Витязь в кошачьей шкуре

Глава 1

Первым несся огромный кот. Глаза панически выпучились, хвост бился туда-сюда, а в груди отчаянно тахкало сердце.

Следом, опередив разбойного вида погоню, бежали двое: похожий на ворона мужик и неопрятная бабка в безрукавке — задирая юбки и высоко вскидывая колени. Наклоняясь на бегу, она швыряла в кота то подобранной шишкой, то камнем и задыхаясь визжала:

— Стой! Тварь! Назад! Убью!

Кот наддавал. Лапы взрывали гравий, когда он перебегал дорогу.

Мелкие камешки шрапнелью угодили мужику прямо в прекрасное лицо. Тот руками в перчатках схватился за глаза. Длинный плащ с кровавым подбоем, путаясь в ногах, мешал бежать. На черном кафтане сохли плюхи грязи.

Пока противники отвлеклись, кот сиганул в кусты.

Бабка тяжело дышала, упираясь в колени ладонями:

— Не догоним! Ох, не догоним! Тварь неблагодарная!

— Бай-юн! — мужчина в черном указал одетым в лохмотья преследователям на колышущиеся папоротники и кусты крушины за дорогой. — Искать! Там. И там!

Погоня рассредоточилась полуподковой, заглядывая под ветки и в ямины.

— Кыс-кыс! Котик, лапочка, выходи!

Бабка свистнула, призывая метлу. Мужчина в черном взлетел просто так.

Кота нигде не было видно.

Забившись объемистой попой под выворотень, кот в который раз переживал свое эпическое падение в овраг.

Был бы он прекрасным образцом мейн-куна — великанские размеры, кисточки на ушах, умный взгляд пронзительных глаз — но экстерьер подкачал. Имелись на черной шерсти коричневые полоски. Или наоборот, черные полосы на коричневом. Чуткие уши с кисточками были испуганно прижаты к голове, а могучие лапы и не менее могучий хвост подобраны под себя. Кот вообще уплощился, и все равно под выворотень целиком не влез, голова торчала наружу. И на нее печально падали комки с потревоженных волосатых корешков.

А в памяти кота опять зловеще пружинила ежевика с колючками, которая так коварно подпрыгнула и сбросила его в овраг. А репьи снова впивались в бока и застревали в шерсти — пока он мысленно бежал сквозь крапиву с чертополохом. И пух вместе с пыльцой лез в ноздри.

Мейн-кун выпростал лапу из-под себя и несколько раз провел вверх-вниз, прочищая нос. Лучше не стало. Снизу, из оврага, резче пахнуло сырой землей и ледяной водой.

Но кот взял себя в лапы и стал спускаться.

Он брел посреди оврага по студеной воде, в которой плавал лесной мусор, нервно дергая лапами. Прядал ушами и вскидывал башку, пытаясь разглядеть сквозь сплетение веток, не видать ли погони. И уже почти успокоился, когда выбирался из оврага там, где овраг закончился.

Враги заметили его у городского указателя.

Это был точеный столб с нахлобученным фонарем и тремя досками, обрезанными в виде стрелок. По серой древесной основе вились витиеватые надписи: «Вычегда», «Язьма», «Яруха». И стояли числа. Может, версты, а может, километры. И на городки названия указывают, хутора или там речки — разбери поди.

Не стоило у столба задерживаться и тем более точить о него когти. Надо было сразу под прикрытие домов бежать. А так погоня буквально села коту на хвост.

Хорошо, что движение здесь было оживленное с самой окраины. Кот метался между обшарпанными авто, отталкиваясь от стен, как Джеки Чан, перепрыгивал велосипедистов, нырял под телеги, пробегал по перилам балкончиков, сбил мужика с приставной лестницы — тот, свалившись вместе с лестницей, здорово задержал погоню.

Но еще оставались те, что наверху. Бабка, пикирующая на метле, и чернавец с подбитой мордой. Эти были особенно упорными.

Кот дернул в узкий переулок. И едва не поплатился за это. Сверху полетела сеть с грузиками по краям.

Он перекатился и наддал еще. В глазах темнело, сердце готово было выскочить из груди, а живот подвело от голода. И лапы заплетались. И хвост, уныло обвиснув, шкрябал по земле.

Мейн-кун почти уже сдался, но смешанный запах свежей рыбы и пряностей ударил по ноздрям, как шипучий энергетический напиток, придавая бодрости. Еще рывок — и котяра выметнулся на торговую площадь, шумный стихийный рынок, торгующий всякой всячиной со старинных прилавков, колес и просто с земли.

Здесь гомонило все. Сталкивалось, бурлило. Дед у желтой бочки громко нахваливал квас и березовые веники.

На небо никто не смотрел. Кроме кота. Да и он лишь краем глаза.

Он бежал меж торговыми рядами отчаянно голодный и бесконечно несчастный, мало что замечая перед собой. Сшиб торговца семечками. Увернулся от котла с кофе, который толкала перед собой на тачке баба в обрезанных варежках, громко выкрикивая:

— Кофе! Какава! Зефирки! А пирожки! Кому пирожки?!

Хотел бы он пирожков! Да кто ж ему даст?

Убегая от бабы, котяра сбил с прилавка морковь и репу. Стали орать вдогон, показывать пальцем.

— Баюн! Гля, баюн! Совсем сбесился!

В кота прицельно запустили грязной свеколиной.

Застонав, подтягивая подбитую лапу, он нырнул под прилавок, где намусорено было бычками и семечной шелухой, с усилием выкарабкался, проскочил под скамейкой из двух планочек, прилагающейся к прилавку, и в поисках спасения нырнул под юбки мимохожей девицы. Прильнул к лаковому ботиночку и замер, стараясь сделаться как можно меньше.

Жизнь была кончена.

Василий хотел порвать концертные залы и интернеты, а стал котом.

А все Зинка, ведьма! Не нравится рэп — не слушай рэп. А ей классику подавай! Подошла на корпоративе, подлила что-то Ваське в стакан — и вот он, под подолом у какой-то неизвестной барышни прячется.

Слово «барышня» вскочило на ум как-то само, из недр усвоенной подсознанием школьной программы. Ну не поворачивался язык как-то иначе ее назвать: телкой или нейтральным — девушка. Во-первых, юбка — почти что в пол, колыхалась складками, мягко обволакивала, пахла натуральной шерстью, а не какой-то там синтетикой. А под этой юбкой еще не меньше трех льняных, да с изящной поднизью. Ну, то есть, подшитым к подолу кружевом.

И ботиночки. Крепкие, как берцы, но изящные, со шнуровкой. Стопа маленькая, икры тонкие — уместились бы в Васькину ладонь, когда он еще был человеком. Василий горестно взвыл. До чего ему жалко себя стало!

— Божечки-кошечки!

Барышня подняла Ваську подмышки. Все его тело вместе с задними лапами бултыхалось внизу, свисая ниже ее колен. Туда-сюда дергался нервный хвост. А на морду Василия глядели фиалковые глаза… Нет, цвета незабудок, цвета яркого весеннего неба, когда солнце и жаворонок наверху орет от счастья.

Но Василий изронил только охрипшее «мяу».

А взгляд незнакомки юрко бежал по его ушам, усам, передним лапам и вообще всему, до чего мог дотянуться.

— Баюн! Самый настоящий баюн! Откуда ты такой приблудился? Неужто тот, которого в наших сводках поминали?

Кот зажмурился и обвис.

— Расступитесь, граждане! Расступитесь! — закричала барышня звонко. И куда-то Василия понесла. А в нем весу пятнадцать кило, как в большой сетке с картошкой. Ничего себе барышня. Сильная!

По ноздрям прошелся запах металла и натуральной кожи. Кота опустили на мягкое и — пристегнули?

Он аккуратно разжмурил правый глаз.

На краю рынка стоял голубой мотоцикл. И Васька в нем сидел. В коляске-торпеде, если точнее. А барышня, подобрав юбки, седлала водительское сиденье.

И только сейчас Василий обратил внимание, что барышня вроде как не совсем барышня, а представительница власти. Потому как жакет ее очень напоминал форменный: синий, строгого покроя, с серебряными пуговками в четыре ряда и болтающейся слева звездой шерифа. Точнее, не совсем звездой, а вроде как с подвешенным на ленту гербом с числом тринадцать.

И фуражка у барышни имелась в тон мундиру, с блестящим козырьком и кокардой, на которой тоже «13» было прорезано или прочеканено.

Василий разглядел, когда девушка повернулась к нему:

— Потерпи, миленькай. Скоро приедем.

Баюн аж прослезился от ее доброты. И слизнул слезинку с усов, пока барышня не заметила.

— Меня Луша звать. А ты?..

— Уаррр, — Василий аж извернулся в попытке назвать свое имя. Но ничего не получилось.

Мотоцикл затарахтел. Из выхлопной трубы выбился дымок, пахнущий фиалками — нет, вот же прицепились!

И тут бабка в черном, выставив перед собой метлу, кинулась под колеса. Луша резко затормозила.

Мигом сбежались зеваки. А верней сказать, никуда и не разбегались, а встали еще плотнее.

— Ой убилася-а!!! — запричитала толстая баба в светлом платке, подвязанном под горло. Из корзины, что она держала на локте, высовывался гусь и яростно гоготал.

Василий сжался на сиденье, он понимал, что это все спланированная акция. Он зажмурился и решил продать жизнь подороже.

— Полиция!!!

— Я полиция, — Луша решительно слезла с мотоцикла. На солнце блеснули кокарда и герб с номером на груди. — Сейчас разберемся.

Она наклонилась над упавшей бабкой.

— Ой убилася! Ой сломала ноженьку! Ой-ей-ей… — запричитала бабка как можно жалостливее, зыркая на толпу и пуская слезу. Точь-в-точь, как киношный беспризорник или гопник, пойманный на горячем.

— Где болит? — Луша решительно откинула бабкин подол и взялась за ногу. Василию на миг почудилось, что он видит не голень в черном спущенном нитяном чулке, а костяной протез. Баюн даже головой помотал, и перед глазами радостно заплясали черные мошки.

Он дернул ухом, выделив среди шумов знакомые шаги. Показалось, в толпе мелькнул чернавец-преследователь с подбитым глазом, но толпа была слишком густой, чтобы кто-то смог сквозь нее пробиться.

А Луша крепкими пальцами ощупала бабкину ногу:

— И не сломана. Даже не вывихнута.

— А тебе откудова знать?!. — прошипела старуха.

— Мы курсы проходим специальные. Вы просто испугались, бабушка, давайте помогу вам подняться.

Нет, вот же наивная душа!

— А метла? Метла моя! Сломана метла!

— Ну давайте сходим я вам новую куплю.

— Ан такой не купишь! Я найду на тя управу, жалобу напишу!

Толпа оживилась:

— От бабка! Горазд врать! Цела твоя метла! И ты цела! — загомонили со всех сторон. Но старуха и не думала сдаваться. Костлявым пальцами, словно вороньей лапой, вцепилась в Лушино плечо, вставая.

— Котика верни… Хочешь яхонтов-изумрудов? А суженого-ряженого? А зазнобу с плаката сердечную, а?

— Не хочу.

Луша аккуратно, по-одному, расцепила бабкины пальцы:

— Так вот в чем дело… Вам баюн нужен? Не отдам! Не позволю вам дальше использовать невинного кота в преступных целях.

Синие глаза сошлись в поединке с белесыми.

— Ох зря ты, девица, мне поперек дороги встаешь, — прошамкала бабка, — мохнатую тварь защищаешь. Верни котика, и разойдемся миром.

— А я выпишу вам штраф за жестокое обращение с животными! — отрезала Луша звонким, готовым сорваться голосом.

И глянула на Василия. Чернавец, уже почти дотянувшийся до него корявыми руками, опять утонул в толпе.

— Ты еще пожалеешь!

— Не дождетесь!

Бабка, вскочив на метлу, по косой взлетела в воздух. Толпа заулюлюкала, засвистела вдогон.

— Расходитесь, граждане, — сказала Луша. Снова оседлала мотоцикл. И они поехали.

Мимо мелькали деревенские дома, колодцы с «журавлями», деревья и кланяющиеся мотоциклу прохожие в старинных нарядах. Можно было подумать, что здесь снимают историческое кино. Но Василий знал, что не снимают. Он уже хлебнул этого мира по маковку и отчаянно хотел домой.

Он нормально не ел три дня, нормально не спал и испытывал невероятные моральные и физические страдания. Неизвестная бабка, приманив его на сардельку, вынудила…

Нет, тут надо по порядку.

Василий всегда считал, что быть попаданцем — здорово. И котиком — тоже. Какими книжками он зачитывался!

А как попал — сразу же захотел обратно. Все казалось, что это такой яркий, с подробностями, жутко достоверный сон. И стоит пошире раскрыть глаза, как проснется. Ага, размечтался.

«Вы сами выбрали свою судьбу. Живите в проклятом мире, который для себя создали…» Ну или как-то так.

А когда живот свело от голода!

Попробовали бы авторы этих книжек съесть натуральную мышь. С шерстью, хвостом и прочей анатомией, которая к этой мыши прилагается. Собственно, кот-то был не против. А вот инстинкты человека заставили желудок вывернуться наизнанку. Выбрасывая все, что он съел.

Не получилось с кузнечиками, стрекозами и тем более мухами.

Хриплым дискантом Василий убаюкал несколько мелких птичек. Но и этих сырыми и с перьями — тоже не смог.

Тогда он поймал рыбу. Рыбы в ручье было, как в час пик пассажиров в автобусе. Караси, ротаны, подлещики толклись, налезали друг на друга, будто пузырьки в кипящем чайнике. И время от времени лениво выпрыгивали из воды за особенно жирным мотыльком.

Тут-то Василий и подцепил на когти здорового окуня. От окуня воняло болотом. А распотрошить его когтями и счистить чешую оказалось делом непосильным.

Пришлось переходить на подножный корм.

Василий с мучительным выражением на морде жрал сухую землянику.

И тогда появилась она.

Глава 2

Обычная старушка вышла на опушку леса. На ней было черное платье и грязная, в смоле, безрукавка на меху. Белый платок низко спускался на морщинистый лоб над пронзительными глазами. Еще один, коричневый с белыми полосами и бахромой, был навязан поверх белого. А шерстяной третий — по-деревенски под жилеткой на груди и талии: от ревматизма и радикулита. За согнутой бабкиной спиной мотылялась растрепанная корзина. Поверх нее была уложена вязанка хвороста.

Бабка шаркала, загребала обрезанными валенками траву, показывая полную свою ветхость. Неопрятно торчали локти из рукавов и мосластые колени из нитяных колгот.

Лицо бабки — земляного колера — напоминало печеную картофелину, и все взялось швами вокруг стиснутого рта.

Старуха опиралась на перевернутую метлу и шумно дышала.

Василий следил за незнакомкой из-за пышного коровяка, утыканного желтыми цветочками, прижав к траве башку и передние лапы и нервно дергая хвостом, и даже не догадывался, как торчит кверху из травы его приподнятый зад. А бабка прятала в морщинистых бледно-розовых веках злые глаза и неслышно смеялась.

Она остановилась у выбеленного временем, ошкуренного бревна, упирающегося сучьями в небо и землю, и сбросила со спины вязанку хвороста. Поставила рядом корзину и стала накрывать обед.

Бабка так тянула время, будто собиралась разложиться тут навсегда — в обоих смыслах. Стелила платочек, смахивала с него невидимые пылинки…

Красиво раскладывала на платочке снедь: яичко, сваренное вкрутую, кусочек ржаного хлебушка, перышки зеленого лука… А напоследок вытянула из корзины плотно завернутый в тряпицы котелок. Не спеша размотала. Сняла крышку — и над дорогой, обочиной и опушкой потек сытный мясной дух.

Василий подавился слюной и закашлялся. А бабка, проткнув прутиком, вытянула из котелка упитанную розовую сардельку и, презрев зеленый лучок и яички, смачно надкусила парой сохранившихся во рту желтых зубов.

А второй сарделькой — на веревочке — соблазнительно помахала в воздухе.

Василий метнулся к бабке, преодолев природную брезгливость. И взорав, впился в сардельку зубами, едва не откусив бабуле палец. Он выл, урчал, таскал сардельку по травяной обочине, прикусывая и чувствуя, как на нежный язык и истомившееся небо брызгает теплый мясной сок.

Василий забыл о бдительности, вкушая. Он вообще обо всем забыл.

И поплатился.

На него бухнулась та самая, растрепанная, но еще крепкая ивовая корзина, накрывая целиком. Бабка уселась сверху, отирая «трудовой» пот. Можно подумать, сильно намаялась, ловя бедного кота.

Сардельку Василий на нервах и с голодухи все-таки доел. Вроде не отравленная была.

Земля дрогнула под тяжелыми мужскими шагами. Корзину со всеми ее щелями накрыла тень. И красивый баритон изронил:

— Матерый баюн.

— Я его первая поймала! Посиди пока на корзине!

Бабка зашарила под бревном и вытащила спрятанную в густой лохматой траве метлу. А вместо нее подсунула хворост и остатки трапезы, кое-как увязанные в платок.

— Подмогни!

