Всадники

Стражи

Из Бездны надвигалась серая с прозеленью клякса. Её выросты била крупная дрожь, они переплетались в голодных судорогах и нетерпеливо обшаривали пространство. Мелкие камни и пыль, соприкоснувшиеся с матовыми протуберанцами, мгновенно рассыпались чёрными искрами, которые затем исчезали под наплывающей массой.

Первый отделился от группы, на скаку доставая оружие. Два вогнутых диска, соединённые цепью из тускло-жёлтого металла, начали быстро вращаться вокруг руки воина, постепенно сливаясь в круг с неясными очертаниями. От середины круга в сторону странного создания поползла еле заметная рябь — магические волны искажали свет окружающих звёзд. Передняя часть прожорливой кляксы замедлила ход, щупальца начали расти быстрее, их движения становились всё более хаотичными и нервными. Случайно дотрагиваясь до собственной туши, выросты тут же вцеплялись в неё, прогрызали в корчащейся массе огромные чёрные раны. Сзади накатывались всё новые валы плоти — и немедленно пожирались ненасытными отростками. Клякса таяла на глазах, разбрасывая по сторонам рваные серые лоскуты.

А Второй уже прицеливался в огненный шар, мчащийся прямо на них. На ослепительно яркой поверхности существа бродили пятна — то образуя диковинные черты лица, то опять растворяясь в невыносимом блеске. Впрочем, рассмотреть пришельца во всех подробностях не удалось: крохотная по сравнению с целью стрела сорвалась с тетивы и пронзила его оболочку.

Некоторое время ничего не происходило. Затем на боку шара вздулась раскалённая добела опухоль и через несколько мгновений прорвалась наружу сизым жаром. Равнодушный холод Бездны принял в себя гаснущее на глазах пламя, и привычная тьма опять затопила всё кругом.

— Дзонк!

Камень ударился о клинок, вовремя подставленный Третьим, и разлетелся вдребезги. Рядом с границей обитаемой области в ткани пространства зияла прореха, из неё вылезала громадная тёмная фигура — скопление каменных глыб. Монолиты, скованные неведомой силой, тёрлись друг о друга, во все стороны сыпались оплавленные осколки.

Третий сжал коленями бока коня и помчался к противнику. Тот уже полностью протолкнул своё тело через щель и сейчас разворачивался во весь рост, разбрызгивая вокруг себя каменное крошево. Острый длинный обломок угрожающе поднялся навстречу Третьему. Клинки скрестились с оглушительным звоном — раскаты эфирного грохота достигли такой мощи, что конь Второго попятился, оскалив зубы. Его хозяин обнял животное за шею и зашептал ему в ухо что-то успокаивающее.

Схватка напоминала сражение медведя с мышью — так велика была разница в размерах бойцов. Четвёртый было двинулся к полю битвы, но Третий протестующе крикнул, перехватил меч поудобнее и взвинтил темп в несколько раз. Синяя полоска света в его руке мелькала вокруг великана, обрубая невидимые нити, с лёгкостью прорезала панцирь, отсекала от неповоротливого туловища большие куски. В какой-то момент связи, удерживавшие тело злобно ревущего исполина, распались окончательно, и гигантские обломки, неторопливо вращаясь, проплыли мимо трёх неподвижных фигур.

Провожая глазами самую большую глыбу, Четвёртый уловил боковым зрением какое-то движение. Оказывается, дыра, через которую вылезло последнее чудовище, и не собиралась затягиваться. Хуже того, она уже успела обзавестись неким подобием ресниц и треугольным зрачком, внутри которого пылало ярко-жёлтое пламя. Ожившая пространственная брешь неспешно поворачивалась вокруг оси, золотистый треугольник бегал, как заведённый, по её глубокому чёрному дну.

Четверо молча ждали. При очередном повороте взгляд твари наткнулся на Первого, как раз отвлекшегося на красивую зелёную искорку. Кожаное седло под наездником покоробилось, начало ссыхаться и трескаться. Как ни странно, на ветхое рубище, в которое он был облачён, тлетворный взгляд, похоже, не оказывал никакого воздействия. Ощутив под собой вместо удобных изгибов седла россыпь бурого порошка, Первый скривился, взмыл вверх и повёл ладонью над испачканной спиной лошади. Гладкая кожа взбугрилась, из холки и крестца полезли вверх округлые выступы. Когда новое седло окончательно оформилось и потемнело, приобретя привычный вид, хозяин лошади опустился на место и принялся сметать с крупа остальную пыль.

За то время, пока Первый занимался упряжью, око сделало почти полный оборот — и встретилось взглядом с Четвёртым. Провалы на месте глаз воина полыхнули синим светом, жёлтое сияние зрачка померкло, око застыло на месте и начало съёживаться.

"Надо же, как повезло, — подумал Четвёртый. — Ерунда какая-то. Даже не пришлось вытаскивать косу".

Подождав, пока пространственная рана не затянется окончательно, Смерть развернулся и подъехал к остальным всадникам.

— Мне вот какая мысль в голову пришла: мы тут уже тысячи лет разную мерзость истребляем — а что если наша боевая магия и на людей как-то влияет? Что если им там приходится расхлёбывать отголоски наших сражений? Всё-таки Земля — рукой подать...

Все задумались. Кони понурили головы.

— Да ну тебя, скажешь тоже. — Война переглянулся со своим задумчивым битюгом и легонько шлёпнул его ладонью по шее. Конь облегчённо мотнул головой и затрусил по орбите. Тощая кобыла Голода и пышущий жаром жеребец Чумы последовали за ним.

— Такого просто не может быть! — воскликнул, обернувшись на скаку, Чума. — Ну зацепит краешком, и что? С кем им там сражаться, ты подумал? Еда — на каждом шагу, вся планета разными деликатесами набита. А болеть и тем более умирать — прикинь, сколько времени им этому учиться пришлось бы. Да и зачем? Не суши голову, приятель!

Смерть с сомнением поглядел на висящий в пустоте голубой шар с разводами, поскрёб костяной затылок и пустился догонять товарищей.

В одной упряжке

— Эй, вы чего?! — Чума с отвалившейся челюстью ткнул пальцем в круп своего коня.

Тот изо всех сил хлестнул его по руке хвостом, всхрапнул и припустил ещё ожесточённее. Мышцы под белой кожей работали, как поршни. На скаку конь чуть повернул голову, скосил глаза — и простодушного Всадника передёрнуло. Подобный взгляд, полыхающий яростью так, что язычки вырывались наружу, он видел только один раз, у Смерти — после досадного прокола с всадниками с Марса. Ни один из наездников на треножниках не пережил брудершафта с молодым Чумой.

Смерть в это время прикрыл плащом мальчика, держащего поводья, защищая его от встречного ветра.

— Не знаю, что это на них нашло, — пробормотал он вполголоса. — Ну не может быть, чтобы это из-за того, что их в повозку впрягли... Подумаешь, какая-то тысчонка километров, к тому же по воздуху! Ради добрососедских отношений с дружеств...

Клац! Зубы Смерти лязгнули так, что челюсть чуть не вылетела. Рыжий конь взвился на дыбы, с негодованием сверкнул глазами в сторону своего Всадника и рванул изо всех сил. Остальные, включая худющую клячу Голода, присоединились к нему. Воздух вокруг коней стал нагреваться от трения и вскоре раскалился так, что начал потрескивать. По земле, с каждой секундой расширяясь, поползла отчётливая горелая полоса.

— Ужас какой! — прокричал сквозь гул ветра Голод, зябко кутаясь в свои лохмотья. — А если бы это было на самом деле? Фаэтончик, золотко, выруби на... к... пожалуйста, режим имитации! Вспомни, как я тебе рассказывал!

— А я... Я с самого начала не понял, как этот режим включается! — плаксиво провыл Фаэтон. — И вообще, я папе Гелиосу расскажу, что вы меня обманули! — заверещал он.

Если бы у людей сейчас не было другого занятия, они с удовольствием завели бы долгие религиозные споры по поводу того, кто это так виртуозно ругается наверху.

Но людям было не до того.

Собутыльник

Вечеринка по случаю очередного столетия Конной Школы явно удалась. Неимоверное количество всякой всячины было съедено, выпито, разбито, подожжено и выброшено в мировую бездну. Даже преподаватели, строгие и неприступные педанты, под конец празднества расслабились и устроили гонки на студентах.

