Такое время

Такое время

Покосившаяся избушка, немощный забор и депрессивное небо над головой оставляли желать лучшего. Листья старательно облетали с деревьев, деревья клонились к земле. Пейзаж всячески подчеркивал свою несчастливую сущность. Деревенька под горой тоже не внушала тёплых чувств – слишком неестественно горевали в её окошках неизвестные бабы. Впрочем, вблизи он их не рассматривал – тоска, да и только. Ясное дело, кто-то взялся за новый шедевр, да и бросил на середине. Какой там на середине – даже на четверть не наработал, дилетант. Набраться бы сил да махнуть подальше, но здоровье подвело, до нужной локации не дотянуло.

Кряхтя и потирая поясницу, старик в заплатанном пальто и серой шляпе с пером престарелого гуся толкнул воющую калитку. Навстречу вышел из избы молодец неопределенного возраста, с непокрытой головой и в овечьей телогрейке – кстати сказать, сильно потертой.

- Ты кто, старик, будешь? – оглушил он.

- Сам ты старик, – оскорбился гость и с опаской присел на подвернувшуюся лавочку. Она зашаталась, но устояла. – Ты смотри, с кем говоришь-то. Мною в прежние времена детей пугали!

- То прежние, а то двадцать первый век, – зычно сказал парень. – Кащей Бессмертный, что ль? Может, поесть хотите?

Старик подумал и решительно сказал:

- От кваску не откажусь.

Парень скрылся в хлипких недрах избушки. Небо внезапно заволоклось тучами, но тут же расчистилось. Послышалось тихое фырканье, и в калитку заглянул конь – гнедой, блестящий, вполне себе чистокровный.

- Аль потерялся? – спросил старик. – Из какой сказки-то?

Конь пожал плечами и вдруг исчез. Видно, вычеркнули его из черновиков. И то, не с коней надо начинать – с героев. Хотя один герой вроде как уже имеется – за квасом пошел.

Скучновато, поди, одному в провинции.

- Профаны, – проворчал старик. – Ну, уж теперь меня не достанете.

Вышел хозяин, вынес ковш кваса.

- Я, молодец, фигура значительная, – сообщил старик, повеселев. – Великое Зло я, вот оно как. Что, удивился? Сколько на своем веку злодеяний творил – и не упомнить. Мир завоевывал, пакости делал, подлоги, поджоги, ну, и прочая подрывная деятельность. И ведь какой спрос на меня был! Ну скажи, молодец, разве приличная сказка без Зла может обойтись? А! То-то и оно. Конечно, много крови мне Добрый Герой выпил. Испокон веков мы, понимаешь, воевали. Амбиции, самолюбие, карьерный рост и все такое прочее. Конечно, обидно было – из десяти сказок в девяти меня побеждали. Но время было славное. Да. Теперь такого не пишут.

- Согласен, – сказал молодец. – Хорошо мы с вами воевали. Прямо скажем, красиво. Что ж, вы здесь по работе или так забрели?

Старик удивленно приподнялся, даже квас из ковша выплеснулся.

- Ты что хочешь сказать? Ты и есть Добрый Герой?

- Я! – важно ответил парень и стукнул себя в грудь. – Герой самый что ни на есть Добрый. Добрее не бывает. Как сейчас говорят, Положительный.

Старичок присмотрелся с недоверием.

- Извиняй, никак не признаю, – сказал он и озадаченно пожевал губами. – Обычно говорят: статный, кровь с молоком, кудри золотые. Хотя, впрочем, иногда и черные. Красивый, в общем, должен быть. А ты ж…

- Ну, знаете, – обиделся парень. – Я вас тоже себе не так представлял.

- Да-а, – протянул старичок, приглядываясь. – Стереотипы, конечно, устаревают. Темпора, как говорится, мутантур. Я и запамятовал: теперь герои разные попадаются. Кто в очках, кто с клыками. Обо мне и говорить нечего: кто так изобразит, кто сяк. Ведь если бы нас только литераторы эксплуатировали! А то ведь изобрели себе кино! Вот от чего мне спасу нет. Затравили вконец. Ты здесь какими судьбами?

- Да вот, – без энтузиазма сказал молодец, – жду, когда роль сочинят. Антураж подобрали, а дальше заминка вышла. Творческий, так сказать, кризис. Не нравится мне эта затея. Не люблю я, понимаете, деревенские виды. Мне больше сражения нравятся, клады, драконы, мечи, чародеи. Я себя как-то увереннее там чувствую. А на местном уровне особо не развернешься.

- А тебе надо, чтоб с размахом? – насмешливо поддел старик.

Молодец насмешку не оценил.

- А то как же? – удивился он. – Я от своих обязанностей не прячусь, поддерживаю имидж. Сражаюсь за добро, как и велено. Но, согласитесь, у каждого свои склонности. И потом, за труды и награда должна быть соответствующая. А здесь, посудите сами: просидишь неизвестно сколько, заделаешься пахарем или плотником, потом победишь какую-нибудь дряхлую ведьму на каком-нибудь болоте, подарит она бусинку или камешек и приведет к очередной красавице со свекольными щеками, вот и женись на ней – мало ли такой ерунды сочиняли? Знаете, как-то несолидно. Хоть и не модно сейчас, а вот – сами видите – пишут!

Жертва литературы села рядом с давним врагом на скамейку, и оба печально задумались. Вдали опять загромыхало, но грозу снова отменили.

- Да-а, – сказал старичок. – Нет теперь знаменитых эпопей. То ли дело – Люцифер! Мефистофель! Мерлин! Дракула! Ну, черти разные не в счет. Ведь и я как-то собственную значимость ощущал. Всем миром мог владеть. Мне подчинялись, боялись, а сколько всего я знал, сколько видел! Так и не удалось всласть поцарствовать. Все ты под ногами вертелся.

Молодец снисходительно усмехнулся.

- Да на что вам царствовать? Вот вы чего больше всего хотели?

- Известно чего, – охотно ответил старик, отставляя ковш и упираясь ладонями в колени. – Хотел могущества, золота, слуг. Чтобы весь мир стал моей персональной территорией, чтобы темные силы захватили власть над землей и тень вечная на нее нашла. Чтобы волки рыскали, и летучие мыши с совами летали. А кому не угодно жизнь такую вести – всех в камень превратить, да и дело с концом.