Вместе с неизвестным, одетым в черное — больше расстроенный Василий сквозь щели разглядеть не смог, — бабка перевернула корзину и прикрутила крышку прежде, чем баюн рванулся наружу. Поднатужась, они подвесили узилище с котофеем на ручку вздрагивающей метлы. Бабка уселась верхом и стукнула каблуком о каблук.

Метла взлетела. Чернавец, распахнув плащ, словно ворон крылья, взметнулся следом.

Василий заверещал, видя, как земля уходит из-под ног. Вернее, из под дна корзины.

— Не вздумай запеть! — предупредила вредная бабка. — Уроню — костей не соберешь.

А корзина — это тебе не переноска. Она топорщилась прутьями, впиваясь в самые деликатные места. Но сильнее всего была ранена Васина гордость.

А еще его отчаянно тошнило от качки. И не важно, что в желудке, кроме сардельки, ничего не было. Тут уж точно не до песен.

Летели они плохо, но недолго.

Внизу мелькали верхушки деревьев. Василий жмурился и в панике вцеплялся в прутья. Чуть когти себе не сломал. А что было бы, если бы проломилось дно?

Приземлились они в каком-то зловещем месте.

Вокруг млел в зное пышный август, а в лесу этом творилась мертвежуть. Голые черные деревья, желтая и черная плесень на них, белесое небо наверху — вот и все цвета. Голодно, холодно, неприютно.

А еще черепа на кольях, обращенных наружу огромного, утоптанного двора. Какие звериные, а какие человечьи. Часть черепов пожелтела и покрылась плесенью от старости, часть была чистенькой, вот только что вываренной в кипятке.

Мерзко, когда бабка — людоедка, чудовище с мокшанских болот. А если котоедка? Пропадать тебе, Василий, ни за что…

Баюн даже всплакнул бы от жалости к себе, но любопытство пересилило. И он сквозь щель корзины выглянул наружу.

Главным во двор выпячивался терем. Или хоромы. Высокие, из неохватных бревен. Пять окошек в кружеве ставенок и наличников находились на высоте двух человеческих ростов.

Иногда под хоромами раздавалось копошение и выглядывала когтистая куриная лапа. И остро и кисло воняло куриным пометом.

Конечно, в хоромы баюна не пустили.

Для проживания определили тот самый пустой, утоптанный двор — взлетную площадку для метел. Без разговоров приковали цепью к толстенному, глубоко врытому в землю столбу — на столбе были отметины от цепи и кровь. Рядом оставили миску с костями и миску с водой. Живи как знаешь. Хоть накручивай тяжеленную цепь на столб, хоть раскручивай, хоть ходи по ней — все одно сказка страшная. Других не написали.

Еще можно плакать и петь — только шепотом. Споешь громче — в окно добротного терема полетит сапог с железной оковкой по носу и набойками, оставит в шерсти на боку подпалины, вонь горящего волоса и лютую боль.

Раны заживали почти сразу, но шерсть оставалась плешивой, и больно было жесть как.

Василий старался не конфликтовать. И истерики бабкиной помощницы Гули Гулишны выслушивал терпеливо, подобрав под себя передние лапы и покаянно свесив башку.

— Навязался аспид, — гуторила девка, шмякая под нос баюну миску с остатками каши, рыбными костями и прочей всякой дрянью. — Мало мне клети мести, баню топить, мокриц ейных и жаб мыть. Тебя еще, проглота, обихаживай. Сидишь тут кум королю песенки мурлычешь, а вся работа на мне!

Пока старуха не видела, Гулишна даже пыталась оттоптать Василию хвост, но Яга заметила, и непотребства прекратились. Даже еда получше стала, хотя, Василий все одно был уверен, в этом доме лучше свиней кормят, чем его.

И крыши над головой никакой. (Спасибо, хоть дождя в этом мертвом лесу тоже нет.) И цепь с ошейником всю шею стерла, и хвост по грязи волочится… А… грязи тоже нет. Утоптанная до каменной звонкости земля. И песка немного. Ровно нужду справить и прикопать, зайдя за столб, чтобы хоть так создать видимость уединения.

Сидеть на цепи гордому Василию было обидно, противно, мерзко. И быть у всех на виду в этом своем положении. И даже не быть в состоянии хотя бы Гулишне рассказать, что он не кот.

Вот и торчал, и пялился по сторонам, изучая временное свое пристанище.

По углам обширного, как стадион, двора имелись в изобилии хозяйственные постройки с продухами: из таких же могучих бревен, что и терем, и с воротами, которые не пробьешь тараном. И стояли кучерявые от резьбы беседки. Там парни подозрительного облика в кафтанах и заломленных шапках играли на деньги в азартные игры с гостями, коих было тут немереное количество.

Гости были непростого рода. Все больше одетые по-богатому, в рытом бархате, изукрашенном самоцветными каменьями и золотой канителью, в сафьяновых сапогах с загнутыми носами, с высокими золочеными воротниками-козырями и меховыми шапками: бобровыми, собольими, куньими и неведомых зверушек.

От предложения Гулишны проигравших съесть баюн пришел в ужас. Это во-первых, из драгоценной одежи таких вытереби и вытряси, а он когтями и простую рыбку очистить не смог. Ну и вообще, он что, людоед какой-то?

Нет, такого не может быть!

Это он наклюкался вчера на корпоративе до синих ежей и заснул, и снится ему теперь всякая сказочная муть. Надо глаза пошире распахнуть — тогда проснется! Но кошачьи глаза и так едва не вываливались из орбит, а сон и не думал заканчиваться.

От нервов Василий стал вылизываться, начиная с задней правой ноги и закончив мордочкой. Тут приходилось облизывать переднюю лапу и умываться ею, протирать глаза, баки и за ушами. Потом еще когтями шерсть расчесал. Полегчало.

Убедить себя, что многие попаданцы так вот отчаянно начинают, а потом становятся боярами и даже императорами, Василий не смог. Да и бабка Яга не дала. Оказалось, на сардельку она его заманивала не просто так.

Солнце уже висело, набрякая кровью, на острых верхушках окружающих двор осин, когда цепь сменили на кожаный поводок. А у носа баюна заболталась половинка сардельки на веревочке. Василий гордо отвернулся всей тушей.

— Ты мордой-то не крути, — прошамкала бабка. — Слушай сюда.

И что поделать? Василию пришлось себе признаться, что трус. Что всего боится. Бабку с метлой боится, и что останется голодным, боится. И щучьих голов с зубами. А о том, чтобы есть неприготовленную рыбу или мышей — да его от одной мысли выворачивало!

И он, беспросветный трус, за половинку сардельки в день вместе с бабкой и ее подельником обкрадывал чужие богатые дома. Стал домушником. Фу, какой стыд!

Схема была проста, как с куста.

Тушку Василия подбрасывали на порог, он умильно мурлыкал. Его впускали. Котиков любят все. Котикам доверяют. А он запевал несчастных обитателей на долгий сон. И пока они спали, бабка с подельниками выносила из дома все ценное. А вернее, все, что не приколочено. Иногда даже какие-то особенные артефакты, как баюн понял из разговоров. Василия воры не стеснялись.

Могли и в форточку запихнуть, если хозяева не открывали. Всю шерсть на боках не сожгли, так стерли.

Утром Василий получал в награду вторую половину сардельки и с урчанием жрал, бурчанием живота и утробными звуками заглушая все более острые муки совести.

Обнесли несколько домов. (Василию было противно, но что он мог сделать?)

И скололись на царевне.

Представьте, лес, непроходимый, темный. Ночь ворочает тучами и облаками. Ни луны, ни звездочки. Болотом пахнет. И по ночной дороге посреди леса этого, чащобы дремучей, летит запряженная дюжиной вороных карета. И ни корни, протянутые через дорогу, ни буераки ей не указ. Неслась-неслась и на перекрестке остановилась. Кучер остался сидеть на козлах. Лакеи, как зомби, продолжали стоять на запятках, и подножки никто не спускал. Но дверца отворилась настежь, и какая-то баба в широких юбках выплеснула на дорогу одно деревянное ведро, а после второе.

Тут бабка пнула Василия ногой. И он, распластавшись в шикарном прыжке, сбил бабу с пустыми ведрами с ног, когда она уже собиралась закрыть дверцу. Баба бранилась. Баюн вылизывался, сидя у нее на широкой груди. А царевна с мягкого, крытого фряжским ковром сиденья заливалась смехом, как колокольчик.

— Он меня рассмешил! За него замуж выйду!

Баба опешила и больше не издала ни звука. Только ведра гремели, перекатываясь с ней рядом.

Василий залез к царевне на колени и запел. Но тут карета рванулась с места, как курьерский поезд. Баюн прикусил язык и взвыл от боли. А царевна, уже почитай убаюканная, тюкнулась головой с пышной прической и короной о заднюю стенку и зарыдала.

Ну вот как, скажите, петь, когда на тебя градом валятся жемчуга?

Выкинули Василия в каретные двери самым безжалостным образом. За шкирку раскачали и выбросили. Мамка-нянька с тяжеленными ведрами управлялась, что ей какой-то кот.

Глава 3

— Скотина ты трусливая бесполезная! Не баюн — недоразумение сплошное, — бранилась бабка. Но бизнес-идей у нее было, как на собаке блох.

Лес вокруг бабкиных хором был мертвый, а дорога, проходящая под стенами подворья — очень даже живой.

Шлялись по ней пешие и конные, царевичи, ищущие жен, купцы за богатством, испытывающие себя богатыри… Калики перехожие, звери рыскучие, птицы летучие, чуды-юды и вовсе уж фрики с гусем подмышкой или коровой на привязи.

Шастали туда и обратно, причем, обратно поток был пожиже, но тоже был.

Их даже указательный камень не смущал с угрозами потерять коня или жениться! Тем более что он весь покрылся мхом от древности, полностью скрывающим черты и резы. Да и далеко не все проходящие были грамотны.

Яга активным трафиком пользовалась в своих целях. Подрабатывала вещуньей, давала за деньги советы противоборствующим сторонам — похожие донельзя и вполне обтекаемые, чтобы избежать претензий от проигравшего. Гадала — за очень большие деньги — на засаленных картах и ромашках, сдавала терем на сутки, конюшни для транспорта… Купала гостей в бане, кормила обедами, занималась контрабандой артефактов… Ее давно могли бы посадить, как утверждала Гулишна, лет на сто за незаконную предпринимательскую деятельность, но поскольку бабка корешилась с местным нобилитетом, ей что угодно сходило с рук.

Вот и сейчас Яга, сидя на подоконнике распахнутого окна и вышивая на пяльцах, без стеснения делилась с чернавцем своим планом по организации гладиаторских боев. С тем самым чернавцем, что помог ей с транспортировкой плененного Василия.

Чернавец, кстати, не выпячивался. Голову всегда прятал под капюшон, руки в перчатки, кутался в плащ, точно мерз хронически. И шипел гадюкой. Шпионская личность, одним словом.

Баюн, дрожа от злости, яростно точил когти о столб, задевая лязгающую цепь. Лязг этот укрывался за тюком топоров, которые, витая в воздухе, строили зрительские трибуны вокруг двора. Летела золотистая стружка. А над далекими воротами вилось кумачовое полотнище: «Пойди туда незнамо куда, найди то незнамо что». А пониже был прибит квадратный плакат: «Кота не кормить!»

— Пришел ко мне давеча дурачок, Андрей-стрелец, — бабка ткнула рукой в сторону кумача. — Послал его евойный царь за каким-то лядом. «Найди, грит, то не знаю что»… Козлище! Вся его царская цель — пока муж не дома, подкатить к Андрюшиной молодой жене. Ну, он ко мне и пришел. Втемяшилось бедняге в башку, что баюн — именно то, что он ищет. Но не отдавать же ему кота задаром…

Бабка неприятно захихикала.

— Организуем бой: богатырь супротив нечисти, то бишь, баюна. А это сулит нам огромные перспективы!

И она перешла к подробностям. Чернавец звучно хмыкал, теребил капюшон плаща, излагал сомнения.

— Никакого честного боя, — хмыкнула бабка. — Чистый договорняк. Слушай, ты, мешок с костями, — обратилась она к Василию, который, насколько позволяла длина цепи, завис у нее под окном и подслушивал. — Выступит против тебя мужичок в трех колпаках железных. Ты первые два раздерешь аккуратненько. Ну, можешь и мужика слегка порвать — чтобы кровища во все стороны. А на третьем сдайся. Унесет тебя мужик — убаюкай гада, деньги прихвати — и домой. А мужика можешь загрызть, — некрасиво захихикала она. — А то сильно больно досужий. Все высматривает, выпытывает…

— А он колпаки растерзает? — усомнился чернавец, поглядев на баюна. — Когти-то у него не железные!

— Кузнец, что колпаки ковал — мой человек, — убедила бабка. — Проблем не будет.

Василия начали готовить к бою еще накануне. Сперва поднесли миску с горячим супом из куриных потрохов. Распатланная девка-служанка подтолкнула ее ухватом издаля, чтобы не оказаться с баюном на длину цепи. От миски шел пар и пах так, что Василию хотелось закатить глаза и упасть в обморок от счастья. Его торчащие из-под шкуры ребра играли, как ксилофон, нос раздувался, усы трепетали, когда баюн припадал к миске голодным избитым телом и едва касался жирных пятнышек на супе кончиком языка, проверяя, не обман ли зрения. После голода, побоев, издевательств он уже не верил, что такое возможно — еда, горячая, много…

Едким странноватым запахом, забитым вонью чеснока, он пренебрег. А когда дохлебал суп до донышка и отвалился от миски, еще не понимал, что с ним происходит что-то странное, списал это на сытость после долгого, мучительного голода. Голова казалась пустой и легкой и могла, как воздушный шарик, оторвать баюна от земли — если бы не туго набитый живот. Мир кружился, и цветные пятна летали перед глазами.

Пустую миску оттащили, и бабка перелила в нее зеленый взвар из кувшина с запахом валерьянки. Василий кое-как поднялся на лапы и потянулся к миске. Цепь не пустила. Кот взорал.

Гуля Гулишна подтолкнула миску к нему:

— На те мяун-траву! Жри. Навязали на мою голову нахлебничка…

Служанка была не в духе.

Бабка пнула ее ногой.

— Сухую траву неси! И краску!

Василий стал лакать из миски, надеясь перебить стремное послевкусие от супа. Лапы расползлись, и он шмякнулся на живот.

Запах валерьянки стал гуще. Под телом захрустели корешки. Сработали инстинкты, и баюн качался и валялся в валериане и утробно выл, не понимая, что избавлен от цепи с ошейником и может просто убежать. Потом его вычесывали, красили серебрянкой и полировали когти и, прикрыв дерюжкой, оставили спать.

Если бы он мог видеть себя со стороны, если бы мог видеть! Баюн бы или гордился собой, или испугался до обморока. Впрочем, испугаться и так было от чего. Василий всегда панически боялся высоты. Он всеми лапами вцепился в массивный столб, обмотанный цепью, на котором сидел. Обвился хвостом и свесил башку, глядя презрительным прижмуренным глазом на беснующуюся внизу толпу.

Неведомая злая сила перла изнутри Василия, делая страх не таким уж безудержным. Вот сам он был реально страшен: метра два на полтора распушенного светящегося кота, такого же широкого, как занятый им столб. Опасные глаза, железные когти и презрение в желтом взгляде. Уши дергались от неприятного шума, усы топырились, готовые проткнуть всякого, кто окажется достаточно близко.

Казалось, даже столб под баюном раскачивался, хотя на деле стоял, как скала. А все бабкино зелье!

А еще шесть здоровых мужиков, напрягаясь, пуча глаза и задирая к небу багровые лица, натягивали толстенные цепи, идущие от кошачьего ошейника, всеми позами показывая, как же страшно и опасно им удерживать кота.

Тянули они равномерно, не причиняя Василию неудобства. Да и бабка шепнула на ушко, что в нужный миг ошейник распадется сам.

Выметенное пространство ристалища окружала толпа. На деревянных трибунах никто не сидел спокойно, гомонили, прыгали. Столько пышных кафтанов, воротников-козырей, холодного оружия, мохнатых шапок с аграфами, орущих ртов Василий не видел за всю свою жизнь. Хотя нет, орущих мужиков, конечно, видел — в баре и на футболе, но вот эти драгоценные уборы, каменья и прочий бархат, это бьющее по глазам богатство…

— А делаем ваши ставки, господари! А один противу семнадцати на Андрея! А кто поставит на Андрюху, тот озолотится!..

«З» зазывала выборматывал, как «х», и получалось слегка неприлично. Но на это не обращали внимания. Все пялились на гладиатора.

Букмекер или как его вздернул правую руку мужика в кафтане и трех железных колпаках, надетых, как котелки, и подвязанных ремешками под подбородок. Вместе с поднятой рукой взлетела палка, а в левой свисали щипцы. Василий зашипел и оставил несколько затесов на столбе.

Толпа заорала, засуетилась сильнее.

— Делаем ваши ставки! Помогут ли колпаки, выдюжит ли Андрей?!.. Ведь если заснет от песни кота, тот имеет право его сожрать!.. Заживо! На глазах у всех!

Василий нервно задергал хвостом. Подлая бабка о перспективе кого-то заживо жрать умолчала. Но щипцы пугали.

— Покупаем у Гули Гулишны затычки для ушей! Золотой за две! Поединок воль! Рискуете заснуть и ничего не увидеть — если будете слишком жадными!