Всадники Апокалипсиса чувствовали себя счастливыми как никогда. Особенно они радовались тому, что вечеринка закончилась, и можно отдохнуть от пьяных сокурсников. Один лишь Война, молодой широкоплечий парень, вяло плетущийся за спинами товарищей, ощущал добрую дюжину дискомфортов — от психологического до желудочного. Он относительно недавно присоединился к троице старших Всадников, и ему было ужасно неудобно за своё поведение на вечеринке. Ну, допустим, напился до поросячьего визгу — ладно, все напились. То, что пара каких-то хихикающих воительниц заплела его светлые и длинные, до самого пояса, волосы в две косы разной толщины, — ерунда, расплету. Или голову помою — сами распустятся. А вот то, что с одной из студенток, рослой фигуристой девахой, Всадник спьяну поменялся одеждой, — это уже хуже. Девушке что — многие северянки щеголяют в кожаных штанах и куртках, а вот ему как быть — с этим огромным лифом, украшенным двумя кокетливыми бляшками, и юбкой, не прикрывающей даже коленок?

Хреново-то как... Война прикрыл глаза и тихо заскулил. В дорожном мешке, притороченном к седлу, слабо булькнуло. Всадник открыл один глаз, запустил руку в горловину мешка и вытащил едва начатую бутыль пива. Откуда она взялась, Война не помнил, но его это и не интересовало. За мутным стеклом сейчас плескалось настоящее спасение, и юноша был твёрдо намерен спастись. И спасти товарищей.

— Г-господа... — позвал он осипшим голосом. — Минутку внимания, пожалуйста...

Гнедой жеребец Жертвоприношения презрительно крутнул хвостом. У его наездника хвоста не было, поэтому он просто промолчал. Сердобольный Смерть торопливо оглянулся, склонил голову набок со смешанным чувством сострадания и досады, а затем опять отвернулся.

— Чего тебе, милая? — участливо поинтересовался Голод.

Его кобыла громко хрюкнула в сторону. Война стиснул зубы и решил не обращать внимания на подначки.

— Выпейте со мной, я угощаю! — заискивающе потряс он бутылкой.

Жертвоприношение скривился ещё сильнее, Смерть зевнул.

— А закусить? — вдруг заинтересовался Голод. В глубоко запавших глазах читалось настоящее вожделение.

Война пожал плечами и опять полез в мешок. На свет показался большой шмат кабаньей ноги, изрядно попахивающий — и не только специями. К нему прилипло множество крошек разного цвета и размера, некоторые вроде бы даже шевелились. Смерть и Жертвоприношение переглянулись и дружно замотали головами. Голод с сожалением вздохнул и отвёл протянутый окорок пальцем в сторону.

— Дорогуша, если ты и дальше будешь так готовить, тебя никто замуж не возьмёт.

В чёрных провалах глаз Смерти уже плясали весёлые огоньки. Война покраснел так, что стал похож на редиску.

— Послушайте, мне просто нужно с кем-то выпить, — взмолился он. — Неужели никто из вас мне не может составить компанию?

— Не-а, — ответил честный до тошноты Жертвоприношение. — После вина столетней выдержки догоняться каким-то ершом... Фу.

Война в отчаянии схватил злосчастную бутылку за горлышко и размахнулся, собираясь швырнуть её вниз.

— Стой! — схватил его за руку Смерть. — Чего ты мучаешься? Слетай по-быстрому вниз и найди себе собутыльника.

Юноша бросил на него благодарный взгляд, отсалютовал бутылкой и лихо вошёл в штопор, трепеща краями задубевшей на ветру юбки.

— Парит наш орёл! — восхитился позади него Голод. — Коллеги, музыкальное сопровождение, с третьей цифры — и-и-и...

— Там, та-да-да-а-ай-дам, там, та-да-да-а-ай-дам, — раздались в небе первые такты величественной мелодии. Даже Жертвоприношение, с лица которого обычно не сходило кислое выражение, присоединился к друзьям и самозабвенно выводил басовую партию.

Внизу была зима. На заледенелом мысе копошилось несколько чёрных точек. Когда Война спустился ещё ниже, то увидел, что это были два отряда воинов, отчаянно дравшихся между собой. Впрочем, отрядами к тому времени их можно было назвать с большой натяжкой: от одного осталось три человека, от другого и вовсе один. Здоровенный рыжий воин, получивший несколько лёгких ран, усердно отмахивался топором от наседавших противников, но те медленно оттесняли его к краю обрыва. На волнах у берега мерно колыхался корабль с изваянием дракона на носу, невдалеке у края леса догорала какая-то развалюха. Жители окрестных избушек бегали вокруг неё и пытались затушить огонь. На глазах Войны от толпы местных отделились несколько кряжистых фигурок, вооружённых кольями, и со всех ног помчались к берегу. По всему выходило, что пирату осталось жить самое большее минуту: топор уже еле поднимался в воздух.

Рыжий жеребец Войны спикировал сзади на здоровяка и схватил его зубами за ворот. Всадник перегнулся через шею коня, ухватил воина за плечо, и обмякшее тело общим мощным рывком было заброшено на спину жеребца. Летучий конь придушенно крякнул и стал набирать высоту, оставив внизу кучку ошарашенных зрителей.

— Где я? — слабым голосом спросило тело, не раскрывая глаз.

— Где-где... В природЕ, — фыркнул Война. — В небе, конечно.

— Вот как... — Тело уныло помолчало. — Значит, правду друид говорил...

— Ты это... пить будешь? — спросил Война, запуская руку в мешок.

— Буду, — тут же среагировал оживившийся верзила.

Рыжий конь неторопливо поднимался в небо, не обращая внимания на возню у себя на спине. К тому времени, когда он догнал трусящих по облакам Всадников, Война и его новый приятель почти прикончили бутылку, и теперь рыжий учил юношу какой-то не особо мелодичной, но очень непристойной песне.

— "...есть у башни задний ход — храбрый ярл её возьмёт". Правильно?

— В первый раз встречаю такую смелую бабу! — с придыханием промурлыкал наглый здоровяк и примостил голову на пышный лиф юноши. — Красавица, ты так похожа на мою возлюбленную — можно, я буду звать тебя Брунгильдой?

— Нет! — рыкнул побагровевший Война и отпихнул бесстыдника, который уже вовсю начал распускать руки. Развеселившиеся Всадники в один голос застонали и закатили глаза.

— А это твои прекрасные подружки? — воин поднял помутневшие глаза на гнусно хихикающих Всадников.

Смешки мгновенно прекратились, лица вытянулись и посуровели.

— Па-аехали к вам! — заорал рыжий и икнул, пустив из угла рта струйку слюны. — Эрик герой! Эрик Рыжий всех вас ублажит! И потом ещё по пивку. И с мясом!

— Может, вернём его туда, где взяли? — хмуро процедил сквозь зубы Жертвоприношение.

— Я сейчас сам его прикончу, — пообещал Голод, хищно оскалившись.

Смерть никак не прокомментировал происходящее, а просто щёлкнул костяными пальцами, и наглец исчез. Рыжий конь облегчённо выдохнул.

— И корыто его убери, — пробурчал, остывая, Голод.

Всадник в капюшоне клацнул костями ещё раз, и волны с оглушительным всплеском столкнулись на том месте, где только что стоял корабль. Всадники поглядели друг на друга и медленно тронулись вперёд.

— Куда ты его?.. — тихо спросил Война, наклонившись к Смерти.

— Далеко, — обронил Смерть.

— Он хоть дорогу назад сможет найти?

— Ничего, такое не тонет. Доберётся как-нибудь. — Смерть немного помолчал и вздохнул. — Вообще, дурацкое сейчас время. Если этот урод не погибнет на обратном пути — увидишь, действительно в герои выбьется.

Наездник

В стойле, как всегда, было неестественно тихо — вокруг отсутствовала посторонняя материя, которая могла бы шуметь. Постороннему времени в Покои также не было доступа, но обитателям этого места хватало и собственного, которое выделялось им на рабочие нужды в неограниченном количестве. В основном его тратили на то, чтобы как следует выспаться.

