ВанСан

ВанСан

— Слушайте, да вы же сами меня сюда отправили! — кричал в трубку молодой доктор, — сами же сказали, что нужен терапевт! Воздух свежий, речка, старички, чтоб им давление измерять и направления в районную выписывать. В итоге я тут роды принимаю у лошадей, потому что у бабы Нюры день рождения у племянника, и колотые раны зашиваю свиньям, потому что алкаш Ромка решил не всю свинью резать, а по частям от нее отрезать. Да вот сегодня плечо вправлял Иванову, хотя я не травматолог и не хирург, но хоть с человеком пообщался. Ветеринар им тут нужен!

Доктор умолчал правда о троих мужиках из разных концов деревни, которые странным образом одновременно подхватили какой-то вирус и отлеживались по домам с температурой, но это было скорее исключением. В трубке доктору отвечали тихо, не повышая голоса, а сам доктор кричал от того, что стационарный телефон хрипел и чихал не хуже его свалившихся с вирусом пациентов. Доктор был уверен, что его не слышат.

— Тут даже вышки мобильной нет! Ближайшая за лесом! А интернет ловит только если на сарай к Куликовым забраться и то! Всего одна палка!

В трубке снова что-то возразили и доктор, краснея, сжал кулаки.

— А я написал, представляете?! Сидел, как… Петух на сарае полдня и писал через госуслуги обращение. Знаете, сколько это заняло? Три с половиной часа! Дочь Куликова мне чай дважды приносила! Я вообще не знаю, отправилось ли оно! — обессиленно закончил доктор и взглянул на часы над входом, — сейчас двадцать три двадцать и через пару минут свет…

Трубку затопила тишина. Доктор аккуратно — трубку он уже кидал, после чего аппарат стал хрипеть — положил трубку на рычаг и уронил голову в руки.

— Ну почему я?! — взвыл он на весь кабинет, а точнее на всё здание, которое состояло из трёх кабинетов, двух палат и полуразрушенной продуваемой всеми ветрами столовой.

— ВанСан, — без стука в кабинет вошел высокий сутулый мужичок неопределенного возраста и застыл на пороге, почесывая редкую рыжую бороденку, — там это… А вы че? Тогойть?

Доктор поднял голову и устало взглянул на пришедшего.

— Николай Игнатьевич… — вздохнул доктор.

Он хотел сказать о многом. О том, что «вансан» вообще не его имя и звучит оно, как прозвище самурая-неудачника. О том, что надо входить после того, как постучал — хотя об этом Иван Александрович и говорил, и объявление прямо на двери приклеил. О том, что рабочий день деревенского «лекаря» — с этим званием Иван Александрович за две недели работы уже смирился — завершается в девятнадцать часов. Но, видимо, это было совершенно бесполезно, поэтому, помолчав для порядка, Иван Александрович спросил:

— Что случилось?

Мужичок, Николай Игнатьевич, местный не то почтальон, не то механик — Иван Александрович сразу не понял — виновато улыбнулся и, словно прочитав мысли доктора, трижды постучал по открытой двери.

— Можн?

— Говори уже.

— Там это… Куликова жена тогой-ть, — Николай Игнатьевич замялся, переминаясь с ноги на ногу.

Жена Куликова была женщиной видной, крупной, но и здоровой, как бык.

«С ее давлением можно в космос запускать, — подумал Иван Александрович, — как раньше говорили — «кровь с молоком».

— Чегой-ть? — кивнул Иван Александрович мужичку, передразнивая.

А тот нахохлился, руки в бока поставил.

— Эка вот городские вы!

— Да не кипятись, Николай Игнатьевич, — махнул рукой доктор, — устал я просто. Говори, что случилось?

— Пропала она. Тогой-ть.

Иван Александрович подпер подбородок ладонью.

— А я чего? От меня какая польза? Я не участковый…

— Да как же?! Написано же «участковый» над входом! Вон! — возмутился мужичок, тыкая корявым пальцем в дверь, — Сразу под словом «врач»!

— Так я и есть врач! Доктор! Не полиция! — повысив голос, сказал Иван Александрович, — розыск следователи ведут, полицейские… Собаки служебные, в конце концов.

Николай Игнатьевич махнул рукой, но не ушел, а наоборот, ближе подошел.

— Вот ты сейчас все равно спать не будешь, ВанСан, а человек, может, в болоте тонет…

Иван Александрович тяжело вздохнул, вспоминая, как доктор Айболит вытаскивал из болота бегемота и едва не прослезился. Впрочем, спать не хотелось, а на сарае у Куликовых ночью ловило лучше, можно было посидеть немного в интернете, ответить на сообщения из цивилизации.

— У меня сапог для болота нет, — буркнул доктор, вставая.

— А эт я быстро! Это я организую мигом! — засуетился Николай Игнатьевич, будто это его жена в болоте тонет.

«И с чего он решил, что в болоте именно?» — подумал Иван Александрович, но ничего не сказал.

Нуарное кино

Сапоги-заброды нашлись моментально, будто стояли сразу за дверью, ожидая своего часа. Свет, который обычно включался через несколько минут, так и не появился, но Николай Игнатьевич справлялся и в полной темноте. Он с усердием закреплял брезентовые чулки на ремне Ивана Александровича, а тот только морщился от неприятных ощущений в паху. Заброды оказались больше на пару размеров, ткань собиралась складочками и терла внутреннюю часть бедер и ягодицы.

— Ну все, Николай Игнатьевич, хватит, — раздраженно выдохнул доктор, устав от того, что мужчина лезет ему под ремень, — сам справлюсь.

Николай Игнатьевич только фыркнул, но ремень отпустил.

Кое-как закрепив непослушные заброды, доктор вытащил из кармана джинсовки фонарик — теперь он был его постоянным спутником — и шагнул за порог.

— Дождем пахнет, — тихо сказал Иван Александрович.

Тут же, будто отвечая на его слова, над головой громыхнуло и полилась вода. И не просто мелкая морось, какая лила весь день, а самый настоящий ливень с грозой.

