Вторая натура

Глава 1

Люди у нас в городе хорошие. Пьют, правда, маленько. Да только кто нынче не пьет. Разве что сектанты эти, зожники, прости господи. А приличному человеку как в пятницу не выпить? Да так, чтобы в понедельник перед работой поправиться чуток. А там, глядишь, не так противно в трудовое ярмо влезать и тянуть его до следующей пятницы. Так жизнь и проходит. А жизнь она из чего состоит? Из простых человеческих радостей.

Вы только не подумайте, что я злоупотребляю. Сам я не пьющий. Не идейный, не зожник, в смысле. Просто нельзя нам. Вторая натура не позволяет. Потому, может, и живем дольше обычных людей. Да еще потому, что хочешь – не хочешь, а пару дней в месяц скачешь на четырех лапах, утратив человеческий облик. Этакий ЗОЖ поневоле. Но натура-натурой, а красоту момента я ценить умею, и за других порадоваться могу.

Пить-то я не пью, но от водки все-таки пострадал. Степаныч мне из-за нее зарплату повышать отказывался. Степаныч у нас главный. Хозяин сети шиномонтажа и автомоек. Дельный мужик, слова про него плохого сказать не могу. Работаю у него автослесарем. И так иногда случается, что оборот выпадает на рабочие дни. В такие дни я исправно хожу на работу, но в шиномонтажке объявляется не Виталик, которого тут же записывают в прогульщики, а Тузик – дворянин в энном поколении. Собачка. Славная такая собачка: шерстка беленькая, хвостик черный калачиком.

Степаныч, за что ему большое человеческое спасибо, меня не увольняет. Прогулы списывает на понятные любому русскому мужику обстоятельства. Хороший ты, говорит, Виталик, парень. Руки у тебя откуда надо растут. И башка в правильном направлении варит. Как к работнику я к тебе претензий не имею. Но как человек вызываешь ты у меня опасения. Ты, давай, завязывай с этим делом. Скольких оно уже сгубило.

Так я помаленьку, говорю, Евгений Степанович. Иные вон до белочки наливаются. А я меру знаю. Нужно же отдыхать иногда человеку. Сами понимаете. Жизнь такая.

Степаныч кивает с пониманием, соглашаясь с доводами про жизнь. А мне тошно. Тошно врать ему. Да только как правду скажешь?

Хороший, одним словом, Степаныч мужик. Не то, что иные коммерсы. Правда с бабами ему не сильно везет. Была у него жена, Алла Викторовна, но что-то у них на двадцатом году брака не заладилось. Теперь Степаныч сычует, но по-умному. Девок меняет, как авто на гарантии. Три года с одной катается. Как только срок к концу подходит, заводит другую.

Нынешняя его дама сердца кроме отвращения у меня ничего не вызывает. Вы не подумайте, я не сексист. Женщин люблю всей душой и другими частями тела. Но конкретно эта будет во мне острое отторжение. Хоть экстерьером удалась и разными достоинствами природа ее не обделила, но только смотрю на нее и с души воротит. За глаза ее Гадюкой прозвал. Следом за мной остальные пацаны так ее величать стали. Видно, им она тоже не в масть.

Пришел я в тот понедельник на работу в Тузиковой шкуре. Первый день оборота в воскресенье случился. А я, что бы там Степаныч не думал, не прогульщик. Раз день рабочий, надо быть на работе. Да и Тузика у нас любят, не обижают, подкармливают.

Лежу я у ворот, бока на солнце грею, кость догрызаю, а неподалеку от меня Гадюка на каблучищах своих цокает. Туда-сюда, туда-сюда. По телефону с кем-то треплется. Я от нечего делать ухо приподнял. Слушаю.

- Котик, - говорит Гадюка, и я понимаю, что не со Степанычем она разговаривает. Ни разу я от нее в его адрес никаких «котиков» не слышал, ни в собачьей шкуре, ни в человеческой. - Я знаю, где мой козел бабки хранит. У него тут в шиномонтажке кабинет. От кабинета, правда, одно название. Грязища кругом, шины навалены и эти его работнички шляются. Но не суть. В кабинете у него ниша в стене. Я собственными глазами видела, как он кирпичи вынимал и деньги туда вкладывал. Место запомнила, покажу тебе. Сегодня он выручку собирает, и, как обычно, мимо кассы проводит. Сегодня заначку набьет под завязку. Если к трем ночи подъедем, тут точно никого не будет. Ключи у меня есть.

Я, услыхав такой разговор, оторопел малость. Это что выходит, Гадюка против Степаныча жевалово замутила?

Про заначку я, допустим, знал. Нюх у меня все-таки собачий. Но так уж у Степаныча заведено. Он деньги в одном месте не хранит. На случай вдруг чего. Знал я и про то, что из этой заначки нам завтра зарплату выдавать будут. Ее у нас тоже мимо кассы проводят. А раз не будет заначки, не будет и зарплаты. Такой расклад меня, понятное дело, не устраивал.

Гадюка закончила разговор и заметила меня.

- А ну пшел отсюда! – гаркнула она и саданула меня по пузу, да так, что я от собственного визга чуть не оглох.