По окончании каждого рабочего дня Всадники ставили внешнее время на паузу, открывали портал в Покои и расходились по своим домикам. Кони, напротив, предпочитали совместную ночёвку в конюшне — пристройке пятого коттеджа, который считался гостевым и почти всегда пустовал. Вообще-то неподалёку, в шестом и последнем здании в бесцветном облаке Покоев, жили ещё двое: красивая женщина с безумными, чуть раскосыми глазами и худой мужчина с потухшим взглядом. По слухам, там обитал ещё и старый слуга, но непроверенные данные на общем собрании было решено игнорировать. Странная пара в средневековых костюмах обычно прогуливалась в вишнёвом саду, слушала классическую музыку, звучавшую из ниоткуда, и предпочитала держаться особняком — лишь изредка их навещал одинокий Всадник в белом плаще с красной подкладкой. Навязываться четверым наездникам не хотелось, так что знакомство с соседями всё как-то откладывалось — стороны ограничивались вежливыми кивками при встрече.

Рыжий жеребец проводил взглядом через окно удаляющуюся пару, дожевал сено, поднял голову и задумчиво сообщил:

— Сегодня нашего гнедого видел.

Чавканье прекратилось. Все уши развернулись к нему, морды приняли вопросительное выражение.

— Сдаёт старик... — с сожалением качнул головой рыжий. — Тяжело ему. За столько времени привык ко всеобщему почитанию, а тут на тебе: не то что почтения не дождёшься — скоро узнавать перестанут. Эх, годы наши, годы....

— Какие там годы — эпохи! — с благоговением подхватил белый конь, самый молодой из четвёрки.

— Ну да, — покосился на него рыжий. — Вот головой, видать, за столько эпох и поехал. Сам видел, как он разделился на несколько призрачных составляющих и гонялся за каким-то несчастным, пока тот не свалился без памяти. Тамошние привидения говорят, такое с ним случается регулярно: гнедому всё кажется, что недостаточно боятся и недостаточно уважают.

— Он за наездником тоскует, — подала голос чёрная кобыла. — С тех пор, как Жертвоприношение ушёл преподавателем в Конную Школу, у гнедого ни одной родственной души не осталось. Оба они были свихнутыми, если честно. Никогда их не понимала: что за интерес людей пугать? Так что теперь он за двоих старается, чтобы душе привычно было.

— И за наездником тоскует, и за работой, — добавил бледный конь. — Вот вы сейчас представьте: завтра не на защиту Земли отправляться, а продолжать стоять здесь, перед полными яслями, целые эпохи напролёт. Или торчать, как статуя, в Школе — живым символом на здании факультета имени себя и отгонять хвостом голубей. Или хуже того — попасть в наглядные пособия к студентам... А девчонки ещё и жалеть будут и заплетать в гриву розовые ленточки. Бр-р.

— О чём беседуем? Небось, решили устроить переворот и поменяться с нами местами? — весело осведомился входящий в стойло Смерть.

— Ни за какие коврижки! — содрогнулся рыжий и вкратце обрисовал ему ситуацию.

Всадник надолго задумался. Где-то через полчаса, потеряв всякое терпение, четвероногие опять потянулись к сену.

— Надо ему наездника вернуть, — вдруг заявил Смерть. Кони прекратили жевать и уставились на него с отвисшими челюстями.

— Ты, надеюсь, не собираешься просить Жертвоприношение возвратиться на прежнюю работу? — осторожно поинтересовался рыжий конь.

— Посмотрим на ваше поведение, — подмигнул ему Смерть и вышел из пристройки. Вскоре они услышали, как он чем-то загромыхал в сарае. Кони с опаской переглядывались и нервно переминались с ноги на ногу.

Через пару часов он вошёл, держа перед собой раскоряченную куклу в человеческий рост. Кукла изображала мужчину в голубой блузе, гетрах из пятнистого меха и широкополой соломенной шляпе, на плечи было наброшено старое одеяло Смерти. Рыжий с бледным переглянулись; чёрная кобыла, рот которой был набит сеном, хрюкнула от смеха и закашлялась.

— Ну как? — гордо вопросил Смерть. — Похож?

— Копия, — согласился рыжий. — Только платье с рюшечками было бы оригинальнее. И бантики над ушами.

— Темнота! — возмутился Смерть. — Самый моднячий этнический костюм!

— И где проживает несчастный этнос, вынужденный таскать на себе такое? — саркастически поинтересовалась кобыла. — И вообще, для чего это всё?

Смерть поправил капюшон и гордо улыбнулся.

— Вот не верите вы в мой гений, а зря. Сейчас этот клеенный пиноккио подсохнет, посадим его на гнедого — и пусть гоняет по всем американским прериям устрашённые души убитых бизонов — они его будут уважать со страшной силой. Ну, и разные живые души тоже пускай поразвлекаются, нечего бдительность терять. Я на эти дрова наложил пару мелких заклятий: гнедому будет казаться, что наездник с ним разговаривает. Лет на двести словарного запаса хватит, а к тому времени наш гнедой склеротик всё забудет и...

В этот момент белый конь, с интересом обнюхивавший куклу, споткнулся о поилку и врезался лбом в хрустнувшее тело. Голова куклы отломилась и отлетела в угол стойла, застряв в решётке полями шляпы. Все замерли. Белый издал мучительный стон и обмяк на месте.

— Да ладно, чего уж там... — пробурчал Смерть, придирчиво осматривая место излома. — К седлу прикрутим — даже страшнее будет. А у гнедого шея всё равно от старости не поворачивается, так что не заметит. Надеюсь.

Преемница

Всадники сидели у ограды Конной Школы и мирно курили. Вернее, курили все, кроме недовольного Чумы, расположившегося чуть поодаль: табачный дым плохо сказывался на бактериальных тельцах его крови.

— И долго ты ещё будешь присматриваться? — пустив тоненькую струйку дыма, спросил Голод у соседа. — В твоём возрасте даже как-то... неприлично.

Смерть неопределённо пожал плечами, прикусил самокрутку зубами и затянулся. Дым заструился из всех отверстий черепа, отчего его голова приобрела сходство с маленькой туманностью.

— Скоро твой Час Посещения — опять пропустишь? — не отставал назойливый Голод. — Ты же дольше всех нас работаешь — не надоело ещё? Чума вон, даром что самый молодой — сам знаешь какую толпу всякий раз собирает вокруг себя. Один СПИД чего стоит. Чую, скоро менять тебе хозяина, дружище! — он легонько дёрнул белого коня за хвост и тут же схлопотал этим хвостом по физиономии.

Смерть смахнул с плаща маленький камешек и подпёр челюсть костлявой рукой.

— Ну-у, не знаю, — нехотя протянул он. — У меня работа как-никак самая ответственная, всё время кажется, что не справятся. Какие-то они все мелкие, невзрачные.

Голод насмешливо прищурился:

— Может, ты стесняешься? Подобрать тебе кого-нибудь?

— Да пошёл ты!.. — свирепо клацнул челюстями Смерть.

— Ладно, как знаешь... — ничуть не обидевшись, продолжал Голод с ухмылкой. — Надумаешь — говори прямо, мы же друзья, нас стесняться нечего.

Смерть выплюнул в сердцах самокрутку и рывком надвинул капюшон.

— О, а вот и моя красавица прибыла! — оживился Голод, подхватываясь и отряхивая подол накидки.

Измождённая девочка-подросток вышла из ворот Школы, приблизилась к Всадникам и буркнула под нос что-то невнятное, но явно приветственное. Огромные тёмные круги под глазами делали её похожей на диковинную сову — если, конечно, у сов бывают такие запавшие щёки.

Потрепав преемницу по тощенькому плечу, Голод покопался в складках рубища и извлёк на свет карамельку в замусоленной обёртке. При виде конфеты и без того огромные глаза девочки расширились до предела, она зажала рот, замотала головой и отступила на пару шагов.

— Видали? — Голод бросил на остальных гордый взгляд и бросил карамельку в рот прямо в обёртке.

— Да уж... — уважительно прогудел Война. — Крутая малявка. Тебя, проглота, втроём от жратвы оттаскиваем, а эта сама отказывается...