— Рыбаку дождь не помеха! — хохотнул Николай Игнатьевич, шлепнув ладонью по плечу доктора, — пойдемте.

***

Проклятый дождь. Фонарик высвечивает бурлящие лужи. Зачем-то я еще выискиваю места почище и посуше, хотя голова моя и вся одежда насквозь промокли. Игнатич сам-то в плащике каком-никаком, сволочь, как знал. А днем казалось, что жизнь налаживается и разговор с начальством мог выйти лучше, если б ты, Ваня не орал, как Ромкина надрезанная свинья. Надо будет проверить госуслуги, может ответ пришел.

— Дождь не дубина, не убьет! — подбадривает Игнатьич, топая впереди, — Будет дождик, будут и грибки; а будут грибки, будет и кузовок!

От обилия народного фольклора хочется нажать на паузу и отдышаться, но я просто машинально продолжаю идти за сутулым проводником с тусклым фонариком сквозь дождь. Сколько мы идем? Кажется, бесконечно. За это время в городе я бы дошел до магазина и вернулся обратно, а тут… Оборачиваюсь, вылавливаю фонариком здание медпункта, из которого только что вышли — вот оно, буквально в пяти-шести метрах. Ноги, чувствую, разотрет в кровь.

Иду дальше молча. Хотя бы ноги сухие. В доме обогреватель есть.

«Который от электричества работает, Вань», — перебиваю сам себя в голове.

— Когда свет дадут, Николай Игнатьевич?

— Горыныч супостат!

— Чего?

Странный этот Николай Игнатьевич, старик и не старик. Чушь какую-то несет.

— Какой Горыныч?

— Я говорю, генератор барахлит на подстанции! — кричит сквозь дождь Николай Игнатьевич.

— Да нет! Я точно слышал про Горыныча!

— Глухой не услышит, так прибрешет! — рассмеялся Николай Игнатьевич, но лицо так и осталось серьезным.

Как у того трупа. Вот такой же дождливой осенью привели нас, стайку первокурсников, в морг и оставили с трупом наедине поразмышлять о ценности человеческой жизни. В свете ламп тот труп был бледно-голубого цвета и походил на почтальона Печкина из мультика, так и хотелось ему напомнить его же фразу «его надо в поликлинику сдать для опытов». Допрыгался?

Игнатьевич вдруг останавливается и задирает голову кверху.

— Вот зараза! — шлепает себя по боку и ко мне разворачивается, — Сеть забыл! ВанСан, вы идите к болоту, а я ща мигом туда и обратно.

И исчез. Нет, буквально. След простыл. Да и черт с ним.

Кроме дождя и тусклого света фонаря ничего вокруг нет. Сапоги хлюпают по лужам, а я стараюсь сосредоточиться на стуке собственного сердца, чтоб не сойти с ума в этом промозглом дожде и не завыть от растирающей боли между ног. Теперь прием только в медпункте, никуда не буду ходить, пока не заживет.

Ни одного фонаря. Откуда я вообще знаю, где находится болото? В какой-то момент я ощущаю, что мир вместе с электричеством потерял и цвета. Все стало черно-блестящим от воды и только мой фонарик кое-как удерживает реальность в реальности. Глаза почти привыкли.

Нуарное кино! Вспомнил.

Герой бредет один по мокрым промозглым улицам, рассуждает от жизни, о том, как ему не повезло родиться и существовать в этой клоаке, погрязшей в грехе и о том, как, закончив с делами, он, наконец, уедет в солнечный рай и будет нежиться со своей…

Останавливаюсь и едва не складываюсь от смеха.

— По законам жанра сейчас должна явиться прекрасная брюнетка с кроваво-алыми губами и…

— Иван Александрович! — слышу истеричный голос справа и оборачиваюсь, — Иван Александрович! Сюда! Скорее!

Не вспомню ни имени, ни фамилии. Красивая барышня в красном спортивном костюме с кроваво-алыми губами подбегает ко мне, хватает за руку и тянет за собой.

— Да что случилось-то?

— Иван Александрович! Там беда! Помогите, вы же доктор! — голос приятный и просьба звучит искренне.

Кроме того, я действительно доктор.

— Кому плохо? — я пытаюсь прогнать ощущения нереальности происходящего, но все вокруг по-прежнему черно-белое и только кроваво-алые сполохи ее костюма в свете моего фонарика, только ее встревоженный голос и частое дыхание…

— Вот!

Девушка затаскивает меня под крышу какого-то сарая и указывает на тачку. Фонарик дрожит в руке, по крыше оглушительно лупит дождь, но, сколько я ни тру глаза, я все равно вижу русалку.

Самую натуральную! Волосы зеленые, сверху ничего из одежды нет, грудь небольшая, а вместо ног — хвост и чешуя зеленая.

— Ей надо помочь! Надо зашить, доктор! Она погибнет! — тормошит меня девушка в красном.

— Я терапевт же… Тут вете… хир… Боже…

Русалка без сознания, на руке рана кровоточит — глубокий порез. У меня с собой ничего нет и мы прямо в тачке тащим ее к медпункту, там — слава те хоспади — я снимаю с себя мерзкие заброды и обставив все свечами, зашиваю рану. Девушка в красном со слезами благодарности домой уходит.

— Вы сильный, справитесь.

Конечно, ага. С русалкой.

Один тащу русалку на тачке к реке. Русалки живут в реках? Или только в болотах? Русалки? Трогаю свой лоб, но ощущаю только мокроту, а по голове все лупит, не щадя, ливень.

— ВанСан! — кричит Николай Игнатьевич из-под козырька медпункта, когда я возвращаюсь с пустой тачкой от реки, — жена Куликова тогой-ть…

— Чегой-ть? — спрашиваю я, вваливаясь в медпункт без сил.

— Та за коровой ходила, а та ушла дура в лес, вот и это… Ага. Вы замерзли, видать? На, выпейте.

Откуда-то в руках появляется стакан, в него льется мутный самогон, а в голове остается только фраза «утро вечера мудренее».