— Начинаем, — мерзавец в черном вышел на резной балкон посередь арены и взмахнул белюсеньким кружевным платочком. Выпустил — и тот полетел, как снег, на щелястые занозистые доски под ногами. И разом стало тихо-тихо.

— Тварь, зараза! — услыхал усиленный магией шепот бабки Василий. — Режь! Пой!

Андрей в своих колпаках, уведенный к воротам ристалища, начинал подходить, наклонившись, упираясь плечом в воздух. Словно разгребая кисель. Нога заплеталась за ногу.

Не иначе бабка приколдовывает. Но за руку ее не схватишь. Мужики хотят зрелища — вот им зрелище по самые гланды.

А тебе, Васенька, концертный зал, сказал ироничный голос глубоко у него внутри. Почти посмертно. И при этом тебя никто не услышит.

— Пой!!!

Василий нервно облизнул переднюю лапу. Оцарапал когтем язык и яростно сплюнул кровь. Трибуны застонали.

Еще бы! Драки не было, а кровь уже хлещет!

Срочно надо было петь.

Василий собирался выдать лучший свой рэп, но строчки начисто вымело из головы, и он проорал единственное, что там болталось: переделку колыбельной о «сером волчке» из старой книжки под нужды моряков:

— Баю-баюшки-баю!

Не ложися на корму-у-у!

Приплывет барракуда-а!

И утащит оттуда-а!

Все силы, все сердце поэта он вложил в эти четыре строки! И они громким мявом прогремели над ристалищем, определенно усиленные магией отвратительной бабки. Василий даже сам присел и вжал кошачью башку в кошачьи плечи, пораженный происходящим. Между прочим, кровь течь перестала.

А на трибунах сразу стало тихо.

Васе торкнуло, что там разочарованы слишком кратким выступлением. И не в силах придумать что-то еще, он во весь мяв добавил к уже пропетому:

— Придет серенький волчок

И утащит кабачок!

На бабку и ее чернавца он смотреть боялся. Зато зыркнул на трибуны одним глазком. А потом широко распахнутыми обоими.

Похоже, купить затычки для ушей по золотому пара половина заезжих принцев пожабилась и теперь огребла результат, навалившись друг на друга и смачно храпя. Эти рулады дали бы фору оркестру венской оперы, ну, как Василий представлял себе этот оркестр. Вторая половина — не сэкономившие — пригнулись к собственным коленям, держась за уши и распахнув глаза и рты.

— А вот вам соник-танк! — промяукал Василий, припомнив несравненную гамалку «Дюна-2», в которую иногда играл, и опомнился: Андрей!

Врага было не сломить. Он клонился, как дуб под ураганным ветром, но полз к столбу с Василием, опираясь на клещи. Похоже, три его железных колпака сработали, как шапочка от фольги, отсекая как ментальное воздействие, так и звук. Тот еще небось и увяз в подшлемнике.

Василий с ревом отчаянья спрыгнул Андрею на голову и стал терзать колпак, как наполнитель в кошачьем туалете. Когтям за это ничего не было. А первый колпак распался, как гнилое яблоко. Собственно, он и был гнилым, импозантно выглядя только внешне.

Со вторым колпаком воющий сиреной Василий справился еще быстрее и эффектнее, срезав когтем крепящий его под подбородком ремешок и слегка оцарапав противника. Теперь заорал Андрей и даже попытался вскочить.

Зрители оживились. Акустический удар шел мимо, и теперь каждый, кто мог поднять голову, жадно пялился на Андрея и кота. Кто-то даже держал большой палец вниз — правда, кому предназначался жест «добей», определить было невозможно.

Василий, распушив хвост, из последних сил балансировал у противника на голове.

Если бы тот схватил баюна за шкирку рукой или даже рукой в перчатке, Василий бы честно признал поражение — как бабка завещала — и сдался, дал себя унести, обобрав бы после счастливого победителя. Но какая-то зараза внушила богатырю, что баюна нужно брать за шкиряк исключительно щипцами.

К подобному повороту Василий готов не был.

И оттолкнувшись от Андреевой головы, как от трамплина, пробежавшись по вельможным животам, затянутым в паволоки и рытый бархат, Василий перепрыгнул через ограду и был таков.

Погоня задержалась. Пришлось бабке разбираться с разгневанными потребителями гладиаторских боев и тем, кто не заснул, возвращать деньги за билеты.

Глава 4

Василия тряхнуло, выдрав из воспоминаний. Это Луша через низкий порожек загнала мотоцикл во двор и теперь запирала на засов ворота. Точно такие же, как были у Васиной бабушки в деревне. И щеколда на калитке могучая, железная.

А собственно, это и была деревня. Сбоку у забора были сложены бревна, предназначенные на распил, и почерневшие от дождей доски. На дворе росла травка. А на Василия пялился гусак. Баюн в ответ стал пялиться на гусака и победил в этой битве воль.

Гусак мрачно зашипел и убрался к корыту под стеной хлева. Или чего-то такого же хозяйственного. Внутри бревенчатой постройки захрюкали свиньи и могуче вздохнула корова. Василий еще успел разглядеть обломки серпов, зачем-то воткнутые над воротами в хлев. И тут Луша облапила его и понесла вперед.

По обе стороны от утоптанной тропинки были гряды. Василий с легкостью опознал растущие на них морковку, картошку и помидоры. Не зря когда-то всей душой отдавался компьютерным приложениям-фермам.

Но росло там и нечто несусветное. Тонкий стебелек с золотистыми и серебристыми листьями. Растение казалось инопланетным. Когда стебелек покачивался, листья тоненько звенели.

Впрочем, возможно, это от нервов звенело в ушах Василия.

На грядке вокруг саженца возился старичок-с-локоток с лопаткой и грабельками. Ну правда: когда Василий был еще человеком, дедусь с трудом достал бы ему до колена, и то встав на цыпочки.

Рядом стояла лейка.

Длинная седеющая борода коротышки была трижды обернута вокруг горла и закинута за плечо. А загорелые лысина и согнутая спина блестели от пота. Руки и босые ноги старичка были перемазаны в земле.

Учуяв кошачий дух, старичок-с-локоток резко обернулся, уронив инструменты.

— Никаких котов! — завопил он, загораживая росток распахнутыми руками и тщедушным тельцем. — Лушка!

— Он баюн!

Пока они препирались, кот шагнул, чтобы рассмотреть саженец поближе.

Старичку-с-локоток это очень не понравилось. Нет, сам он не делал лишних телодвижений и опасные орудия сельскохозяйственного труда не подбирал. Просто распустил бороду.

Борода, изгибаясь, зловеще подбиралась к Васькиным ногам. Кот привычно метнулся под Лушины юбки, прижался к берцу, скукожился и задрожал. Луша, к ее чести, после толчка на ногах устояла.

— Севериныч! Не пугай зверя.

Она опустила голову к левому плечу, а руки решительно уперла в бока.

Василий, конечно, этого не видел, но дотумкал. А потом, понимая, что кара откладывается, и вовсе высунул наружу бархатный нос.

— Коты огороды портят! — пробухтел опасный старикан. — Хуже кота только собака. И крот…

— И медведка, — подхватила Луша.

— Почему медведка?

— Потому что вредная. Она картошку жрет.

— Лушка! Не дер-зи! Ладно… — судя по тону, старичок-с-локоток сменил гнев на милость. — Давай в самоуправу. Ощупаем, осмотрим твоего баюна. И будем на довольствие ставить.

И отряхнув руки — деревцо зазвенело в унисон, — широкими босыми ступнями затопал по тропинке между грядками к дому впереди. Был дом этот тоже бревенчатый и с резными ставенками, но вовсе не такой пухлый терем, как в мертвом лесу. Обычная одноэтажная хата-пятистенка. Почему пяти? А потому что кроме четырех наружных стен была и внутренняя — отделявшая сени с сусеками для зерна и картофеля от жилой половины.

Но на крашеное, застеленное половичком крылечко дедусь карабкаться сразу не стал. Остановился у рукомойника, приколоченного к углу дома.

— На руки мне слей! — пробурчал.

— Я лучше тебя подниму.

— Не страми меня, Лушка, — старичок сердито глянул исподлобья, нахмурив кустистые седые брови. — Сказал «слей» — значит, слей.

Пока Луша помогала Северинычу умываться, баюн поднял глаза, озирая дом. Щелястые бревна, над дырочками которых сыто звенели пчелы… Легкую занавеску, болтающуюся в растворенных дверях. Наличники с резьбой и яркие подсолнухи и маки, нарисованные на ставенках. И большую вывеску над ушаком.

На ней было косо нашкрябано: «Самоуправа».

Севериныч с Лушей переглянулись. Старичок встряхнул умытыми ладонями-лопатами. Полетели брызги. Василий, на которого попало, отскочил в лопухи.

— Так что, он читать могет?

— Да не-е… — Луша подняла к васильковому небу васильковые глаза. — Видимо, за ласточками следит. Смотри, сколько разлеталось. Да низко…

Василий заинтересованно взглянул на небо. Ласточки там так и вились. Деревенские, с раздвоенными хвостиками, белыми грудками и красными колечками на шейках. Пищали, ловя мошку.

— Да не, — выдохнул старичок-с-локоток, принимаясь мыть ноги в тазу, поставленном у крыльца. — Поясница у меня не ломит. А всегда ломит на дождь. А если самоуправе удивляешься, — пояснил он Василию, — так мы сами собой и правим. Бояр с царями над нами нет.

И приказал Луше:

— Помой ему лапы и заноси.

Василий покорился судьбе. Ясно было, что мытья лап ему не избежать. Этот самый Севериныч просто повернут был на чистоте.

Луша выплеснула таз, налила в него свежей воды и обстоятельно вымыла лапы Василию. Пообещала в утешение:

— Ничего, мы тебе после сапоги справим.

Вытерла лапы полотенцем и внесла баюна в дом. А верней, в контору. Судя по виду и запаху, это было настоящее присутственное место.

В конторе пахло пылью. Солнце согревало пузатый деревянный диван, обитый кожей дерматина. Стреляло лучами, отразившимися от вделанного в гребень спинки прямоугольного зеркала.

Сбоку от дивана была беленая печь. Пол — земляной, утоптанный и звонкий, без единой соринки. За печью в углу веник аж приплясывал, готовый рвануться подметать. Василий даже глаза на минуту зажмурил от изумления. И башкой потряс. Нет, показалось. Веник как веник, полынный, судя по запаху, и стоит себе спокойно.

Слева от двери еще один рукомойник: такая емкость, накрытая крышкой и с носиком. Если надавить снизу, то носик уходит внутрь, и из дырки льется вода. Под рукомойником деревянная дежка с ушками. Справа деревянная вешалка на стене. На плоской полке лежит фуражка, как у Луши. И на деревянном гвозде висит фуражка. А еще пара плащей-пыльников. А под вешалкой стоят лапти и сложившиеся напополам болотные сапоги.

Но самым главным в конторе все же был стол. Прямоугольный, размером с небольшое футбольное поле и крытый зеленым сукном, стол занимал весь простенок от боковых окон и аж до печки. В два окна позади него между легкими занавесками на веревочках, заслоняющими окна до половины, лезли пыльные ветки калины и сирени. Листья шелестели, солнце пригревало, радостно щебетали ласточки.

На столе все было в идеальном порядке. Малахитовый старинный чернильный прибор, тяжеленный даже на вид. Запусти чернильницей в черта — в нем дыра получится. Цветные картонные папки с тесемками ровно сложены по обе стороны. Сбоку чистая желтоватая бумага с гербом. И большая круглая печать.

А за столом в простенке стоял не стул, а целый трон. Деревянный, с поручнями, с прорезной готической спинкой, похожей на замок. И на замке этом висел миниатюрный китель с золотыми пуговицами, а на сиденье возвышалась гора из вышитых думок.

Как мужичок-с-локоток вскарабкался на нее, Василий приметить не успел. Вылизывал зудящие от воды лапы. Он бы и пострадавшую гордость вылизал, чтобы успокоить, будь та материальной.

А Севериныч, похоже, троном с подушечной горой пользоваться привык. Поерзал на ней, обрядился в мундир, разгладив каждую складочку, и подался вперед, упираясь о столешницу локтями. И вид у него стал чинный донельзя.

Увидев, как пялится на него Василий, самоуправец поплевал на ладони и пригладил лохмы.

— Луша! Докладывай!

Луша коротко и дельно изложила обстоятельства встречи с баюном.

— Этот тот, что у нас по сводкам проходит? Гм… Давай на стол его.

Бумаги, папки и чернильный прибор мистическим образом поднялись в воздух и перелетели на полку с другими папками и пергаментными свитками. А на стол поверх зеленого сукна расстелилась, прилетев не пойми откуда, крахмальная простыня.

Василий громко икал, глядя на эти безобразия, и пучил глаза. Он думал, что и на стол взлетит волшебством, но Луша взяла кота в охапку и взгромоздила пред светлые очи своего, как понял баюн, начальства.

— По мундиру щеткой пройдись, — распорядился Севериныч. — Вся в шерсти вон.

И протянул руку, чтобы почесать за ухом кота. Василий шарахнулся, едва не свалившись на пол.

— От шустрый! — восхитился коротышка в мундире, но больше прикасаться не пробовал. — Если ты Баюн — то спой.

— Мрау-у-у…

Луша, оставив мундир висеть в воздухе, а щетку — его чистить, сняла с гвоздика и повязала Ваське на шею криво связанный крючком зеленый шарф.

— Вяжешь ты еще хуже, чем преступления раскрываешь! — глянув неодобрительно, высказался Севериныч.

— Неправда ваша! — отозвалась Луша звонко.

— Погоди шарфы на него вязать. Искупать надо. От блох обработать. И мазью бока и лапы смазать. Смотри, тут плешь вроде…

Он повел пальцем, и шерсть на боку Василия сама собой приподнялась. Мундир в воздухе тряхнул рукавами, щетка замерла. Точно присматриваясь к баюновым шрамам.

— Пусть обвыкнется сперва. Он же боится…

— Жалостливая ты. А мне плешивые да больные сотрудники не нужны.

— Так мы его берем? Берем?!

В конторе и так было ярко от солнца, а тут и вовсе поярчело — так обрадовалась девушка. Она сильными руками приподняла Севериныча и чмокнула в щеку. Старичок-с-локоток побагровел и нервно подергал бороду, обмотавшую шею.

— Ладно, купаться его на речку отведешь, — покрутился, утаптывая свои подушки. — Но средством от блох обработаешь! И шрамы мазью тоже.

— А ты, — покивал он корявым пальцем Василию. — Слушай сюды. Я доможил…

Василий лупнул глазищами.

— Ну, домовой, — перевел старичок и вздохнул: от темнота. — И здешний вертлюжинский староста. Поклон Северинович меня зовут.

— Баклан он, — хихикнула Луша, прикрывая рот ладошкой. — Птичка такая иностранная.

Севериныч глянул на подчиненную, но браниться не стал. Не хотел реноме уронить, должно быть.

— Поклон Северинович. Наиглавнейший твой начальник. А вот это — девица Лушка, Лукерья Авдеевна, участковый детектив второго класса с нумером 13. Нумер на форменной фуражке обязан совпадать с тем, что на груди и на служебном транспорте, — потыкал он корявым пальцем в нужное. — А ты, баюн, будешь придан ей в официальные помощники. С нумером 13 бис.

Севериныч подманил к себе перо.

— А погост Вертлюжино с соседними деревеньками наш участок и есть. Внял?

Василий и хотел бы, да не мог ответить. И сотни вопросов вертелись у него на языке и кололись. Что это за место такое? И как тут работает магия? И почему вообще? И как ему снова стать человеком? И если тут магия есть, то зачем тут участковые?

Он опять едва со стола не слетел от напряжения.

— Тебя как звать? Молчишь? Ну ладно, запишем Василием, — объявил Севериныч.

И подмигнул. Словно пролистал попаданцу мозги и знал всю его подноготную.

— Так, лежи смирно и ровно, и хвост вытяни — измерять тебя будем. Луша, придержи его за шкирку, чтобы не баловал!

— Он не будет, — синеглазка нежно почесала Василия под подбородком. Он заурчал, не зная, обижаться, что она так панибратски почесывает незнакомого мужчину, или уплощиться от счастья.

А Севериныч вытянул из воздуха линейку размером со стол и уложив рядом с баюном, зашлепал губами, словно так помогая себе производить в уме вычисления. Что-то записал на листе бумаги, и повторил измерения рукой, растянув большой и указательный пальцы на максимум. Снова записал.

— Так, семь пядей. Не во лбу, конечно, а от ушей до хвоста. Но для баюна вполне подходящий размер. Тем более молодой, еще вырастет. А весу в нем…

Василий неожиданно для себя оказался не на столе, а свернувшимся в клубок в плоской чашке старинных тяжелых весов. Такие случались разве что в музее торговли или в исторических фильмах. Где похожие на лебедей красные стрелки на могучем основании должны были поцеловаться, когда на вторую чашку укладывали гири, соответствующие массе товара.

Чаша с Василием ушла вниз. Но когда староста самоуправы стал вытаскивать прямо из воздуха и класть на вторую тяжелые гири почерневшего железа — легонько пошла кверху. И уравновесилась самой маленькой гирькой — граммов на пятьдесят.