- Ну, посудите сами, – сказал молодец. – На что вам сдалась такая жизнь? Да вы бы со скуки померли. Куда ни глянь – одна темень. Ни травы, ни воды. Посидели бы в своем замке недельку, а дальше что? Все кругом завоевано, людей не осталось, совы да мыши. Надоело бы вам по пустой земле-то одному гулять.

Старик сверкнул глазами, но тут же и растерялся.

- А черт те знает, – сказал он. – Может, и так. Я, признаться, в философии не силен, да и в разговорном жанре тоже как-то… в молодости изучал риторику, а теперь уже память не та.

И вдруг спохватился.

- Ты это кому говоришь?! – рявкнул он. – Ты мне это говоришь?! Погоди, еще силами померяемся, дай только автору порядочному найтись. Сказки с вашими женитьбами уже всем надоели, народу сейчас ужасы подавай! Врешь ты, хоть и Герой! Еще увидишь, как Зло размахнется!

- А как же вы здесь-то очутились? – ехидно спросил молодец.

Старик запнулся и смутился.

- В бегах я, – сказал он, откашлявшись. – Одолели, проклятые. Если бы хоть только литераторы. А кино, понимаешь, это уже не для моего возраста. Ищу место, где укрыться, потому как сил воевать уже в себе не нахожу. Я и объявления прочитал. На подработку хочу устроиться куда-нибудь в тихое место. Могу исполнять роли коварных, завистливых, скупых и тому подобное. Лишь бы без глобальности.

- А вам сколько лет? – с уважением спросил молодец.

- Много. Ох, много, – сказал старик. – Никак, колокольчик звенит?

- Звенит, – тоскливо сказал молодец. – Кикимор с утра в болото заселили, а потом снесли болото и развели лес. Лес, понимаете, колоритнее смотрится. Густой лес, вот они и заплутали. Звенят, авось кто-нибудь откликнется. А у меня и крыша течет, и забор хлипкий. Да и не понял я еще, в каком обличии, так сказать, предстану. Не нравится мне эта затея. На то и надеюсь, что бросит. Автор, похоже, неопытный.

- Н-да, – сочувственно сказал старик. – Такое наше время.

И вдруг забеспокоился.

- Некстати я тут расселся. Что, если твой автор и меня сцапает? Вон опять громыхнуло – так и вижу, как сидит и голову ломает. Мало ли что еще надумает. Нет, добрый молодец, пора мне ноги уносить.

- Ну, как знаете, – с сожалением ответил Герой. – Остались бы. Всё же не чужие друг другу. Сколько дел вместе творили! А помните, как вас космическим пиратом сделали, который Галактику хотел покорить?

- Помню, помню, – торопливо сказал старик, нашаривая что-то в карманах пальто. – Все помню. Но, как говорится, что было, то прошло. Да. Спасибо за квас, за беседу. Пора мне. А ты служи верой, правдой и все такое прочее. Поминайте лихом. Привет!

Он вытащил из кармана волшебное зеркальце, посмотрелся в него и пропал.

Добрый Герой вздохнул и собрался идти в избушку ждать продолжения, но калитка завыла во второй раз, и аккуратный седой старичок с хитрыми мышиными глазками вежливо ступил в ограду.

- Здравствуй, добрый молодец! – по-книжному певуче сказал он.

«Родил-таки сюжетец», – с тоской подумал Герой и, натянуто улыбаясь, гаркнул:

- Здорово, отец! Куда путь держишь?

Агриппина

Наталья Павловна вернулась из отдела кадров с пухленькой блондинкой, на лице которой было написано радостное волнение, и встала перед нами, явно собираясь держать речь. В офисе наступила тишина. Мы замерли в предчувствии перемен. Алевтина Васильевна откинулась на спинку стула и поддёрнула сползшую с плеч шаль. Ниночка приопустила телефонную трубку. Динара оторвалась от своих бланков, а Антон – от монитора. Вадим Сергеевич зачем-то сгрёб в охапку свои папки и переложил их в другой угол стола. Все взгляды обратились к блондинке. Привычно ссутулившись и по-мужски засунув руки в карманы пиджака, Наталья Павловна сказала:

- Собственно, прошу любить и жаловать нового сотрудника Алёну Ивановну. Вот здесь ваше рабочее место, Алёна Ивановна. Прочитайте для начала инструкции, усвойте перечень служебных обязанностей. Когда освоитесь, подойдёте ко мне. Если возникнут вопросы касательно питания, кулеров с водой, уборных, центрального отопления, приборов ночного видения, космических вибраций – смело обращайтесь к коллективу. Люди здесь работают опытные, бывалые…

И, обведя нас ироническим взглядом сквозь спущенные на нос очки, Наталья Павловна удалилась к себе в кабинет. Мы поёрзали за своими компьютерами и с лёгким подозрением оглядели приветливо улыбающуюся новенькую. Ей было около сорока. Густые синие тени окутывали её глаза. Щёки не без участия косметических средств цвели жарким румянцем. Пышное тело облекала блузка с брошкой-бабочкой, а полные ноги скрывала тёмно-синяя юбка колоколом. Взбитые в легкомысленное месиво волосы кое-где раскудрявились и обвисли, с их мечтательно-золотистым оттенком гармонировала ослепительно розовая помада. Новенькая обвела нас простодушным взглядом, сделала почтительный нырок всем телом и засуетилась возле своего стола, обмахивая и обследуя его. Закончив с этим, она тяжело уселась на стул, отдышалась и принялась опорожнять свою внушительную сумку. Первым делом она извлекла зеркальце, потом гигантскую косметичку, затем носовой платок и, наконец, закутанную в полотенце кастрюльку. Она быстро убрала и свернула полотенце, сняла крышку и, проворно вскочив, с неожиданной резвостью подбежала к сидящему ближе всех Антону.

- Угощайтесь! – предложила она с обезоруживающей простотой. – Обед ещё не скоро, надо и перекусить немного! Берите пирожки, берите сразу по три! Не стесняйтесь! Мы с мамой и Илюшей вчера сами напекли. У нас дома целая корзина, я и завтра принесу!