— Ты, кстати, тоже не особо тяни с заменой, — наставил на него палец Голод. — А то уже стыдно смотреть — раньше десятками лет без передыху вкалывал, а сейчас месяц-другой — и уже скис...

— Да будет, будет тебе замена, — скривился Война.

— Ага, тебе только поверь! Кто нам столько времени своей Холодной племяшкой головы морочил?

Война насупился и отвернулся.

Сзади послышался шорох: Чума не стал ждать, пока Голод примется за него, тихо взял коня под уздцы, отвёл его к ручью и сейчас увлечённо орудовал скребницей.

— Видишь, в каких условиях приходится работать? — пожаловался девочке Голод, выколупывая из зубов кусочек обёртки. — Нет, вообще-то это хорошие дяди. Только им нельзя давать расслабляться. Учти на будущее.

Девочка сглотнула слюну и кивнула.

— Ну-с, милая Диета, — вытёр палец о рукав Голод, — расскажи-ка мне суть нашей специализации и перечисли своими словами её отличия от трёх других.

За сувенирами

Всадники Апокалипсиса ехали по узкой улочке и в три голоса мурлыкали, тададамкали и насвистывали довольно приятную мелодию. Лишённый музыкального слуха Смерть выстукивал зубами общий ритм. В ключевые моменты кто-то из них на мгновение становился видимым, и тогда закоулки оглашались диким кошачьим фальцетом, прекрасно вплетавшимся в партитуру в качестве верхней ноты.

Доехав до перекрёстка, Всадники остановились. Время было слишком раннее, и лишь кое-где в густом утреннем тумане проплывали силуэты молочников, газетчиков и проституток.

Четверо терпеливо ждали. Наконец из белой дымки выплыло тёмное пятно в сюртуке и цилиндре. Владелец цилиндра, чуть подвыпивший толстяк, шёл неторопливо, пытаясь при помощи трости сохранять достоинство вкупе с равновесием. Война, давно сочтённый тремя голосами против одного самым человекообразным из четвёрки, тронул поводья и направил жеребца к прохожему. Увидев надвигающуюся громаду коня и небритого верзилу с мечом за спиной, толстяк в панике попятился и вжался в стену. Смерть неодобрительно посмотрел в спину Войне и с нажимом кашлянул. Война никак не отреагировал, зато нервно дёрнулся толстяк. Его взгляд упал на троицу, застывшую у погасшего фонаря, пробежал по тусклому золоту весов Голода, задержался на луке Чумы, остановился на белой скуле Смерти и начал медленно стекленеть.

— Неужели — всё?.. — прошептал он хрипло.

— Успокойтесь, уважаемый, — смущённо пробасил Война. — Мы не по работе здесь. Было одно дельце в Лондоне, теперь обратно возвращаемся.

Взгляд толстяка стал чуть более осмысленным, но дрожь в коленках не унялась.

— Да не дрейфь, приятель! — не выдержал Война. — Сказано ведь — не за тобой пришли! Тьфу ты, и вообще ни за кем! Мы здесь по личному делу! Не трясись так, нам только одно надо узнать: где тут ближайшая лавка ювелира?

Прохожий медленно выдохнул, успокаиваясь, затем снял цилиндр и задумчиво почесал затылок. Пышная шапка курчавых волос задвигалась взад-вперёд, Всадники опустили головы, скрывая усмешки.

— А, ну конечно! Это вам надо вниз по соседней улице, потом направо... Хотя лучше я вас проведу, — внезапно решился толстяк и вытер пот мятым платком.

— Спасибо, дружище, — обрадовался Война и дёрнул за уздечку. В стае воробьёв, клевавших на тротуаре остатки засохшей булки, внезапно вспыхнула яростная драка. Прямо под ногами какой-то престарелой торговки птицы устроили сражение стенка на стенку. Заслышав воробьиный гвалт и вопли перепуганной старушки, Война оглянулся, с досады плюнул на мостовую, спешился, шагнул к полю боя и подобрал свой плащ, при падении накрывший птиц невидимой сетью. Побоище тут же прекратилось, и торговка ,со всех ног заспешила прочь, подвывая со страху. Забираясь в седло, Война на всякий случай ещё раз обернулся. Переведя дух после драки, склочные воробьи обнаружили, что корма почти не осталось, и опять начали задирать друг друга — на сей раз без всякого плаща.

Война укоризненно покачал головой и продолжил путь, игнорируя насмешливые взгляды приятелей.

— Прошу прощения, а зачем вам ювелирный магазин? — через некоторое время не утерпел любопытный толстяк и на всякий случай втянул голову в плечи.

— Подарок купить нашей вавилонянке, — ответил Война, думая о чём-то своём. — Уж очень она эти побрякушки любит.

— Вавилонянке? — переспросил прохожий в недоумении.

— Ну да. Ты должен был про неё читать, если уж нас смог узнать. Тоже Всадница, как и мы, со своего Рыжика не слазит.

— Какого Рыжика? — выпучил глаза толстяк.

— У её верховой зверюги кожа красная...

— Багряная! — поправил его сзади педантичный Голод.

— ...вот мы его Рыжиком и прозвали. Хорошее животное, смирное такое. Однажды какие-то шкодники ему всю шкуру разными гадостями исписали, так он почти никого из них и не съел. Ну вот, она, значит, тоже Всадница. Правда, с нами редко ездит, любит в одиночку путешествовать. Ну, мы её и балуем иногда — всё-таки единственная дама. Золотишка там иной раз привезёшь, камней драгоценных, жемчуга... Как сорока прямо — ужасно любит всё красивое и блестящее. Хотя, конечно, ей всё это к лицу, надо признать. Бывает, обернёт Рыжику все десять рогов серебряной фольгой, усядется на среднюю шею, на остальные шесть голов разных безделушек понавешает, сама набросит вишнёвую хламиду...

— Порфиру и багряницу! — простонали сзади.

— Ага, я ж так и сказал. Накинет на себя, нацепит бархатку на шею, золотую чашу с пивом — да заткнись ты там, надоел уже! — чашу с пивом возьмёт в руку да в один присест и опорожнит — ну чисто тебе королева!

— А вот и лавка... то есть магазин, господа. — Проводник, громко сопя, остановился перед полированной дверью и попытался повернуть ручку. — Только она ещё закрыта.

— Ничего, — вступил в разговор Смерть, — мы пока местные достопримечательности поглядим. Или время ускорим.

Встретившись со Смертью глазами, толстяк содрогнулся и поспешил откланяться, скороговоркой пробормотав что-то о срочной надобности. Вдогонку ему понеслись вежливые благодарности Всадников. Обернувшись перед самым поворотом, мужчина увидел, как четверо сгрудились перед витринным стеклом и рассматривают ленточку с дюжиной крупных бриллиантов.

Завернув за угол, толстяк замедлил шаг, а затем и вовсе остановился. Улочка понемногу наполнялась народом, люди задевали его, просили прощенья или возмущались, шли дальше, а он всё стоял в неподвижности и что-то напряжённо обдумывал. Наконец он присел на чугунную тумбу, вынул карандаш и толстую записную книжку и, не замечая удивлённых взглядов прохожих, начал вдохновенно в ней строчить.

Юный газетчик огляделся по сторонам, сдвинул шапку на затылок, подкрался к толстяку и заглянул ему через плечо. Посередине листа было выведено красивым размашистым почерком: "Глава 1. Три дара г-на д'Артаньяна-отца".

Студент

Четыре отряда рыжих муравьев расположились у подножия муравейника. На самом верху, на крохотной башенке из травинок, испуганно суетилось несколько чёрных муравьишек. Основные силы явно предпочитали принять бой внутри крепости, рассудив, что дома хотя бы стены помогают, а снаружи и этого не дождешься.

Сидевший на сыроежке полководец рыжих повернул голову к мальчику и вопросительно скрипнул. Мальчик едва заметно кивнул. Огромный муравей оживился, задвигался, а затем с силой сомкнул челюсти на тонком черешке. Зелёный листик качнулся и упал в траву. Сухая хвоя тут же зашуршала под тысячами маленьких ножек: когорты рыжих воинов облепили холмик со всех сторон

— Развлекаемся?

Война оглянулся. Сзади стоял Смерть и смотрел на муравьиную битву. Как всегда, по выражению его костяного лица нельзя было понять, одобряет он действия мальчика или нет. Война исподлобья поглядел на Всадника и нахмурился.