— Весу в нем… — Севериныч сощурился, — тридцать два фунта с четвертью. Маловато будет. Похоже, голодом его морили. Луша! Обеспечь сотруднику усиленное питание!

— Ага.

— Шерсть палевая с черными полосами. Нет, черная с палевыми. Глаза зеленые. И характерный шрам от ожога на правом боку. И мазь прихвати в аптечке живительную! Бедолага, — Севериныч все же почесал Василия за дернувшимся ухом. — Пришлось тебе хлебнуть.

Баюн едва не расплакался от жалости к себе. И не заметил, как коварный старикашка-с-локоток пришлепнул ему печать к хвосту. Ту самую, большую, круглую. И напялил вонючий ошейник с медалькой.

Василий взвился. Василий заорал.

— Сидеть! Нешто не понимаешь, что тебе, как сотруднику, бляха с нумером полагается? И ошейник антиблошиный и антиклещевой?

Но печать, печать на хвосте? Основание хвоста чесалось и свербело.

Василий стал яростно плеваться и вылизываться.

— Может, он проголодался?

— Да и правда, затянул я что-то, — покаялся вертлюжинский староста, пряча в папочку заполненные документы. — Снимай его, Луша, со стола да кормить веди. Запечатляй. Должен у него быть один хозяин.

Василий возмущенно мяукнул. А Луша резко сказала:

— У котов хозяев нет.

Севериныч соскользнул со своих подушек, выскочил из-под стола и подпрыгнул, заглядывая девушке в лицо:

— Зато ты за него теперь полную ответственность несешь. А то как я миру объясню, что мы взяли на довольствие э-э… преступный элемент?

Тут возразить было нечего.

Глава 5

Луша сняла с гвоздика ключ и отперла дверь в горницу. Если контора была унылой, как баклажан, то здесь девушка-полицейский устроила все по своему хотению. Ну или ее начальство. Есть же тысячелетние каноны по обустройству девичьих горниц. Даже если они на первом этаже.

Во-первых, печка. Она вылезала беленым боком из стены, занимая едва ли не треть помещения. Вторую треть занимала двуспальная кровать с купеческим набором подушек под ажурной накидкой.

Поддувала печки были закрыты чугунными дверцами с узорами из цветов и листьев. Под самой трубой имелись три печурки-вдавлины, в которых держали то, что надо держать в тепле. Или можно было быстро что-то мелкое высушить.

Василий чихнул от резкого запаха трав. Их пучки висели на отполированной жерди у печной трубы рядом с просторными холщовыми штанами на лямках. Луша быстро сгребла штаны и кинула в узкий гардероб. Баюн успел заметить в нем несколько платьев под кисеей и парадный белый полицейский мундир с серебряными гербовыми пуговицами.

Дверь гардероба неприятно заскрипела петлями и закрылась.

Василий, томимый любопытством, медленно двинулся по домотканым полосатым половичкам. Их согрело падающее в окошки солнце, и ступать бархатными подушечками лап было приятно. Как и по белому, ошкуренному, но некрашеному полу из широких досок.

— Освоился, ты глянь… — усмехнулся Севериныч, который все никак не хотел отстать и то ли прошлепал за ними следом, то ли материализовался прямо из воздуха, как и положено домовому.

Сперва все пялился, как сова, поесть не давал спокойно, и теперь на хвосте висит.

Василий с разгону вспрыгнул на столешницу под ростовым зеркалом в резной деревянной раме и уставился на себя, насколько же хорош в кошачьем облике. И что ему какой-то Севериныч…

— Ты куда полез? — схватила баюна за шкирку Луша. — Это не зеркало. Это рабочий инструмент.

Василий фыркнул. Знаем мы эти инструменты! Хотя правда, на столешнице ни одного флакона, ни даже щетки для волос. Вот у Зинки…

— И когти о него точить не вздумай. Да, когти…

Луша привела баюна к неошкуренному столбику, подпирающему поветь с дровами. Сильными руками схватила за лапы и несколько раз провела ими по коре. Василий, инстинктивно выпустивший когти, понял, как же это приятно!

Соседский барсик вот так же точил их о мебель, чтобы не торчали из подушечек и не ранили. Кошкам маникюрных ножниц не выдают.

Василий заурчал.

— Вот и молодец. Вот и умница.

Луша почесала баюна за ухом, и он аж уплощился от удовольствия.

— Зеркало мы включаем, когда начальство приезжает. Вот приедет Лучезар Аспидович…

И почему это у начальства всегда такие противные имена?

— На речку его своди, — подал голос Севериныч с крыльца. — И вымой как следует. Полотенце тебе сейчас вынесу.

Вся млеющая в зное деревенская улица, пропахшая спорышем и золототысячником, извертелась, выкручивая головы. И бабки на завалинках, и малявки, и окашивающие межи мужики, и тетки, трындящие у колодца, пока вниз на очепе ползет тяжелое ведро… все и каждый смог налюбоваться, как мимо идет, направляясь к речке, красивая девушка в форме. А рядом с ней гордо выступает на шлейке огромный величественный кот.

Следом же бежали ребятишки.

Кот вертел башкой. И, как ему казалось, незаметно поглядывал на небо. Ждал погони. Но небо было прозрачным и синим, как и положено небу в середине августа. И пустым. Исключая ласточек и похожие на пухлых овечек облачка.

Лепота, зной, жужжание насекомых. Василий дернул ухом.

Подбегало не насекомое.

По утоптанной тропинке неслась к ним босая мелкая девушка, закутанная в густую рыбацкую сеть. Похоже, она только что выкупалась, как была, не раздеваясь. Хотя эту сеть платьем или даже сорочкой счесть было сложно.

Василий задумался, одежда это или все-таки нет, и стеснительно потупился. Но нет-нет да и взглядывал одним глазком, чтобы составить полный образ. Незнакомка была вертлявой, худой, с отдающим в зелень загаром. Но больше всего баюна поразила копна на ее голове. Прямо стог не то травы, не то водорослей, сочного темно-зеленого цвета. Да еще утыканный кубышками, торчащими без складу и ладу. С кубышек на гладкое девичье личико капала вода, но странная красотка этого словно не замечала. Моргала глазищами и шлепала пышными, точно накачанными силиконом, губками.

— А потом на меня станут говорить! — налетела она на Лушу. — А это не я!!!

Целый водопад воды обрушился на Василия. Он выдернул шлейку. Отскочил, яростно отряхиваясь.

— Мавка! Не части!

— А я купалась! А она вылезла!

Мавка толканула Лушу мокрыми ладонями, оставив пятна на форме.

— Кобылица Яги. Бежим!

Баюн аж вздыбил шерсть, но поминать свой плен было некогда.

Они мчались по пересеченной местности, примерно такой, из-за которой Василий утром свалился в овраг. Луша неслась, подняв юбки и перепрыгивая через грязные лужи в глинистых берегах. Только плюхи летели. Баюн едва увернуться успевал.

Мавка их опередила. Бежала легко, стремительно. Только руки и ноги мелькали да вилась рыбачья сеть.

А у Василия дыхалка закончилась быстро. Он же не гепард! Ему бы мышей ловить в засаде, а не летать по кустам и лужам, цепляя на шерсть что придется. Он перемазался так, что готов был немедленно присесть на дороге и начать вылизываться, приводя себя в адекватный вид.

Но вдруг оказалось, что никакой дороги и не видно. Что вокруг глухо и влажно, точно мир завернули в мокрое одеяло. И только мечутся густые белые пряди тумана, норовят обвить ноги и хвост, поднимаются выше головы. И вязнут все звуки. Слышно только падение глухих тяжелых капель — или влажное шмяканье копыт по сырой земле?

Крики:

— Отпусти! Отпусти!

И детский плач.

Луша возникла рядом совершенно внезапно. Василий скорей ощутил ее присутствие, чем увидел. Ну разве что ноги, заляпанные глиной до колен. Похоже, она несколько раз упала по дороге.

Луша загородила зловещему туману путь, распахнув руки :

— Отпусти мальца!

В ответ послышалось вроде как насмешливое ржание. И померещились в тумане снежные копыта, готовые обрушиться на голову отчаянному, но не слишком умному храбрецу. Вот только горящей избы не хватало.

И тут баюн услыхал решительный голос:

— Вася! Пой!!!

— Придет серенький волчок

И утащит кабачок! — провыл Василий свое коронное.

Ничего умнее ему в тот миг в голову не пришло. Но глупая колыбельная сработала!

Туман перестал клубиться и застыл странной фигурой огромного коня, на спине которого, вцепившись в гриву, сжался мальчонка в широкой рубахе и тихонько попискивал. Похоже, заряд колдовской колыбельной весь ушел в коня — тот, заснув стоя, громко храпел, выдувая белые морозные облака.

— Вот! — потыкала в него пальцем русалка. — Кобылица Яги. Говорила я мальцу — не упасешь! А он: мамке, мол, платок справить хочу. И пусть на нас не думают! Это не мы!

Лушка на радостях обхватила баюна и тискала почем зря: теплого, мягонького, с шелковистой шерстью — и ужасно грязного, в паутине, сухих листьях и плюхах грязи:

— Ай молодец! Такую тварь усмирил!

Василий уже собирался сопротивляться всерьез, выбираясь из девичьих жарких объятий — все же он не какой-то там кот, да и с простыми котами так вести себя негоже!

Но Луша выпустила его и сняла мальчонку с конской спины. Отдала рыдающей матери, прибежавшей следом. Василий думал, как же детектив поступит с кобылицей. Накинет какую-нибудь уздечку особенную, отведет в тюремную конюшню? Но туманная тварь ничего такого проделать не дала. Пока радостные горожане обнимали спасенного ребенка и русалку — кобылица размякла и утекла туманом в реку, оставив иней на траве. Пара камней и веток в него все же полетела — вот и все общественное порицание.

— Не горюй, — Луша наклонилась к баюну. — Больше она наших детей не станет заманивать и топить. Развалилось ее колдовство.

Василий надеялся, что Луша права. Тем более что иней сразу и растаял, засеребрилась роса.

За то время, что они провели в тумане, солнце успело почти зайти, а над рекой, над окаймляющими ее ольхами, ветлами и ракитами карабкалась в синеющее небо молочно-розовая луна. Василий пялился на нее. А детектив второго класса бережно счищала с баюна все, что он умудрился нацеплять на шкуру во время отчаянного рывка.

Заодно ощупывала лапы и ребра, проверяя, не повредил ли чего. Василий застеснявшись покраснел, но под шерстью этого не было заметно.

А Луша достала мазь, чтобы смазать проплешину на его правом боку. Покрутила головой:

— Нет, это никуда не годится.

И пока баюн чихал от свежего травяного запаха мази на подорожнике и яростно слизывал ту с себя, пошептала что-то Мавке на ухо. Русалка с плеском нырнула в воду.

Вернулась она не то с сестрами, не то с подружками — по крайней мере, все девицы были тоже замотаны в сети и украшены водяными лилиями и кувшинками. И шевелюры у каждой зеленые, как на подбор.

Дать деру или защищаться баюн не успел.

Свершилось купание полосатого кота.

Русалки оказались бесстрашными и наглыми. Как Василий ни пробовал шипеть и царапаться, как грозно ни лупил по бокам хвостом и ни скалил зубы, ухватили за шерсть в много-много пальцев, захихикали и поволокли. Казалось, речные девицы состоят вообще из одних пальцев и хихиканья. И сияющей кожи, светящейся под молочной луной так ярко, что он зажмурился.

Теплая речная вода приняла баюна в объятия нежно-нежно, и все равно он испугался, стал вырываться и едва не захлебнулся, широко открыв для ора пасть. Его приподняли и поддержали в десяток рук. Кто оглаживал, кто чесал за ухом, кто держал за шкирку, так что Василий стал вялым и не вырывался, пока его терли мыльным корнем. Намыливали, отжимали сверху бородатую губку, выплескивая воду каскадом.

Баюн только жалобно попискивал. А когда русалки закончили и отстали, он нащупал дно и во все лапы метнулся из воды. Прыгнул Луше на грудь, повалил и заорал.

Громкий жалобный мяв его пронесся над рекой. Должно быть, окончательно распугивая всех водяных кобылиц. Даже туман сильней прижался к воде и неопрятными прядями повис на ракитовых кустах.

— Ты что! — возмутилась Луша, заворачивая баюна в полотенце. — Мне теперь мокрой домой идти?!

Можно подумать, глина на юбке — это ерунда, это не считается.

Русалки хихикали и махали руками.

Баюн первым метнулся от реки по знакомой тропке к дому. И Яги с ее чернавцем больше не высматривал и не боялся. А все думал о своем кошачьем достоинстве, которое этим наглым купанием было уронено дониже пола.

Шерсть свисала сосульками, баюн стал меньше вдвое, и с него при беге все еще капала вода.

— В дом с немытыми лапами не лезь! Севериныч нас убьет!

Луша догнала Василия и ровно дыша, побежала рядом. Смотреть на нее было приятно.

Но чтобы показать, что все еще обижен и возмущен ее коварством, баюн широко зевнул и отвернулся.

Дома Василий, показывая характер, налакался воды из миски для мытья ног, сожрал пшенную кашу со шкварками, что Луша вынула для него из печки, и растерзал корзину, приготовленную ему для сна. Большую такую корзину, уютную. Туда была положена мягкая подушка в пестрой наволочке, набитая сеном, и алое атласное одеяло. Просто прекрасное ложе. Но корзина!

Нет, на самом деле баюн понимал, что мстить надо вредной бабке и ее подельнику. И что корзина — просто символ унижения и страданий, им перенесенных. Но удержаться не смог.

Потом схватил подушку зубами за уголок и утащил в самый дальний угол под кроватью, куда враги уж точно не доберутся без шума и пыли. И затихарился там.

Оказалось, староста самоуправы стоял на пороге и за эпической битвой с ивовым прутяным изделием наблюдал. И хихикал про себя.

— А я говорил… — Севериныч довольно огладил бороду. — Баюн — это не какая-то там кукла. Дескать, «куколка, покушай, моего горя послушай…», а она тебе победу соорудит и жениха впридачу. К коту особенный подход требуется.

Вообще-то ничего он не говорил подобного. Это Луша сказала, что у кота не может быть хозяина.

— Не нужен мне ваш жених, — хмуро сощурилась Луша. — Ни впридачу, ни вообще. Доброй ночи!

Сказано было таким тоном, что будь девушка ведьмой — ночь для большого начальства оказалась бы очень недоброй.

Пряталась за всем этим какая-то тайна.

Севериныч ушел. А Василий плотней забился под кровать, слушая, как та скрипит над ним, когда девушка ворочается, и как шуршат перины. Наконец утомленная Луша заснула.

А Василий не мог. Луна светила в горницу поверх занавески. В городе она из-за фонарей никогда не была такой яркой. А на душе у баюна кошки скребли, как бы странно это ни звучало.

Вроде он обрел дом, и еду не за преступления, и даже чин… Или должность? Или чин? И все равно… Тоска навалилась такая, что хотелось плюхнуться на пол и помереть. Но из-за анатомии он даже голову лапами обхватить не мог, ну разве что лежа. А так приходилось сидеть, опираясь на три ноги и хвост, а четвертую прижимать к очам жестом фейспалма.

Депрессия, страдания. Он так проживет всю жизнь в этом, как его, Вертлюжине, и помрет котом, и никто об этом не узнает. Что он человек! А его чувства… может он засунуть эти чувства туда, откуда пышной пальмой прорастает хвост.

Сколько ни уговаривай себя: «Это сон, это просто сон…» — фиг проснешься.

Глава 6

Разбудил Василия петух.

Он кудахтал, вышагивая по подоконнику растворенного окна. Маршировал, выкидывая вперед когтистые желтые лапы со шпорами. Тряс шелковой бородушкой и многоцветным хвостом. И с любопытством взирал на Василия то левым глазом, то правым.

И убедившись, что тот проснулся, выпрыгнул в окно.

Василий полез следом. И завис пузом на подоконнике, хотя до земли было всего ничего. Широко зевнул.

Утро было прохладным, бодрящим и солнечным, как и положено августовскому утру в деревне. Луша перебирала голубой мотоцикл. Золотистый августовский туман, рассеиваясь, медленно убредал со двора. Начинало пригревать солнце.

Холимый саженец Севериныча в огороде вырос на полголовы и радостно звенел серебряными и золотыми листьями. Помидоры не звенели, зато плоды на них округлились и призывно пламенели, подсказывая, что их пора сорвать.

Василий почувствовал, что живот подвело от голода, и вернулся к мискам на кухне. Вчерашняя каша заветрилась. И он вспрыгнул на припечек, чтобы проинспектировать горшки. И разумеется, своротил.

На грохот прибежали все: Севериныч, Луша и петух. Кочет первым же делом стал клевать из Васиной миски. А детектив и староста устраняли безобразие.

— А мужчину первым делом накормить надобно! — назидательно ворчал доможил. — А не за технику свою с утра хвататься. Тем более что она и так на ходу.

Луша громко фыркнула и наложила баюну еды. Неплохой был борщик, Василий оценил.

Севериныч ушел сквозь стену. Прокричал:

— Луша-а! Зайди после завтрака в самоуправу!