Антон растерялся и схватил пирожки. Они оказались с картошкой, яйцом, зелёным луком и рисом. Новенькая добросовестно обошла с кастрюлькой всех. Она вела себя так непринуждённо, что мы простили ей розовую помаду и брошку-бабочку. В конце концов, коллектив у нас и так подобрался разношёрстный: Вадиму Сергеевичу, например, было сорок шесть, а Алевтине Васильевне все пятьдесят восемь. Алёна – а её сразу стали звать по-свойски, не обременяя себя отчеством, – отлично вписалась в нашу компанию.

Она жила с матерью, сыном и котом. Этого общения ей было недостаточно. В три дня Алёна перезнакомилась со всей редакцией, включая нелюдимых верстальщиков и надменного ипохондрического бухгалтера. Она кормила их до отвала. Несмотря на свою непосредственность, она умела угодить и рекламодателям, вовремя надевая маску солидности. На деле же она отличалась большой рассеянностью и часто забывала о мелких поручениях начальства, в чём раскаивалась каждый раз так бурно, что Наталья Павловна, облучив её порцией сарказма, этим и ограничивалась. Алёна делала комплименты женщинам, а с мужчинами вела себя почтительно, что им чрезвычайно нравилось. В её груди горела пламенная и неистребимая страсть к украшениям, поэтому в нашу дверь постоянно стучались визитёрши с коробками и рюкзаками, вмещающими несметные сокровища, и это поначалу раздражало Алевтину Васильевну и вызывало презрительное фырканье Ниночки, но скоро женское население комнаты привыкло к посетительницам и даже приобщилось к изучению их золотоносных жил. Алёна ахала над каждой побрякушкой, скупала всё подряд и за полторы недели до зарплаты начинала занимать деньги. Впрочем, после возврата долга наши с ней отношения вновь становились самыми сердечными. Словом, с появлением Алёны офис приобрёл свой неповторимый колорит и даже запах, как если бы смешали духи с распродажи, капли для носа, домашние плюшки, клубничное мыло и пыльный бархат. Алевтина Васильевна называла Алёну «милочкой», а пожилые вахтёры – «деточкой».

Когда Наталья Павловна уезжала на летучку в центральный офис, мы обыкновенно заводили философские беседы. Однажды заговорили о роли женщин в истории. Неприкрытый шовинизм Антона вызвал яростные протесты у наших дам. Алёна распаковывала сапоги, заказанные по почте, и не принимала в дискуссии участия. Но какое-то неосторожное слово привлекло её, она бросила сапоги и стала слушать с напряжённым вниманием. Потом широко раскрыла глаза и возбуждённо воскликнула:

- А что я сейчас вспомнила!

В пылу эмоций она форсировала свой умильный голос, спуская его почти на октаву. Мы невольно замолчали, а Алёна, захлёбываясь, продолжила:

- Я вчера смотрела передачу про Агриппину, мать Нерона! Ужасно интересная передача! Я просто не могла оторваться! Вот это стойкость! Какие ей подстраивали козни! Ведь Нерон боялся, что она может отстранить его от власти. Сначала он лишил её всех прав при дворе, а потом пытался убить, но ничего не получалось! Тогда он специально послал её в опасное путешествие на корабле. Корабль потонул, а она выжила! И всё равно кончилось тем, что её зарезали! Вернулась она, значит, в свои владения, а там её уже подстерегали солдаты Нерона, и она поняла, что у неё нет выбора…

- Но как же у неё не было выбора? – спросила Ниночка, явно недовольная судьбой Агриппины в контексте беседы. – Зачем же она вернулась после кораблекрушения, если знала, что сын собирается её убить? Неужели нельзя было спрятаться или уехать?

- Или хотя бы самой покончить с собой? – ехидно вставил Антон.

- Но это же власть! – взволнованно сказала Алёна, обводя нас горящим взглядом. – Она хотела власти! Ведь Агриппина была сильной, независимой, несгибаемой женщиной! Она повелевала, плела интриги, решала человеческие судьбы. Она до последней минуты надеялась, что вернёт своё могущество!

- Не понимаю, как власть может настолько ослеплять, – пожала плечами Ниночка. – Это неудачный пример. Допустим, она правила, но надо же просчитывать последствия.

Алёна полыхнула глазами, и Ниночка осеклась.

- А я… – с чувством сказала Алёна звучным контральто, – я прекрасно её понимаю. Разве можно отказаться от желания распоряжаться людскими судьбами? Сила, почёт, преклонение – у неё было всё! Если человек создан для власти, он не откажется от неё даже ценой жизни! Я бы – я бы не сдалась так просто…

Она не закончила фразу. В её голосе звенела сталь, щёки раскраснелись, в глазах появился незнакомый нам блеск. Чувствовалось, что мы перестали существовать для неё, всеми помыслами она находилась в Римской империи, в плаще и с кинжалом готовилась отразить предательский удар и повергнуть Нерона в пыль. Мы представили, как она едет в колеснице, величественно отдавая приказы своими накрашенными розовыми губами, и небрежным взмахом руки отправляет врагов на казнь.

Повисло принуждённое молчание. Мы поскорей уткнулись в бумаги, избегая смотреть на Алёну и друг на друга. Правда, вскоре она вернулась из Римской империи и мало-помалу приобрела свой прежний простодушный вид. Она тихо-мирно возилась со своей коробкой и что-то мурлыкала себе под нос. Потом подняла голову и неожиданно спросила, добродушно растягивая рот:

- Ни у кого нет перочинного ножика?

Мы вздрогнули.

Старушка

- Вы будете сидеть здесь, – сказал директор, грозно сопя и нервно стуча ногой в пол. – В кабинете с Прасковьей Павловной. Прасковья Павловна вроде как секретарь, а вы будете сидеть с ней, потому что в кабинете дизайнеров нет свободного места. Он, между прочим, в два раза меньше этого, а работают там уже трое.

- Понятно, – сказал я.

- Вы сказали «Не верю?» – переспросил директор, перестав стучать ногой. Он походил на зубра, большой и лохматый. Маленькие глаза его остановились на мне.

- Нет, я согласен, – поспешно сказал я.