— Нет, — сказал он, поджав губы. — Не развлекаюсь.

— Домашнее задание? — понимающе наклонил голову Смерть.

— Собираю материалы для практического исследования, — нехотя пояснил Война. Вообще-то Смерть ему нравился, но мальчику всё время казалось, что тот не воспринимает его всерьёз.

Занятия уже окончились, и студенты Конной школы разбрелись по двору: одни гонялись друг за другом, другие резались в кости на души обладателей этих костей, третьи просто отдыхали, лёжа на газоне. На спортплощадке однокашники Войны с факультета Рыжего Коня играли против сборной трёх других факультетов в волейболь черепом недавно вымершего шипоглава. Студенты из Рыжей Башни всегда отличались большой физической силой и слабой болевой чувствительностью, колючий череп так и мелькал в воздухе. А вот их соперникам явно приходилось несладко.

— Вообще, я считаю, что важность войны как явления недооценивают, — продолжал Война, — и хочу сделать доклад на эту тему по результатам опытов. А когда окончу школу и стану ещё умнее, обязательно займусь внедрением этой кон... концепции.

— То есть ты хочешь сказать, что когда ты поумнеешь, то не только сам окончательно убедишься, что без войн обойтись нельзя, но ещё и другим это сможешь доказать? — мигнул зрачками-огоньками Смерть.

— Конечно, — не задумываясь ни на секунду, подтвердил мальчик. — Война — это...

Запнувшись на мгновение, он беззвучно ругнулся, покопался в кармане, извлёк несколько замусоленных листов и прочёл:

— ...это естественное состояние достаточно развитого и прогрессирующего общества, новый этап его истории. К нему неизбежно приходят по достижении определённого уровня общественного сознания.

Смерть молча уставился на него. Войне почему-то показалось, что его гладкий костяной лоб прорезали морщины. Прошла долгая минута.

— Я хотел сказать, — робко уточнил мальчик, — что ум — это такая штуковина, которая требует признания и не терпит противоречий, поэтому, когда где-то появляется слишком много умных людей...

— Иди давай, — прервал его Всадник. — Тебя Катаклизм уже, наверное, заждался. Учти, у него сегодня плохое настроение, так что экзаменовать будет по полной программе.

Из-за ворот школы действительно доносился какой-то грохот. Смерть задумчиво поглядел на рослого не по возрасту Войну, спешащего к выходу, и поправил съехавший капюшон.

— Какой интересный мальчик... — пробормотал он вполголоса. — Искренне в это верит. Хотя, с другой стороны, он абсолютно прав: чего только не бывает от большого ума. Чересчур большого.

Он перевёл глаза на муравейник. Двое рыжих верзил вытащили наверх тлю с раздутым до прозрачности брюшком. От прикосновений усиков насекомое выделяло всё новые и новые порции сладкой жидкости, и оба вояки уже с трудом держались на ногах. Поверхность муравейника ходила волнами: завоеватели стремились воспользоваться плодами победы немедленно и в полной мере. У подножия муравейника валялась изгрызенная башенка.

Отцы и дитя

Лето определённо подходило к концу. Вроде и недавно минул полдень, а по степи уже начали разливаться сумерки, понемногу скрадывая пыльные цвета. Висящее посреди неба розовое облако, похожее на толстую трёхпалую руку, медленно приобретало серый оттенок. Всадники Апокалипсиса давно отпустили поводья, и лошади брели куда глаза глядят, раздвигая ногами шелестящий ковыль.

Сумрачный Война ехал впереди всех и размышлял о чём-то невесёлом. Кожаные ножны с заклёпками сползли назад и путались у недовольного жеребца между ног, но угрюмый Всадник не обращал внимания на негодование животного. Остальные трое переглядывались между собой и озабоченно морщились. Наконец Голод, самый нетерпеливый, сжал коленями бока своего коня и догнал Войну.

— Судя по выражению лица, у тебя запор, — с обычной деликатностью заявил он. — Хотя, возможно, это всего лишь изжога в комбинации с...

— Заткнись, — не поднимая головы, буркнул Война.

— Тогда лучше сразу признавайся, чего такой смурной с утра. У нас самих уже изжога, от одного твоего вида, — скривился Голод.

Война затравленно поглядел на него, поправил ножны и опять потупился. Белый жеребец Войны с неодобрением покосился на бессердечного Голода и возмущённо всхрапнул.

— Да вот, задумался вчера: какой только фигнёй мы ни занимаемся... — уныло произнёс Война. — Ну мотаемся по разным вселенным, ну поддерживаем разные равновесия, устраиваем эсхатологические шоу, работаем символами — и почасово, и сдельно. Короче, занимаемся самыми важными на свете второстепенными делами. На что-то действительно ценное, типа личной жизни, не говоря уже о семье, времени совсем не остаётся. Даже дела передаём не собственным потомкам, а каким-то посторонним личностям. А вот мне всегда хотелось иметь детей.

— Детей... — Смерть отвернулся, покосился на ту часть плаща, которая обычно скрывает штаны, немножко поёрзал в седле и отрицательно мотнул головой. — Нет. Детей у нас быть не может.

— И не только по той причине, что ты подумал, — подтвердил Голод. — С любым из нас ни одна смертная не выдержала бы не то что ночи...

— Да мне нет разницы, по какой причине, — вздохнул Война. — Важен сам факт: у меня никогда не будет сына.

Голод замолчал и о чём-то задумался. Это было настолько для него нехарактерно, что Война на всякий случай даже отъехал в сторону. Вдруг тощий Всадник встрепенулся и уселся в седле поудобнее.

— Сына, говоришь?

— Говорю.

— Это такого крохотного и попискивающего?

— Именно, — мрачно сверкнул глазами Война.

— Но по которому сразу видно, что это твой сын, — вдохновенно продолжал Голод. — У которого в глазах огонь сражений. Который родился не в рубашке — в броне.

Война задышал чаще. Смерть с отвисшей чёлюстью переводил глаза с одного на другого. В тёмных глазницах разгорались крохотные огоньки.

— Который сам по себе — идеальная военная машина, — неуверенно сказал он и вопросительно посмотрел на Голода. — Ну там, когти, зубы разные...

— Точно! — обрадовался Голод. — Зубов целых два... нет, три комплекта! У него три головы, чтобы с разных сторон хватать!

— Ага, хватать. И пополам так — хрусь! — словно во сне проговорил Война.

— И огонь сражений у него не только в глазах! — с воодушевлением добавил Смерть. — Он жаром так пышет, что даже камень загорается! И металл! И...

— И ещё он летает! — перебил его Голод, обводя рукой добрую половину окоёма. — Настоящий властелин неба!

— Один стоит целой армии!

— И ещё магией владеет! Сам наполовину из неё состоит!

— А какой он мудрый! — Смерть театрально сцепил руки перед грудью и покачал головой. — Разные князья, короли, императоры и другие важные шишки в очередь стоят, чтобы он им какую-нибудь мудрость изрёк!

— Да, он такой! — радостно воскликнул Война и с гордостью обвёл товарищей глазами, а затем добавил нежно: — Мой сын...

Голод чуть наклонился к нему и понизил голос:

— А помнишь, как ты ухаживал за ним в младенчестве? Как массировал ему животик, когда он переедал рыцарятины? Как настукивал ему на щите колыбельную? Как заботился о том, чтобы у него всегда был свежий легковооружённый завтрак?..

— А на обед у него каждый раз была красивая девушка! — радостно вставил Чума.

Всадники повернули головы и молча воззрились на него. Чума отчаянно покраснел и с преувеличенным вниманием начал ковырять струп на запястье. Смерть звонко постучал по черепу костяшками пальцев и покачал головой. Чума покраснел ещё сильнее; в вечернем сумраке его прыщи слабо алели, придавая лопоухой голове Всадника сходство с роем диковинных светлячков.

— А на обед у него каждый раз был бык, — с нажимом произнёс Голод. Прислушавшись на секунду, он добавил: — И гарнир из десятка степных духов.

В траве послышался испуганный писк. Сухие стебли зашуршали под десятками крохотных ножек: маленькие сплетники улепётывали во все лопатки.