Едва Гадюка убралась, сел я обмозговывать это нехорошее дело. В первую очередь думал о том, как предупредить Степаныча, что прикормленная им Гадюка его же грабануть собирается. И это при том, что мне как минимум до рассвета в собачей шкуре бегать.

Весь день крутился я возле шиномонтажки. Когда с выручкой приехал Степаныч, бегал вокруг него, в глаза заглядывал. Чуть не на брюхе ползал. Степаныч из моих акробатических этюдов ничего не понял. За ухом только потрепал и отбыл. Отдыхать.

Вечером, как темнеть стало, пацаны по домам засобирались. Я вой поднял, но меня не послушали. Накормить пытались, но мне кусок в горло не лез. Побежал я по окрестностям прогуляться, башку остудить.

Я, конечно, прогуливаться предпочитаю по центру. Все-таки Ленинский район самый красивый в городе, я считаю. Волга рядом, здания старинные, что еще надо? Мне про эти здания батя каких только небылиц не рассказывал. Родился он здесь, в Ульяновске, в конце позапрошлого века. В жизни всякого повидал. Больше всего мне запомнились рассказы про Ленина. Если верить бате, то с вождем пролетариата он был на короткой лапе. Но батя мой любил красиво приврать. Особенно о том, что проверить нельзя.

Пока я по городу бегал, башкой по сторонам вертел, да батю вспоминал, встретил бродячую стаю.

Тут надо объяснить про мою вторую натуру. Когда я в обороте звериное надо мной, случается, берет верх. И в такие моменты, пусть ненадолго, сообразительностью я мало отличаюсь от своих мохнатых собратьев.

Стая приняла меня радушно, и я вмиг позабыл о Степаныче и его Гадюке. Стал обычным Тузиком, одним словом. И обычный Тузик почувствовал, что пузо у него пустое, так как от нервов он полдня жрать не мог.

Когда мы с компанией неспешно трусили по улице, думая, где бы раздобыть харчей, из проулка вылетело мелкое тщедушное недоразумение – этакая помесь крысы с тараканом, глаза навыкате. Порода, одним словом.

- В гастрономе на углу просрочку выставили! – провизжал крысеныш. - Айда, братцы, нажремся от пуза! Только надо поспешить, пока бомжи не набежали.

Сказал, а сам шмыг в подворотню, из которой выбрался. А там, в подворотне, крик стоит: «Фридрих, ко мне, ко мне, кому сказала!».

Я этим породистым не особо доверяю. Мы, простые дворняги, их не жалуем. Задаются слишком, да еще напакостить так и норовят. Усомнился я в правдивости слов крысеныша. Да и просрочку жрать зарекался не раз. Как-то натрескался докторской, которая, судя по этикетке каких-то три часа назад была полноценным продуктом питания. Потом уже, набив брюхо и вылизывая обертку, заметил толстый слой бумажных нашлепок. Колбасе этой раз восемь, не меньше, жизнь продляли. Некроманты-реаниматологи, ешкин кот! Неделю потом животом маялся, сперва в собачей шкуре, после в человеческой.

В общем, я полагал, с просрочкой покончено раз и навсегда, да еще чувство это муторное, которое крысеныш вызывал в моей душе. Одним словом, интуиция давала знаки, что надо бы обмозговать хорошенько это дело, прежде чем к магазину трусить. Но коллективное бессознательное понесло меня к гастроному за новой порцией докторской и незабываемых ощущений.

Интуиция не обманула. У гастронома нас ждали. Крысеныш заманил прямо в лапы санобработки, паскуда. Ну и принялись отлавливать нас гуманным способом. Парализаторами.

Очухался я в каком-то подвале. Башка неподъемная, гудит, как трансформатор. Да еще сокамерники шумные попались: кто скулит, кто тошнится, не стесняясь соседей. Положил я морду на пол, зажал уши лапами, все одно не помогает.

Плененные кобели истерическим воем заходятся. На рассвете, говорят, конец. Холостить будут. Стерилизовать, по-научному. Правила нынче такие, гуманные: хозяйство под нож, в ухо бирку резиновую и живи дальше как можешь.

От таких новостей меня паника обуяла. Мне холоститься никак нельзя, я же наполовину мужик. Оборот спадет, что делать буду?

Черный, с рыжей подпалиной на боку, словно мысли мои прочитал.

- Лучше бы как в прежние, догуманные времена, пулю в затылок, чем такой позор на всю жизнь. Ни одна сука в твою сторону теперь без насмешки не глянет, да и не нужна она тебе уже будет. Это что же? Кроме как пожрать, никаких радостей в жизни больше не останется?

Ну и завыли мы с ним синхронно.

- Дураки вы, - разбил наш слаженный дуэт толстый чепрак. – Чего вой подняли, разнюнились? Вас тут поить-кормить-лечить задарма будут. Блох повыведут. Если повезет, к человекам пристроят. А не пристроят, так хоть пожрете от пуза, отоспитесь в тепле, пока на волю не выпустят. Не жизнь – чистый санаторий. У меня уже третья ходка, знаю, о чем говорю.