Директор громко крякнул. Я не ожидал от зубра такого звука и вздрогнул.

- Ещё бы вы были не согласны!

Он снова застучал.

- Сейчас позвоните дизайнерам, спросите там Егора, и он вышлет свободные задания. Ловить ворон не надо, вам тут не институт, вороны и без вас обойдутся. Номер мы выпускаем раз в неделю, в среду вечером макеты должны быть отправлены Егору, в четверг верстаем, в пятницу выходит номер. Это первое. Второе. Вы пока самый молодой и перспективный, так что при необходимости будете подрабатывать курьером, как в фильме «Курьер». Впрочем, вы не смотрели.

- Смотрел, – сказал я.

- Ну и прекрасно, – директор засопел и удалился. Я сел и почувствовал взгляд.

Из-за своего монитора на меня мрачно смотрела Прасковья Павловна. Лицо у неё было длинное и унылое, волосы гладкие пегие, щёки впалые.

Это первое, что я заметил. Потом заметил, что кабинет маленький и тёмный, с окном, выходящим на безалаберную улицу, с мощным растением на подоконнике. Высотка снаружи перекрывала нам солнце. Я сидел лицом к ней. Старушка сидела к ней спиной и в освещении, похоже, не нуждалась.

- Вы свет тут не включаете? – спросил я.

Прасковья Павловна сухо пожала плечами.

- Если надо, кнопка справа, – равнодушно сказала она. Потом исчезла за столом, повозилась и извлекла потёртый чайник. У меня мелькнула ужасная мысль – он стоял на полу. Вторая ужасная мысль – она захотела напоить меня чаем. Она выплыла из кабинета (на ней были полосатая юбка до колен и кофта неопределённого цвета) и скоро вернулась. Судя по всему, воду она набрала в туалете. Пока чайник кипел, она стояла и смотрела на него невыразительными глазами, о чём-то думая. Потом налила себе полную кружку кипятка и скрылась за компьютером. Вероятно, она пила чай без заварки и сахара.

После этого мы погрузились в молчание.

Вечером она выглянула из-за монитора и оповестила меня:

- Я ухожу без десяти восемнадцать. В банк мне надо, кляксу в бумагах поставить.

Я поразмыслил и вежливо спросил:

- Зачем?

- Новую карту выдали, – с железобетонным выражением лица пояснила она. – Надо получить и расписаться. Я и говорю, кляксу поставить.

- Понятно, – сказал я и на всякий случай улыбнулся. По её лицу внезапно проскользнула ответная саркастическая улыбка.

- Подайте мне моего птеродактиля, – добродушно приказала она. – Он за спиной у вас стоит.

Я резко отъехал со стулом в сторону. За спиной никто не стоял.

- Птеродактиля, – невозмутимо повторила она. – Вон он, за вами.

Я внимательно осмотрел голую стену без каких-либо признаков жизни. В углу комнаты стоял допотопный ветхий зонт с одной повреждённой спицей. Я некоторое время тупо глядел на него, потом взял и подал ей. Она благосклонно кивнула и раскрыла его. Угловатый и безобразный, он действительно напоминал птеродактиля. Прасковья Павловна сложила зонт, выключила компьютер, надела необъятное серое пальто и уже в дверях посмотрела на меня с непередаваемым выражением угрюмой иронии.

- Вы всё равно скоро из этой кладовки съедете, – сказала она, – так мне ради вас перестраиваться незачем. Чайник принесите свой. Мыло и полотенце тоже своё. У меня лишнего нет. Пыль вытираю раз в месяц. Если хотите чаще, вытирайте сами. Обедаю я здесь, в буфет не хожу.

Я пожал плечами и машинально ответил:

- Не вопрос.

Но это был ещё какой вопрос.

Обедала Прасковья Павловна капитально. Она готовила дома, разогревала еду в микроволновке и съедала её, стоя у окна. По моим наблюдениям, блюд у неё в ходу было три: гречневая каша с курицей и чесноком; холодец с чесноком; картошка с котлетами и чесноком. В клетушке на двоих у меня не оставалось выбора. Образно говоря – я обедал тем же, чем и она. Я уходил в буфет, уходил на улицу, гулял по скверу, ел на улице хот-доги и запивал их липовым кофе, но обед Прасковьи Павловны витал в воздухе до скончания дня. Скоро я пропитался её обедами. Они преследовали меня во сне, дома, в душе. Если в понедельник был обычный обед, то во вторник обед наслаивался на обед, а в среду они умножались на обед, и к концу недели в обществе обедных обедов я походил на пьяного.

Мы разговаривали мало. Я ничего не узнал о её жизни, но постепенно выяснил, зачем она здесь. В редакции числился некий престарелый журналист, чей-то тесть, из-за артрита и плохого зрения не способный ни записывать, ни печатать свои статьи. Раз в неделю он диктовал их на диктофон, присылал Прасковье Павловне, и она расшифровывала записи. Она приходила в девять двадцать пять, а уходила в семнадцать пятьдесят. Она никогда не включала свет по собственной воле и даже в потёмках продолжала работать на компьютере. Глаза её при этом светились. Директор часто пробегал мимо нас по коридору и иногда заходил проверить, не ловим ли мы ворон. Разговаривая с Прасковьей Павловной, он пыхтел, отдувался и дёргал ногой.

Я думаю, он нервничал не из-за отсутствия света и даже не из-за витающих в потёмках обедных флюидов. У Прасковьи Павловны была феноменальная манера речи. Она раскрыла её передо мной постепенно, когда мы лучше узнали друг друга.

Однажды у неё не включился компьютер. Она философски заметила:

- Сундук, наверное, сдох, – и показала пальцем на системный блок.

Её ежедневным ритуалом была поливка растения, стоящего на подоконнике. Тщательно осматривая его, она как-то заметила:

- Кавалер пожелтел что-то. Не иначе, депрессия.

Через несколько дней она оторвала меня от работы деловитым вопросом:

- А вы не хотите свой гроб в другую сторону развернуть?

Я облился холодным потом, но она имела в виду мой стол. Ей не нравилось, выпрямляясь за монитором, каждый раз созерцать меня.