— Угу, — она повозила в тарелке ложкой, расписанной под хохлому. И вздохнула.

— Вот. Изучи.

Серенькая папка, трепеща завязками, перелетела Луше в руки. Девушка заглянула внутрь:

— Марфа?

— Марфа.

— С молодильной вишней?

— С нею. Разберись и доложи.

— Так я уже разбиралась. Служебного волка взять разрешите? — Луша огромными глазами взглянула на начальство. — И засаду нужно делать.

— Разрешаю, — начальство небрежно махнуло рукой, от чего в служебных папках сделался трепет и чернильницы застучали крышками. — И баюна возьми. Пущай вникает.

— Есть! — Луша щелкнула каблуками. — Можно идти?

— Иди, — Севериныч огладил бороду. — Рапорты составлять будешь за двоих. Писать он вряд ли умеет.

Василий так и не понял, наезд это или намек. Хотел запротестовать, мол, грамотный, но издал лишь горловое мурлыканье. Севериныч зевнул.

— Я на огород. А ты мне пока о ворюгах, что Василия гнобили, сведенья представь.

— Сделаю.

И Луша, развернувшись по уставу, вышла.

Весь день Василия не тревожили. Он только ел и спал и пробудился по холодку, когда солнце еще не цепляло верхушки сосен на окоеме, но уже было близко к этому. И стало как яблочко: оранжевое, наливное, — прежде чем укатиться за холмогорье дальнего леса.

Луша легонько тормошила Василия:

— Пора!

Баюн полагал, что они опять поедут на мотоцикле — очень ему езда в коляске понравилась. Вроде и транспорт, а ветер в лицо и лесом пахнет (не считая фиалок). Но ошибся.

Это до рынка было далеко и в другую сторону. А до околицы Вертлюжина, где стояла Марфина изба — пять минут кошачьего неспешного шага.

Василий все нервно поглядывал наверх, опасаясь атаки с воздуха, готовый нырнуть в ближайшие кусты. Но небо было спокойным и синим, медленно ударяющим в розовое.

— Бабку Марфу лучше вечером ловить, — объяснила Луша, поправляя подмышкой кувшин-горлач. — Днем она на огороде. И еще разбери, на каком. А там полуденницы. Пока искать будешь, зажаришься в край.

Баюн шумно фыркнул. Он знал о полуденницах из фильмов, игрушек и книг. Но не сильно в их существование верил. Что за блажь объяснять солнечный или тепловой удар на поле, лишенном тени, наличием потусторонних сил? Даже красивых, в венках и рябиновых бусах.

Но молчал. Все равно по-человечески сказать ничего не мог. Зато очень громко думал о девичьих ножках от ушей.

Так громко думал, что и стучаться не пришлось. Оконце растворилось, отразив стеклом закатное солнце, и высунулась бабуля божий одуванчик с румянцем на морщинистых щечках, мышиными косками, торчащими из-под платка, и хитрыми прищуренными глазами.

— Вы ко мне что ли?

Луша поставила на подоконник рядом с бабкой свой кувшин:

— К вам.

— Ну, заходите тогда. Только ноги вытирайте.

В избе Луша, откинув скатерку, пристроила на углу стола папку с протоколом и стала заполнять «шапку», официально интересуясь старухиными фамилией и именем, хотя ясно было, что они давно знакомы.

Старушка махнула тряпицей по столу:

— Ты чего на угол села? Семь лет замужней не бывать!

— А я и не собираюсь. Так какой у вас точный адрес, говорите?

— Так выйди и глянь, нумер там. Навыдумывают нешто… И вот чиво все пишешь и пишешь? — Марфа подперла сухонькой лапкой щеку. — Весь городишко знает, какая вишня у меня растет. У всех яблоки молодильные, а вишня так у меня одной. Ну, у Севериныча еще. Так то отросток от моей.

Луша обмакнула перо в чернильницу и сердито сдула приставшую к нему муху, успевшую утонуть в чернилах.

«Эх, дикие они люди здесь, — подумал Василий с тоской. — Насколько гелевой ручкой писать удобнее. А лучше так ваще на компе набрать».

А Луша уже строчила вслед за старушкиной скороговоркой.

— …И вот повадилась зараза какая-то вишни жрать. Да ладно бы только вишни. Вон, гляди! Листья оборваны, кора подрана на шматы, косточками наплювано вокруг. А следов никаких.

— Так может птица склевала?

— И кору подрала?

— Когтями.

Старушенция громко зафыркала.

— Пойду служебного волка приведу, — вздохнула участковый детектив. — Пусть берет след.

Тут Василия аж передернуло. В прошлой жизни он вполне лояльно относился к большим собакам и, возможно, даже волкам. Но сделавшись котом?

Баюн вцепился когтями в лавку и замотал башкой, категорически отказываясь за Лушей следовать. Та фыркнула. Старушка скептически поджала губы.

А Василий встал передними лапами на подоконник, стараясь рассмотреть пострадавшее дерево. В отличие от саженца Севериныча, вишня поражала размерами, высотой и пышностью. И это несмотря на то, что росла далеко на поле, за оградой. А вблизи глянешь — так небось и шапка спадет.

Листья шевелил, позванивал ими ветер.

Василий испытал иррациональное желание рассмотреть дерево вблизи, чтобы совсем вблизи, чтобы пощупать, не обман ли зрения. Во-первых, листья на ней были золотыми. Цветом, по крайней мере. Во-вторых, одной стороной кроны вишня цвела, а второй плодоносила.

Справа от Василия в пышной кипенной цветени гудели пчелы, слева наливались бордовым блестящие ягоды. Так и хотелось сорвать и съесть, ну прямо с дерева, и не гляди, что ты кот.

Прижмурившись, баюн вгляделся пристальней и увидел белые царапины на стволе, прореженную, потрепанную крону. Опавших листьев среди жиденькой травы у ствола заметно не было — то ли злоумышленник унес золотишко, то ли экономная старушонка подобрала.

Ограждать надо ценное имущество, подумал Василий, сигнализацию вешать, камеры ставить… И поправился на эпоху: магические.

Показалась Луша с серым волком на поводке. Он бежал сосредоточенно, приблизив нос к земле, и толстый хвост-полено бил по поджарым серым бокам. Выглядела зверюга внушительно, и баюн еще раз порадовался, что сидит в избе, в относительной безопасности. Если, конечно, легкомысленной Лушке — тут Вася был полностью согласен с Северинычем — не взбредет в голову завести волка внутрь. Марфу обнюхать, например. Чтобы следствие не путала.

Он отвел правый глаз от окна и прицелился к печке. Если вскочить на нее и забиться как можно глубже за трубу — пожалуй, зверюга Васеньку не достанет. А то сигануть на полати… Вон те досочки над дверью верно они и есть. Ох уж этот древний быт, понавыдумывали всякого…

«Бразды пушистые взрывая…» И вот что это за пушистые звери такие, которых решил предать жестокой смерти поэт Пушкин Александр Сергеевич?

Волк подбежал к вишне. Луша отстегнула поводок.

Василий уже успел с волком познакомиться, правда, издалека.

Жил тот на вольном выпасе. И глазищи у него были синие.

Будка у волка все-таки имелась. Когда появлялось начальство из столицы, серого водворяли в нее, и он лязгая цепью о проволоку, бегал вдоль двора от крыльца до поленницы и обратно. Начальство издали сверяло с описью номер на ошейнике и уезжало удовлетворенное. А волк получал свободу. До следующего визита.

И к лучшему. А то мещанам и селянам, приходящим в управу по разным надобностям, пришлось бы разворачиваться и в ужасе разбегаться прямо от калитки. Ну или провожатого вызывать. А это неоправданное раздувание штата.

Волк ствол вишни нюхать не хотел. Он вообще повел себя странно. Сперва плюхнулся на хвост-полено и потер лапой нос, словно прятал его от чего-то или пытался что-то извлечь. Потом шумно вздохнул, открыв пасть и свесив, как тряпку, розовый язык. И только потом приник носом к комлю, трусцой оббегая дерево посолонь.

Луша статуей недоумения застыла рядом.

Волк обогнул волшебную вишню трижды, как по законам сказки, и все-таки след взял. Еще раз принюхался и потрусил, приблизив нос к земле, в сторону кустов на краю поля, обозначающих ручей. Зелень там была сочная и густая. Может быть, ольха, может, бересклет… Василий в этой зелени понимал немногое. Вот береза — там все понятно, белая с черными полосками. И сок.

Тут он опомнился, видя, как Луша вслед за волком скрывается в кустах. А если это надолго?

Он был беззащитен! Он был душераздирающе одинок!

Баюн хотел изящным прыжком покинуть избушку Марфы, но испугался. Осторожно повернулся на подоконнике задом, постаравшись не сбить герани, и спиной полез в открытое окно. Вытянул левую заднюю лапу и стал нащупывать засыпанную песком завалинку. Та почему-то не находилась. Баюн вонзил когти передних лап в подоконник, а правой задней — в бревна под окном.

Марфа заверещала. Василий подался назад, когти разжались, и он шлепнулся в хрустящую траву. Посидел, приходя в себя, и рысью метнулся в кусты вслед за Лушей и волком.

Качание веток отчетливо отмечало их путь, и потеряться Василий не боялся. Разок только провалился в жирную грязь, выбрался и стал яростно вылизываться. Луша подсохшую лужу перескочила, а вот волк оставил в грязи отчетливые отпечатки огромных лап. И Василию захотелось знакомиться с ним еще меньше. Но служба!

Высунув голову из-под ракит, баюн наблюдал, как волк важно, приклонив нос к земле, выходит на берег и… теряет след.

Волчара забегал кругами, заметался. Несколько раз вернулся по собственным следам. След врага упорно терялся в речушке, ровно в том месте, где в травянистом береге была прокопана кем-то песчаная глубокая канавка — спуск к воде.

Волк задумчиво поводил башкой и, ахнув в воду и обдав заругавшуюся Лушу снопом ярких брызг, переплыл переплюйку, пытаясь отыскать следы злоумышленника на другом берегу. Но там тоже пробегал напрасно.

Они с Лушей прошли вверх по течению и вниз по обе стороны речки — запах вишенного воришки пропал. То ли тот прошел по течению вверх или вниз намного дальше, то ли взлетел, как утка, и растворился в местном населении.

Волк оказался дальше бесполезен. Оставалась только засада.

Когда детективы возвратились под вишню, их настигла Марфа с кувшином, горлышко которого было обвязано белой чистой тряпицей, и долго ругалась, что баюн поцарапал ей подоконник. А потом вручила Луше кувшин, пахнущий парным молоком.

В свою бытность мужчиной Василий относился к молоку более чем прохладно, включая творог, сметану и ряженку. Может быть, потому что это было не настоящее молоко, а молочный продукт с консервантами или даже растворенный в воде порошок. А может, просто вышел из того возраста, когда растущему организму молоко необходимо.

Но тут от одного запаха сошел с ума. И выплясывал, кидая коленца, пока не получил дома свою порцию. Благо, оно и остыть не успело.

Ученые пишут, что молоко котам вредит. А тут очень даже наоборот. И Василий слизывал с губ теплую пену и урчал от счастья, пока Луша не призвала его и волка за собой.

В засаду сыщики сели, когда солнце коснулось нижним краем верхушек соснового бора и стало медленно проваливаться в него, как в море, просвечивая янтарем стволы. Тени сосен легли на луг, делая его полосатым, и все тянулись и тянулись аж до болота. Лениво перекрикивались в белесом небе вороны. Одуряюще пахла полынь.

Туман наползал с реки, белыми прядями, как паутиной, оплетая траву и ноги пасущихся на лугу коней. Щекотал нос баюна холодной влагой.

Волк рядом негромко чихал. Соседство кота ему не очень нравилось, но детектив прикрикнула на обоих, и ради дела на сотрудничество они пошли.

Прежде чем устроиться в копешке, внутри которой Луша разрыла ухоронище для всех троих, баюн попытался разнюхать вокруг вишни чужие следы. Учуял бабку Марфу, мышей, воробьев и чей-то щекочущий кисловатый запах, который не смог идентифицировать. Вероятно, так пах предполагаемый враг.

— И тихо… — прошипела Луша, заталкивая в копешку спутников и укладываясь на живот, чтобы между соломинками не терять молодильную вишню из виду.

Солнце зашло. На небо взбиралась луна, и звездочки, как просяные зерна, сияли во все густеющей синеве. Вишня негромко шелестела, звеня листочками. Пчелы и шмели ушли на покой, цветы на правой половине дерева закрылись. Но вокруг все еще витал сладковатый аромат и запах вишен, провялившихся на ветках.

И тогда он пришел.

Он, наплевавший косточками под деревом и оставивший белые длинные царапины на серой коре.

Глава 7

Видать, Василий заснул и какое-то время продрых, как положено коту, не замечая времени. Левый его бок грелся о Лушу, правый охлаждала сырость, идущая от земли. Шерсть трепал ветерок, пробравшийся в убежище. Василий дернулся, рассуждая, что правильное место его не в засаде, а на печке, и он туда сейчас уйдет. И тут же дернул ухом от легчайшего шороха. Это была не трава, не сучья и не мышь. Мышей он не слышал вообще, хотя до того сопящих полевок в поле хватало, он чуял даже тех, что устроили себе гнезда из травы и мирно дрыхли — в отличие от честного кота.

Что-то мышек спугнуло, что-то страшное. Но точно не сам Василий. Он обратился не только в слух, но и в зрение, и с восторгом отметил, что оно у кота идеальное — хватало малейших отблесков света, чтобы они, отразившись от кошачьих зеркальных глаз, позволили ему увидеть пятьдесят оттенков серого, и жемчужного, и…

Он придушил в горле испуганный мяв.

Он ожидал всего. Увидеть жар-птицу и схватить ее за наглый огненный хвост. Или когтистого змея-цмока, вылезшего из речки полакомиться вишнями — потому что в этой речке-переплюйке по возрасту и размеру змею стало мало места, и коряга выбралась наружу, чтобы омолодиться. А пока карабкалась на древо, оцарапала кору.

Ну, наконец, каких-то местных безголовых хулиганов с грабельками, желающих продать молодильные вишни на рынке за большие деньги. Граблями нагрести можно много, вот и повредили листья и ствол. Ну как будто клюкву в промышленных масштабах собирали.

Да что угодно когтистое и крылатое баюн там увидеть собирался. Но никак не привидение. Что-то светлое, мохнатое отиралось спиной о ствол и плевалось косточками. Их шлепки собственно и разбудили Василия.

Он предупредительно мяукнул.

— Тихо… — прошелестела Луша, одной рукой поглаживая кота за ухом и этим давая знать, что мяв услышан, второй зажимая пасть волку, без раздумий готовому кинуться на врага. — Погодим еще немного.

Похоже, Луше тоже было страшно. Или хотелось дождаться развития событий. Хотя чему там развиваться? Стоит гад у ствола и вишни жрет. Еще и чешется!

Гад скрестись о ствол продолжал. Кора характерно скрипела, листья звякали, с левой стороны вишни падали плоды, а с правой цветень.

Но что-то пошло не так. И прямо на глазах у ошеломленных сыщиков белесое надутое чудовище уменьшилось и заверещало, словно угодив в ловушку. Что-то круглое и блестящее свалилось с его головы, наделось на талию, а после наискось упало ниже, связав колени. Деморализованный враг и хотел бы сбежать, да не смог.

Не соображая, что именно спеть, чтобы его усыпить, Василий повторил куплет про волчка и кабачок. Кажется, куплет этот становился его единственным хитом.

Кто оказался у вишни первым, баюн не понял. Видимо, все-таки волк. Серый долбанулся о ствол башкой и упал. Василий увидел на коре свежие затесы. А Луша хватала руками в перчатках верещащее нечто, выпутывая из свалившейся набекрень зубчатой короны с цветными камушками, вполне возможно, драгоценными. Привидение оказалось ежом-альбиносом с золотыми колючками. Видя, что вырваться не выйдет, он попытался скрутиться в клубок, а после обвис, притворяясь мертвым.

Луша на уловку не повелась. Сгрузила ежа в фуражку, корону напялила на руку, словно обруч и, низко поклонившись, извинилась перед вишней. И в свете спустившейся пониже луны, отставив фуражку с ежиком в сторону, стала аккуратно сгребать в мешок для вещдоков упавшие ягоды и золото и серебро листвы.

Волк благоразумно издали нюхал ежа. Василий видел, как тот приоткрыл блестящую бусинку глаза, заметил волка и снова зажмурился.

Баюн, решив размяться, трусцой добежал до ближайших кустов. И громко замяукал. Под кустами лежали аккуратно увязанные мешочки с целым грузом вишен, похоже, собранные для незаконной торговли.

Луша, оставив волка стеречь преступника, подбежала, на ходу выхватывая табельное оружие.

— Ай да Вася, — разглядев мешочки, сказала она. — Ай да молодец! Айда в самоуправу протокол составлять.

Несмотря на середину ночи, засыпавшей небо искорками звезд, и почти висящую на кроне молодильной вишни луну, была участковый детектив бодра и деятельна. И с грузом похищенного товара, короной и похитителем управилась легко. Мешки они навьючили на волка и гордо вернулись у контору через спящую деревню.