Мертвая царевна

— «Мертвая царевна», — смешно звучит, но так и есть. Вон и гроб хрустальный и подушечку подложили, чтоб лежалось мягче, да все видели, что тут не абы кто, а царевна. Подумаешь, что мертвая, зато красивая. А Ване не понравилась. Зря только костюм красный у старшего брата тиснула, да губы свеклой натерла. Даже глазом не повел… Иван Александрович, тер…хир…

Хрустальный гроб мелко затрясся и громыхнули цепи под потолком.

— Вот же черт. Не смешно, Варвара. Лежать тебе мертвой сто лет, пока не явится какой-нибудь некрофил и не полезет целоваться.

К гробу подошел красивый молодой человек и оглядел крепления цепей.

«Братец младший. Красавчик. Такой обязательный и внимательный. Не ты ли радовался, что моя комната тебе отошла после моей смерти? Сколько я вообще уже мертвая? Месяц? Год? Так и хочется спросить брата «малой, тебе лет сколько сейчас»? Да не получится мне с ним поговорить. Могла бы — не валялась бы тут».

Молодой человек, убедившись, что все в порядке, ушел.

— Кстати, а почему Ваня меня услышал? Почему понял? Ведь не могу я с живыми да земными разговаривать? О-о-о-ох, Иван! Что же ты такое? Лекарь, а не простой. До тебя вон Семен был, только и умел клизмы всем ставить, вся деревня ходила, за зад держась. Даже мелкому братцу моему досталось, — гроб снова слегка дрогнул, но цепи только едва слышно звякнули, — ох, Иван… Была б живая, пофантазировала бы немного, а то и рукой не двинуть. А в груди какое томление, а как хочется к жарким щекам твоим прижаться, губы красивые целовать… И во сне к тебе явиться нельзя, а то ведьма и некрофила не пришлет, навечно мертвой останусь. Хотя, можно же голосом. Про голос в проклятии ничего не говорилось. И-В-А-Н!

***

«Иван!»

Доктор поднял взлохмаченную голову с затекшей руки и огляделся.

— Вот же проклятье. Уснул.

— ВанСан! — влетел в кабинет, как обычно без стука, Николай Игнатьевич, — там это… Куликова жена…

Иван Александрович вытянул вперед руку, останавливая мужичка.

— Это уже было. Вчера.

Николай Игнатьевич растерянно уставился на доктора, а через секунду лукаво улыбнулся.

— А что вчера было?

Иван Александрович поморщился и поправил на себе рубашку. Говорить о русалках на трезвую голову было глупо, кроме того, наверняка из-за самогона и проливного дождя какая-то очередная живность показалась ему русалкой и еще девушка та в красном...

«Надо переодеться».

Свежая смена одежды лежала в шкафу.

— Выйди, пожалуйста, Николай Игнатьевич, я переоденусь, потом приму.

— Так это… Там Куликова жена тогой-ть…

— В болоте тонет? — спросил доктор, усмехнувшись.

— Тю на вас, ВанСан! Чего бы она это… Она молоко принесла и какую-то бумагу.

Видя, что Николай Игнатьевич выходить не собирается, доктор зашел за дверцу шкафа и принялся переодеваться.

— А ты, что же, Николай Игнатич, секретарем у меня будешь?

— А что если и так? Что плохого? Хорошему человеку завсегда помощь требуется ежели, то почему нет?

Доктор взглянул на красные растертые полосы на ногах и вздохнул.

«Помощничек», — вздохнул про себя доктор и вдруг спину его окатила волна холода, а в ушах зазвенело «Ива-а-а-а-ан!»

Доктор выглянул из-за дверцы и огляделся. Николай Игнатьевич стоял в углу, как вкопанный и рассматривал плакат с человеком в разрезе.

— Это что ж Михалыч, ВанСан?

Внезапно доктору показалось, что половинка человека пошевелилась и качнула лысой головой.

«Ива-а-а-аан!» — снова раздалось в голове и доктор присел.

«Я не сошел с ума. Точно не сошел с ума. Сегодня двадцать четвертое. Я работаю в деревне, это мой кабинет и мой плакат и никто на нем не качает головой».

— Нет, — твердо ответил Иван Александрович, — это схема расположения внутренних органов человека, Николай Игнатьевич. Что там с женой Куликова?

В кабинет тут же вошла улыбчивая крупная женщина с бидоном молока.

«Иван!» — голос в голове стал звучать четче.

— Иван Александрович, доброе утро! Вот вам от моей Машки молоко свежее! Что-то вы к нам не заходите? А вот еще бумагу вам принесла — это, как вы просили, я прошла по жителям, собрала у кого что было и переписала со слов. Документы Семен Аркадич тогда увез какие-то, а я и не знаю, — женщина говорила быстрым низким голосом практически без остановки, — он и на врача похож не был совсем! И плакатов таких красочных не было. Нельзя же о врачах плохо, а я все думаю, что нехороший он человек был, прям, — женщина, наконец, остановила поток слов, прижав руку к груди.

«Иван! Иван! Ванечка!»

— Спасибо. Работы много, — проговорил доктор, схватившись за пульсирующий висок, — оставьте и идите, пожалуйста. Я приду. Потом. Вечером.

— Как прекрасно! Я тогда пирогов напеку. Вам какие больше нравятся? С яйцом и луком или со сливами?

«Ванечка!»

— Идите, занят, извините. Вечером. И ты, Николай Игнатьевич, иди, — доктор буквально вытолкал обоих за двери и закрылся на ключ.

«Иван!»

— Да что?! — закричал Иван Александрович и сразу же увидел в окне четыре любопытных глаза — Игнатьич и Куликова жена не успели отойти от медпункта. Доктор аккуратно тронул телефонную трубку на столе и улыбнулся, — Спамеры! — сказал он громко и задернул шторку на окне.

«Ива-а-а-а-ан!»

Иван Александрович сел за стол и прикрыл глаза.

— Что? Что ты хочешь?

«Поцелуй меня, Ванечка», — проговорил голос в голове.

Чудовище

— Так, — выдохнул Иван Александрович и шепотом спросил, — ты меня слышишь?