Однажды утром директор сделал ей выговор за опоздание. Она поджала губы, устремила бесцветные глаза в одну точку и сказала осуждающе:

- Легко говорить, когда сами сыты и одеты. А деточки на улице сидят голодные под дождём. Какой-то гад бессердечный выбросил, они и маются. Что ж я, по-вашему, должна мимо пройти? Не накормить даже?

Директор выпучил глаза. Он силился представить деточек, выброшенных под дождь, но эта картина не хотела складываться в его сознании. Я пожалел его и объяснил:

- Щенки.

- Деточки, – сухо подтвердила Прасковья Павловна.

Когда директор ушёл, она сказала, обращаясь ко мне:

- Полюбуйтесь. Получает в семь раз больше моего и не понимает, что надо любить братьев наших меньших. Коробочку по этому поводу не первый раз разевает.

- Что разевает? – не понял я.

- Коробочку, – насмешливо повторила она, и я перевёл это как «рот».

После этого случая директора она называла не иначе как «генералом».

- Что-то генерал давно не заглядывал, – неодобрительно говорила она, прихлёбывая кипяток.

Через пару дней «генерал» залетел к нам снова, чтобы потребовать отчёт об очередной статье престарелого журналиста.

- Не присылал, – невозмутимо сообщила Прасковья Павловна, стуча клавишами. – Видно, муза его покинула.

А вечером с умилением рассматривала снегирей на ветке единственного уцелевшего под окном дерева и говорила:

- Какие гусары к нам прилетели! Пташечки…

Её влияние начинает пагубно сказываться на мне.

Я звоню приятелю и говорю ему:

- Слушай, третий день вожусь с сундуком и не могу понять, в чём неисправность. Ну с чем, с чем. С сундуком, говорю же!

Я звоню бабушке и говорю:

- Ты у нас в четверг гостила и забыла в коридоре своего птеродактиля. Я тебе в воскресенье завезу, а то мама его выбросит.

И когда мама перетряхивает мою одежду и кричит: «Какой дрянью от тебя всё время пахнет?! Чесноком, что ли?!» – я ничего особенного не чувствую.

И когда директор грозно смотрит на меня, пыхтит и трясёт окурком над пепельницей, я вдруг громко и чётко заявляю, стоя посреди кабинета:

- Михаил Андреевич! Я собирался закончить макет вчера, но муза меня покинула!

Говорю это, а сам думаю:

«Кажется, пора уносить ноги».

Тариф с предоплатой

Сижу дома, пью чай с вареньем. Читаю газету «Сибирская неделя».

Вижу заметку: «С первого сентября планируется отмена автобусных маршрутов 248 и 166".

А двести сорок восьмой – мой. Вот так. Без эмоций и извинений. Ставят перед фактом.

Оптимизация.

Что же это, буду молчать? Буду пешком до работы ходить по Гусинобродскому шоссе? Буду в единственной набитой маршрутке ездить, ногу высунув в окно? Нет, надо с кем-то срочно поделиться впечатлениями. У детей машина, им не понять. Подругам тоже не понять. Они по линии метро живут, а Ирка Суворова вообще в Греции.

О, с мэрией поделюсь!

Бросаю газету, включаю компьютер. Интернета нет.

А только вчера – как сейчас помню – заплатила за него причитающиеся четыреста пятьдесят рублей. Ладно. Выясним.

Звоню провайдеру. В трубке галантно чирикает «Музыкальный момент» Шуберта. Он исполняется дважды, затем прерывается. «Ваш звонок очень важен для вас, – гипнотизирует женский голос. – Оставайтесь на линии». Шуберт пытается вклиниться снова, но оживает невидимый мир и в трубке возникает ощущение пространства, заполненного стрёкотом клавиш и смутным жужжанием. Вылепившись из жужжания, бодрый юношеский голос здоровается со мной:

- Компания «Сибирь-Сервис», Анатолий, слушаю вас!

Я вдохновляюсь и приятно говорю:

- Здравствуйте, Анатолий! У меня, знаете ли, нет интернета.

- Ваша фамилия? – не теряется он.

- Черняхина!

- А-адну минуточку!

Юноша тает. Шуршание, сигналы и стрёкот клавиш. Спустя минуту Анатолий возвращается в эфир и радостно объясняет:

- Ваш доступ к интернету приостановлен из-за отрицательного баланса. Пополните свой счёт!

- Нет, – вежливо говорю я. – Никак не может быть у меня отрицательного баланса, Анатолий. Вы шутите.

- Мы не шутим в рабочее время, – обижается Анатолий. – У нас все разговоры записываются!

- Но я, – ласково говорю я, – только вчера платила. Понимаете?

- Понимаю. У вас отрицательный баланс. Вот у меня на экране!

- Я заплатила четыреста пятьдесят рублей, – говорю я терпеливо. – У меня тариф такой. Мне столько платить и положено.

- Нет, не положено, – упирается Анатолий.

- Что значит «нет»?

- Вам надо пополнить счёт.

- Что вы заладили «пополнить счёт»! У меня в договоре записана сумма.

- Нет!

Перевожу дыхание и говорю:

- Я сейчас вам прочитаю договор.

Анатолий пытается робко протестовать, но я не внимаю. Отправляюсь в спальню, долго потрошу бумажки в нижнем ящичке. Выуживаю нужную бумажку и возвращаюсь к телефону. В трубке ощущается грусть. Читаю в неё:

- Первая страница, шестнадцатая строчка снизу. Прописью: четыреста пятьдесят рублей в месяц. Понимаете?

- Нет!

Усиленно тру виски.

- Чего вы не понимаете? – проникновенно спрашиваю.

Внезапно поступает новая информация:

- У вас тариф с предоплатой!

- Чего? В первый раз слышу! Никакой предоплаты у меня нет.

- Есть! – непреклонно говорит Анатолий. – Там должно быть меленько приписано.

- Где меленько приписано?

- В самом низу под текстом.

Гляжу. И правда, что-то меленько приписано.

- Ну, и что там у вас? – спрашиваю недоверчиво.

- У вас тариф с предоплатой…

- Дальше!

- Вы должны заплатить четыреста пятьдесят рублей до истечения месяца, иначе баланс будет отрицательным. Вы не заплатили, и компьютер их списал.