Серый пошел дремать в будку, а Луша вымыла Василию лапы и впустила его в дом.

Пакеты, пересчитав и опечатав, сложила в сундук для улик, а корону и ворюгу-ежа определила на стол для допроса.

Альбинос высунул из форменной фуражки усатую волохатую морду и попытался тяпнуть детектива за палец. Василий вскочил на угол стола и навис над ним, упираясь в столешницу передними лапами и пылая глазами. Давил размерами. И преступник увял и спекся. И заговорил.

Что за несправедливость такая? Честный певец, баюн, не в силах слова сказать по-человечески, все они обращаются для остальных в кошачий мяв и мурлыканье. А тут преступник, зараза мелкая, как по писаному человеческим голосом шпарит!

Василий спрыгнул, улегся на диван, выпустив показательно когти, и в допрос не лез.

Луша задумчиво катала по зеленому сукну стола золотую корону. Масляно сверкали самоцветы. Торчали изогнутые зубцы.

— Переедание вредит, — пялясь на нее, буркнул еж. — Каюсь. Готов возместить.

— А это ты на зиму себе запасал, да? — кивнула Луша на сундук с уликами.

— Это он особенный молодильный наркоман, — не удержался все же Василий, — не съест молодильную вишенку — считай, день прошел зря…

Но слова обратились в утробное ворчание. Как обычно.

Еж душераздирающе зевнул:

— Не по чину с царской особой разговариваешь. Аааааааааааа.

— С царской? — Луша хмыкнула.

— И еще жертвой печальных обстоятельств и ужа-асного проклятия!

Похоже, тема эта была для ежа животрепещущей. Он дернул коротким белесым хвостиком, торчащим из-под колючек, и забегал по столу, пролетая корону насквозь.

— Сидеть! — гаркнула девушка. Еж опешил и уселся, уныло свесим передние лапоньки.

— Все как есть, чистую правду тебе говорю! Как на духу, век воли не видать!

Голос у него был красивый, бархатный, и баюн подумал, что таким голосом еж запросто может Лушу очаровать. И переполз поближе, чтобы вмешаться в нужный момент. Но Луша как-то не сильно очаровывалась. Достала из ящика стола бланк протокола, открыла чернильницу, обмакнула перо… Рутина.

— Ну, излагайте, ваше величество.

— Высочество, — поправил ежик печально. — Я царский сын. Э… королевский.

Он поерзал под лампой. Золотые кончики иголок засверкали на свету.

— Отец мой был королем, и мать.

— Ежиным?

— Человеческим, — вся его мохнатая светлая морда выражала скуку и возмущение оказанным недоверием или вовсе глупостью женщины-следователя. — Прокляли меня… до моего рождения. То ли на крестины ведьму не позвали, то ли…

Он попытался пожать плечами и не преуспел.

— В общем, я родился ежом. Иголки у меня тогда были мягкими, ничего такого… — ворюга зачем-то покосился на Василия. — Но конфуз! На все государство! Единственный наследник — и еж. Папа отрекся от меня, мама…

На жалость давит, подумал баюн. Луша в задумчивости почесала нос пером:

— А нельзя ли… как-нибудь ближе к делу?

— Так я по делу и говорю, — возмутился королевич. — Опытные люди пообещали им, что когда я женюсь — проклятье снимется. А пока то да се, я взялся за науки, а после занялся фермерством. Овец пасти начал. И так они расплодились, что отец опять стал недоволен и приказал мне заняться чем-либо не таким экологически вредным. Ну я и… — еж лапой почесал затылок, — стал вишнями торговать.

— Ворованными.

— Почему? — он запыхтел. — Я только сушеные собирал. Все равно они на ветках вялились и зря пропадали. И птичкам сплошной вред. Представляете, как это: вдруг вновь очутиться в яйце?!

Луша наклонила голову и сердито посмотрела на рассказчика. Он не смутился.

— Ну, годы шли, я не молодел, а достойной невесты все не было. И недостойной. Дочки мельника, трактирщика, крестьянки — это такой мезальянс! А потом и этих не стало. Я омолодиться немного решил.

— За чужой счет.

— Нача-альник! — проныл еж.

— А как ты овец-то пас… такой маленький?

— Так я не был маленький! Вы же сами видели! Нормального человеческого роста, только в шкурке ежиной! Колючки, то да се. И блохи.

Еж встрепенулся.

— Вы представляете, каково это — почесаться под колючками, если лапы не достают? Ну и терся о вишню… спиной. И ягоды пробовал. А потом вдруг корона стала мне велика…

«Жадность фраера сгубила», — подумал Василий.

— Хорошо, — Луша подхватила ежа под мягкое пузико и упрятала в туесок. — Ночь побудешь в камере. А утром перед Марфой извинишься. И все до единой вишенки вернешь и отработаешь. Ну, кроме тех, что съел. И корону ей отдашь. Я ее конфискую.

Она помахала протоколом в воздухе, чтобы быстрее сох. И заставила королевича заверить его отпечатком смоченной в чернилах лапы.

Еж понуро и молча сидел в туеске. Видимо, осознавал глубины своего морального падения. И утрату короны.

А утром они отправились к Марфе.

Луша, сдвинув скатерть, поставила туесок с ежиком на стол и раскрыла.

— Ух ти кто у нас такой? — засюсюкала Марфа, намереваясь погладить ежа пальцем. Тот обнажил острые зубки и тяпнул. Но реакция у бабки оказалась, как у космонавта.

— Ох прости, прости! — выдавил на шерстистую морду слезинку еж-королевич. — Мне трудно справляться с инстинктами.

И еще раз поведал свою душераздирающую историю.

— Ну что? Оставляю его вам?

Бабка подбоченилась:

— А я не проти выйти замуж за прынца. Только чего он у вас маленький такой?

— Так вишен объелся, — Луша пожала плечами. И указала на сложенные мешочки: — Эти вот возвращаем.

— Эти в богадельни раздай. Негоже быть жадной будущей королеве. Погодите, выйду сейчас.

Василий, перегнувшись над столом, наслаждался спектаклем: как наглый ворюга-еж, услыхав о предстоящей женитьбе, огрызком хвостика вжимается в угол туеса и жмурит глаза, надеясь, что все как-нибудь само рассосется.

Баюн сказал бы Луше, что подобное наказание выглядит как-то слишком уж сурово. Да не успел. Загремели двери, и появилась вроде бы бабка Марфа, но теперь как бы и не она.

Дородная красавица с золотой косой толщиной в руку выплывала в горницу, аки лебедь. На голове у ней был кокошник, на теле вышитый сарафан с блестящими широкими галунами и перламутровыми пуговками, и белый крахмальный плат в руке.

Три посоха железных она забросила за спину, три пары башмаков железных гроздью свисали с локтя на веревке. Торбу с припасами она забросила на плечо, прялка и веретено торчали наружу. Еще Василий заметил иголку, воткнутую у ворота.

Луша с баюном приоткрыли рты. А ежик, распахнув глаза, привстал на задние лапёшки, передними упираясь в край туеса и подаваясь дивной красавице навстречу.

— Ну, как я вам? — подбоченилась Марфа. — Все суженого нареченного ждала, блюла себя, вот и дождалась!

Она ловко вынула ежа из туеска, переложила в платок и завязала узелком.

Луша расширенными глазами покосилась на железные посохи и башмаки:

— А эта… гм… амуниция зачем?

— Так нешто я неграмотная, — стала сушить жемчужные зубки Марфа. — А книжки читать надо, чтоб не опростоволоситься! В первую-то ночь после свадьбы еж шкуру скинет, а король-отец в спаленку проберется и ее сожжет, думая, что так сына спасает. Но станет прынц болеть и томиться. И унесет мово миленочка за тридевять земель, за стеклянную гору. Вот чтобы по стеклу этому клятому перейти, и нужны посохи и башмаки. Вы не представляете, сколько лет я на кузнеца батрачила, чтобы железо это сковал. Жутко дорогой материал, — она почесала соболиную бровь.

— Ну, спрясть, соткать, лазоревым цветом вышить волшебные вещи, чтобы выменять за ночь в опочивальне королевича — это я легко. Опоит его иностранная зазноба сонным зельем — так я его иголочкой легонько ткну…

Марфа махнула подобранной золотой иголкой, упавшей в туес с линяющего ежа, уронила ее на пол, но поднимать не стала, мол, всё одно шкуре пропадать, после другую выдернет.

Луша на автопилоте подняла и переложила бледную золоченую иглу в пакетик для вещдоков.

— Ну а как проснется королевич от зелья — точно со мной останется.

Марфа повела плечами да еще разок прошлась лебедью. И завершила лекцию по спасению королевичей:

— Иностранки тощие да зеленые, куды им против меня. Вот что... Бумаги на дом и живность, кроме коровы, Севериныч пущай забирает. Зорьку я с собой уведу. Удойная, молоко жирное — ложка в сливках стоймя стоит. Ни одна из королевского стада не сравнится. Доможил пусть приглядит по-соседски, чтобы порядок был. И за вишней моей молодильной, вся она ваша! Ключ под притолоку спрячь. Будем живы — на лето сюда из дворца наезжать станем. А на зиму сдавайте. Ну, подметешь тут все. Прощевай.

Она облобызалась с Лушей, отвесила троекратный поклон углам. И, легко неся вещи и узелок с молчаливым женихом, поплыла с крыльца в сторону пастбища, чтобы прихватить с собой корову.

А девушка-детектив взялась за веник.

Пока одно, пока другое, пока под опись сдала Северинычу вещи и скарб — прошла половина дня и день повернул к вечеру.

Староста самоуправы убыл с ночевкой в город по делам, а Луша все ходила, шевелила плечами, почесывалась и бурчала нехорошие слова насчет ежа-королевича и блох.

Рассыпала по конторе и горнице пижму и полынь.

И решила нагреть воды и искупаться. Просто в корыте, не желая растапливать баню. И на реку не пошла, в реке воду не вскипятишь. То есть, можно бы, только травы и рыбок жалко.

Глава 8

Приготовления к купанию шли бурно. Сперва Луша растопила буржуйку на улице и поставила греться медный котел с водой, которую наносила с колодца. Василий, нервно дергая хвостом, бегал за ней следом, и только и успевал уворачиваться брызг. Кстати, тогда же он впервые в жизни, а не в кино, увидел коромысло: изогнутую палку с двумя надрезами по краям — чтобы цеплять ручки ведер.

Ведра были полные, тяжелые даже на вид: из пригнанных клепок, скрепленных слегка проржавевшими жестяными ободьями. Но Луша, равномерно распределив тяжесть на плечах, несла ведра словно играючи, выпрямив стан и гордо подняв голову. Свидетелями чему были только кот да волк.

Серый нервно бегал вдоль своей проволоки, гремя цепью, и Василий огибал его по большой дуге, буквально проползая в кущах кашки и спорыша. Только верхушки густой травы колыхались да торчала наружу черно-полосатая со вздыбленной шерстью спина. И иногда плюмажем над гусарским кивером вздымался пышный хвост.

Синеглазый волк провинился чем-то: то ли напугал заезжего коробейника, то ли индюка подрал — что было проступком крайне предосудительным. И Севериныч, уезжая по делам, велел помощнице держать серого на цепи.

Луша носила воду ведро за ведром, вливала в котел, и тот пыхтел на огне под массивной крышкой, а вода все не желала вскипать.

Между тем Луша затянула ситцевые занавески на окнах: как она сказала, чтоб не пялились охальники. Что городские, что деревенские — а все одно в окна пялятся, будто она не полицейский, а обыкновенная девка.

Василий молчал, а Луша говорила. Под разговоры ей лучше работалось.

Третьим делом она растащила по углам венские стулья с изогнутыми спинками и свернув убрала полосатый домотканый половичок с середки горницы. И на его место с натугой выкатила из-за печки тяжеленное деревянное корыто.

То скрипело, сопротивлялось и царапало пол. Луша закусила хвостик светлой косы, как всегда делала, когда предстояла тяжелая работа — не важно там, умственная и физическая. И переваливая скрипящее корыто с боку на бок, наконец поставила там, где хотела.

А затем полезла в гардероб. Складывала на высокой пышной кровати полотенца, чистые сорочки, одежду для переодевания, придирчиво оглядывая каждую вещь сощуренным глазом.

Василий тоже щурился, чихал от запаха пижмы, валящего из шкафа, от цветочного мыла, которым пахло свежее белье, и мечтал запустить в него когти и наставить затяжек. Исключительно от нервов. А могучий хвост незаметно для баюна шевелил кончиком и стукал о растолстевшие на полицейском пайке бока.

Луша поглядела на Василия и, верно, прочитав кошачьи мысли, погрозила баюну указательным пальцем.

И принялась ведро за ведром наливать в корыто холодную воду. Баюн сперва напрягался, считая ведра, потом устал.

А девушка принесла котел на ухвате и плеснула в корыто кипяток. Поднялся пар под потолок. Василий шарахнулся и спрятался под кроватью. Луша же смеясь расставила у корыта ширму, отгородившись от входной двери. И стала стремительно раздеваться. Осталась в одной сорочке, распустила светлые волосы и ступила в корыто. Шумно вздохнула, присела — и погрузилась в воду. Стала напевая мылить волосы.

Баюн застыл.

Он не отводил от Луши глаз. Низкое солнце, падая из полуприкрытых окон, заставляло волосы Луши сиять темным золотом. Лицо ее раскраснелось, на лбу блестел пот и налипли легкие прядки. От ресниц на румяные щечки ложились тени, а рот походил на нежную розу, и упрямые складки рядом с ним разгладились.

Взгляд баюна скользнул ниже, вдоль стройной шеи и округлого, крепкого плеча, обтянутого влажной тканью — и остановился на груди, такой упругой и нежной.

Баюн потянулся вверх и вперед. Извернулся, тяжело вспрыгнул на столешницу под зеркалом. Увидел Лушин живот, теряющийся в пенной воде. И понял, что погиб. Что никогда уже не увидит ничего лучше и прекраснее.

Он напрягся, подобрал лапы и, вытянув по-беличьи хвост, одним прыжком сиганул в корыто. Взвились брызги.

Луша взвизгнула.

Возмездие было стремительным. Девушка-детектив ухватила баюна за шкирку и выбросила из корыта. Он шмякнулся на пол, с шерсти потекла вода, лапы разъехались… И Василий совершенно безобразным образом приземлился на пузо, чувствуя себя унижённым и оскорбленным, как герой писателя Достоевского.

Луша бранилась, Василий выл. Были в его плаче обертоны, от которых падали в кусты калины и сирени под окнами, засыпая на лету, ласточки, воробьи и синицы, задремывали на ходу бабы с пустыми ведрами, и широко зевнув и перестав обиженно греметь цепью, прикорнул башкой на собственные лапы синеглазый волк.

Но, похоже, Луша была слишком зла, чтоб заснуть. Рулады Василия ее не взяли.

— Да как ты!.. Как ты!.. Мог?!

Она швырнула в Василия единственным, что при ней было — скомканной, взмыленной мочалкой.

Попала. В бок.

Это было не просто унизительно. Это было… это было… обидно! Словно Луша попрала его лучшие чувства. Все, что Василий хотел выразить к ней: восхищение красотой, благодарность за ее заботу, нежность — все она перечеркнула этим ударом. Покусилась на святое. Не токмо на мужское достоинство — на кота!

Он тяжело собрал лапы, понурил хвост, пошел и выбросился в окно.

Снаружи спружинила трава, по-вечернему густая и влажная. Василий прикусил ее, вкушая горьковатую скорбную сладость узких и широких листьев. Порскнули в разные стороны кузнечики и прочая живность. Солидно разбегались рыжие муравьи. Один укусил Василия за мягкую подушечку лапы.

Баюн с мявом подпрыгнул. Совершенно невозможно скорбеть над погибшей гордостью в таких обстоятельствах. Деревня!

Он пошкандыбал прочь. От горящего золотым окна и свороченной занавески. Луша ненавидит его, мочалками кидается. Жизнь кончена.

Он, сильный духом. Благородный… кот… просто обязан уйти. В никуда. Пусть жалеет. Пусть ей будет стыдно. Пусть плачет в подушку по ночам, что прогнала его…

Ветер сушил, холодя, мокрую шерсть, наверху в потемневшем небе орала летучая мышь. Василию стало не по себе.

Все легенды о летучих мышах, услышанные им из разных мест, все байки о вампирах из глупых книжек, смен в санатории и оздоровительном лагере, из трепа под пивко и глупых песенок обрели эфемерную плоть...

Мысль дорисовала летающего подельника бизнес-бабки, который точно следит за Василием и не упустит подходящий момент его вернуть. И опять эти гладиаторские смертоубийства… Никогда!

Гордый баюн развернулся и стремительно понесся к дому. Звяканье волчьей цепи прозвучало для него райской музыкой. Он бы и переночевал в будке, не займи ее волк всю целиком.

Но с Лушей баюн мириться не собирался! Уж слишком сильно была ранена его мужская гордость. И кошачья.

Василий тосковал, Василий метался. Большую часть дня он просиживал в амбаре, пением заставляя мышей ходить строем с соломинками на плечах между сусеками и кубами прессованной соломы.

— Уйми ты уже своего красавца! — рявкнул на Лушу Северинович. — Все окрестности от его воя страдают. И петух вовремя не кричит. А у нас тут, между прочим, дело новое. Международной, можно сказать, важности.