«Да, на удивление».

«Похоже ты на свою менталочку забил, — подумал Иван, — но избавиться от голоса можно хотя бы на время, надо проверить аптечку, что-то ведь серьезное брал с собой. А завтра в автобус и на больничный. Интересно, это от русалки такой эффект?».

«Русалка-то тут при чем, Вань? Не о том ты думаешь!»

— Проклятье, — прошептал Иван, судорожно выискивая в шкафу свою аптечку, — а ты помолчать можешь? Может, просто договоримся?

«Ох, Иван, я, конечно, могу, но запал ты мне в душу, истомилась я вся. Тяжко мне одной».

— Ты истомилась, а мне тяжелыми препаратами травиться, — недовольно пробормотал Иван, — я вообще-то на работе.

Внезапно он остановился и огляделся, будто проверяя, а действительно ли он сейчас на работе? Не обманывает ли его собственный мозг еще и в этом. Стол, хриплый телефон, бумаги, что вчера заполнял, были на месте. Взгляд остановился на плакате с человеком в разрезе. Иван Александрович подошел ближе и зачем-то начал повторять названия органов вслух:

— Щитовидная железа, трахея, вилочковая железа, бронхи, легкие, сердце, пищевод, печень…

«Обожаю печеночку, — прокомментировал голос в голове, — и почки заячьи. Огурчики бочковые, водочка ледяная, но… Лучше самогон, да, Вань?»

— Самогон! — доктор убрал аптечку с тяжелыми препаратами и спрятал обратно в шкаф, — был самогон. После него все. Мешают травы всякие, настаивают не пойми на чем… Надо у Игнатьича спросить.

«Чеснок, душистый перец, лавр и мед, — вздохнул голос в голове, — я много рецептов знаю, но местные в основном так готовят. Самогон варят, а потом настаивают. Мертвого подымет, если хворь какая напала».

— Мертвого, — тихо повторил Иван и присел.

На эти ингредиенты у него аллергии не было, с алкоголем тоже не перебирал, не считая третьего курса, когда его в разгар сессии одногруппница Людмила променяла на перспективного дантиста Аванесяна.

«Ты б выпил и правда, Ваня, а то мысли твои мне не по нраву. Слишком ты серьезный».

Иван Александрович снова взглянул на плакат с человеком в разрезе, тот висел на месте, не шевелясь.

— Да почему и нет? Напьюсь и забудусь.

Иван Александрович решительно встал, взял со стола маркер и крупными буквами написал на листе бумаги:

«Сегодня приема нет. Выходной».

Взяв кусок двойного скотча, он открыл дверь и стал разглядывать все свои объявление — на место какого можно повесить это. Но не найдя лишнего, просто приклеил бумагу сверху.

Войдя в кабинет, он закрыл дверь на ключ и, присев за стол, достал из ящика бутылку виски.

— Ну что, Михалыч со здоровой печенью, — улыбнувшись плакату на стене, сказал Иван, — твое здоровье!

Дорогой напиток наполнил рот прохладой и Иван прикрыл глаза. Немного виски, а его было действительно совсем немного: Иван брал из дома на три четверти пустую бутылку, а в деревне еще ни разу ее не доставал — не повредит, чтоб расслабиться после непонятных ночных приключений.

— Да и были ли вообще все эти приключения? — вслух произнес Иван, поднося к губам стакан.

«Эх, Иван… И ты пьешь, — с грустью констатировал голос, — такой же как все…»

Иван Александрович улыбнулся, потому что пил он редко, но голосу об этом знать было необязательно.

— Не нравится, когда пьют? — спросил он, но голос ничего не ответил.

«Слава Богу», — осторожно подумал Иван и прислушался — в голове была тишина, только обычные его мысли текли неторопливо, плавно заполняя широкое озеро сознания.

Выпив еще немного, Иван расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и откинулся на спинку кресла. «Михалыч» на плакате, как и полагается, не двигался, голоса в голове не было, только, кажется, кто-то ходил за дверью.

«Да и плевать, — подумал Иван Александрович, — они все понимают по-русски, написано, что приема нет. Увидят — уйдут».

Но шаги не прекращались, а наоборот — становились тяжелее и ближе. Иван Александрович вздохнул, но вдруг решил притвориться, что его на месте нет. За стенкой же начало происходить что-то жуткое: топот стал ритмичным, будто кто-то репетировал какой-то танец, в то же время, по тяжести шагов казалось, что это вовсе не человек, а как минимум бык. Затем на секунду все стихло, будто и не было сумасшедшего грохота за стеной.

А в следующее мгновение в дверь тихонько постучали.

Иван сел ровнее и судорожно огляделся — чем он сможет отбиться от нападающего в случае чего.

«Скальпель», — подумал он и нервно сглотнул. Ладошки его моментально стали липкими и мокрыми, шею обдало ледяным холодом и все тело, казалось, сжалось до размеров молекулы.

Стук повторился, но прозвучал настойчивее.

Иван Александрович, резко выдохнул и, набравшись смелости, громко сказал:

— Приема нет! - он хотел сказать громко, но голос, словно кто-то поломал и вышло что-то среднее между блеянием козы и фальцетом дошкольника.

Дверь разлетелась на куски и в кабинет, ломая доски, вошло…

«Что это такое, господи?!» — вскричал в голове Иван и прямо на стуле откатился от стола, потому что огромное, двух с половиной метровое в высоту и в ширину, только отдаленно напоминающее человека, чудовище, двинулось прямо на него.

Первым хрустнул стул для пациентов, затем стол и многострадальный телефон, а когда чудовище подошло к Ивану вплотную, хрустнул бы и он сам, но Иван Александрович, схватив оставленную в углу швабру и вооружившись ею, как мечом, заорал во все горло:

— Врешь! Не возьмешь!

Почему именно это фраза пришла подвыпившему доктору в голову, он не знал, но чудовище заорало в ответ так, что волосы на голове Ивана зашевелились.

«Ваня! — включился голос в голове, — допился?!»