- Компьютер списал?

- Да.

- Сам списал? Эта коробка с экраном взяла и списала?

- Да, списала.

Тру виски ещё старательнее.

- Но я вам вчера заплатила четыреста пятьдесят рублей!

- Это за прошлый месяц! – страдает Анатолий. – Вы должны нам ещё!

- Сколько я вам должна?

- Четыреста пятьдесят! Потому что у вас ноль на счету!

- Да я же вчера заплатила!

- Это ушло в счёт предоплаты!

- А теперь надо ещё четыреста пятьдесят?

- Да, ещё!

- Так это уже девятьсот получается!

- Нет, не девятьсот, а четыреста пятьдесят!

Вдыхаю, выдыхаю. Спокойно. Под руку подворачивается кошка, временно проживающая по просьбе Ирки, которая в Греции. Прикладываю кошку ко лбу.

- Слушайте, это просто свинство, – говорю я с укором сквозь кошку.

- Нет, не свинство! Потому что у вас тариф с предоплатой!

- Да я впервые слышу о тарифе с предоплатой!

- Вам говорили, когда вы договор заключали…

- Ничего вы мне не говорили!

- Может быть, и не говорили, но у вас там меленько приписано!

Кошка что-то не очень помогает. Голова гудит.

- У вас тариф с предоплатой, – добивает меня Анатолий.

- Дурацкий тариф.

- Это самый популярный тариф.

- Хочу другой.

- Другие ещё дороже!

Откладываю кошку и нащупываю пузырёк с валерьянкой. Закидываю в рот горсть валерьянки и говорю покладисто:

- Ладно, Анатолий. Мы потом с этим разберёмся. Если я сейчас заплачу четыреста пятьдесят рублей, будет интернет?

Чувствую, что контакт восстановлен. Обстановка разряжается, Анатолий издаёт тихое, но торжествующее сопение и с облегчением говорит:

- Нет! Не будет!

Перед моим мысленным взором автобусы номер 248 и 166 медленно уходят в закатное зарево, а к образу Анатолия присоединяется почему-то вилка для устриц.

- Анатолий, – говорю я. – Вы что, издеваетесь?

- Мы не можем издеваться. У нас все разговоры записываются…

- Тогда в чём дело?!

- У нас сейчас перегрузка линий, – тараторит он. – А завтра будет точно!

- Да мне сейчас надо!

- У нас перегрузка линий…

Нажимаю «сброс».

Некоторое время размышляю.

Потом решительно достаю паспорт и укладываю в сумку.

Нет, Анатолий. Так у нас дело не пойдёт. Подписываете, значит, предоплату меленькими буковками. Не просвещаете клиентов. Думаете, если офис у вас в центре города, так мы с остановки «ПАТП-9» вас не достанем?

Всё. Еду менять провайдера, пока родные автобусы могут меня довезти. Отменят – вот тогда точно до них не доберёшься.

Конферанс

Благотворительный концерт был в самом разгаре. Дом культуры «Парус» празднично ломился от надушенных дам со счастливыми улыбками на лицах, от их подчёркнуто умудрённых спутников с вертикальными морщинами на лбу, от их разнокалиберных детей и никому не принадлежащих напудренных старушек, пришедших самостоятельно.

Своими талантами делились представители местной интеллигенции от просветительских клубов «Призвание», «Мечта» и «Духовность». На сцену выплывали девы и исполняли на рояле «К Элизе» Бетховена и «Серенаду» Шуберта. Лирические женщины звонко читали стихи о любви и природе. Бард Крыша-Тягулькин, скандально известный в городе и являющийся главной гордостью клуба «Призвание», выходил враскачку, зиял потёртыми джинсами и хрипло пел социальную сатиру, от которой напудренные старушки ёжились и хихикали в платочки. Конферансье Аркадий Лямкин вертелся, хохмил и широким жестом вызывал артистов на многочисленные поклоны. На балконе за спинами почтенной публики томился звукорежиссёр.

Аркадий Лямкин был бойким молодым человеком. Он вращался в богемной среде, и вращался так стремительно, что некоторым удавалось наблюдать его в нескольких местах этой среды одновременно. Все поэты и актёры поголовно были его приятелями, а очевидцы утверждали, что за руку с ним здоровался сам второй солист оперного театра. И надушенные дамы, и напудренные старушки смотрели на Аркадия с поволокой во взоре. Умудрённые спутники кисло улыбались щедро сыплющимся из него остротам. И только звукорежиссёр оставался равнодушен к его чарам.

Между тем, у Аркадия была причина острить как никогда. В зрительном зале, укрытый сумраком галёрки, инкогнито восседал продюсер популярной телепередачи. После ссоры с местной теледивой Марусей Тонких он третий месяц искал нового харизматичного ведущего. Кандидаты отметались один за другим, и потому Аркадий не просто объявлял номера. Он демонстрировал свой фантастический артистизм. Он являл собой фейерверк интеллекта, юмора и импровизации. Ни старушки, ни дамы, ни возмутительно бегающие по проходу дети не занимали его острый ум. Он видел в зале одного-единственного зрителя, и для него играл свой лучший спектакль.

Но случилось страшное.

Он забыл имя следующей артистки.

Это несчастье поразило его, как молния.

Артистка выступала впервые. Аркадий Лямкин отчётливо помнил шпаргалку о ней, составленную дома. Он помнил загнутый уголок шпаргалки. Он помнил ящик комода, в котором осталась шпаргалка, и мог перечислить все до единого предметы, лежавшие рядом. Он помнил расположение мебели в своих комнатах, количество магнитов на кухонном холодильнике и количество химических элементов в таблице Менделеева. Он напрочь забыл только текст шпаргалки. Такого с ним не случалось ещё никогда.

А она – величественная, как статуя Артемиды, – уже подобрала накрахмаленные юбки, готовая шагнуть навстречу славе. Полузакрытые глаза безмолвно говорили о сложной душе и готовности излить свою боль миру. Трагические морщины прорезали её немолодой лоб: она была в образе. Она ждала его предисловия, и он заговорил:

- А сейчас я с радостью и огромным волнением… (он выразительно подчеркнул «волнением») хочу представить вам поразительную женщину… (он подчеркнул «поразительную»).

