уже не к нам, — автоматически ответила Тата.
— А к кому?
Тата задумалась: привычная схема распределения полномочий переставала работать с каждым новым посетителем.
— Пока... видимо, тоже к нам.
Услышав последнюю фразу, Лёха тихо простонал из-за перегородки:
— Тат, мы скоро будем выдавать лицензии на возраст.
— Не подсказывай, — мрачно ответила она. — Они потом это официально введут.
В час дня к окну подошёл бледный мужчина, у которого от волнения выступил пот на лбу.
— Моя собака... она заговорила, — прошептал он. — И рассказала моей жене про Людмилу Сергеевну с работы. Со всеми подробностями и названиями ресторанов.
— Форма заявления 7-М, подпункт Д — семейные споры с участием домашних животных, — вздохнула Тата. — Но честно скажу: против показаний собаки у вас шансов мало.
В три часа дня позвонил тролль Глыба. Семья троллей застряла в собственной пещере, потому что она регрессировала и вход сузился до размера обычной двери. Младший тролль от скуки портил новые гладкие стены стихами.
Следом за Глыбой явился Шамиль Водяной в резиновых сапогах и мокром пиджаке; кожа его приобрела болезненный салатовый оттенок.
— Татьяна Петровна, — Шамиль сел, и из-под него потекло. — У нас на водохранилище русалки нервничают. Вода стала теплее на три градуса и светится по ночам.
***
— Рыбаки жалуются?
— Рыбаки жалуются, что рыба не клюёт, потому что ей слишком красиво и она отвлекается на свечение. Но дело не в рыбе. Вода пульсирует. Как кровь. Земля волнуется. Или боится. Или ждёт, что кто-нибудь наконец додумается с ней поговорить, вместо того чтобы затыкать ей рот бетоном и изолентой.
К пяти часам Тата приняла двести четырнадцать заявлений. Зарина Маратовна вошла в окно двадцать шесть ровно в пять тридцать. Причёска начальницы слегка растрепалась. Лёха Ворон немедленно сфотографировал это историческое событие из-за угла.
— Коржикова, — Зарина села в кресло. — Двести заявлений в день. Было сорок. Мне нужны решения. Не справки, не формы. Решения.
Тата отложила ручку и, выдержав взгляд начальницы, решилась наконец озвучить то, о чём думала с утра.
— Зарина Маратовна. Мне нужны полномочия. Право запрашивать информацию у любых ведомств. Право привлекать экспертов без согласования с комиссией Горохова.
Зарина долго смотрела на неё, оценивая не столько просьбу, сколько готовность взять на себя ответственность.
— Бери. Приказ подпишу сегодня. Но если облажаешься, Коржикова, я тебя съем.
— Вы худая, Зарина Маратовна. Вам нужны калории.
***
— Не говори мне, что я худая и мне нужны калории. Это твоя шутка, не моя. Иди работай.
— Она трещит от ответственности, Зарина Маратовна, — пробормотала Тата, вставая. — Не от еды.
— Я слышу, Коржикова!
Вечер подкрался незаметно: зал МФЦ опустел, Лёха и Нина Павловна разошлись по домам, а Руслан Ибрагимович бесшумно исчез в коридоре, словно очень крупный ниндзя.
Тата осталась одна. Она сидела за столом и раскладывала заявления по категориям. Категория А — омоложение. Категория Б — говорящие животные. Категория В — инфраструктура. Порядок в бумагах создавал иллюзию контроля.
Категория Г стремительно разрасталась и уже не помещалась ни в одну папку. В неё попадало всё, что не поддавалось классификации, а значит — почти всё. Светящиеся помидоры. Говорящий попугай, который отказался жить у хозяев, пока ему не выдадут отдельную жилплощадь. Хомяк Борис, подавший через Лёху устную жалобу на скрипящее колесо и нарушение права на качественный досуг. Дом, который воспроизводил радиоэфиры шестидесятых. И пудель, потребовавший пересмотреть брачный договор своих хозяев «в связи с системным враньём».
Тата раскладывала папки и чувствовала, что начинает сама становиться частью этого абсурда. Если в понедельник поющая труба казалась чрезвычайной ситуацией, то в среду зубастые голуби и подросток-пенсионерка уже воспринимались как естественный фон.
Из-за шкафа осторожно выглянул Василий Петрович, явно встревоженный судьбой своего архива.
— Татьяна Петровна.
— Да?
— А если у нас здание совсем омолодеет, архив куда девать будем?
— Не каркай, Василий Петрович.
— Я не каркаю, я домовой. Это принципиально разные компетенции. Я просто спрашиваю заранее. Мне имущество эвакуировать?
— Пока не надо.
— А печенье можно эвакуировать?
— Печенье — да.
Василий Петрович кивнул и исчез. Через минуту он вернулся с коробкой архивного печенья под мышкой и выражением лица человека, который пережил войну, перестройку и теперь собирался пережить магическую реконструкцию здания.
— На всякий случай, — пояснил он.
— Разумно, — признала Тата.
Тата вновь склонилась над бумагами, когда где-то под полом негромко загудела труба. Ей ответила вторая, а следом присоединилась и третья.
— Только не хором, — устало попросила Тата.
Трубы замолчали.
— Они тебя слушаются? — удивлённо спросил домовой.
— Нет, — сказала Тата. — Они издеваются.
Именно в этот момент в окне, отражавшем тёмный проспект Победы, промелькнула синяя вспышка. Неяркая, но заметная. Тата встала и подошла ближе. Над городом, далеко за крышами домов, что-то светилось. Не фонарь, не вывеска, не прожектор. Свет шёл снизу вверх — будто Липецк подсвечивали изнутри.
— Василий Петрович, — тихо сказала она. — Ты это видишь?
Домовой подошёл и встал рядом, крепко прижимая к груди коробку с печеньем.
— Вижу, Татьяна Петровна.
— Что это?
Василий Петрович не сразу ответил, словно подбирал слова, которыми можно объяснить происходящее, не напугав Тату ещё сильнее.
— Плохой знак, — сказал он наконец. — Когда земля светится, это значит, что она уже не спит.
***
Он положил на край стола овсяное печенье.
— Не уходишь, Татьяна Петровна?
— Работаю, Василий Петрович.
Она откусила печенье, и его совершенно обычный вкус неожиданно успокоил: хоть что-то сегодня обходилось без магии.
В семь вечера в дверь МФЦ постучали. На пороге стоял Семён с бумажным пакетом, из которого поднимался ароматный пар.
— Пирожки, — сказал он, подходя к её окну. — Мать напекла. Сказала: «Отнеси той девушке, которая город спасает. Она, наверное, не ест нормально».
— Твоя мама знает, что я город спасаю?
— Моя мама знает всё. Она смотрит новости и читает тикток Лёхи. Она считает тебя героиней. И ещё она считает, что ты слишком худая.
— Худая? — Тата чуть не подавилась крошкой печенья. — Я?
— Мать сказала — худая. С матерью не спорят. Бери пирожки.
Тата взяла пакет и заглянула внутрь: там лежали ещё горячие пирожки с капустой и картошкой, пахнувшие домашней кухней.
Они сидели в пустом зале МФЦ. Между ними — стопки заявлений, карта города и два стаканчика кофе из автомата. Тата ела пирожки. Не жеманничая, честно, с аппетитом. Семён сидел напротив и смотрел на неё. Внимательно. Не так, как смотрят на человека, который ест, а так, как смотрят на то, от чего невозможно оторвать взгляд.
Тата поймала его взгляд и заметила, как смягчилось лицо Семёна: в глазах появилась такая теплота, что она невольно смутилась.
Она покраснела, отвернулась и, чтобы занять руки, взяла ещё один пирожок.
— Тебе идёт, — тихо сказал Семён.
— Что? Пирожок? Пирожок всем идёт, Семён. Это углеводы.
— Нет. Не пирожок. Когда ты не боишься быть собой. Вот это — идёт.
В зале стало очень тихо. Гудел кофейный автомат, а в подвале трубы тихо напевали колыбельную. Тата сидела с пирожком в руке и чувствовала, как её девяносто килограммов железобетонного спокойствия неуклюже, но уверенно сдвигаются в сторону нежности.
— Спасибо, — выдавила она. — За пирожки. Передай маме — они лучше моих эклеров.
Семён кивнул и встал.