- И как ты третий раз подряд умудряешься-то? С бирками же не забирают.

- Так я приспособился, - ответил чепрак. - Только откинусь, сразу на стройку. Там железяку какую найду и трусь об нее ухом, пока бирка не слезет. А после в город и поближе к бродячим, немеченым. Думаю, может, хоть в этот раз повезет, заберет меня к себе человек. А что без хозяйства остался, так то ерунда. Таким хозяйством не шибко прокормишься.

Тошно мне от этих штрейкбрехерских разговоров стало. Все, думаю, отбегался, Виталик. Вот и настал конец твоей мужской состоятельности. Потом про Степаныча вспомнил. И про ребят, которые завтра без получки останутся. И воспоминание это так меня тряхануло, что взял я себя в лапы и гаркнул на чепрака:

- Закрой фонтан! Не мешай мозговать, как из цугундера выбираться. Что у нас тут, - говорю, - шлюзы на глушняк или есть альтернатива?

Лаю на чепрака, а сам думаю: кто ты, Виталик, собака – тварь неразумная или все-таки человек – венец эволюции. Неужели ты – человек - обычную дверь открыть не сумеешь? Ну и что, что вместо рук лапы, мозги-то у тебя человеческие и по-человечески варят.

В общем пообещал я кобелям свободу и полную неприкосновенность, но взамен потребовал, чтобы улеглись они у дверей горкой, друг на друга. Дверь большая, тяжелая, ручка у нее высоко. Кобели поворчали, но требование выполнили. Влез я на живую копошащуюся горку, встал на задние лапы, передними за ручку ухватился. Повезло, что на замок не заперли.

Чепрак с нами не пошел. Остался чалиться в надежде на халявную баланду и блохогонку. Потянулись мы по коридору. Я кобелей за собой веду, дорогу показываю. У входной двери фокус с горкой повторили, выбрались на волю и кинулись в рассыпную. Лови нас теперь, не поймаешь.

Воля! До чего же сладко на воле!

Но рано радоваться, Виталик. Надо еще как-то Степаныча в шиномонтажку заманить.

Где живет Степаныч я знал. Хрущевка в Железнодорожном, до Волги пешком дойти можно, первый подъезд, второй этаж, под окном кусты. Возле этих кустов я такой вой поднял, что весь дом переполошился. Степаныч высунул в окно волосатое пузо, взмахнул рукой, в которой была гантеля. Видимо, хотел этой гантелей меня упокоить, но, приглядевшись, передумал. Все-таки Степаныч был знаком с Тузиком, относился к нему по-доброму, считал башковитым. А еще, наверное, догадался, что не напрасно Тузик возле его дома ночной концерт устроил.

Через пару минут сидел я в машине на переднем сиденье, на котором Степаныч обычно Гадюку по городу катает. Все сиденье гадючьими духами провоняло.

Приехали мы вовремя. Как раз успели в кабинете затаиться, приготовились встречать Гадюку с подельником. То есть, про Гадюку только я знал. Степаныч же себе непонятно что придумал. Мафиозные разборки на районе.

Когда зажегся свет, Гадюка и щуплый мужичонка – тот самый котик – узрели такую картину. За столом сидит полуголый Степаныч, на столе лежат собранная накануне заначка, поверх заначки - пистолет, у стола скалится собачка беленькая, хвостик черненький калачиком. Не знаю, что больше напугало Гадюку: грозно вздымавшееся волосатое пузо Степаныча, пистолет на его столе или оскал беленькой собачки. Только с того дня Гадюку в шиномонтажке больше не видели.

Едва незадачливые воры отбыли, Степаныч прижал меня к пузу, принялся по башке трепать, целовать в мохнатую морду, приговаривая:

- Вот что, Тузик, поехали-ка домой. Мой дом - твой дом. Мы с тобой теперь братья навек.

И в этот пронзительный момент я почувствовал, как мое собачье тело начало корежить. Означало это только одно – луна пошла на убыль. Спустя минуту Степаныч обнимал и наглаживал голого мужика.

Степаныч шарахнулся от меня, глазами выпученными захлопал, рот раскрыл, будто кричать собрался, да голос отказал. Лысина испариной покрылась.

А я не растерялся. Мне один важный момент прояснить надо было.

- Вы, - говорю - Евгений Степанович, чем домой к себе приглашать, лучше бы зарплату мне подняли. Жить мне и так есть где. И, вообще, я человек непьющий и вся эта дискриминация с зарплатой довольно обидна.

Тут Степаныч пришел в себя и расхохотался.

- Я, Виталик, не только зарплату тебе подниму. Я тебе еще мешок собачьего корма презентую. Премиум класса. Могу заодно наполнитель для кошачьего туалета подогнать. У меня кореш магазином зоотоваров заведует.

Вот такая со мной приключилась история.

Слово свое Степаныч сдержал и зарплату мне увеличил. Про корм тоже не насвистел. Когда я прихожу на работу на четырех лапах, Степаныч со мной особенно ласков. Башку треплет, пузо чешет, кормом премиум класса кормит.

Хороший, в общем-то, Степаныч мужик. Да и люди у нас в городе хорошие.