Она тихо тронулась и показалась из-за кулис, вызвав первое оживление. Вечерний наряд и бежавшая сзади тапёрша свидетельствовали о том, что артистка намерена петь романсы.

- Безусловно – красивую! – взывал Аркадий. – Яркую! Необыкновенную женщину, впервые принимающую участие в благотворительном вечере наших любимых просветительских клубов «Призвание»! «Мечта»! И «Духовность»!

Зрители предварительно захлопали.

- … хотя что я такое говорю. Все наши женщины, безусловно, не менее прекрасны!

Женская половина выразила согласие сдержанным шумом. Старушки в первом ряду мило улыбнулись. Аркадий вытер лоб и продолжал:

- … и, пользуясь случаем, я хочу выразить каждой из них свои глубочайшие признательность и восхищение! Творите! Любите! Вдохновляйте нас! Радуйте своей красотой и энергией окружающих людей! Пусть не угасает свет вашего таланта!

Раздались одобрительные выкрики. Зал зааплодировал с удвоенным усердием.

- Но сейчас, – горячо продолжал Аркадий, указывая на благополучно установившуюся возле рояля певицу, – сейчас я представляю вам поистине удивительную женщину. Актрису. Да что там! Актрису с большой буквы! Только взгляните! Какое достоинство! А ведь она впервые на нашей сцене! Никакого волнения! Ни малейшего! Я восхищен!

Он подбежал и поцеловал ей руку. Зал вежливо поаплодировал снова. Тут Аркадий испытал чувство необъяснимого кружения. Партер сплющился, удлинился и превратился в трубу, протянутую через полгорода и упирающуюся прямо в ящик его комода с сиротливо лежащей внутри шпаргалкой. Руки Аркадия совершали движения, порхали и прижимались к его парадной чёрно-белой груди, а сознание его тем временем немного отделилось от тела, и смотрело в трубу, и старалось навести резкость, и вдруг ему это удалось, и какие-то новые слова услышали зрители:

- И кто бы мог подумать, что эта восхитительная женщина, такая молодая и прекрасная – мать четырёх сыновей!

Прокатился одобрительный гул. Романсистка слегка шелохнулась и застенчиво поправила:

- Троих.

- Мать троих сыновей! – не смутился Аркадий. – Троих прекрасных сыновей, которые наверняка присутствуют в этом зале и очень волнуются!

- Мы не волнуемся! – выкрикнул из партера мальчишеский голос.

- Не волнуетесь, – тонко улыбнулся ему Аркадий. – Да как же вы можете не волноваться? Ведь ваша мама (он подчеркнул «мама») будет сейчас выступать на этой сцене со своими (на всякий случай подчеркнул «своими») романсами! Романсами собственного сочинения! Романсами, которые она сочиняла в свободное время, а все мы знаем, как мало у русской женщины свободного времени!

Зал одобрительно засмеялся и захлопал.

- Она! – вскричал взбодрённый Аркадий. – Она сочиняла свои романсы после тяжёлого трудового дня, после восьмичасового, – с расстановкой повторил он, – рабочего дня, после стирки, приготовления ужина и проверки уроков у своих детей!

- Вообще, – скромно сказала романсистка, немножко выйдя из трагического образа, - они у меня старательные, я им даже совсем не помогаю. Они и сами справляются.

- Справляются сами! – восторженно подхватил Аркадий. Он переживал нечто вроде просветления. Его несло и возносило в прежде неведомые ему сферы. – Сами справляются! Вы представляете?!

- Они у меня и посуду могут вымыть, и постирать тоже. Носки особенно… – заволновалась романсистка. – А Вася даже форму сам постирал после физкультуры! А в пятницу они мне ужин приготовили, ну правда, оладьи подгорели, но это же в первый раз!

- Сам стирает форму! – воскликнул Аркадий, светясь счастьем. – Подгорели оладьи! Похлопаем же этим замечательным сыновьям – таким же трудолюбивым, как их мама! Ведь сегодня, – захлёбывался он, – вы услышите не просто слышанные тысячу раз песни, а ро-ман-сы! Романсы этой, безусловно, прекрасной женщины, чья душа всегда открыта для искусства! А ведь она – простой бухгалтер…

- Как это – простой бухгалтер? – раздался громкий пожилой голос из зала. – Сонечка – начальник бухгалтерии АО «Сибвестфарм» с две тысячи седьмого года! У неё в подчинении пять человек, между прочим!

- Мама, ну что вы, – смутилась романсистка. – Это совсем неважно.

Но в центре зала решительно поднялась старушка в сиреневой кофточке.

- И старается больше всех, и всю лишнюю работу на себя берёт! – повысив голос, продолжала она. – Никогда подчинённым слова плохого не скажет, не обидит, все ею довольны, никто не может пожаловаться. И всю домашнюю работу на себе везёт, одна-одинёшенька. И дома у неё всегда порядок. Вот директор их Максим Петрович пусть услышит, он тоже здесь сидит, я его перед началом представления в буфете видела!

В зале смущённо закашлялся мужчина. Романсистка зарделась.

- И что ему ещё надо, прямо не знаю! Пятьдесят два года ведь, не мальчик уже. Пора бы и о семье подумать, – осуждающе закончила старушка и села.

Все засмеялись. Мужчина, который кашлял, робко поднялся с места.

- Я, в общем-то… я здесь не потому оказался… – запинаясь, сказал он басом. – Я, видите ли… я вообще поэзию с детства люблю. И давно интересуюсь клубами вашими… как их там… «Сияние» и «Церковность».

Тут в зале решительно поднялась женщина с рыжей косой.

- Вы что-то напутали. Клуб «Сияние» на этой сцене не выступает! – презрительно сказала она. – И никогда не выступал, и выступать не будет! Потому что клуб «Призвание» повёл себя непорядочно, когда был объявлен городской слёт творческих объединений и председателем комиссии была назначена Полюкова Ольга Ивановна, и она всем объединениям разослала приглашения к участию, а нам не разослала! И мы такого неуважения к себе простить не можем! Так что вы, мужчина, нас тут не смешивайте!

- Прошу прощения, – раскаялся бас.