— Я пойду. Утром бригаду веду в подвалы на Зегеля. Трубы там хором поют военные марши, жители просят что-нибудь лирическое. А потом мы идём в твой архив. Искать бумаги Чистякова.
— Договорились.
— Доешь пирожки, Тата. Все. Это приказ от мамы.
Семён ушёл, и после тихого щелчка двери Тата некоторое время смотрела ему вслед. Затем достала телефон и набрала Лёху.
— Тат? Ты ещё на работе?
— Лёха. Он принёс мне пирожки от мамы. И сказал, что мне идёт быть собой.
На другом конце провода Лёха ненадолго замолчал, явно оценивая услышанное.
— Тат, — серьёзно ответил он. — Это не просто комплимент. Это предложение руки и сердца на языке сантехников. Поверь мне, я разбираюсь в коммуникации. Спокойной ночи. И доешь пирожки.
Закончив разговор, Тата посмотрела на четыре оставшихся пирожка и съела их все до единого.
Потому что с мамами, как известно, не спорят.
Глава 9. «Под землёй»
Четверг второй недели кризиса начался не с кофе, а с того, что трубы в жилом доме на улице Зегеля исполнили «Прощание славянки» с такой громкостью, что у двух пенсионерок из пятой квартиры лопнули хрустальные салатницы.
Семён позвонил Тате в восемь утра. — Татьяна Петровна, — голос инженера звучал глухо, а на фоне кто-то отчётливо и фальшиво тянул басом ноту «соль». — Я на Зегеля. Марши мы заглушили, я обмотал стояк двойным слоем синей изоленты, но это ненадолго. Давление в системе такое, что изолента растягивается. — И что делать? — Тата стояла в пустом зале МФЦ на проспекте Победы, глядя на стопку неразобранных заявлений. — Я еду к тебе. Будем вскрывать архив и искать бумаги Чистякова. Если мы поймём, где именно его буры задели печать Источника, мы хотя бы будем знать, откуда пойдёт главный прорыв.
Через двадцать минут появился Семён — с каской, фонарём и выражением лица человека, который окончательно перестал верить в законы физики. Они спустились в подвал МФЦ. Синий конденсат, который вчера только поблёскивал на полу, сегодня превратился в сплошную светящуюся лужу. Папки на нижних полках стеллажей уже начали покрываться мелкими зелёными листочками.
— Бумаги Чистякова лежат в секции девятнадцатого года, — Тата осторожно переступила через лужу, стараясь не замочить туфли. — Третий ряд, четвёртая полка.
Они работали быстро: Семён светил фонарём, пока Тата перебирала папки. Магический фон в архиве был таким плотным, что воздух казался густым, как кисель. — Нашла! — Тата вытянула пухлую папку с логотипом «АкваВиты». — Документы об «экологической реконструкции водозаборных узлов». Семён, смотри. Вот координаты их новых скважин. Они ушли далеко за красную линию геодезистов. Прямо над старыми карстовыми разломами. — Значит, Краснов был прав, — Семён мрачно посмотрел на чертежи. — Они бурили вслепую и задели запечатывающий слой Источника. И теперь...
Его телефон зазвонил. Семён вытащил трубку, посмотрел на экран и нахмурился. — Бронк. Да, слушаю. Что? Когда? Понял. Будем.
Спрятав телефон, он повернулся к Тате; взгляд инженера стал тревожным. — Тата. Бронк говорит, в Нижнем зале под НЛМК вода начала подниматься. И она светится так, что слепит глаза. Дед Грунт считает, что печать сломается до конца недели. — До конца недели?! — Тата прижала папку к груди. — Нам нужно спускаться. Вниз. Мы должны увидеть масштаб разрушений. И сделать это прямо сейчас, пока тоннели не затопило. — Через наш подвал? — Здесь узко. У гномов под комбинатом есть широкие технические шахты. Они ведут почти до самого магического горизонта. Бронк ждёт нас у южных ворот. Берём эти бумаги, рюкзак и едем.
***
Через сорок минут Тата стояла у входа в гномьи тоннели под НЛМК и думала о том, что нормальные женщины в её возрасте по четвергам ходят на йогу, а не лезут в подземелья с гномом, водяным и сантехником.
Вход в тоннели представлял собой неприметную железную дверь в бетонной стене промзоны комбината. На двери висела табличка «Служебный вход. Посторонним вход запрещён» и приписка мелом на гномьем: «Людям — пригнуться. Эльфам — не входить. Троллям — даже не думать».
— Почему так срочно? — спросил Лёха, кутаясь в куртку. Он напросился в экспедицию «для контента», узнав о ней, когда Тата пробегала через зал МФЦ за рюкзаком. Хотя по его бегающим глазам было видно, что контент тут ни при чём. Он боялся за Тату и не хотел в этом признаваться, поэтому прикрывался телефоном и подписчиками.
— Потому что вода поднимается, — ответил Бронк, отпирая дверь тяжёлым ключом, похожим на маленькую кувалду. — И потому что под землёй нет утра и вечера. А гномы работают по камню, не по солнцу. Чем быстрее спустимся, тем меньше шансов, что нас завалит.
— Завалит?! — Лёха побледнел. — Камень молодеет, парень. Тоннели, которые мы прорубили сто лет назад, возвращаются в первозданное состояние. Сужаются. Иногда — быстро. Так что не тормози.
Семён стоял рядом с Татой, проверяя снаряжение: фонарь, верёвка, прибор для измерения магического фона, аптечка, два мотка синей изоленты. Свою каску он уже надел. Вторую — оранжевую, «ту самую» — протянул Тате. — Спасибо, — Тата надела её без комментариев. Время шуток про размер головы прошло. Сегодня всё было серьёзно.
Последним подошёл Шамиль Водяной. Он был без пиджака, в одних резиновых сапогах и мокрой рубашке. Борода из водорослей нервно подёргивалась. — Я чувствую воду, — сказал он вместо приветствия. — Много воды. Глубоко. Она зовёт. — Зовёт кого? — спросила Тата. — Всех, — Шамиль посмотрел на неё мокрыми зелёными глазами. — Но тебя, кажется, громче остальных.
Тата не нашлась с ответом. Бронк распахнул дверь. — Заходим. Пригнитесь. Особенно ты, длинный, — он кивнул на Семёна. — Я привык, — вздохнул Семён и сложился пополам. Тата шагнула в темноту.
***
Гномьи тоннели были не похожи ни на что, что Тата видела раньше. Они совсем не напоминали привычные подвалы, шахты или тоннели метро: казалось, сама порода здесь была живой — как будто кто-то гигантский прорыл ходы в каменном теле земли, оставив после себя гладкие, чуть изогнутые стены с узорами, похожими на годовые кольца дерева.
— Красиво, — прошептала Тата.
— Не трогай стены, — предупредил Бронк, не оборачиваясь. — Камень помнит прикосновения. Оставишь след — он будет тут тысячу лет.
— А если я случайно?
— Тогда тысячу лет тут будет отпечаток твоей ладони. Мы, гномы, по таким отпечаткам историю читаем.
— И что мой отпечаток расскажет?
— Что тут прошла человечка с тяжёлой поступью и бутербродами в рюкзаке, — Бронк хмыкнул. — Потомки будут гадать, зачем.
Тата промолчала, хотя про себя возмутилась: «Даже гномы комментируют мой вес. Под землёй. В пещере. На глубине чёрт знает скольких метров. Куда я лезу и зачем я это делаю».
Впрочем, ответ на этот вопрос она знала. В её рюкзаке лежал планшет с картой заявлений, блокнот с пометками и два бутерброда с сыром. И где-то под этими тоннелями, в глубине, лежало Сердце Земли, которое просыпалось. И если его не остановить — не уговорить, не договориться, — город наверху перестанет существовать в том виде, в каком Тата его знала и любила.
А Тата очень не любила, когда что-то переставало существовать без надлежащего оформления.
Они продолжали спускаться по тоннелю, который петлял и разветвлялся всё глубже под землёй. Бронк выбирал путь уверенно, не задумываясь — он знал эти ходы так, как Тата знала коридоры МФЦ.
Лёха шёл за Татой, периодически снимая на телефон стены, свод, свои ботинки и выражение собственного лица, которое колебалось между «мне страшно» и «это будет лучший контент в моей жизни».
— Лёха, — не оборачиваясь, сказала Тата. — Убери телефон. Тут может быть магнитная аномалия. Потеряешь все данные.