Он воздел указательный палец, а в левой руке покачал папочку с тесемками цвета юной травы.

— Давай ознакомься.

Из амбара доможил извлек баюна, пригрозив служебным несоответствием, и сказал, что снимет с довольствия, если помощник детектива нумер 13 бис немедленно не займется срочным расследованием.

Василий гордость проглотил и потянулся в контору. Ему и самому уже бузить надоело, и по Луше он соскучился в край.

А та сделала вид, будто они и не ссорились. Сразу перешла к делу.

— У Кощея лягушка пропала. Так, инструкции по поездке в Навь.

Лушка зашарила в многочисленных бумагах по столу.

— А, ты же все равно читать не умеешь!

Василий возмутился и пробежался по избе с воплем «мря-а-у!..» — но почти сразу же взял себя в руки.

— Умеешь? — догадалась Луша. — Ну ладно. В нави все просто. Еды-воды не пей, даже если уговаривать станут, подарков не принимай. Смотри, чтобы в вещи чего не подбросили. И живность тамошнюю не жри, даже мышей.

Василий презрительно фыркнул. Как же, станет он жрать всякую гадость! А за вещами он присмотрит. Ни одна мышь не проберется.

Отправились они к Калинову мосту на пограничной реке Смородине с утра по холодку. Волка не взяли. Не желали-с Кощей видеть волка.

Василий все пялился из коляски, искал отличие Яви и Нави, этого берега и того. На первый взгляд не нашел. И тут лес, и там лес. Ну, может, по левому берегу погуще. Наблюдениям помешала река. Уж больно сильно текучая, почти черная вода смердела смородиновым листом. Хоть чай из нее заваривай.

Хотя… Луша же сказала не пить. Василий ощупал взглядом сумку с припасами, привязанную к заднему сиденью. Ну хоть с голоду они не умрут. Да и позавтракали плотно.

Мотоцикл заглох и лихо затормозил у края моста.

— Все, — сказала Луша. — Дальше на своих двоих. А тебя я понесу.

И забросила сумку на плечо.

Но на своих двоих идти не пришлось. Их встречали. Удивительно красивый, стройный мужчина в черном, закутанный в черный плащ, свесился с такого же красивого вороного, чтобы восторженно поцеловать Луше руку.

Девушка-детектив покраснела. А Василий испытал искреннее желание искусать красавца, сбросить с коня и растерзать когтями. Не смел какой-то левый мужчина его Луше руку целовать!

Но он даже песней усыпить наглеца не мог — они тут пропажу искать приехали, а не разборки устраивать.

Чтобы отвлечься, Василий отвернулся к двум поводным конями, которых держали слуги: неприметные, тающие при взгляде в упор, и тоже одетые в черное, но качеством попроще.

Зато все кони были одинаковыми, вороными, с длинными хвостами и гривами, свисающими до аккуратных копыт. Черные шкуры блестели, под ними перекатывались мускулы. Кони словно сияли на ярком солнце. Всхрапывали, и из ноздрей их вырывалось теплое дыхание.

Василий пожалел, что у него нет яблока или морковки, чтобы красавцев угостить. И жалел ровно до той минуты, пока один из коней не показал квадратные мощные зубы. Но, похоже, и к таким зверям Луша была привычна. И не обратив внимания на подставленную ладонь в кожаной перчатке, легко взлетела в седло.

Баюн заметался. Он орал, чувствуя, что покровительница сейчас уедет, и Василий останется один одинешенек. Но не умел ездить верхом. Во-первых, Василий панически боялся высоты. Во-вторых, не представлял, как умоститься в седле и, подскакивая, идти на рысях, а тем более галопом. Вцепиться когтями? «Ну, пожалуй и удержится, — Василий мысленно передернул плечами. — Но поводья… их что, в зубах держать?»

От одной мысли о кожаных грязных шлейках на розовом нежном языке его оторопь брала.

— Иди ко мне, — Луша наклонилась с седла, протягивая руки. Баюн зажмурился и — прыгнул. Детектив поймала и усадила кота перед собой, обнимая левой рукой, а поводья перехватив правой.

— Не думал, сударыня, что вы в помощники себе тварь мохнатую выберете, — сказал насмешливо Кощей, наклонив голову и сверкнув железной короной со лба. Василий возненавидел его всеми фибрами души раз и навсегда. И еще успел заметить, что левый глаз Кощей прикрывает кожаной повязкой. Выглядело это очень подозрительно.

— Он баюн, — отозвалась Луша надменно, — а вовсе не тварь. Едемте, преступление само себя не расследует.

Галоп вороного коня был гладок, словно тот стелился во сне. Копыта продробили по мосту и пошли вымерять ровным стуком мощеную дорогу с проросшими меж камнями молочными травинками. По обе стороны убегал назад лес, ничуть не отличавшийся от оставшегося на том берегу. Пах свежей зеленью, и вонь смородины от реки постепенно стала отставать.

Из-под еловых лап ярко светились подосиновики и сыроежки, краснела земляника по обочинам. Василий наслаждался, чувствуя себя в безопасности. Слушая, как под ухом мерно стучит в такт подковам Лушино сердце.

Солнце светило с молочного неба, назад убегали тени.

Василий теперь уже и не понимал, отчего давеча так злился на девушку. Ведь все правильно сделала. Она его с собой мыться не приглашала, а он внаглую полез… Извиниться, что ли?

Но на это он пойти не мог.

Глава 9

Лес расступился внезапно. И дорога змеей завилась вкруг холма, на котором, словно корона на Уже с картины Чюрлениса, торчал зубцами Кощеев замок, смотрел сощуренными бойницами вниз, на наглых пришлецов, словно оценивал, как с ними поступить.

Когда они подъехали, опустился мост через вонючий ров. Заскрипели цепи, поднимая врата и решетки.

Хотя бы парада слуг не было. Кощей дал гостям спешиться и провел внутрь. Эхо шагов покатилось по коридорам. Баюн бежал от Луши то справа, то слева… Мягко, беззвучно ступали по каменному полу кошачьи лапы. И звонко цокали набойки на Лушиных каблуках.

— Выпить? Перекусить? — как заправский халдей, склонился Бессмертный.

— Давайте займемся делом.

Кощей поправил повязку на глазу:

— Ну, делом так делом.

И пропустил гостей в кабинет.

Там было холодно, черно и очень квадратно. Одни сплошные прямые углы. И каждый из этих углов мечтал пришлецов задеть: будь то сундук, буфет или широкий письменный стол.

А вот от Кощея углы уворачивались, словно тот был заговоренный. А может и был.

Мельтешение мебели здорово раздражало баюна. Та статичной должна быть, стоять на месте — и точка.

Василий уже собирался пустить в ход «серенького волчка», но решил все-таки поберечь силы.

Красавец Кощей пустил наливное яблоко по золотой тарелочке с каймой из греческой волны.

— Этот узор зло отгоняет, — любезно пояснил он, нависая над Лушей. Кот презрительно фыркнул. Если и было здесь зло, то это сам хозяин.

А середина тарелочки постепенно разъяснилась.

Василий думал, здесь будет плоское изображение, но над тарелкой воспарила, загустевая, цветная голограмма. Точеная горка-витрина из хрусталя, за гранями которой переливалась всеми оттенками зелени, сияла, как листва в солнечный день, огромная, полупрозрачная лягушка, изваянная так натурально, что оторопь брала.

Не хватало только прыжка с тарелочки и громкого, решительного «ква».

— Вот она, моя красавица, Василиса свет Витальевна, — отер суровую скупую слезу со здорового глаза Кощей. Малахит с изумрудом и хризопразом. Три фунта с четвертью. Пропала. Как есть.

И крутанул голографическую хрустальную горку вокруг оси. Лягушка в витрине засверкала масляной зеленью. И растаяла.

— Прошу, — Кощей рукой любезно указал направление.

Почему Витальевна, хотелось спросить баюну, но он только хрипло, огорченно мяукнул и боднул Лушку под колено.

— Прекрати! — велела она Василию строго. И вслед за Кощеем пошла в угол залы, где на солнце блестела осколками хрусталя та самая бывшая горка, откуда лягушка и пропала.

Луша достала лупу. И стала внимательно осматривать витрину в поисках улик.

Как на мысль Василия, улик этих — битых хрустальных осколков — было даже слишком много. Словно кто-то не просто расколотил горку у замка, чтобы достать артефакт, а принципиально лупасил по витрине камнем. Или молотком.

Баюн подтолкнул самый крупный осколок и стал носом гонять его по мраморной плитке, похожей на огромную шахматную доску. Только вместо черных квадратов здесь были фиолетовые.

Луша наклонилась, заглядывая под витрину. Сердито шепнула:

— Уймись! Ты мне следы затопчешь.

Василий обиделся. Не нужна его помощь — не очень-то и хотелось. Он ушел за складчатую портьеру и оттуда наблюдал, как Кощей любезничает с гостьей, ну просто мелким бесом вьется и бисером рассыпается в желании ей угодить. Странно еще, что стихи о любви не стал читать.

Но Луша вела себя примерно. Вела осмотр, делала записи в блокноте, переплетенном в козловую кожу и собирала улики в полотняные мешочки.

Кощей подувял.

Терся где-то на краю видимости. Смотрелся в стенное зеркало. Опрыскивал гладкую морду лица из пульверизатора.

Василий аж чихнул от сладкого запаха, шибанувшего по ноздрям. Луша тоже поморщилась.

Разогнулась, упираясь в останки хрустальной конструкции рукой. Стянула перчатки и помахала ими перед лицом, разгоняя приторный застоявшийся воздух

— Все, здесь мы закончили! — прокричала Кощею. — Пойдем наружу!

И нагнулась почесать баюна за ухом:

— А главное, друг Вася, что гроб этот хрустальный разбит не снаружи, а изнутри.

Баюн стегнул себя могучим хвостом по бокам. Внутри разливалось тепло. Лушка назвала его другом, и это было так приятно…

Видимо, он все же извинится за свой скок в корыто. После. Дома.

— А знаешь, что в этом самое скверное? — продолжала она. — А то, что бродит сейчас по окрестностям опасный артефакт. Спросишь, почему опасный? А безопасных артефактов в нави не бывает.

— Я вас провожу, — засуетился Кощей. — Не зная броду, не суйся в воду. То есть, того, без проводника по здешним марям и холмам бродить опасно.

Луша согласно кивнула. Баюн заметил, что глаза у нее как-то изменились, затуманились, что ли, но внимания этому не придал. Все парил в розовых мыслях, пушистых, как облачка.

Шли они теперь обратным порядком: кабинет, изукрашенные покои, бесконечный коридор, совсем уж внутренний двор, не совсем внутренний двор, арка въездных ворот… Здесь было сыро и воняло кошками, хотя ни одной кошки Василий в Кощеевом замке не видел. С шершавых каменных сводов монотонно опадали капли и шлепались на мостовую под ногами, между камней которой прорастала блеклая, полуживая трава.

Но по дороге вниз спускаться не стали, обогнули замок по скользкому, поросшему сурепкой и бурьяном склону под самой стеной. Несколько раз Луша поскользнулась, и Кощей ловил ее и воспитанно придерживал под локоток. Она вырывалась, но вроде как каждый раз все с большей неохотой.

А Василий бесился. Как он жалел сейчас, что не может встать на ноги и подставить ей руку, ловя на скользкой траве! Словно случайно сжимая в объятиях, чтобы Луша потянулась на цыпочках, и васильковые глаза стали близко-близко, а дыхание обожгло…

Глупость несусветная. Он что, женских романов обчитался? Он же терпеть не может подобную гадость!

Но с Лушей все было как-то иначе. Все, что с другими показалось бы пошлостью и глупостью, обретало другой, сокровенный смысл. Вот только Кощей с его отвратным одеколоном… И на задние лапы Василию никак не встать. И без того вон хвостом балансировать приходится. Понапридумывают холмов!

Баюн подозрительно покосился на густой куст цикория с пересохшими цветочками. Кажется, там, внутри, пряталась мышь…

— Вот, — Кощей указал на стройные готические окна высоко над головами. Мой кабинет. Думаете, ее вынесли через окно?

Луша очень неуверенно вырвала у Бессмертного свой локоть и придержала фуражку, глядя на окна и стену под ними. Лягушка вполне могла оттуда сигануть. И костей не собрать.

Впрочем, у каменной красавицы костей и не было. Только изумруды да малахит с хризопразами. Вот поди поищи их в сизой траве.

Девушка-детектив подошла к делу методично. Присела на корточки, вооружилась лупой и стала оглядывать стены и массивный фундамент в поисках следов.

— А по плющу она спуститься не могла, — мурлыкнул Василий. — В связи с отсутствием плюща.

— Мне кажется, никаких похитителей не было.

— Что же она, по-вашему, сама сбежала?! — возмутился Кощей. — Я ее холил, лелеял, по имени-отчеству величал… Василиса свет Витальевна, — пропел он, обращая лицо к небесам.

— Она у вас магией владеет?

— Ну… разумеется, — он развел руками.

— Тогда могла просто левитировать. И осколков мы не найдем.

— Осколков? — Кощей фальшиво схватился за сердце. — Моя лягушка! Моя сладкая!

— Прыгать высоко, — Луша глазами провела траекторию от окна до предположительного места приземления беглой лягушки. — Трава смягчила бы падение, но если камень…

И стала медленно сползать туда, чтобы все осмотреть. Кощей делал вид, что пребывает в глубоком обмороке. Только духами своими пшикался время от времени.

Василий чихал и тяжко вздыхал. Не думал он, что работа детектива такая занудная. Переверни каждую травинку в поисках улик, каждый камешек. Собери все, что может представлять интерес… Нет бы просто руками поводила, магию запустила — и все. Вон как в тарелке Кощеевой. Не мог бы он эту тарелку на поиск лягушки настроить? Или артефакт этот каменный замел за собой магические следы? Но хозяин вроде должен быть круче… Слышал Василий, как Севериныч назвал таких, как Кощей, древними. В магии они, почитай, боги. И зачем богам детективы?

Баюн зевнул, чихнул и растянулся бы на травке, не будь она такой влажной. Его от всех этих скучных манипуляций клонило в сон.

— Она была здесь! — Луша торжествующе показала на вытянутой руке мельчайшие осколки малахита и пару зеленых ниточек. — Превратилась — и убежала. Вон следы.

Кощей подбежал живчиком и стал разглядывать их вместе с остальными. Темные вдавлины шли вниз по склону, точно женские ножки при беге смяли траву и сбили с нее росу. Все трое: сыщики и Кощей, — добежали по ним до дороги. Там роса закончилась, и следы пропали. Луша с лупой разглядела царапины от колесных ободьев и сколы от копыт на серо-желтом камне мощеной дороги.

— Ее в карету взяли или… у нее своя была?

— Была… коробчонка. Нешто я девушке своей в такой малости откажу?

Кощей небрежным жестом заправил за ухо волнистые волосы. Скривил губы и выпятил грудь.

— И бусики тоже были. Разные. Сбежала — так сбежала, ну ее. Не больно-то она мне нужна, шлендра этакая. Иди ко мне, Лукерья свет Авдеевна! Будешь новой моей лягушкой. В шелках, рытом бархате ходить будешь, со злата-серебра есть. Жадеитами-рубинами изукрашу. Нет, сапфирами — под цвет твоих глаз.

Правой рукой он прижимал покорную Лушу к себе, а левой жмякал на грушу хрустального дозатора, висящую в воздухе. И сладкая мерзкая вонь окутывала, висела удушливым облаком, не подчиняясь даже ветру. Впрочем, на глухой дороге Нави особого ветра и не было.

Во все стороны полетели розовые сердечки. Запорхали бабочки и пони. Лушины ноги подогнулись.

А глаза… Никогда еще не видел Василий у нее таких глаз. Словно оловянные пуговицы из кино, словно белесый туман над болотами. И взгляд этот был обращен к Кощею. Точно тот единственным был в этом мире.

Василий хотел горестно завопить:

— А я? А как же я?!

Но до крови прикусил губу. Глотнул соленого и понял, что надо быть осторожным. Бесшумным и зловещим — как когда выслеживаешь в засаде мышь. Сделаешь лишнее движение, нашумишь — и она сбежит.

А Кощей будет поопаснее мыши. Потому желание выпустить железные когти и снести мерзавцу голову Василий подавил в зародыше. Все равно тот бессмертный. А в яйце какого страуса спрятана его игла?..

Мысль о страусе Василия взбодрила и развеселила.

Если от проблемы нельзя избавиться решительно и окончательно, может, можно ее подпоить? Усыпить?

И Василий, приникая к земле и скрадываясь за Кощеем, стал тихонько напевать. А Луша почти повисла у одноглазого красавца на плече, сильно того замедляя. Тем более что приходилось карабкаться по склону вверх и без дороги.

Время от времени девушка оскальзывалась на траве, еще сильней опиралась на Кощеев локоть и глупо смеялась.

— Это не она, — думал тогда Василий, мурлыкая, — она не виновата. Она заколдована.

И радовался уже хотя бы тому, что Кощеев одеколон с феромонами не подействовал на него. А то тут бы вдвое больше пони с бабочками летало. Хотя вроде эти фантомы закончились. Остались только розовые сердечки. Да и те, собравшись кучно, стаей полетели в небо, точно надутые гелием шарики.