«Я не столько выпил! Это же… Боже… Это…» — оправдывался про себя Иван, отмахиваясь шваброй.

«Что такое? Что там? Кто?» — в голосе слышались нотки волнения.

— Да что ты, Ваня, — уворачиваясь от чудовища, кряхтел доктор, — совсем рехнулся? Не видишь?

«Не вижу, Ванечка! Скажи, что там! — твердил голос в голове, — не таи от меня ничего! Помогу тебе!».

Тут Иван Александрович забыл все приличные слова и полился из него мат отборный, перемежаемый с медицинскими терминами. Да такой мат, какого он сам, казалось, в жизни не слыхал.

«Ой!» — вскрикнул голос.

***

— ВанСан!

Лицо Николая Игнатьича висело над доктором и колыхалось из стороны в сторону.

— Живой! — послышался женский голос.

«Куликова это», — распознал мозг и Иван медленно перевел глаза в направлении источника звука.

«Живой родименький, живой сокол мой», — сказал голос в голове.

«Да твою ж мать», — подумал Иван и потерял сознание.

Ключ

— Ну вы, ВанСан, конечно это…

Иван Александрович открыл глаза и поморщился, не узнавая, где находится. Вроде, это было его кабинетом, но выглядел он так, будто его вывернули наизнанку. Сам доктор лежал на кушетке, а рядом стоял Игнатьич, да тоже какой-то непривычный: высокий, стройный, с пышной рыжей шевелюрой, в белой рубашке с каким-то орнаментом — Иван не мог разобрать — то ли олени, то ли лоси — что-то рогатое гналось за солнцем с открытой пастью.

— Что случилось? — приподнимаясь на локтях, спросил доктор.

— Не готов он еще, — послышался тяжелый бас из угла.

Куликова жена, вернее то, что увидел Иван Александрович, не было ей в привычном её виде. Скорее оно было похоже на ужасающего Халка с лицом Куликовой. Доктор зажмурился, но женщина в свой истинный образ не вернулась, а лишь сочувственно вздохнула.

— Рано, конечно, но ВанСан сам его на бой вызвал, еще какой-то чужеземной бранью обложил.

Несмотря на всю абсурдность ситуации, Ивану стало стыдно за свой мат. На удивление это он помнил очень отчетливо.

— Извините, — он кашлянул, садясь, — я, кажется, был не в себе.

«В себе как раз, — отозвался голос в голове, — ох, и поторопился ты, Ваня».

Иван Александрович коснулся виска рукой и взглянул на Куликову жену.

— Как давно у вас… Это?

Чудовище в углу с недоумением посмотрело на свои руки и грудь и, словно вспомнив что-то, улыбнулось.

— Так это дочь сшила мне передник. Красивый?

Иван Александрович замотал головой.

— Нет, — он указал пальцем на ее руки, — вот это, зеленое. Давно?

Растерявшись, чудовище, похожее на жену Куликова, потерло мускулистые зеленые руки.

— Так ведь… Я родилась такой.

Иван Александрович поднялся с кушетки, прошелся по тому, что лишь отдаленно напоминало его кабинет, и остановился у стены.

— Это такой пранк, да? Типа над новым человеком постебаться? Вы, конечно, простите великодушно, но для трех дней как-то слишком много событий и… Так даже старшекурсники не глумились. Глупость. Что если бы я таблеток наглотался или скальпелем начал размахивать, да поранил бы вашего актера? Кто это, кстати? Ромка? Я что, плохо его свинью зашил? — на шее доктора напряглись вены и он почувствовал волну небывалой силы в руках. Захотелось бахнуть кулаком по столу, доказать им, что он тоже человек, что он личность, что нельзя так издеваться над людьми!

«Зачем же сдерживаться?» — подумал он и со всего маху ударил кулаком по столу.

Щепки и куски дерева разлетелись по кабинету фонтаном. Игнатьич, юркнув за спину Куликовой жены, выкрикнул что-то нечленораздельное, а сама она прикрыла руками лицо. Обалдевший от собственной силы Иван взглянул на свои руки: мускулистые, покрытые выделяющимися дорожками вен, они точно раньше такими не были. Быстро подойдя к шкафу и открыв его, Иван уставился в зеркало, но отражения не было.

— Что за чертовщина? — еле слышно произнес он, щупая пухлыми, словно чужими пальцами, гладь зеркала. Немного подумав, он развернул дверцу, чтоб посмотреть через зеркало на Куликову жену и Игнатьича. Они отражались, но выглядели, как обычный сутулый Игнатьич и Куликова жена, похожая на женщину, — да что за черт?! — выпалил Иван Александрович.

«Эх, Ваня, — вздохнул голос в голове, — поговори со мной, может, помогу чем».

Доктор отошел от зеркала и присел на кушетку, уронив тяжелую голову в ладони.

— Рано, — сочувственно сказал Николай Игнатьевич, выходя из-за спины чудовища, — ему бы себя вначале понять, а тут такое испытание…

— Но мы поможем, Иван Игнатьевич, мы своих не бросаем. Будем рядом.

Иван Александрович поднял голову, взглянул на свои огромные руки, а затем перевел взгляд на двоих помощников.

«Шрек, осел и кот, — хмыкнул про себя Иван, — причём осёл тут я».

«Он олень, — поправил голос в голове, — а она нимфа, хранительница болот, только эм… ну там богатырская кровь сыграла большую роль и деревенская жизнь».

Иван Александрович потер висок.

— Слышите что-то, Вансан? — осторожно спросил Игнатьевич и повертел пальцем у головы.

«А, может, это меня уже в больницу привезли и со мной доктор общается, а я все еще деревню ту проклятую вижу? Надо доктору всё как есть рассказать, чтоб он правильный диагноз поставил, хотя тут шизофрения налицо с такими галлюцинациями», — подумал Иван Александрович и прилег на кушетку.

— Слышу, — ответил Иван, — женский голос приятный.

— Что говорит?

— Сейчас молчит, до этого «Ванечкой» меня называла, обещала помочь, рецепт самогона рассказывала и, — Иван смутился, но сказал, — поцеловать просила.