— Серьёзно?! — Лёха спрятал телефон так быстро, будто тот загорелся.
— Нет, — призналась Тата. — Но ты нервируешь Бронка. А нервный гном с кувалдой в замкнутом пространстве — это не тот контент, который ты хочешь.
Лёха поспешно спрятал телефон поглубже в карман.
По мере спуска воздух становился всё теплее и влажнее. Запахло чем-то свежим и древним одновременно — мокрым камнем, подземной рекой, корнями деревьев, которые пробивались сквозь породу на невообразимой глубине. И ещё — озоном. Тем же запахом, который Тата чувствовала в подвале МФЦ, только в тысячу раз сильнее.
Постепенно стены начали светиться: сначала едва заметно, тонкими голубоватыми прожилками, затем всё ярче. Прожилки складывались в узоры, похожие на руны, на корни, на схемы водопровода. Магия пропитала породу, как вода пропитывает губку.
— Тут камень — хозяин, — негромко сказал Бронк. Голос его изменился. Обычная грубость исчезла, уступив место чему-то похожему на благоговение. — Мы — гости. Веди себя тихо, человечка.
— Я не человечка, — автоматически возразила Тата. — Я ведущий специалист МФЦ, координатор Межведомственной комиссии по...
— Тут ты — человечка, — отрезал Бронк. — Ступай мягче. У тебя нога тяжёлая. Камень чувствует.
***
Семён, шедший рядом с Татой, молча положил руку ей на плечо. Не столько утешая, сколько давая понять, что он рядом и готов помочь. Тата благодарно кивнула и постаралась ступать тише. Получалось средне.
Примерно через час тоннель расширился, потолок поднялся, стены разошлись, и они вышли в пространство, от которого у Таты перехватило дыхание.
Нижний зал.
Перед ними открылся огромный зал, больше похожий на подземный собор, вырезанный самой природой из цельного камня. Сталактиты свисали с потолка, как люстры, и каждый из них светился изнутри голубым огнём. Стены были гладкие, отполированные водой за миллионы лет, и на них играли отсветы — живые, подвижные, как блики на дне бассейна.
А в центре зала лежало озеро.
Озеро светилось голубым и было почти идеально круглым, словно его очертили циркулем. Вода в нём была такой прозрачной, что дно просматривалось на огромной глубине, и оттуда, из глубины, шёл ровный, пульсирующий свет. Как сердцебиение. Потому что это и было сердцебиение — буквально. Озеро пульсировало. Вдох — свет ярче. Выдох — тусклее. Вдох. Выдох.
— Мамочки, — прошептал Лёха и достал телефон. Потом вспомнил, что убрал его, и просто стоял с открытым ртом.
— Это промежуточный резервуар, — тихо сказал Бронк. — Молодильная вода собирается здесь, прежде чем просочиться наверх, в ваши трубы. Дед рассказывал — раньше озеро было маленьким. Лужица. А теперь смотрите.
Озеро уже занимало половину зала и продолжало расти.
Шамиль, не дожидаясь приглашения, вошёл в воду. Сначала по колено, затем по бедро. Он стоял неподвижно, закрыв глаза, и его зеленоватая кожа в голубом свете казалась бирюзовой.
— Ну? — спросил Семён.
Шамиль открыл глаза, и Тата заметила, что его трясёт.
— Оно живое, — сказал он голосом, в котором смешались ужас и восторг. — Это не вода. Это существо. Древнее. Очень древнее. Старше гномов, старше эльфов, старше всего, что я знаю. И оно...
— Что?
— Просыпается. Не проснулось — просыпается. Как медведь, которого разбудили слишком рано. Оно растеряно. Оно не понимает, что происходит. И оно... обижено.
— На что? — Тата достала блокнот. Профессиональная привычка: записывать всё, даже если стоишь по колено в магии.
— На всё, — Шамиль вышел из воды. Его сапоги светились. — На бурение. На трубы. На то, что его слёзы продают в бутылках. На то, что никто не спросил разрешения. Оно тысячи лет спало, и первое, что оно услышало, проснувшись, — это звук бура. Представь, что тебя разбудили дрелью в ухо.
***
Тата невольно представила это и вздрогнула.
Семён присел у края озера и опустил в воду прибор. Стрелка не просто зашкаливала — она вращалась, как пропеллер.
— Давление магического фона в семьсот раз выше нормы, — он посмотрел на Тату. — И растёт.
— Что это значит в переводе на человеческий?
***
— Что у нас не месяцы, Тата. У нас недели. Может, дни. Если давление продолжит расти с такой скоростью, Сердце прорвёт остатки печати, и вся эта, — он обвёл рукой светящееся озеро, — вся эта красота хлынет наверх. Через каждую трещину, каждую трубу, каждую щель в фундаменте. И тогда город...
Договорить Семён не успел.
В этот момент стены вздрогнули.
Звук был такой, будто кто-то огромный повернулся во сне. Глухой, тяжёлый, идущий отовсюду — из пола, из потолка, из самого воздуха. Сталактиты зазвенели, как хрустальные бокалы. Озеро качнулось, и по его поверхности прошла рябь.
— Что это? — Лёха вцепился в стену.
— Не трогай стены! — рявкнул Бронк.
Поздно. Лёха отдёрнул руку, но камень под его ладонью уже начал меняться. Гладкая поверхность пошла рябью, как вода, и трещина, которой секунду назад не было, побежала вверх по стене, ветвясь, как молния.
— Тоннель! — крикнул Бронк. — Бежим!
Они рванули к выходу. Но тоннель, по которому они пришли, уже не был прежним. Он сужался. Прямо на глазах. Камень «молодел» — возвращался в состояние до того, как гномы его прорубили. Стены смыкались, потолок опускался, пол поднимался.
— Быстрее! — Бронк бежал впереди, его короткие ноги мелькали с невероятной скоростью. — Камень закрывается!
Семён схватил Тату за руку и потащил вперёд. Шамиль бежал сзади, оставляя за собой мокрый след. Лёха, к его чести, не орал — он просто бежал, белый как мел.
До выхода оставалось всего несколько шагов, но они не успели.
Тоннель закрылся. Не обвалился, не обрушился — именно закрылся. Как рана, которая затягивается. Камень сомкнулся перед ними гладкой, нетронутой стеной.
Наступила тишина, в которой слышались лишь пульсация озера за спиной — вдох, выдох, вдох — и тяжёлое дыхание пяти человек и одного водяного.
— Мы умрём?! — Лёха первым нарушил молчание. Голос его был на октаву выше обычного.
— Заткнись и дай мне кувалду, — Бронк деловито скинул рюкзак и достал инструмент. Кувалда была гномья — тяжёлая, с рунами на обухе и рукоятью из чёрного дерева. Она выглядела так, будто могла пробить не только стену, но и чьё-нибудь будущее.
— Коржикова, ты как? — Семён повернулся к Тате. В полумраке его лицо было спокойным, но в глазах читалось то, что он никогда бы не сказал вслух: страх. Не за себя.
— Я в порядке, — Тата стояла бледная, но прямая. Каска съехала на ухо, кардиган был заляпан синей пылью, а ноги дрожали. Но голос не дрожал. — Я в порядке. Я принесла бутерброды. Мы не умрём, пока у нас есть бутерброды.
Она расстегнула рюкзак, достала завёрнутый в фольгу свёрток и развернула его. Внутри оказались два бутерброда с сыром — немного помятые, но целые.
Все смотрели на неё. Бронк — с кувалдой наизготовку. Семён — с фонарём. Лёха — с выражением человека, который пересматривает свои жизненные приоритеты. Шамиль — мокрый и мерцающий.
— Что? — сказала Тата. — Я же говорила. Бутерброды — это рабочий инструмент. Кто хочет?
— Я хочу, — неожиданно сказал Бронк. — Давай. Руки перед работой должны быть сытыми.
Он взял половину бутерброда, откусил, прожевал и кивнул.