— Ну да, — растерянно подтвердил Война, — вот только... Эй, вы что, смеётесь надо мной?! — взревел он, очнувшись, и до половины вытащил меч из ножен.

— Наоборот! — Голод потряс воздетым указательным пальцем перед носом возмущённого приятеля.

— Но ведь всего этого не было!

— Как это не было? — торжествующе воскликнул Голод. — Да через какую-то пару дней вся степь будет шуметь о грозном Сыне Войны! А потом слухи о нём расползутся повсеместно. Все будут слушать и старательно запоминать — чтобы было о чём потомкам рассказывать. А то, о чём помнят, считай, всё равно что было!

— Это как это?.. — вытаращился на него Война.

— Это так это! — передразнил его Голод. — Каждому хочется чуда, и за него он будет бороться изо всех сил. Сам себя в конце концов уговорит, что наши россказни — чистая правда. Ну сам посуди: кому оно надо, по большому счёту, существовал твой сын в прошлом или нет? Главное, что у него была такая бурная и насыщенная жизнь, о которой можно часами рассказывать, ещё и своё добавлять. Лучше всего помнят то, что кажется интересным; мы тебе сына придумали — интересней не бывает, вот его и будут помнить. Настоящих героев забудут, а о нём легенды будут складывать, да ещё и уверять, что сами в них участвовали.

Конь Войны остановился и шумно выдохнул. Всадник долго молчал, а затем поднял на товарищей погрустневшие глаза и произнёс:

— Но я-то буду знать, что это неправда?

— Ну, дружище, — развёл руками Голод, — тут уж ничего не поделаешь. Могу посоветовать только одно: научись верить своим близким больше, чем себе. Разве тебе так уж важно, как оно было на самом деле? Главное — как об этом говорят.

Тёмно-розовое облако в небе постепенно теряло форму и становилось похожим на запылённый ком овечьей шерсти.

— Не печалься о сыне, — вдруг затянул Голод глухим голосом, трогаясь с места.

— Злую долю кляня... — пристраиваясь рядом, на разные голоса подхватили Смерть и Чума.

Война молчал, но болезненные морщины на его лице сглаживались, дыхание становилось спокойнее и ровнее.

За спинами Всадников огромное закатное солнце медленно уплывало за горизонт; четыре конных силуэта на его фоне понемногу сливались с тускнеющим оранжевым небом.

За что?

— Чёрный во-о-орон, что ж ты вьё-о-ошься над мое-е-е-ею головой...

Смерть сидел на пригорке неподалёку от Конной Школы, обхватив руками колени, и негромко напевал:

— Ты добы-ычи не дождё-ошься, чёрный во-оро-он, я не тво-о-ой...

Над ним захлопали крылья. У ноги Смерти приземлился большой ворон, возмущённо каркнул и с укоризной уставился на Всадника круглым глазом. Тот виновато пожал плечами. Ворон взъерошил перья, ещё раз недовольно каркнул и полетел прочь. Смерть проводил его задумчивым взглядом, сорвал какой-то стебелёк и начал его грызть.

Как всегда, неслышно подошёл Чума и сел рядом, стараясь не помять траву.

— Я вот думаю: почему у людей к верховым лошадям совершенно особое отношение? — глядя перед собой, проговорил Смерть. — Такое бережное и романтическое.

— Наверное, потому, что они живые, большие и добрые?

— Не-а, — мотнул головой Смерть. — Вот коровы, например. Живые, большие и добрые. Они за всю историю человечества больше людей выкормили, чем телят. А какова благодарность? Мало того, что им даже своей смертью не дают помереть, так само слово "корова" у людей стало ругательным. По-моему, это всё равно что пытаться оскорбить словом "кормилица". Или возьмём собак. Правильно Киплинг заметил: пёс готов за хозяина глотку перегрызть, а выше слуги у него так и не поднялся. И опять же, попробуй назови кого собакой... Другое дело конь: действительно первый друг человека. Которого искренне любишь и с которым держишь себя на равных. Почему так?

— Но они же ещё и красивые, — мечтательно улыбнулся Чума.

— Тоже не подходит. Лебеди тоже красивые, ими любуются, восхищаются, но кто их любит?

— Умные?

— Это вообще отягчающее обстоятельство. Вот у тебя когда-нибудь была кошка?

— У меня их восемь, — признался Чума. Его оттопыренные уши пылали.

Смерть присвистнул и уважительно покосился на приятеля.

— Тогда ты меня поймёшь. Кошка — безусловно, очень умное существо, к тому же красивое. А теперь вспомни хоть одну кошку, которая считает себя ровней своему хозяину.

Чума промолчал.

— Вот. Поэтому люди к ним с оглядкой и относятся, поэтому кошки раньше столько терпели от людей. Вообще, если существо разумное, то оно почему-то обязательно считает себя выше человека. Кому же такое понравится? Кстати, я много раз убеждался, что кони тоже не исключение. Но люди им доверяют без всякой оглядки. Вопрос: почему?

— Сам же сказал: потому что стоят ниже на интеллектуальной лестнице, — пробормотал Чума.

— Я сначала думал, что к коням так относятся из-за того, что человек любит быструю езду, — вдохновенно продолжал Смерть, не расслышав собеседника. — Со временем понял, что ошибся: автомобили становились всё быстрее, потом скоростные поезда начали делать, а отношение к лошадям осталось прежним. Понимаешь, в чём дело: все факторы, которые мы упоминали, действуют и для других. Но должно ведь быть что-то уникальное, что действует только для лошадей.

Чума пожал плечами.

— Тогда не знаю. Я их просто так люблю.

— Ну, ты — это ты. А многие не могут просто так кого-то полюбить. Им обязательно надо определить для себя, за что они должны его любить. Мне нужен универсальный ответ, для всех.

— ...а ещё весь мир и пару коньков в придачу, — добавил скрипучий голос позади него. — Ну и, конечно, счастья для всех и даром. Чтобы никто не ушёл...

Смерть и Чума обернулись. На них невозмутимо глядела тощая вороная кобыла, чуть поодаль издевательски скалились остальные кони Всадников. Рядом с ними стоял Голод и меланхолично жевал бутерброд.

— На самом деле всё очень просто, — сказала кобыла. — Лошади — это единственные разумные существа, которые искренне любят тех, кто сидит у них на шее.

— Не единственные, — добавил Голод, прожевав кусок. — Ещё одни есть.

Кобыла переглянулась с ним и кивнула:

— Ну да. Точно. Но люди относятся к ним совсем по-другому.

В небе мерно хлопали крылья. Косяк пегасов направлялся к чёрной дыре юго-восточного портала, слаженно выводя на лету:

— "...и только лошади летают вдохновенно..."

На переднем жеребце сидела крохотная первокурсница и счастливо смеялась.

Первый круг

По бесконечному проходу Междусферья двигалась вереница фигур самого разного вида. Одни выглядели торговцами, другие явно были воинами, лохмотья третьих вообще заставляли предположить, что их обладатели живут милостью окружающих. Шедший последним жилистый мужчина средних лет вёл за собой коня; в правой руке он держал копьё, на которое опирался при ходьбе, как на посох. Впереди колонны, сжимая рукоять огненного меча, легко ступал высокий ангел, в шаге от него следовали двое: мрачный суровый старик и седая женщина с безразличным лицом.

Люди шли по просторному каменистому ходу в полном молчании. Многие выглядели усталыми и еле переставляли ноги. Шаркающие звуки далеко разносились в тишине коридора.

Старец вдруг обернулся и пробежал глазами по лицам попутчиков. С каждым мгновением он мрачнел всё сильнее. Переведя взгляд на сложенные крылья ангела, он раздражённо поджал губы, щека дёрнулась в нервном тике.

— Давайте отдохнём, почтенные! — вдруг выкрикнул он. Несмотря на преклонные годы предводителя, его голос оказался чистым и звучным.

Люди подчинились с видимым облегчением. Одни пытались умоститься на больших глыбах, во множестве валявшихся кругом, другие просто ложились на бугорчатый пол и закрывали глаза. Старец тем временем сжал рукой плечо ангела и подтолкнул его к развилке впереди. Женщина, не говоря ни слова, последовала за ними.

Углубившись на несколько локтей в одно из ответвлений, мужчина остановился и резко развернул ангела к себе лицом:

— И долго ты ещё собираешься водить нас, вестник?