Куликова жена с Игнатьевичем переглянулись и кивнули с пониманием друг другу.

— А вы что же, Иван Александрович?

«А что я?» — подумал Иван.

«Поцелуешь?» — спросил голос.

— А ты свалишь из головы моей? — хватая голову руками, завопил Иван.

«Если поцелуешь, то и по-обычному сможем говорить», — с грустью выдохнул голос.

— Поцелую значит, — решительно сказал Иван, — знать бы еще кого целовать, — голос едва не сорвался в слезы, — жабу болотную уже готов поцеловать, лишь бы это все прекратилось.

— Вот вы, ВанСан, целовали уже жаб, да только премудрая слишком премудрой оказалась! Околдовала мужика, окаянная!

Куликова жена здоровенным локтем Игнатьичу по ребрам двинула.

— Сам он должен, молчи, рогатый.

— Да что, молчать?! Сам он ключ до старости искать будет, так вся деревня поляжет, пока вспомнит. Да и сам изведется лечить нас всех, — затараторил Игнатьевич, — вспоминайте, ВанСан, давайте же… Дом, за полем лес…

Тут Куликова жена грозно кулак перед носом Игнатьевича выставила и он замолчал.

«Дом, за полем лес… Сквозь тень ночную тихий плеск, — само продолжилось в голове Ивана. Это был не женский голос, а его собственный, — сокрыта тайна в старой книге, а рядом ключ».

Внезапно все вокруг затряслось, Куликова жена радостно заголосила, а у Игнатьича на голове показались рога.

— Работает! Вспомнил ключ! — стуча копытами по деревянному полу, радостно скакал Игнатьевич, — Вансан великолепный нашел себя! Теперь вылезай в зеркало! Заживем!

Поцелуй

Иван Александрович вспомнил только пару строк из какого-то стиха, вернее даже не сам вспомнил, а мозг воспроизвёл, но, видимо, этого оказалось достаточно, чтоб деревня и всё окружающее стало меняться.

— В зеркало, ВанСан! — аккуратно боднув рогами ладонь Ивана Александровича, сказал Игнатьич, — эх, как давно мы вас ждали! Праздник будет!

Пролезая через зеркало в свой же кабинет, Иван к собственному удивлению, всё понимал. В голове не возникало никаких вопросов, а разломанные двери и треснутая пополам швабра сразу же объяснялись схваткой с одним из прислужников ведьмы.

— Одеться бы надобно, ВанСан… Лима, где праздничный наряд?

Куликова жена несмотря на свои нестандартные размеры шустро юркнула в дверной разлом — иначе это было не назвать — и через пару минут явилась со свертком, обвязанным алой лентой.

— Это, Иван Александрович, дочь моя шила специально к вашему… Пришествию.

Иван Александрович кашлянул и помощники отвернулись.

Внутри свёртка оказалась ярко-красная праздничная косоворотка с вышитым золотом орнаментом и тёмно-серые широкие штаны. Размер подошёл идеально, а когда Иван переоделся и вышел к помощникам, они оба замерли в восхищении, а олень даже колено преклонил.

— Да ну брось, Николай Игнатьич, — сказал Иван Александрович и не узнал свой голос. Собственный голос звучал глубже и увереннее.

«Вот бы всегда так», — подумал Иван

— Пройдёмте на праздник, ВанСан, там уже народ собрался.

И действительно, прямо у полуразрушенного медпункта собрались все жители деревни. Они радостно приветствовали Ивана, подбрасывая в безоблачное осеннее небо шапки и помахивая платочками.

— Да здравствует ВанСан Великолепный! — слышались мужские голоса из толпы, а девушки замирали, краснея и отводя глаза.

Иван Александрович внезапной популярности впрочем не смущался, потому что понимал, в чем его задача — помочь народу в борьбе со злом. А вот понять, как он это понял, он даже не пытался. Сейчас в нём мирно уживались два самосознания: молодого доктора-терапевта, приехавшего в деревню по гос.программе и ВанСана — приставка "Великолепный" ему самому не нравилась — героя сказаний и былин этой местности, спасителя рода потустороннего и хранителя ключа. Никакого ключа у него не было, кроме как от медпункта, да от гаража в соседней деревне, где мотоцикл его стоял.

Праздник деревенские закатили круче, чем в столице на Новый год. Песни, пляски, яства всевозможные, игры и даже конкурсы.

ВанСана то в одну избу приглашали, то в другую, везде чарочку предлагали, в каждом доме обережек какой-то давали, да защитить от злой ведьмы просили.

По домам он ходил не ради подарков, а чтоб приветствовать каждого, узнать, у кого какие беды из-за ведьмы подключились и помогал сразу, если мог.

К последнему дому Иван Александрович подходил похожим на новогоднюю ёлку: весь в амулетах и ленточках, разве что не светился.

— Здравствуйте, хозяева! — бодрым голосом сказал Иван, — с праздником вас!

На пороге стояли трое совершенно одинаковых парней, а из-за их спин выглядывали еще четверо поменьше.

— Ну давайте, ведите ВанСана к царевне! — топчась у ворот, нетерпеливо выпалил Николай Игнатьич.

Братья расступились перед ВанСаном и он прошёл в дом. Внутри дом оказался похож на дворец и на самом деле был гораздо больше, чем снаружи.

— По лестнице направо, — сказал самый юный из братьев, — и там… — молодой человек кашлянул, — самая тёмная дверь.

Иван Александрович привык, что хозяева всегда следуют рядом, но вместе с ним никто не пошёл. Поднявшись на один пролёт, он обернулся. Все семь мужчин, олень и Куликова жена остались внизу.

— Мы тут подождём вас, ВанСан, — подбадривая сказал Игнатьевич и отчего-то скрестил худые ноги.

Иван Александрович поднялся ещё, прошёл по длинному коридору и подошёл к самой тёмной двери.