— Нормальный сыр. Хлеб мог бы быть поплотнее, но для человечьей кухни сойдёт. — Спасибо, — с сарказмом сказала Тата. — Мне очень важно мнение подгорного гастрокритика в момент, когда нас только что попыталась заживо замуровать земля. — А это и есть лучший момент для критики, — невозмутимо ответил гном. — В спокойствии всяк разберётся. А ты попробуй сохранить вкус, когда у тебя за спиной древняя магия сопит. Лёха, сидевший на корточках у стены, посмотрел на бутерброд в руке Бронка как на последнее доказательство того, что мир окончательно сошёл с ума. — Мы сейчас серьёзно обсуждаем хлеб? — спросил он тонким голосом. — Да, — сказала Тата. — Потому что если начать обсуждать то, что нас чуть не сожрала пещера, ты впадёшь в истерику. А истерика в замкнутом пространстве — это лишняя влага, шум и бесполезный расход кислорода. — Я не впадаю в истерику, — слабо возразил Лёха. — У тебя левый глаз дёргается, — заметил Семён. — Это не от страха. Это от осознания, что я полез под НЛМК за контентом, а получил личную встречу с геологическим апокалипсисом. Шамиль стряхнул воду с бороды и тихо сказал: — Не апокалипсис. Пока ещё только предупреждение. — Великолепно, — Тата достала блокнот. — Значит, формулировка будет такая: «В ходе выездного обследования зафиксировано недружественное поведение подземной среды, выразившееся в попытке самопроизвольного закрытия прохода и блокировки представителей комиссии». Лёха уставился на неё. — Ты сейчас серьёзно пишешь акт? — Конечно, — Татьяна Петровна щёлкнула ручкой. — Если нас всё-таки сожрёт камень, я хочу, чтобы это было правильно задокументировано. Семён посмотрел на неё, потом тихо фыркнул в кулак. Не засмеялся — именно фыркнул. Но у Таты от этого звука почему-то стало легче дышать. — Коржикова, — сказал он, — ты невозможная. — Неправда, — возразила Тата, убирая блокнот обратно в рюкзак. — Очень даже возможная. Просто редкая форма государственной службы.
Бронк подошёл к закрывшейся стене, приложил к ней ладонь и надолго замер с закрытыми глазами, прислушиваясь к камню.
— Тут, — сказал он наконец. — Камень здесь молодой. Не набрал плотности. Я пробью.
Он размахнулся и ударил. Руны на кувалде вспыхнули красным. Удар был такой силы, что у Таты заложило уши. Трещина побежала по стене, как паутина.
За первым ударом последовали второй, третий и четвёртый.
Камень сопротивлялся. Он закрывался почти так же быстро, как Бронк его разбивал.
— Семён! — крикнул гном. — Заливай трещины! Чем угодно!
Семён рванулся к стене. В одной руке — тюбик монтажной пены, в другой — моток синей изоленты. Он заливал трещины пеной, а поверх заклеивал изолентой, и камень, натыкаясь на синюю преграду, на секунду замирал.
***
— Синяя изолента держит, — крикнул Семён. — Ненадолго, но держит!
Бронк продолжал бить кувалдой, Семён заклеивал трещины, Лёха подавал пену, а Шамиль лил воду из ладоней на раскалённый от ударов камень, охлаждая его.
— Ещё раз! — Бронк ударил в шестой раз, и стена наконец поддалась. В ней открылась дыра — узкая, неровная, но достаточная, чтобы протиснуться.
— Быстро! — Бронк первым нырнул в пролом. Шамиль — за ним. Лёха — следом, ободрав плечо о край.
— Давай, — Семён подтолкнул Тату. Она протиснулась, застряв на секунду рюкзаком, чертыхнулась, дёрнулась и вывалилась по другую сторону. Семён пролез последним — и вовремя. За его спиной камень сомкнулся окончательно, с тихим, удовлетворённым звуком, похожим на вздох.
Они оказались в узком, низком боковом тоннеле и несколько мгновений стояли, тяжело переводя дыхание. Лёха сидел на полу и молча смотрел в потолок. Шамиль стекал водой. Бронк вытирал кувалду тряпкой с нежностью, с какой хирург протирает скальпель.
— Все целы? — спросил Семён.
— Целы, — Тата пересчитала людей. Потом бутерброды. Один остался. — Бронк, ты знаешь этот тоннель?
— Знаю, — гном кивнул. — Он ведёт наверх. Через старые шахты. Выйдем у Свободного Сокола. Часа за два.
— Тогда идём.
Они медленно двинулись дальше, почти не разговаривая, в голубом свете светящихся стен, под аккомпанемент далёкого, глухого пульса Сердца Земли, которое продолжало дышать — вдох, выдох, вдох — всё глубже, всё сильнее, всё нетерпеливее.
Пока они шли, Тата вспоминала озеро и пыталась разобраться в ощущении, которое оно оставило: она словно почувствовала его не глазами и не кожей, а чем-то другим. Тем самым, чем она чувствовала нужный пункт в законе. Бюрократической эмпатией. И эта эмпатия говорила ей: Сердце Земли не злое. Оно не хочет разрушить город. Оно просто проснулось в мире, которого не понимает. И ему нужен не враг, а собеседник.
— Семён, — тихо сказала она, не сбавляя шага.
— Да?
— Я знаю, что нужно делать.
— Что?
— Договор. Как сказал дед Грунт. Нужно составить Договор между городом и Сердцем Земли. Со всеми подписями, со всеми печатями. Настоящий, юридически безупречный документ.
— Ты хочешь подать заявление... Сердцу Земли?
— Именно. Оно бюрократ, Семён. Самый древний бюрократ в мире. Оно понимает только правила. Только Договор. Только Печать.
Семён молчал несколько шагов.
— А ты сможешь написать такой Договор?
— Я — ведущий специалист окна двадцать шесть. Я оформила авторское право троллю на стихи про бетономешалку. Я выдала справку о несовпадении биологического и паспортного возраста. Я зарегистрировала жалобу пуделя на призрака. Если я смогла всё это — я смогу написать Договор для Сердца Земли.
Несколько мгновений никто не отвечал.
***
— Знаешь, Коржикова, — сказал Бронк впереди, не оборачиваясь, — может, ты и не человечка. Может, ты — кое-что покрепче.
Лёха, плетущийся в хвосте, поднял голову.
— Тат.
— Что?
— Когда мы выберемся, я хочу эклер. Большой. И чтобы никто не снимал, как я его ем.
— Договорились, Лёха.
Они поднимались к свету, к городу и к работе, которая, как теперь понимала Тата, только начиналась.
А под ними Сердце Земли вздохнуло — глубоко, протяжно, как спящий, которому снится, что кто-то наконец пришёл поговорить.
Глава 10. «Чистяков, грязные деньги и чистая вода»
В пятницу второй недели кризиса Тата сидела у окна номер двадцать шесть и пыталась составить отчёт о вчерашней экспедиции в подземелья. В графу «Результаты обследования» никак не помещалась формулировка «чуть не погибли в живой пещере, но спаслись бутербродами и синей изолентой», поэтому пришлось импровизировать.
«В ходе выездного обследования подземных коммуникаций комиссия зафиксировала аномальное сужение тоннельных проходов, повышенный магический фон (семьсот процентов от нормы) и наличие подземного водоёма с признаками биологической активности».
«Биологической активностью» Тата назвала древнее Сердце Земли, которое дышало, пульсировало и, похоже, всерьёз обижалось на человечество. Бюрократический язык всё-таки был великой вещью: с его помощью даже конец света можно описать так, чтобы комиссия одобрила отчёт, а начальство не запаниковало.
— Здравствуйте. Татьяна Петровна? — в окно двадцать шесть постучали.
Тата подняла голову и увидела незнакомую женщину: высокую, подтянутую, с короткой стрижкой и в кожаной куртке поверх делового костюма. Её внимательный взгляд создавал впечатление, будто ответы на все вопросы она уже знает и пришла лишь убедиться в своей правоте.
— Ледова Маргарита Сергеевна, — женщина показала удостоверение. — ОБЭП. Отдел по борьбе с экономическими преступлениями.
— Татьяна Петровна Коржикова, — Тата машинально поправила бейджик. — Ведущий специалист. Чем могу помочь?
Марго устроилась в кресле для посетителей, и оно даже не скрипнуло. Тата невольно прикинула, что новая знакомая весит не больше шестидесяти килограммов и наверняка дружит со спортзалом, правильным питанием и запретом на эклеры после шести. Сама Тата при своих девяноста килограммах придерживалась куда более гуманной политики в отношении десертов.
И всё же, когда их взгляды встретились, Тата ощутила неожиданное сходство: обе привыкли докапываться до сути и не отступать, даже если ради этого приходилось спорить с целым учреждением.