— Не знаю, Первый, — разлепил губы ангел. В голосе его звучала растерянность. — Это всё-таки было очень давно. Я не помню...

— Нам надоело ждать. И у праведников может лопнуть терпение. Сотни лет бродить по этим ходам — и всё впустую!

Ангел молчал. Старец ткнул его пальцем в грудь:

— Мы идём до первых же дверей. Ты нам их открываешь. Мы проходим через них. И обосновываемся там.

Ангел побледнел и раскрыл рот, но старец не позволил себя перебить:

— А ты продолжаешь искать выход в Эден. И когда найдёшь — вернёшься и отведёшь нас туда.

— Первый, но ведь многие выходы невероятно опасны! — умоляюще воскликнул ангел. — И не в моей власти снимать с них печати!

— А это меня не интересует, — отрезал старик. — Печати — не моя забота, а твоя. А насчёт опасности... Запомни: ничто не может быть опасным для праведной души.

Он чуть поник плечами и повторил, уже тише:

— Для души — ничто...

Ближайший выход оказался неподалёку от развилки, в правом рукаве. В этом месте коридор расширялся, образуя большую площадку. Базальтовый люк — метра три в диаметре — был утоплен в стену со значительным наклоном, на его краешке сиял маленький диск с неровными краями и расплывчатым рисунком. Люди столпились в отдалении от выхода, образовав неровный полукруг. Старик посмотрел на ангела и выразительно дёрнул головой. Тот закусил губу, поднял меч обеими руками и вонзил его в щель между дверью и печатью.

Сверкающий материал подавался с большим трудом. Меч гнулся в сильных руках ангела, разбрасывая вокруг алые отблески. Наконец край печати с неприятным чмоканьем отлепился от стены — и чёрная крышка тут же с грохотом отлетела в сторону. Из открытого каменного зева, неистово ревя, хлынул поток багрового огня. Глыбы, лежавшие у выхода, полетели во все стороны, треск лопающегося камня заполонил коридор. Гудящее пламя окатило волной стены прохода и рванулось к людям. Оказавшийся впереди всех воин с копьём выставил оружие перед собой; касаясь заблестевшего острия, огненные щупальца корчились, опадали и впитывались в слой мелкого щебня на полу. Испуганные праведники бросились в разные стороны.

Ангел, стоявший перед самым люком, отскочить не успел. Его белоснежные перья вспыхнули и тут же почернели, языки тёмно-багрового прозрачного пламени мгновенно слизнули плоть с его костей. меч, соприкоснувшись с клубами подземного огня, на мгновение засиял ослепительным светом, затем помутневший клинок выпал из обугленной руки ангела и рухнул на камни. Большой кусок гранита, лежавший на выступе стены, качнулся и упал на меч, переломив лезвие у основания.

Спутница Первого резко взмахнула рукой. Пламя разочарованно взвыло, отпрянуло и заплясало над выходом, словно огромный факел.

— Я же говорил — ничто... — пробормотал старец и повернулся к обгорелому скелету. — Помни, что я тебе приказал, — обронил он повелительным тоном. — Теперь у тебя прямой интерес отыскать врата Эдена: ты опять обретёшь себя только пройдя через них.

Он окинул взглядом покрытое гарью тело и скривился.

— Чтобы облегчить тебе задание, могу дать один совет: ищи среди людей чистые и незапятнанные души. Возможно, какая-нибудь из них и доведёт до нужной двери...

Выставив перед собой ладонь, старец двинулся к каменному проёму, и недовольно ворчащее пламя попятилось в глубь базальтовой трубы. Его жена шла рядом, держась настороже. Остальные праведники нерешительно потянулись за ними.

Всадник зло прищурился вслед своим спутникам и склонился над распростёртым телом. Дотронувшись до чёрного бугорка, торчавшего на месте правого крыла, он растёр копоть между пальцев и долго глядел на испачканную руку. Затем он тяжело поднялся, сбросил с себя дорожный плащ с капюшоном и укрыл им неподвижного ангела. Отыскав глазами обломки меча, воин поднял их с земли и бережно положил рядом. Сзади послышалось тихое ржание. Всадник обернулся, обхватил руками голову коня и что-то прошептал ему на ухо.

— Вы слышите меня? — послышался голос из темнеющего провала. Раздались торопливые шаги, и из проёма выглянул низенький курчавый крепыш. — Почтенный Навин! Мы ждём только вас.

Воин повернулся и, не оглядываясь, тяжело зашагал к открытому проёму.

Некоторое время в опустевшем коридоре царила тишина. Затем скелет чуть шевельнулся, приподнялся на месте и сел. Покрытые сажей глазницы слепо уставились на выступ стены, костлявая рука сжала ещё тёплую рукоять. С усилием воздев себя на ноги, скелет набросил на плечи плащ, поднял оставленное Навином копьё с оплавленным наконечником и начал прилаживать клинок к расщепленному торцу. лезвие, потускневшее от подземного жара, нелепо торчало под углом к рукояти.

Рыжий жеребец подошёл сзади и положил умную морду ему на плечо.

Волшебная сила искусства

— А что, вроде похоже, — одобрительно кивнула кобыла Голода, косясь на свою бронзовую копию. Клодт встретился с ней глазами и с достоинством кивнул.

Жеребец Войны скромно фыркнул и улыбнулся. Ему тоже понравились все скульптуры, особенно его собственная.

Их партнёры довольно переглянулись. Подарок на День Коня явно удался.

Всадники, невидимые для окружающих, сгрудились возле входа на Аничков мост и наслаждались искусством мастера. На город наползала ночь, медленно вытесняя сгустившиеся сумерки, однако темнота не являлась помехой зрению всемогущих сущностей. Тихий шелест, вплетаясь в журчание реки, добавлял общей картине таинственности и мистического шарма. По замыслу автора скульптурная композиция должна была впервые предстать перед горожанами ранним утром, выплыть из рассветного тумана, словно Афродита из морской пены.

— По-моему, один в один, — подтвердил Смерть. Он, как и все, был очарован изваяниями. Невозмутимый скульптор без излишнего удивления отнёсся к необычным заказчикам и в результате заполучил самых экстравагантных натурщиков за всю историю человечества. Предоставленную уникальную возможность он использовал на все сто: фигуры Всадников Апокалипсиса, замершие около своих коней в грозных и величественных позах, походили на оригиналы как две капли воды.

Несмотря на всё это, Всадника грыз какой-то тревожный червячок. Как обычно, он попытался наморщить лоб — старые рефлексы никак не хотели уходить в прошлое, — но добился лишь слабого костяного поскрипывания.

Со стороны караульного дома послышалось частое хлопанье крыльев. Толстый городской голубь уверенно рассекал вечерний воздух, приближаясь к мосту. В нескольких аршинах от перил он вдруг забил крыльями, шарахнулся в сторону, чуть не сверзившись в Фонтанку, заложил немыслимый вираж и изо всех сил заспешил прочь, рыская в стороны не хуже летучей мыши.

Клодт недоумённо поднял брови. Еле слышный шелест усиливался, пробуждая в подсознании смутную тревогу. В голове у Смерти промелькнула какая-то мысль, но не успел он поймать её за хвост, как из-за будки караульного показался пьяный мужичонка с пустым шкаликом в одной руке и огромным надгрызенным огурцом в другой. Занеся ногу над чертой, за которой начинался собственно мост, мужичок уже готовился шагнуть вперёд, как вдруг его резко повело вбок. К счастью, ему удалось удержать равновесие, и он опять попытался пересечь границу моста, но тут же шатнулся в другую сторону. Раскорячившись для устойчивости, мужик выругался, смачно сплюнул на мостовую, набычился, выставил перед собой руки с бутылкой и огурцом и с пьяным упорством двинулся вперёд, словно продавливая незримую стену. Шелест, постепенно переходящий в неприятное потрескивание, становился громче и отчётливее; было видно, что пьяницу с каждым шагом сносит к перилам. Наконец он добрался до первой фигуры — нею оказалось изваяние Голода — и всем телом навалился на подножие статуи. Отдышавшись, мужичонка повёл мутными глазами по сторонам, недоверчиво пощупал весы, зажатые в руке скульптуры, громко гыгыкнул и положил на верхнюю чашку огурец.