«Странно, — подумал он, остановившись, — сегодня видел столько диковинного, а голос в голове молчит. Видимо, лекарства доктор правильные прописал, так что слуховые галлюцинации пропали, а зрительные хотя б логику обрели. Всех вылечу, спасу и сам выздоровею».

Тихо постучав, Иван Александрович вошёл и увидел гроб.

— Кажется с «вылечу и спасу всех» я погорячился, — тихо проговорил доктор и подошёл ближе.

Гроб был совершенно прозрачным и натертым до блеска, а в гробу лежала та самая девушка, которая с Иваном русалку на тачке в медпункт тащила.

«Когда ж было это? Два дня назад? На вид совершенно здоровая была, а тут…»

Он коснулся ледяной руки девушки и печально вздохнул.

Иван Александрович вышел из комнаты и прошёл по коридору обратно.

— Мне очень жаль, господа, но девушка мертва. И… Судя по всему вы в курсе, раз она в гробу лежит, но… На всякий случай сообщаю вам ещё раз.

Братья переглянулись, а Николай Игнатьевич вышел вперёд и головой рогатой закивал.

— Знают они, знают! Она уже лет семь как тогой-ть.

Иван Александрович прикинул, как за семь лет может разложиться труп и почти с восхищением посмотрел на братьев.

«Интересно, они сами раствор для бальзамирования делали или специалиста вызывали? И сколько они её хранить тут собираются? А главное — зачем? Что-то очереди посмотреть на неё я не заметил…»

Видя задумчивый вид Ивана, вперёд вышла Куликова жена.

— Зачарованная она, Иван Александрович…

— А… Понятно, — протянул доктор.

Понятно не было, но сути это не меняло. Он был доктором, очень сильным борцом со злом, но не волшебником.

— Поцеловать её надо, — тихо сказал один из братьев, — не знаете что ли…

Иван Александрович рассмеялся, но тут же перестал — никому смешно не было.

— Поцеловать труп, который лежал в пыльной комнате семь лет?

— Я вытирал пыль! — обиженно отозвался младший из братьев.

Иван вспомнил практические занятия в морге и приколы старшекурсников, но даже там ни о каких поцелуях речи не шло. Это просто за гранью.

— А вы не смотрите, что она мёртвая! Она же красивая! — сказал Николай Игнатьевич и улыбнулся.

Иван Александрович покосился в сторону комнаты с гробом царевны.

— Нет, извините, — тихо сказал он и начал спускаться.

Куликова жена, остановив его, взяла под руку и повела обратно.

— Иван Александрович, вот вы не думайте о том, что это вас к каким-то отношениям и обязательствам приведёт… Это же поцелуй просто. Мы же в современном мире все живём. Поцелуй сейчас ничего не значит.

— Это для вас ничего не значит, а целовать трупы… Неэтично и небезопасно. Можно заразу подхватить…

— Да что вы, Иван Александрович, — запричитала Куликова жена низким шёпотом, — тут семья такая хорошая, ребята сами чистые и сестра их, царевна…

Иван Александрович вздрогнул, потому что снова оказался над гробом — заболтала его Куликова жена.

— Да что ж такое, — разозлился он, — не буду я её целовать!

— Считайте, что она впала в анабиоз.

Иван Александрович даже дышать перестал и удивлённо уставился на Куликову жену.

— Вы где это таких слов нахватались?

Она пожала огромными плечами.

— В фильме «Чужие».

Иван Александрович прикрыл глаза и покачал головой.

— Не более двух часов человек может продолжать жить в анабиозе и погрузить его туда может только целая бригада врачей, так же необходимо специальное охлаждающее и согревающее оборудование, раство…

В следующую секунду Иван Александрович почувствовал будто ему в рот засунули фруктовый лёд. Сладкий вкус коснулся языка и наполнил рот детской радостью. А потом он зачем-то открыл глаза.

Царевна тоже глаза открыла.

— Черт! — заорал Иван Александрович, отпрыгивая от гроба и пятясь к выходу.

В этот момент комната и весь дом затряслись, гроб раскололся на части и над только что проснувшейся царевной образовалась чёрная воронка.

— Спасай, Вансан, миленький! — завопила Куликова жена, а царевну тем временем, уже подняло к потолку и начало мотать из стороны в сторону.

Иван поднялся, подбежал, да просто схватил царевну за талию и потянул на себя. Завалившись с ней на пол, успел удивиться её лёгкости и розовым щекам, которые ещё пару минут назад были бледными, как бумага.

— Такой сильный, — проговорила царевна, утопая в голубых глазах доктора, — Иван.

— Так вот, кто со мной разговаривал, — тихо ответил он, любуясь девушкой, — а я и имени твоего не знаю…

— Вар…

Не успела она договорить, как из воронки чудовище выскочило. То самое, которое в медпункте на Ивана напало.

Подскочил Иван Александрович с царевной на руках и, вытолкав из комнаты Куликову жену, побежал прочь.

А чудовище рвануло за ним, ломая дверные проёмы и круша потолок.

Иван бежал не оборачиваясь, крепко прижимая к себе царевну, а она, к счастью его, только едва слышно шептала:

— Не поймать нас, всех сильнее мой Иван.

И бежать легче становилось и на душе было тепло, как когда диплом защитил на отлично.

Пробежав по коридору и спустившись по лестнице, Иван передал царевну одному из братьев, а сам, остановился в центре и взглянул на чудовище грозно, готовый к схватке. Куликова жена и Игнатьич, в виде оленя, тоже рядом стали, а чудовище раздулось до невероятных размеров, да и лопнуло над ними, заляпав всех липкой чёрной жижей.

Немного погодя и отдышавшись от погони, обернулся Иван к Куликовой жене и Игнатьичу.

— А теперь давайте на чистоту, это что такое? И кто царевну околдовал?

Жизнь и любовь

— Почему ты сомневаешься, Иван? Убей её!

«Потому что до этого момента всё было понятно», — подумал Иван Александрович, занеся руку с мечом для удара.

Дикая, вооружённая до зубов армия всемогущей злой ведьмы пала, получив отпор от деревенских жителей, которые рука об руку с ВанСаном Великолепным вышли на бой.