— Татьяна Петровна, — Марго положила на стол тонкую папку. — Я к вам официально — по заявлению о подозрительных земельных сделках в черте города. И неофициально — потому что мне нужна ваша помощь.
— Слушаю.
— Компания «АкваВита». Артур Леонидович Чистяков. За последние три недели через сеть подставных фирм он скупил двадцать три земельных участка. Все — в районах, где зафиксированы прорывы молодильной воды в городской водопровод.
Марго раскрыла папку и разложила на столе распечатки: карту города с красными отметками и списки компаний — «Ромашка-Инвест», «Водные ресурсы Плюс», «Чистый горизонт ООО».
— Он знает, где будут новые выходы воды, — сказала Марго. — Знает заранее. И скупает землю, чтобы контролировать доступ к будущим источникам.
— Потому что он сам их создал, — тихо сказала Тата.
Марго подняла глаза.
— Что вы имеете в виду?
Тата полезла в ящик стола и достала ту самую пухлую папку с логотипом «АкваВиты», которую они с Семёном вытащили из затопленного архива.
— Вот. Документы об «экологической реконструкции водозаборных узлов». Три года назад Чистяков бурил новые скважины. Без разрешения геодезистов. За красной линией. Прямо над карстовыми разломами. Координаты скважин совпадают с точками прорыва молодильной воды.
Марго быстро и внимательно перелистывала папку, всё сильнее хмурясь по мере чтения.
— Подписи на разрешениях, — она ткнула пальцем. — Это не настоящие подписи. Я знаю почерк замглавы по строительству. Он так не расписывается. Печати тоже левые — видите, край смазан? Настоящая муниципальная печать даёт чёткий оттиск, а тут каша.
— То есть кто-то в администрации помог Чистякову оформить фиктивные разрешения? — Тата почувствовала знакомый холодок между лопатками: её бюрократическая интуиция настойчиво подсказывала, что дело куда серьёзнее обычной подделки.
— Именно. И этот кто-то всё ещё сидит в своём кресле и делает вид, что ничего не знает.
Марго закрыла папку и некоторое время изучала Тату, словно принимала решение. Наконец она коротко кивнула.
— Татьяна Петровна, вы понимаете, что только что передали мне материалы, которые тянут на уголовное дело? Незаконное бурение, подделка документов, создание угрозы жизни и здоровью граждан.
— Понимаю, — ответила Тата. — Я координатор комиссии по водоснабжению. Это входит в мои полномочия.
— И вы не боитесь?
— Боюсь, — честно сказала Тата. — Но у меня двести заявлений в день от граждан, которым из кранов течёт магия без их согласия. У меня бабушки молодеют до подростков и требуют пенсию. У меня собаки рассказывают жёнам про любовниц. И у меня под ногами просыпается древнее нечто, которое может стереть город с карты. Мне некогда бояться, Маргарита Сергеевна. Мне нужно работать.
Марго ещё раз посмотрела на неё и впервые за разговор улыбнулась — сдержанно, но искренне.
— Мне говорили, что в окне двадцать шесть сидит странная женщина, которая решает нерешаемые проблемы. Я думала, преувеличивают.
— И?
— Не преувеличивают.
Марго встала, спрятала папку в портфель и протянула Тате визитку.
— Мой личный номер. Если Чистяков попытается на вас надавить — звоните. В любое время.
— Спасибо.
— И ещё, Татьяна Петровна.
— Да?
— Бутерброды у вас в ящике стола. Я видела. Не стесняйтесь. Мне мой тренер запрещает углеводы, но я глубоко убеждена, что женщина, которая не боится есть при людях, способна на всё.
Когда Марго ушла, Тата ещё некоторое время смотрела ей вслед. Они и правда оказались похожи — не внешностью, а упрямством и привычкой добиваться правды. Только одна занималась этим в отделе экономических преступлений, а другая — у окна номер двадцать шесть.
***
Чистяков появился через два часа.
Через стеклянную стену зала ожидания Тата заметила Чистякова: в дорогом пальто и безупречно начищенных ботинках он шёл с уверенным видом человека, привыкшего, что перед ним уступают дорогу. Руслан Ибрагимович проводил его настороженным взглядом, но останавливать не стал: формально перед ним был обычный посетитель.
Артур Леонидович сел напротив Таты, и кресло под ним неожиданно скрипнуло, словно тоже не одобряло визит.
— Татьяна Петровна, — голос мягкий, бархатный, с тем особенным оттенком дружелюбия, который бывает у людей, привыкших покупать всё и всех. — Как ваши дела? Я слышал, вы вчера спускались в подземелья. Какая самоотверженность!
— Добрый день, Артур Леонидович, — Тата сложила руки на столе. — Чем могу помочь?
— О, я зашёл неофициально. Просто поговорить. Как коллега — коллеге.
— Мы не коллеги.
— Ну, как люди, которым небезразлична судьба города, — Чистяков откинулся в кресле и скрестил ноги. — Татьяна Петровна, я слышал, что вы нашли в архиве некие документы, касающиеся деятельности моей компании.
Тата не ответила, давая ему возможность продолжить.
— Я хочу, чтобы вы понимали контекст, — продолжил Чистяков. — АкваВита — крупнейший налогоплательщик Липецка после НЛМК. Мы обеспечиваем тысячи рабочих мест. Мы финансируем половину городских программ. Если мы рухнем — рухнет экономика города. Вы ведь это понимаете?
— Я понимаю, что из кранов горожан течёт магическая вода, от которой бабушки превращаются в подростков, а собаки начинают давать показания, — ровным голосом ответила Тата. — И я понимаю, что координаты ваших нелегальных скважин совпадают с точками прорыва.
Улыбка Чистякова едва заметно дрогнула, и Тата поняла, что попала в точку.
— Татьяна Петровна, — он наклонился вперёд и понизил голос. — Вы умная женщина. Давайте решим всё тихо. Без скандалов. Без прессы. Я готов обсудить компенсации для пострадавших. Финансовую помощь городу. Даже ремонт вашего МФЦ. Новая мебель, кондиционеры, что хотите.
— У нас кондиционеры работают, — сказала Тата.
— Тогда что вы хотите?
— Я хочу, чтобы из кранов моих сограждан текла нормальная вода, Артур Леонидович. Без магии, без сладкого привкуса и без побочных эффектов в виде говорящих хомяков.
Чистяков выпрямился, и вся любезность мгновенно исчезла с его лица.
— Вы делаете ошибку, Коржикова.
— Татьяна Петровна, — поправила Тата. — Для вас — Татьяна Петровна.
— Вы делаете ошибку, Татьяна Петровна, — голос Чистякова стал ледяным. — Я не тот человек, с которым стоит ссориться. У меня есть ресурсы. Юристы. Связи. Я могу сделать так, что ваше окно двадцать шесть закроется навсегда. А вас переведут считать скрепки в подвале. В том самом подвале, который, кстати, уже затоплен.
Тата смотрела на него, сохраняя спокойное выражение лица, хотя под столом у неё мелко дрожали руки, а в груди холодело от страха. За десять лет работы у окна номер двадцать шесть она научилась не показывать посетителям, насколько сильно её задевают их слова, и сейчас этот навык оказался особенно кстати.
— Артур Леонидович, — сказала она. — Я чиновник. Мне всё равно, крупный вы налогоплательщик или мелкий. Крупный вы бизнесмен или мелкий жулик. У меня есть регламент. У меня есть двести заявлений от граждан. И у меня есть папка с вашими поддельными разрешениями, копию которой я уже передала в ОБЭП. Я буду работать по регламенту. А вы, если хотите, можете жаловаться. Форма 7-М. Подпункт Ж. Бланки на стойке у входа.
Чистяков ещё несколько секунд смотрел на неё тяжёлым взглядом, а затем поднялся.
— Вы пожалеете, — сказал он тихо.
— Возможно, — ответила Тата. — Но не сегодня.
Он развернулся и быстро направился к выходу, растеряв прежнюю хозяйскую неторопливость.
У двери его встретил молчаливый взгляд Руслана Ибрагимовича. Охранник стоял со скрещёнными на груди руками, и Чистяков предпочёл обойти его, не поднимая глаз.
Чистяков обошёл его, не поднимая глаз, и вышел.
***
Руслан проводил Чистякова взглядом и, повернувшись к Тате, вынес краткий вердикт: — Неприятный. Для Руслана Ибрагимовича это была почти развёрнутая характеристика. Лёха, подслушивавший из-за перегородки, немедленно записал её в блокнот как историческое событие.