Голод со свистом втянул воздух сквозь зубы и начал лихорадочно копаться в складках рубища. Чума, бесшумно возникший за его спиной, положил приятелю руку на плечо и легонько стиснул пальцы. Голод раздражённо засопел, но рыться прекратил, скрестил руки на груди и продолжил глядеть исподлобья на творившееся безобразие.

Рука мужичонки, держащая шкалик за горлышко, уже тянулась к другой чашке. Как только бутылочное стекло коснулось бронзы, шкалик тут же раскалился докрасна и разлетелся на мелкие осколки. Одновременно с ним огурец задымился, почернел и осел на дно чашки горсткой мелкой золы. Весы вспыхнули, словно облитые горящей нефтью, и от них к мечу бронзового Войны, луку Чумы и косе Смерти протянулись толстые синие лучи, похожие на канаты из тусклого света. Яркое пламя охватило оружие остальных изваяний, рядом с пьяницей раздался громкий хруст, туман поплыл по кругу, заворачиваясь в воронку. Внезапно всё полотно моста начало завиваться спиралью, уходившей вниз, прямо в открывающуюся на глазах огненную бездну. Не успели ошеломлённые Всадники даже пошевелиться, как мужичонку, беззвучно разевающего рот, оторвало от подножия скульптуры и швырнуло в пропасть.

— Ваша работа, господа? — спросил Клодт и отер со лба пот рукавом сюртука. Его невозмутимость в конце концов дала трещину — в голосе отчётливо слышалась дрожь.

— Нет, разумеется, — отозвался Голод, не отрывая глаз от исчезающей каменной воронки. — Это вообще чертовщина какая-то.

— А разве чертовщина не по вашей части?

— Перестаньте говорить глупости, Пётр Карлович, — деревянным голосом проговорил Смерть. — Мы — это совсем иное...

Он чуть помолчал, пытаясь сосредоточиться.

— Нет, но ведь и правда чертовщина, — добавил он неожиданно для себя.

И тут неуловимая мысль в голове Всадника аккуратно и спокойно легла на своё место.

— А ведь это вы всему причиной, господин Клодт, — сообщил мастеру Смерть.

— Я?! — возопил скульптор, на глазах теряя выдержку.

— Вы. Ваши работы настолько совершенны, что в них частично воплотились не только наши облики, но и наши сути. Со всей нашей терпимостью и человеколюбием. Как видите, ваш гений сумел наделить их даже отражением наших сил.

Клодт остолбенело застыл на месте.

— М-да, представляю, каково теперь придётся горожанам... — пробасил Война и почесал в затылке.

Из-за спин других Всадников выдвинулся Чума. Ни слова не говоря, он поднял лук, неторопливо натянул его и выстрелил в свою статую. Яркая вспышка на миг ослепила скульптора, а когда зрение вернулось, фигура коня Чумы уже стояла в полном одиночестве.

— Извините, Пётр Карлович, — обратился Чума к Клодту, пока другие Всадники расправлялись со своими изображениями.

— Спасибо вам, уважаемый, — добавил запыхавшийся Война — ему, в отличие от других, пришлось вступить со статуей в рукопашную схватку. — Мне правда понравилась ваша работа. Очень жаль, что так получилось.

Над мостом сиротливо высились одиночные конские изваяния. Если мастер и передал им силы оригиналов, то они никак не хотели их проявлять.

Клодт, мрачный, как Наполеон после Ватерлоо, насупился и отвернулся.

— По-моему, и так неплохо, — осторожно заметил Смерть, искоса наблюдая за ним.

— Но господа, это же были композиции! — взвыл скульптор. От его бесстрастности и следа не осталось. — Без наездников они полностью потеряют художественную завершённость! Это же была главная работа моей жизни... — закончил он потерянным голосом.

— Завершённость... — протянул Голод. — Хорошо, сейчас что-нибудь придумаем. Эй, как тебя там, иди сюда! Да, да, ты! — он ткнул пальцем куда-то за спины всадников.

Все обернулись. Позади них, из-за фонарного столба боязливо выглядывал какой-то парень с растрёпанными кудрями.

— Очень скоро, дружок, тебе подарят вечность, — без обиняков обрадовал его тактичный Голод. — Хочешь в вечность?

Юноша тихо застонал и сел прямо на мостовую. Голод повернулся к возмущённому Клодту и виновато пожал плечами.

Конь Чумы подошёл к парню, дружелюбно толкнул его мордой в бок, затем тихо заржал, и Всадники поспешно растаяли в ночи.

Новичок

— Не понял. Дядя, а где конь?

Смерть виновато поглядел на собеседника и потупился. Он сидел за рулём чёрного, с вороным отливом, ламборджини, странно выглядевшего на фоне пейзажа Промежуточного мира. Неподалёку тускло светился закрытый портал на Землю, возле его каменного проёма стоял свежеумерший гот — молодой человек в чёрной кожаной куртке с заклёпками и бесформенных штанах. На бритой голове растопырился какой-то немыслимый хаер, в проколотой брови торчало серебряное колечко, а вокруг глаз были густо наложены тени. Однако, несмотря на вызывающую внешность, в глазах юноши читался ум, а в уголках рта пряталась ироничная улыбка.

— У коня отгул, — сообщил Смерть, старательно отводя взгляд. — У его подруги должен жеребёнок родиться.

— Молодец, настоящий мужик, — одобрил гот. — Но мне-то что до этого? Это не мои проблемы. Я хочу умереть по всем правилам. Я свои права знаю, покойнику положена поездка на коне, и не надо пытаться меня кинуть.

— Слушай, ну ты уже совсем обнаглел, — возмутился Смерть. — Да любой на твоём месте что угодно отдал бы за возможность прокатиться на таком красавце! Посмотри, какие обводы шикарные, а блестит-то, блестит! Приборная панель, между прочим, с инкрустацией из экзотических пород деревьев. Про салон я вообще молчу — знаешь, какие кресла мягкие!

Он похлопал по тёмно-серой велюровой обивке сиденья и с надеждой посмотрел на юношу.

— Не-а, — помотал головой паренёк. — Я, между прочим, пока живой был, заснуть не мог без того, чтобы не представить себе свою загробную прогулку. Очень успокаивает, знаешь ли. Летишь себе на могучем жеребце цвета белой ночи, его бледные копыта рассекают плотную черноту космоса, миры летят сухими песчинками из-под ног коня, и древнее существо, ровесник мироздания, держит его узду уверенной костяной рукой... Так что, дядя, прибери свою тарахтелку на фиг и не капай мне на мозги всю эту гламурную чухню, — закончил юноша. — Без коня я умирать не согласен.

Древнее существо уставилось на гота с нескрываемым отвращением. Смерти отчаянно хотелось плюнуть под ноги зажравшегося юнца, но подобной возможности он был лишён давным-давно.

Хлопнув дверью автомобиля, Всадник подошёл к порталу и провёл рукой сверху вниз. Тёмная пелена поплыла в сторону, и перед молодым человеком заблестела всеми оттенками синего поверхность перехода между мирами.

— Можешь возвращаться на Землю, — глухо бросил он готу через плечо. — Да, формально ты прав. Но если брать по справедливости, то это невероятное свинство с твоей стороны. Знаешь, через сколько миров я эту бандуру пёр?

Не дожидаясь ответа, Смерть повернулся и зашагал к видневшейся за скалами портальной арке. Юноша самодовольно ухмыльнулся, поглядел на новенькую машину, не спеша подошёл к ней и бережно смахнул с крыши пылинку...

Всадник не прошёл ещё и четверти расстояния до портала, как сзади послышался тихий рокот мотора, и рядом с ним остановился ламборджини. В облике молодого гота, сидевшего за рулём, произошли разительные перемены. Вместо куртки на нём теперь был матовый плащ цвета асфальта, простенький анкх на шее сменился потемневшим от времени бронзовым свистком. В одном глазу водителя горело алое пламя, другой переливался ядовитой зеленью. Присмотревшись, Смерть заметил, что колёса автомобиля не касаются дороги.

— Дядя, а где тут во Всадники записывают? — спокойно поинтересовался юноша через раскрытое окно. — Могу подбросить, если покажешь.