Кощей злился, подхватывая Лушу и волоча на локте, даже ругался: девушка была тяжелой и изрядно замедляла подъем.

Ни волчок, ни кабачок, так старательно выпеваемые Василием, на Кощея не подействовали. Не засыпал зараза, хоть ты плачь. А вот Луша, несмотря на свою охмуренность, понемногу задремывала. Шаги делались неверными, руки опускались, она зевнула несколько раз, сползла по Кощею и клубочком свернулась в траве.

Василий надеялся только, что крепкая девушка-детектив не простудится, заснув в таком неуютном месте.

А Кощей, герой-любовник, снова выбранился, поднатужился, крякнул и, покачнувшись, забросил добычу на плечо.

Тут Василий запнулся и опять прикусил язык — уже невольно. Лушины ноги обратились в голубые лягушачьи лапки, бессильно свисающие из-под юбок. И еще они стеклянисто блестели.

Василий забежал сбоку — благо, Кощей был сильно сосредоточен на перетаскивании добычи, он аж пыхтел от напряжения — и заметил, что между изящных Лушиных пальцев проявляются перепонки. И стекленея, медленно исчезает коса.

Так вот какие артефакты держит у себя Кощей! Девушек в лягушек обращает!!!

Баюн едва сдержал желание прыгнуть мерзавцу на спину и драть когтями — чтобы испытал такую же боль, какая пронзила сейчас от макушки до пяток самого Василия!

Но он не кинулся. Он боялся, что Луша, упав, расколется на тысячи сапфировых осколков. Он даже втихую помогал Кощею ее нести, вклиниваясь между ней и дверными косяками или поддерживая ноги, чтобы не задели за высокий порог.

Пару раз Луша очнулась, попыталась поднять голову, глянула на Кощея выпученными лягушачьими глупыми глазами:

— Я так тебя люблю! Поцелуй меня!

Душа Василия разбилась вдребезги. Сердце разлетелось алыми тряпочками.

— Ага-ага, — выплюнул Кощей, заволакивая Лушу в свой кабинет и сваливая в кресло. — Непременно поцелую.

Василий спрятался за письменный стол и едва дышал.

А Кощей занялся починкой горки-витрины.

Аккуратно выглянув и следя за отточенными движениями, с которыми хозяин замка возвращал хрустальной конструкции первоначальный вид, баюн вообще недоумевал, почто было долбиться в витрину всем каменным телом, ломать хрусталь, курочить замок? Достаточно-то всего пропалить аккуратный круг, дождаться, пока остынет, и выпасть наружу.

А может, Василиса свет Витальевна ремонтной магией не владела? Девица как-никак. С другой стороны, Луша вон как управляется с мотоциклом…

Баюн зыркнул на нее и едва не взвыл в испуге: кожа участкового детектива каменела-голубела на глазах.

А у Кощея что-то пошло не так. То ли ремонтная магия не коррелировала с волшебством ароматов, то ли одетому в черное мужику надоел вьющийся над ним флакон с одеколоном и испускаемый приторный запах… И Кощей решительно отставил наполовину опустевшую емкость с распылителем на подоконник распахнутого окна.

И тут Василий включил «тыгдымского коня». Не понаслышке знакомый с котами, баюн прекрасно знал, что когда кот или кошка несется в подобном режиме, скребя пол наполовину выпушенными когтями и кренясь на виражах, то в повороты может и не вписаться, и тогда происходит большой бумц. Лбом в двери, те в стену, вазы летят, соседи вопят… А неуемный зверь грохочет копытами… лапами, пробегаясь по мебели, отталкиваясь от стен и сметая все на пути.

Василий сам перешел в подобный режим, а поскольку весу в нем было больше, чем в стандартном коте, то стены затряслись и земля задрожала, словно Змей Горыныч шел на посадку. Вороны сорвались с еловых верхушек, окружавших холм с замком, и с карканьем закружились в воздухе. Понеслись черные перья.

Кощей ошеломленно отвесил челюсть. А баюн, пробегая мимо подоконника, подпрыгнул и — спихнул одеколон в окно. Звяк! Не понятно, как с лягушкой, но камень там действительно был.

Глава 10

Вонь одеколона поднялась до окна удушливым сладким облаком — словно закурили вайп — и развеялась. И вместе с этим вдруг спало заклинание, обращавшее Лушу в каменную лягушку.

Она вскочила, покачнулась и резко отбросила руку Кощея, протянутую, чтобы ее поддержать. Красная, с растрепавшимися волосами, Луша с шумом втягивала в себя уже безопасный воздух, опираясь на загривок баюна.

Девушка-детектив прокашлялась, сказала хрипло:

— Как только что-то станет известно об артефакте, я вас извещу.

Не глядя хозяину кабинета в глаза, злая и подтянутая девушка откозыряла и сердито развернулась на каблуках.

И снова оперлась на кота.

Кощей не отсвечивал, из замка их отпустили беспрепятственно. Правда, лошадей не дали. Но Луша бы и не взяла.

Впрочем, ноги до ночи бить не пришлось.

Так устроена была Навь, что в замок Кощея ехали они долго, а назад до Смородины понадобилось всего полкилометра пройти. А может, Кощей их спецом запутывал и по кругу возил.

Василий уже хотел скоком одолеть Калинов мост, когда Луша очнулась и ухватила его за хвост.

— Стой! Нельзя по нему босиком. Лапы сожжешь. По нему только праведник босым может пройти. Давай перенесу.

Но Василий не мог позволить и без того несчастной девушке тащить такой тяжелый груз, как он сам. И потому вспрыгнул на ровненькие гладенькие перила.

Похоже, на перила прикол с грехами не распространялся, и лапы они не жгли. И Василий потек на Явью сторону, стараясь не вспоминать о высоте, об узости перил и о темной бурлящей воде под мостом с тяжелым запахом смородины. Ну хотя бы не приворотная вода была, и то ладно.

Лукерья шла рядом.

— Гад! Гад он, Вася! И примитив…

У нее в глазах кипели слезы.

Они перешли Калинов мост и уселись под кустами на берегу. Луша развернула мешок с припасами. Но ни одному из них есть не хотелось.

И вот теперь Василий недоумевал, как не мог отличить Явь от Нави. Там же все было неживое, склизкое, заплесневелое, запаршивевшее. Кузнечики не стрекотали, птицы не пели! И замок этот дурацкий Кощеев только выглядел пышным и богатым, а на деле был грязной кучей камней. И Кощей тоже. Ну, не камней, а чего-то другого.

Да если б не Севериныч, не дело о пропаже лягушки, которое нужно расследовать — он бы, Василий, туда вообще ни ногой. Надо было запеть Кощея до смерти. Каким-нибудь хитом пострашнее «кабачка». Вдруг в этот раз получилось бы.

Жаль, что колонок нет: Вася бы грянул — весь замок по камешку развалился бы.

Чтобы не смел Лушу обижать! И привораживать.

Баюн испытывал странное. Не жалость, но сочувствие, желание защищать храбрую, но не шарящую в приворотах девушку. Помочь, укрыть от беды, спасти… Как-то не по себе Василию стало, что-то ворочалось, царапало в горле.

Под мостом бежала черная вода, пахла смородиной. Баюн чихнул.

Повернулся и увидел, что Луша плачет. Почти бесшумно, без рыданий и трясущихся плеч, без размазывания слез по щекам. Она изо всех старалась сдерживаться, быть храброй, суровым детективом, но не вышло. А стыд за собственную слабость заставлял расплакаться сильнее.

Баюн кинулся ее утешать. Рокотал и топтался на коленях.

Подушечками лап вытирал ей слезы и даже слизнул слезинку, текшую вдоль носа.

— Одному тебе, Васенька, я нужна. Севериныч меня не понимает. Считает, что я плохой работник. И вообще… я страшненькая!

Посмел бы кто-нибудь сказать, что Луша страшненькая — Василий бы его загрыз, зацарапал. Но тут получил только новую порцию соленых слез. У него даже лапки промокли ее утешать.

Он же не платочек носовой, тканый или бумажный. Он кот!

Василий шлепнул ее лапой, не выпуская когтей: мол, будет. Смотри, что происходит.

Происходило странное. Василий даже головой помотал в изумлении. На обычно пустом берегу Смородины было удивительно многолюдно. Бежали куда-то бабы с дрекольем, ухватами и вилами. И мужики с выпученными глазами. Иногда даже босые и полуодетые.

Кружила, встав на крыло, оглушительно крякала утиная стая. Гвалту добавляли вороны. Не говоря уж о пичугах помельче.

По земле разбегались перепелки, куропатки и заиньки. На них даже внимания никто не обращал.

В грязи у брода застряла золотая карета. И сидела в ней барышня красы несказанной. Такой несказанной, что за полкилометра или больше расходилось сияние. Даже солнышко спряталось за тучку, уступив красавице первенство. Куда уж там карете! Пусть себе и из чистого золота.

— Граждане! Разойдитесь! — надрывался Севериныч, бегающий среди селян. — Сейчас мы разберемся…

Но граждане расходиться не торопились.

Мужики ели королевишну глазами, пуская слюни, девицы, которые незамужние, громко восхищались ее убором, туфельками и короной. Или кокошником? В этом Василий разбирался не очень.

Зато видел, как красавица ножку выпятила, бедро округлила, белой рученькой охватила стан.

И одета была вся в зеленое: от этого самого кокошника с висячими жемчугами до длинных узких рукавов, болтающихся хвостами ниже колен, а руки были высунуты в прорези. И аж до туфелек, точно просом, усыпанных зеленым бисером. А может, хризопразами. А может, изумрудами.

Это уж не говоря о бусиках, гривнах и серьгах.

Длинное платье, похожее на халат, с широкой каймой у подола, было колера малахитовой зелени, молодой травы. В зелень отливала гладкая, без единой морщинки, кожа красавицы и вороная коса. А уж глазищи между черными острыми ресницами — такие глазищи, что пол жизни отдашь, чтобы еще хоть раз в эти бирюзовые озера заглянуть.

Малый рост помог Северинычу пролезть у всех под ногами и оказаться в опасной близости от опасного артефакта в женском облике.

— Дозвольте пальчики облобызать, — запрыгал он, всей спиной выражая обожание.

— А-а… — отрицательно повертела головой Василиса свет Витальевна и скорчила недовольную моську.

— Ну хоть подола краешек! Ну хоть из туфельки твоей простоквашки выпить!..

Мужская половина Вертлюжина сердито загудела: словно улей, в который пытался залезть медведь. Мужчины синхронно шагнули вперед. Стали вздыматься над головами палки и кулаки.

Однако мудрая лягушка конфликта не допустила.

— Кони не чесаны! Карета не чищена!

И взмахнула длинным рукавом. Василию отчего-то показалось, что сейчас из него вылетят лебеди и по речке Смородине поплывут. Но лебедей не случилось. А вот мужчины, как один, порскнули горохом: кто чистить коней, выбирать камешки из подков и расчесывать длинные хвосты и гривы. Кто натирать бляшки на упряжи. Кто отчищать от пятен грязи карету, все ее завитушки и ободья. Двое палками выколачивали бархатное, изумрудного колера сиденье для кучера.

А Севериныч ловко забрался по окну наверх и с крыши командовал процессом.

Женщинам такой бесплатный труд на чужую красавицу очень не понравился. Мужчин пытались разгонять метелками, тумаками и вениками, но те лишь старательнее обихаживали коней и драили карету.

Табуны пони, розовые сердечки и стаи бабочек кружили над лугом и рекой уже в промышленных масштабах. Как и бабий сердитый крик.

— Выбрала бы одного кого! Что ты ко всем грабалки-то тянешь! Я их сейчас повыдергаю! — завопила одна из женок, так и не смогши оттянуть миленка за шиворот. И стала действовать радикально, попытавшись вцепиться Василисе в волосы. Еще одна или две, не убоявшись колдовства, последовали ее примеру. Лягушка отскочила к карете, за плечи защитников. Подпрыгнула несколько раз, вытягивая голову.

И пронзительным, отовсюду слышным голосом завопила:

— А того я буду, кто на холм взойдет да стрелу по ветру метнет, а мое сердце расцветет. Тому я и стану законная жена!

Опять метлы и вальки взлетели в женских руках...

— Граждане! Прекратите! — Луша с баюном стали проталкиваться в эпицентр, чтобы обуздать конфликт. Похоже, у Василия к чарам лягушки был иммунитет. Он смотрел на Лушу и понимал, что ни одна другая, хоть самая распрекрасная и распремудрая, не сможет ее заменить.

Он открыл рот и запел, имея целью не погрузить всех в сон, а только накрыть дремой, чтоб утихомирились:

Котик мохнатый

По садику ходит,

А козлик рогатый

За котиком бродит.

Лапкою котик

Помадит свой ротик,

А козлик седою

Трясет бородою.

Получилось! Народ замирал, ронял оружие и прикрывал ладонями зевающие рты. Чтобы душа не убежала.

Севериныч, свесив ноги, присел на крышу кареты. Мужики укладывались штабелями на траву.

Луша потрепала баюна за ухом и шепнула:

— Молодец.

И тут под ноги свет Витальевны упала стрела.

— Ах! — Василиса едва не превратилась в лягушку от волнения. Щеки позеленели. Из груди ее вылетело и воспарило к небесам огромное бирюзовое сердце.

Волшба развеялась.

— Тьфу, — приходя в себя, сказал Севериныч и спрыгнул с кареты. Луша лукаво улыбнулась. Она угодила под чары Кощея, Севериныч — под Василисины. Квиты. Когда она рапорт напишет — начальник не станет насмехаться.

А Василиса все держалась за грудь:

— Приведите его ко мне!

Толпа (кто еще был на ногах) раздвинулась. И в открывшийся проход входил мальчишечка двенадцати лет. Белобрысый, бедно, хотя и опрятно, одетый и с луком на плече. В колчане за спиной длинные стрелы шевелили серым оперением.

Похоже, мальчишечка опоздал к «банкету» и теперь пялился вовсю и на пропускающую его толпу, и на задремавших, и на двенадцать молочных гривастых коней, бьющих копытами от нетерпения, и на золотую сверкающую карету. А девица в зеленом халате, застывшая с ошеломленным выражением лица, ему была не интересна.

— Тут ошибка! — выкрикнула Василиса возмущенным голосом, зеленея на глазах. — Царский сын ту стрелу пустить был должен!

— Так я и есть царский сын, — сказал ребенок с луком, моргнув. — У меня отец — Василий, что с греческого — царь.

Василиса надулась.

— Ну что, баба трехсотлетняя? — осклабился Севериныч. — Жди теперь, пока «царевич» вырастет.

И тогда с красавицей в зеленом стало происходить странное. То, что едва не произошло в Кощеевом замке с Лукерьей Авдеевной.

Василиса свет Витальевна стала каменеть и уменьшаться. Прекрасные глаза выпучились, между лапами отросли перепонки, а восхитительное зеленое платье оборотилось гладкой малахитовой кожей. И каменный артефакт, усыпанный изумрудами и хризопразами, словно просом, упал бочком в изумрудную траву рядом с прорезной коробчонкой из чистого золота.

А двенадцать белых коней — белых мышек с красными глазами — прянули прочь по траве. Бабы завизжали, роняя дреколье и сигая на руки мужикам. Визг поднялся до неба.

Но Василий и это разрулил. Чтобы хоть одна мышь от него сбежала? Да никогда! Тут главное, чтобы не надо было после их есть!

Луша не визжала и не бежала, но брать поднесенных Василием мышей в руки тоже как-то не горела желанием. Учет и контроль расколдованным «коням» вел Севериныч, отмечая каждую мышку и складывая в узелок.

А Василий, принося мышей Луше под ноги, просто пыжился от гордости. Наконец ощущая себя старше, защитником и покровителем слабой прекрасной женщины. Ну или не слабой. Тяжеленную золотую коробчонку с увесистой каменюкой-артефактом Луша подняла без натуги. И понесла за Калинов мост в замок Кощея. Следом тыгдымкал Василий, навьюченный узелком с приходящими в себя мышками. Похоже, заговоренным: они внутри скреблись, но прогрызть ткань и улепетнуть не смогли.

— Это что? — спросил Кощей, глядя на золотую коробку, когда баюна с детективом провели к нему в кабинет.

— Лягушонка в коробчонке, — усмехнулась Луша, ставя Кощеево имущество на край стола.

— А это? — ткнул красавец пальцем в узелок.

— Побочный продукт.

И тут Василий сбросил с себя мешок с мышами. Коварный Севериныч, похоже, нарочно сделал так, чтобы при падении узелок развязался сам собой. Мышки, оказавшись снаружи, на минутку замерли, подняв передние лапки, принюхиваясь и шевеля усами и голыми хвостами — прежде чем юркнуть в укрытия.

Угловатая мебель Кощеева кабинета утратила надменность, истерически заскрипела и шарахнулась. А сам коварный искуситель и соблазнитель чужих барышень заверещал, словно испуганная девица, и одним прыжком очутился на столе. И там топтался, поджимая ноги, отмахиваясь руками, зажмурившись и отчаянно вереща.

Все правильно. Зло должно быть наказано. Или хотя бы загнано на стол.