Дверь кабинета начальницы открылась, и в зал вышла Зарина Маратовна. Она остановилась у окна двадцать шесть, положила ладони на стойку и посмотрела в сторону стеклянных дверей, за которыми только что исчез Чистяков. — Он приходил угрожать или покупать? — спросила она буднично, словно уточняла, остались ли чистые бланки. — Сначала покупать, — ответила Тата, выравнивая стопку заявлений. — Предлагал новые кондиционеры, а когда я отказалась, пообещал закрыть моё окно и отправить меня в подвал считать скрепки. Зарина Маратовна коротко усмехнулась. — Кондиционеры у нас на балансе городского бюджета. В следующем квартале поменяем, если город раньше не развалится. А ты ему что ответила? — Что буду работать по регламенту и что копии документов по его нелегальным скважинам уже переданы инспектору ОБЭП. Начальница долго смотрела на Тату, и привычная строгость её взгляда немного смягчилась. — Значит так, Татьяна Петровна. Если этот господин попробует надавить на тебя через администрацию, пусть попробует. Я двадцать лет здесь работаю и пережила не одного мэра. И ты останешься. Пока действуешь по регламенту, ты под моей защитой. — Спасибо, Зарина Маратовна. — Не благодари. Ты координатор комиссии, это официальный статус. Я не для того пять лет растила тебя как специалиста, чтобы какой-то выскочка из «АкваВиты» решал, кого мне увольнять. Иди работай. Если Чистяков придёт снова, Руслан его встретит. Уже у двери кабинета она обернулась: — И, Коржикова... Молодец. От этой короткой похвалы у Таты неожиданно защипало глаза.
Лёха подошёл к Татыному окну, когда зал опустел.
— Тат, — он говорил тихо, без обычной придури. — Ты как?
— Нормально, — ответила Тата, убирая бланки в ящик и стараясь не показывать, что руки всё ещё дрожат.
— Он тебе угрожал?
— Он мне обещал новые кондиционеры. А потом — закрытие окна двадцать шесть.
— Сволочь.
— Лёха, он бизнесмен. Для него люди — это статья расходов. А я — досадная помеха между ним и прибылью. Ничего личного.
— Для тебя — личное.
Тата посмотрела на коллегу и впервые особенно ясно почувствовала, что этот нескладный парень в кедах, вечно гоняющийся за контентом, действительно на её стороне.
— Спасибо, Лёха, — сказала она. — Иди домой. Завтра будет тяжёлый день.
— А ты?
— А я посижу ещё.
Лёха уже направился к выходу, но на полпути вернулся.
— Тат.
— Что?
— Если он ещё раз придёт, я сниму его на видео. Со звуком. И выложу. У меня двести тысяч подписчиков. Пусть попробует после этого кому-нибудь угрожать.
— Лёха, это незаконно.
— А угрожать чиновнику — законно?
— Нет. Но мы не будем опускаться до его уровня.
— Жаль. На его уровне, говорят, кондиционеры хорошие.
Тата не удержалась от смешка, и Лёха, довольный собой, наконец ушёл.
Нина Павловна принесла чай, погладила Тату по плечу и сказала:
— Таточка, Семихватов говорит, что ты молодец. И что Чистяков плохо кончит. Призраки, знаешь ли, видят будущее лучше живых.
— Спасибо, Нина Павловна. Передайте Семихватову, что я ценю его поддержку.
— Передам. Он будет рад. Его давно никто не ценил. С шестьдесят первого года, если точнее.
Вечером Тата устроилась дома на диване под пледом и принялась за зефир, а Файл расположился рядом и с нескрываемым интересом следил за количеством съеденного.
— Четыре, — сказал он. — Пять. Шесть. Коржикова, это рекорд. Даже для тебя.
— Мне угрожал миллионер, Файл.
— И?
— Под городом просыпается древнее нечто, которое может всё уничтожить. А я не знаю, что делать.
— Ты знаешь, что делать, — кот зевнул. — Ты сама сказала вчера: Договор. Подписи. Печать. Ты просто боишься, что не справишься.
— А если не справлюсь?
— Тогда мы все превратимся в первобытный лес. И мне придётся ловить мышей. Настоящих. Ты представляешь, какой это удар по моему достоинству?
Несмотря на тревогу, Тата невольно улыбнулась.
— Съешь седьмую, — посоветовал Файл. — Семь — магическое число.
Тата послушалась и съела седьмую зефирку. Страх никуда не делся, зато на душе стало немного теплее.
В девять вечера зазвонил телефон. На экране высветился номер Семёна.
— Тата?
— Да.
— Я слышал про Чистякова. Лёха рассказал.
— Лёха рассказывает всем и всё. Это его суперспособность.
— Ты как?
Тата уже собиралась привычно ответить «нормально», но в последний момент поняла, что не хочет притворяться, будто ничего не произошло.
— Паршиво, Семён. Мне страшно. Он мне угрожал, и я знаю, что он может исполнить. У него деньги, юристы и связи в администрации. А у меня — бланки и кот, который считает мои зефирки вслух.
Семён долго молчал, и она слышала в трубке только его ровное дыхание.
— Тата, — наконец сказал он. — Ты помнишь, что было в подвале вчера? Когда камень закрылся и мы оказались в ловушке?
— Помню.
— Ты достала бутерброды. Все паниковали, а ты достала бутерброды и начала кормить гнома.
— И что?
— Человек, который в минуту смертельной опасности думает о том, чтобы накормить окружающих, — не проигрывает. Никогда. Такие люди держат мир на месте. Не герои, не маги, не миллионеры. А те, кто кормит. Кто заполняет бланки. Кто не сдаётся, даже когда земля под ногами буквально закрывается.
Тата молчала, чувствуя, как от неожиданной поддержки сжимается горло.
— Спасибо, — прошептала она.
— Не за что. Я завтра приеду. С изолентой. И с пирожками от мамы. Она велела передать, что ты не одна.
— Твоя мама меня не знает.
— Моя мама знает всё. Спокойной ночи, Тата.
— Спокойной ночи, Семён.
Когда разговор закончился, Файл впервые за весь вечер удержался от комментариев: подошёл, ткнулся лбом ей в руку и тихо замурлыкал.
За окном Липецк светился голубым всё ярче, а глубоко под городом пробуждалось Сердце Земли. Среди этого невозможного мира, где молодели бабушки, разговаривали коты и пели трубы, Татьяна Петровна Коржикова — девяносто килограммов упрямства и ответственности, вооружённая планшетом с бланками, — собиралась сделать то, на что прежде никто не решался.
Ей предстояло написать Договор с Землёй.
Но это будет завтра, а сегодня нужно хотя бы попытаться выспаться.
Файл устроился у неё в ногах — привычный, тёплый и надёжный, если не забывать вовремя покупать хороший корм.
Тата закрыла глаза, стараясь хотя бы ненадолго отпустить тревожные мысли.
Где-то под городом Сердце Земли отозвалось долгим, глухим вздохом.
Глава 11. «Город, который сошёл с ума»
Понедельник третьей недели кризиса. Липецк окончательно перестал притворяться нормальным городом.
Тата вышла из подъезда и посмотрела на свой дом. Кирпичная пятиэтажка на Соколе, в которой она прожила семь лет и за которую исправно платила ипотеку, выглядела так, будто её обняло дерево и не собиралось отпускать. Стены покрылись толстой бугристой корой, из щелей между кирпичами тянулись ветки с набухшими почками. Балкон Бронка на четвёртом этаже оброс лозой Эльриэль, которая уже оплела перила и добралась до соседских окон.
В пятницу на стенах появилась кора, в субботу из кухонной вытяжки вылезла ветка с почками, а в воскресенье Тата проснулась и обнаружила на потолке спальни мох. Из угла при этом торчало нечто подозрительно похожее на гигантский жёлудь.
Файл к происходящему отнёсся философски. Сказал: «Наконец-то нормальное жильё. Экологичное. Не то что эта ваша панелька с обоями в цветочек».
Тата стояла на тротуаре и прикидывала не количество аномалий, а собственные перспективы. Ипотека на квартиру, которая стремительно превращалась в дупло. Страховка без пункта «регрессия жилого объекта до состояния лиственного дерева». Банк, который, по слухам, тоже начал чудить: кассовый аппарат на Зегеля вместо чеков выдавал берестяные грамоты.