Царевна Варвара помогала с ранеными деревенскими — когда портал «прорвало» и наружу полились демоны, многие местные были рядом и их задело разлетающимися досками дома. Грохот и треск был такой, что Ивану Александровичу показалось, всё закончится, не начавшись.

А всё началось из-за того, что царевна Варвара решила поцелуй повторить, потому что «мёртвая» она его почти не почувствовала. Иван и сам теперь против не был — царевна оказалась прекрасной — смоляные волосы до плеч, смуглая чистая кожа, глаза карие с солнечным отблеском.

— Варвара, — тихо сказал Иван, смущаясь, — я же врач, а ты пациент… Так нельзя.

— Какой же я пациент, Ванечка? — улыбнулась Варвара, — стою перед тобой живая и здоровая.

И действительно, стояла перед ним истинная красавица со здоровым румянцем и ясным взглядом, а губы алые так и манили их целовать.

Олень Игнатьич ещё рядом болтался и своим «теперь заживём, теперь всё хорошо будет» только смущал Ивана больше.

— Убей её! — в ужасе кричала Варвара, — что же ты медлишь, Ванечка?!

«Да не могу я убивать людей!» — мысленно орал в ответ Иван Александрович.

Теперь, когда Варвара живой стала, мысли его никто не слышал, а признаваться вслух новоиспечённой возлюбленной, что не готов ведьму её околдовавшую убить, не хотелось.

«Одно дело нечисть бесформенную рубить, а другое — женщину. Да и можно разве убить человека, какой бы он там злой ни был, не дав ему слова сказать?»

Потому что стояла перед ним Елена Премудрая, по красоте Варваре царевне не уступающая, но рот словно на замок был закрыт. Злая, с красивыми вьющимися светлыми волосами, светлыми, как небесная синь, глазами и что-то в груди Ивана будто ёкнуло.

— Нет! — громко сказал Иван, — жизнь человека — самое важное, что может быть на свете!

— Важнее, чем любовь? — сквозь слезы спросила Варвара.

Иван обернулся к царевне и кивнул, опуская меч.

— Да, Варвара.

Затем Иван Александрович развернулся к злодейке. Хотя сейчас Елена Премудрая такой злой, как пару минут назад не выглядела.

— Да она ж тебя самого зачаровала! — всплеснув руками заголосила Куликова жена, — это что же такое, Иван Александрович!

— Да, ВанСан! Вы сейчас опять дурным станете, да глупостей наделаете! Убейте её!

И деревенские, кто кое-как оклемался от боя с нечистью, поддерживать стали: «Убей… Убей…», но подходить близко боялись.

— Нет! — твёрдо повторил Иван, — по закону поступим, — он ещё раз взглянул на Елену и с её лица злость ушла, — Дадим высказаться. Выясним, почему так вышло и что именно не устраивает, — он кашлянул, чувствуя, что сердце его забилось чаще, реагируя на мысли о Елене.

— Погубит она тебя и всех нас, — обиженно сказала Варвара, — как только рот раскроет.

— Ну поглядим, — спокойно ответил Иван, — сейчас же все живы, — он развернулся к Елене Премудрой и сам не понимая причины улыбнулся, — не убьёшь меня?

Елена только головой замотала и слезы по щекам её полились.

Иван Александрович развернулся к Куликовой жене — она, казалось, должна знать, как разговорить Елену.

— Почему она молчит?

— А мне почем знать? — недовольно ответила Куликова жена, скрестив руки на груди.

Иван Александрович нахмурился и повернулся к остальным деревенским, но все тоже словно воды в рот набрали.

— Так, понятно, — серьёзно проговорил доктор, — ведёте себя, как дети у стоматолога! А как что, так сразу «Иван Александрович, помогите»…

Тут тонкая рука коснулась локтя Ивана и от прикосновения такое тепло небывалое пошло, что мурашки защипали даже на кончиках волос. Иван развернулся, а Елена Премудрая жестом показала, как ключиком дверь открыть.

— Ключ? — выпалил Иван, обожавший игру в крокодила.

Елена улыбнулась и кивнула.

— Да конечно же, ключ! — воскликнул Иван, — я же вспомнил какой-то там ключ.

Деревенские стали чуть назад пятиться, когда Иван о ключе заговорил. Но подсказок больше не было, помощники и Варвара стояли в стороне.

— Ладно, — Иван Александрович развернулся к Елене и спросил, — ключ у меня?

Елена Премудрая кивнула.

— А можешь показать где?

Елена коснулась пальцами губ Ивана и его будто током прошибло воспоминанием.

«Эти пальцы. Тонкие, приятно пахнущие, такие тёплые и любимые. Пальцы на губах, щеках, в моих волосах… Нежные прикосновения к шее, жаркие поцелуи, невероятный, чувственный секс и нежные прозвища „Иванушка“ и „Алëнушка“…

Иван поднял на неё взгляд, полный слез.

— Вот почему я здесь… Алëнушка.

В одно мгновение рот Елены Премудрой открылся и она кинулась в объятия любимого.

— Иванушка, — слезы счастья не давали сказать ей больше.

А вокруг внезапно всё завыло, закружилось и остались они вдвоём в чистом поле, Иванушка да Алёнушка.

Тут же вспомнил Иван Александрович, что отец его Алёнушки, главврач больницы, в которой он работал, отправил его сюда, чтоб дочь забрать из командировки, а то сообщения от неё приходили странные, хотя она тут всего пару дней была. Иван и сам волноваться начал, а, приехав сюда, вообще памяти лишился и работать врачом стал.

А пока он ещё в относительном сознании был, Куликова жена, да Николай Игнатьевич день и ночь хороводы водили с песней о ключе, желая пророчество исполнить, да злую колдунью из вечного сна пробудить.

Но не учли они, что поцелуй должен был быть добровольным и по любви, поэтому и Алёнушка расколдовалась и не вышло у них ничего.

— Домой? — улыбнувшись, спросил Иван Александрович.

— Домой, Иванушка, — прижавшись к жениху, ответила Алёнушка.