«Ничего, — подумала она, поправляя рюкзак. — Дуб — тоже недвижимость. Главное, чтобы корни не ушли за границы кадастрового участка, а то соседи подадут иск».
Автобус № 315 подошёл вовремя. Тата устроилась у окна и по дороге на работу принялась считать аномалии за стеклом.
Остановка «Хлебозавод» — предприятие работало, но хлеб, по слухам, выпекался сам: тесто поднималось, формировалось в буханки и прыгало в печь без участия пекарей. Пекари сидели в курилке и философски созерцали процесс. Один из них дал интервью Лёхиному ТикТоку: «Двадцать лет у станка, и вот — автоматизация. Не той автоматизации боялись, но результат тот же: мы не нужны».
Остановка «Педагогический университет» — здание заросло плющом до четвёртого этажа, а из окна кафедры ботаники торчало нечто, подозрительно похожее на гигантский плотоядный одуванчик. Студенты фотографировались на его фоне. Одуванчик, судя по всему, не возражал.
Площадь Революции встретила их новым сюрпризом. Знаменитый памятник борцам за установление Советской власти — тот самый, который все липчане ласково называли «Мужиком с полотенцем» — ожил. Бронзовый мужик действительно размахивал своим бетонным знаменем (которое и впрямь выглядело как полотенце) и пытался организовать стихийный митинг среди голубей и случайно проходящих эльфов. Эльфы митинговать отказывались, ссылаясь на несоответствие марксизма-ленинизма их ауре. — Дожили, — вздохнула кондукторша, глядя в окно. — Мужик с полотенцем пошёл в народ. Хоть бы оделся, а то срам один. — Записываю, — Тата щёлкнула ручкой. — «Оживление монументальной скульптуры. Памятник на площади Революции демонстрирует автономное политическое поведение».
На проспекте Победы автобус встал. Причина выяснилась быстро: по дороге шёл памятник Петру I. Не стоял — шёл. Бронзовый, трёхметровый, с развевающимися полами камзола и выражением лица человека, которого решительно не устраивает состояние городского хозяйства. В одной руке он держал свиток, в другой — фонарный столб, выдернутый из тротуара для наведения порядка.
— Это Пётр, — сказал водитель автобуса с интонацией человека, который за последнюю неделю видел всё. — Он со вторника бродит. Вчера был на Соколе, переставлял мусорные баки в ряд. Позавчера на НЛМК пытался построить рабочих в колонну. Гномы его послали.
— Его никто не останавливает? — спросила Тата.
— А кто его остановит? Он же Пётр Первый. Историческая личность. У него иммунитет к критике и отсутствие инстинкта самосохранения.
Тата записала в блокнот: «Оживление монументальной скульптуры. Памятник Петру I демонстрирует автономное поведение. Перемещает элементы инфраструктуры без согласования с администрацией». Автобус объехал императора, который проводил его бронзовым взглядом и направился к Нижнему парку — усмирять джунгли.
***
В МФЦ на проспекте Победы Тату встретила Зарина Маратовна. Начальница стояла посреди зала с телефоном в руке. Причёска безупречная, но глаза красные от недосыпа.
— Коржикова. Здание администрации города помолодело.
— В каком смысле?
— В прямом. Оно регрессировало до состояния деревянной избы восемнадцатого века. Горохов ведёт совещание при свечах. У него в кабинете теперь печка, лавки и историческая паутина. Он звонил мне. Рыдал.
— Горохов рыдал?
— Навзрыд, Коржикова. Говорит, что система «Контур» не работает без электричества, а писать от руки он разучился в девяносто восьмом году.
Тата опустилась на своё место. Фарфоровая лягушка по-прежнему стояла на столе — пожалуй, единственный предмет в городе, не собиравшийся превращаться во что-нибудь другое.
— Что с рекой?
— Воронеж вышла из берегов временем. Набережная исчезла, на её месте — дикий луг. Утром рыбак позвонил в МЧС и сообщил, что видел мамонта. Оказалось — корова вымершей породы. Она жевала осоку и выглядела спокойнее рыбака.
Лёха Ворон влетел в зал в резиновых сапогах, разбрызгивая синюю жижу.
— Тат! Твой дом! Всё, процесс завершился!
Тата медленно отложила ручку. Она понимала, к чему всё идёт: кора появилась ещё в пятницу, а в субботу из вытяжки полезли ветки. Но одно дело — наблюдать превращение собственного дома, и совсем другое — услышать, что оно завершилось.
— Что, Лёха? Окончательно?
— Окончательно! За выходные дом превратился в гигантский дуб, Тат! Метров триста высотой! Кирпичи осыпались, как старая чешуя, а под ними оказался ствол. Квартиры теперь дупла, вместо балконов — ветки с желудями размером с футбольный мяч. Эльриэль в восторге: говорит, аура наконец заземлилась. Бронк в ярости — его кузня теперь висит на высоте десятого этажа!
Тата опустилась на стул, не сразу сообразив, что уже сидит.
— Лёха... у меня там ипотека. На третьем этаже. Который теперь — дупло с видом на северо-запад. Как мне объяснять банку, что объект залога пустил корни и начал фотосинтез?
— Банк тоже «поплыл», — утешил Лёха. — Там вместо кредитного отдела — пункт обмена пушнины на соль. С выплатами можешь не торопиться, пока они шкурки куницы принимать не начнут.
— А Файл?!
— Файл — король дуба. Сидит на самой вершине, ест твои заначенные эклеры и смотрит на Липецк как на личную вотчину. Он уже в ТикТоке в трендах. Бронк и Эльриэль эвакуировались в восьмую школу на Арктической. Бронк потребовал ширму между койками. Эльфийка её убрала, потому что «она блокирует зов предков». Они сейчас грызутся из-за матраса.
— Лёха!
— Я не снимал! Ну, почти. Но Бронка невозможно не снимать, он же ходячий контент.
Телефон на столе зазвонил.
— Татьяна Петровна! — закричала в трубку Антонина Фёдоровна. — Мой сосед Василий Иваныч, восемьдесят три года ему, утром проснулся сорокалетним! Побежал по двору в трусах, кричит, что снова молодой! А жена его, Клавдия, воду не пила, вот и рыдает: говорит, он теперь за молодыми ускачет!
— Антонина Фёдоровна, скажите Клавдии Петровне, что омоложение — побочный эффект, а не основание для развода. Пусть тоже умоется и догонит.
— Татьяна Петровна, вы страшный человек. Но справедливый!
За Антониной Фёдоровной позвонили другие. Новолипецк затопило синей водой, и гномий квартал стоял по щиколотку в молодильной жиже. На НЛМК сталь продолжала чудить: рельсы извивались, двутавры сворачивались в бублики. Бронк звонил каждый час и кричал так громко, что у Таты дрожал монитор.
***
Заявления поступали одно за другим. Двести, триста... К обеду Тата сбилась со счёта. Руки уже сами находили нужные бланки, а голова гудела от бесконечных жалоб.
В час дня появился Семён. С термосом и пакетом.
— Обед, — сказал он, ставя пакет на стойку.
— Семён, у меня дом — дерево, а в администрации изба без Wi-Fi. Какая еда?
— Обычная. Гречка и котлеты. Мама велела. У тебя левый глаз дёргается.
— Это не от голода. Это от осознания, что я бездомная.
— Ты не бездомная. У тебя дупло. С желудями. — Семён поставил контейнер перед ней. — Ешь. Это приказ.
Тата открыла контейнер, и от запаха домашней еды вдруг защемило в груди. Она невольно вспомнила свою кухню — ту, в которой ещё недавно не росли ветки.
— Я похудела на два килограмма, — сообщила она, жуя котлету. — Единственный плюс кризиса. Стресс, четырнадцать часов на ногах, бег по подземельям... Первая диета в моей жизни, которая работает. Файл говорит, что это временно и я всё верну с процентами.
— Файл умный кот.
— Файл невыносимый кот. Он теперь цитирует Пушкина и требует кабинет с видом на НЛМК. Говорит: «Я кот учёный, мне нужен индустриальный пейзаж для стимуляции поэтической натуры». А мне нужен кот, который молчит и мурлыкает. Но нет, молодильная вода разбудила в нём интеллигента.
Семён фыркнул и вдруг рассмеялся — негромко, но совершенно искренне.
— Семён, ты не обязан меня кормить, — Тата отложила вилку. — У тебя своих проблем хватает.
— Ты не ешь нормально, Тата. Ты ешь зефир и нервы. Это не еда.
— С каких пор ты мой диетолог?
— С тех пор, как ты полезла в подземелье с бутербродами. Кто-то должен следить, чтобы ты ела настоящую еду. И этот кто-то — я.
***
— Спасибо, Семён. — Не за что. Ты лучше скажи... — он замялся, что было на него совершенно не похоже. Инженер Трубников обычно не заминался. Он резал правду-матку как трубы болгаркой. — Тебе есть где ночевать? Я могу... ну. Мама гостевую комнату освободила. На всякий случай. Тата посмотрела на него. Предложение было таким неожиданным и таким домашним, что у неё перехватило горло. — Спасибо, — голос дрогнул, и она поспешно прокашлялась. — Но администрация выделила эвакуированным жильцам спортзал в школе на Арктической. Раскладушки, чайники, вот это всё. Я пока туда. Неудобно маму стеснять. Семён кивнул. Без обиды, скорее с пониманием. — Если передумаешь — звони. Спортзал — это не место для человека, который город спасает. Он ушёл. А Тата сидела и думала, что, возможно, спортзал — это действительно не место. Но ехать к его маме было слишком... рано? Страшно? Ответственно? Она так и не решила.
Когда Семён ушёл, Тата доела котлеты и обнаружила, что левый глаз больше не дёргается.
После обеда Нина Павловна попросила Тату выйти в подсобку. Медиум была бледнее обычного.
— Таточка, я провела сеанс. С духами подземелья.
— И?
— Сердце Земли не злое. Оно спало тысячи лет, а проснувшись, первым делом услышало бур. Потом трубы, машины, заводы и миллион человеческих голосов. Представь, что тебя разбудили посреди стадиона.
— И поэтому оно ворочается?
— Именно. Оттого и магия хлещет во все стороны, как вода из переполненной ванны. Оно не нападает, Тата. Просто не понимает, что происходит.
— А если его запечатать? Как Чистяков предлагает?
Нина Павловна побледнела ещё сильнее.
— Нельзя. Категорически. Если запереть его силой, оно решит, что на него напали, и ударит в ответ. В полную силу. От Липецка останется только воронка — голубая, красивая и мёртвая.
— Значит, только Договор.
— Только Договор. Сердце понимает правила. Но Договор должен быть настоящий. Со всеми подписями. Всех рас. Людей, гномов, эльфов, троллей, водяных, домовых, призраков.
— И Печать Основания?
— Она в катакомбах. Духи чувствуют её. Тёплая, тяжёлая, старая.
Нина Павловна сжала руку Таты.
— Таточка, духи сказали ещё кое-что. Только ты можешь это сделать. У тебя «голос бумаги»: ты чувствуешь регламент как часть мироздания. Поэтому Шамиль и говорил, что вода зовёт тебя громче остальных. Колдовать тебе не нужно. Нужно заполнить бланк — только на этот раз он будет сделан из чего-то гораздо более древнего, чем бумага.
***
Тата посмотрела на свои руки: самые обычные, с мозолью от ручки на среднем пальце.
— Нина Павловна, я не герой. Я вешу восемьдесят восемь килограммов, у меня ипотека на дупло и говорящий кот-интеллигент. Колдовать я не умею.
***
— А тебе и не нужно. Просто делай то, что умеешь лучше всех: находи нужный пункт в правилах. Только теперь правила не человеческие, а мировые.
В половине четвёртого к окну двадцать шесть подошёл представительный мужчина в дорогом костюме, от которого, несмотря на парфюм, отчётливо пахло тиной. — Добрый день, — он положил на стойку мокрую кожаную папку. — Я от диаспоры водных жителей. Мы хотим подать коллективный иск к Горводоканалу. — Основание? — Тата промокнула стол салфеткой. — Оскорбление эстетических и температурных чувств. Матырское водохранилище нагрелось на четыре градуса. Русалки отказываются там плавать. Говорят, вода стала похожа на дешёвый спа-салон. Но это полбеды. — А что вторая половина? — Вода светится. Неоново-голубым. Наши молодые русалки, вместо того чтобы петь песни и топить неосторожных пловцов, как того требуют традиции, целыми ночами снимают селфи на фоне свечения для Инстаграма. У нас падает уровень мистической угрозы! Водяной совет в ярости. — Форма 8-В, — невозмутимо ответила Тата, выдавая бланк. — Графа «Суть претензии» — пишите «Несанкционированное изменение визуальных характеристик среды обитания, повлёкшее моральный ущерб». Мужчина взял бланк, посмотрел на него, потом на Тату. — Знаете, я был уверен, что вы нас пошлёте. — Я ведущий специалист, — сухо сказала Тата. — Я посылаю только в соответствии с регламентом. А по регламенту ваша жалоба вполне обоснованна. Заполняйте.
В четыре часа пришла делегация домовых. Три маленьких, лохматых старичка в клетчатых рубашках стояли перед стойкой и сердито стучали суковатыми палками по полу. — У нас забастовка! — пискляво, но твёрдо заявил старший, с бородой, перевязанной бечёвкой. — Что случилось? — Тата уже ничему не удивлялась. — Дома молодеют! Мы хранители старого уюта. Пыль, скрипучие половицы, запах нафталина — это наш хлеб! А сейчас что? Обои новые, проводка не искрит, половицы не скрипят! Как нам пугать хозяев, если всё идеально работает?! Мы теряем квалификацию! У меня в подведомственной квартире холодильник помолодел, перестал гудеть и начал морозить как зверь. Я там вчера колбасу прятал, так она замёрзла до состояния кирпича! Тата выдала им форму 14-Б. — Забастовки нелюдей у нас оформляются через уведомительный порядок. Пишите: «Отказ от выполнения домовых обязанностей в связи с принудительной модернизацией рабочего места». Домовые ушли, бурча про то, что «бюрократия — это тоже вид магии, только скучный».
Вечером Тата устроилась в школьном спортзале на Арктической. Её временно поселили в «женском секторе» рядом с Эльриэль. Бронк храпел за ширмой так, что маты на полу подрагивали.
— Коржикова, — прошептала Эльриэль из темноты. — У тебя есть шоколад?
— У меня есть ипотека на дерево, Эльриэль. Шоколада нет.
— Твоё дерево прекрасно. Только корни залезли в канализацию, и из кранов пахнет фиалками.
— Это негигиенично.
— Но поэтично.
Файл, который всё-таки спустился с вершины дуба и нашёл хозяйку, лежал у неё в ногах.
— «И днём и ночью кот учёный всё ходит по цепи кругом», — пробормотал он. — Цепи нет, но дискомфорт присутствует. Пишешь?
— Пишу.
— Пиши помельче. Сердце Земли старое, оно любит вчитываться. И не забудь пункт про лосося.
— При чём тут лосось?
— Экология, Тата. В чистой воде должен быть лосось. Для баланса. И для моего завтрака.
Тата улыбнулась и достала блокнот. Чистый лист, обычная синяя ручка — и первая строчка документа, который мог спасти город:
«Договор о сосуществовании между жителями города Липецка всех рас и видов (далее — Город) и Хранителем Подземных Вод, именуемым Сердце Земли (далее — Хранитель)...»
Файл поднял голову.
— Ты серьёзно? Юридический документ для древнего существа? Шариковой ручкой?
— Другой у меня нет, Файл. У меня нет пергамента из кожи дракона и чернил из слёз единорога. Есть бумага, ручка и десять лет опыта.
— Этого достаточно?
— Посмотрим.
Кот долго смотрел на неё, а потом ткнулся лбом ей в колено.
— Ты справишься, Коржикова. Ты невозможная, упрямая женщина. Но ты справишься.
— Спасибо, Файл.
— Корм не забудь. С лососем. Это принципиально.
За окнами школьного спортзала Липецк светился синим. Памятник Петру I добрался до Нижнего парка и строил голубей в шеренгу. Администрация топила печь, река текла задом наперёд, Бронк храпел, а Эльриэль тихо ругалась на потоки энергии.
А Татьяна Петровна Коржикова, восемьдесят восемь килограммов после двух потерянных от стресса, сидела на казённом матрасе и писала Договор, который должен был спасти весь этот безумный город. Обычной ручкой на обычной бумаге.
Потому что иногда чудо начинается не с заклинания, а с человека, который берёт ручку и решается написать первое слово.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