- Раиса Олеговна, мы же извинились перед вами! – закричала розовощёкая женщина из последнего ряда. – Чего вы ещё от нас хотите? Это случайность, недоразумение! Хотите выступать вместе – приходите, обсудим! Чаю попьём! У нас собрания в библиотеке имени Чехова, каждую пятницу с шести до восьми! Всех приглашаем! Мы там стихи читаем и под гитару поём. И ничего тут для вас оскорбительного нет.

- А можно спросить женщину из клуба «Призвание»? – во втором ряду поднялась неохваченная лирическая женщина в больших очках. – Мне так нравится сегодняшнее представление! Хочу сказать спасибо всем организаторам, пользуясь случаем! А к вам обязательно приходить со своими стихами или можно просто послушать?

- Приходите хоть просто чай пить! – крикнула Ольга Ивановна. – Я вам потом свою визитку оставлю, вот тут моё место – шестнадцатый ряд, седьмое кресло!

- Какой наглый самопиар! – процедила сквозь зубы дама с рыжей косой.

- Вы, пожалуйста, не оскорбляйте Ольгу Ивановну! – наставительно сказала ей бабушка в кружевах, сидящая справа. – Каждый занимается своим делом.

- Каждый занимается своим делом! – отчаянно закричал Аркадий, нащупавший наконец нить разговора, и все строго посмотрели на него. – Но все мы стремимся к объединению, потому что искусство не знает различий! И в клубе «Призвание», и в клубе «Сияние», и в клубе «Мечта», и даже в клубе «Духовность» состоят люди, любящие искусство! Им нечего делить, им незачем ссориться! Они любят! И пусть любовь к друзьям, к близким, к своей работе, к своему творчеству согревает их всегда!

Зал бурно зааплодировал.

- Максим Петрович, – в непостижимом озарении обратился к басу Аркадий. – Может быть, вам есть что сказать ещё? Может быть, вы как благодарный зритель тоже хотите сказать организаторам и участникам этого прекрасного вечера тёплые слова?

Бас густо покраснел и снова неловко поднялся.

- Я… я вообще-то хотел сказать, что… – он начал мять платок в пальцах и мял его долго, а потом тихо закончил: – В общем, я очень счастлив видеть на этой сцене столько талантливых людей… и Софья Андреевна тоже очень талантливая. И… я со всем, что про неё говорили, согласен. И… тоже хочу сказать, что люблю её уже полтора года и прошу стать моей женой.

Зал взорвался воплями восторга.

- Софья Андреевна! – взревел безмерно счастливый Аркадий. – Софья Андреевна! Софья Андреевна! – с наслаждением повторил он, каждый звук этого имени смакуя, как пирожное. – Так вы согласны, Софья Андреевна?

- Я согласна, – пролепетала Софья Андреевна, вцепившись в крышку рояля.

- Так исполните же для нас ваши чудесные романсы!..

И все остались очень довольны.

Через месяц в доме культуры «Парус» сыграли свадьбу, а на другой день клуб «Сияние» и клуб «Призвание» пили чай в библиотеке Чехова. Аркадий стал безусловно харизматичным ведущим телепередачи, и поклонницы дарили ему надушенные платочки. Концерт с предложением руки и сердца стал сенсацией просветительского сезона, и только мрачный звукорежиссёр дома культуры «Парус» продолжал считать Аркадия Лямкина выскочкой и пустомелей. Даже чертыхался и выключал на кухне телевизор, если видел Аркадия на экране. Но поскольку жил он с котом, а кот не имел привычки сплетничать, никто об этом так и не узнал.

Ребрендинг

- В двадцать первом веке нашей стране требуется новый современный лук. Нужен ребрендинг. Полный ребрендинг! – сказало уважаемое лицо с экрана телевизора. – А грамотный ребрендинг начинается с малого. С регионов. С городов. Я призываю сделать одним из направлений социокультурного развития разработку стратегии ребрендинга и её внедрение на городском уровне.

- Срочно запускаем ребрендинг улиц! – заволновались чиновники. – Переименуем в срочном порядке, выдадим новые паспорта. Отчитаемся самыми первыми!

Стали тянуть соломинку, какой район переименовывать первым.

И приступили к делу.

Жители улицы Глинной жили себе да жили. Звёзд с неба не хватали. Коротали век, так сказать. Дети пока ещё весело возились в песочницах, школьники уныло учились, взрослые угрюмо работали. И вдруг как гром среди ясного неба – улицу переименовали в проспект Астронавтов.

Внеземными цивилизациями повеяло на бывшей улице Глинной. Люди встрепенулись. Люди начали озираться с широко раскрытыми глазами. Мечты о соседних галактиках стали волновать сердца подростков, и даже старушки гордо выпрямили спины. Окончив школу, пять юных обитателей проспекта подали документы в технический университет на факультет летательных аппаратов, а ещё двое поступили в Московский авиационный институт. Общественность проспекта посовещалась и решила установить памятник Гагарину. Меценат Гарольд Юшкевич из дома номер пять заказал барельефы с профилями выдающихся учёных и испытателей. Для детей установили игрушечную ракету и три самолёта. Вот какая жизнь началась на бывшей улице Глинной.

Об этом написали в газетах.

Улица Средняя ничем не была знаменита. Средненькая была улица, не лучше и не хуже других. И люди на ней жили непримечательные. И вдруг – о чудо! – переименовали улицу в Литературную. Свет культуры озарил окна жителей. Жители задумались. Жители задумчиво улыбнулись, и кое-кто обратил взгляд к своему одинокому книжному шкафу. Мало того – подошёл к нему! И вынул томик Пушкина, и протёр его, и оказалось, что томик как новенький, с хрустящими незагнутыми страницами. А через месяц во дворе дома номер десять разбили скверик имени Пушкина, и в пятницу по вечерам юные поэты стали читать в нём стихи, и по праздникам стали проводить викторины, а в будни молодые мамаши сидели возле клумб, покачивали коляски и штудировали детективы Донцовой, но доподлинно известно, что вскоре одна из них переключилась на «Дворянское гнездо» Тургенева. А одна гиперактивная бабушка написала собственную книгу на духовную тематику и принялась активно внедрять её в городскую среду.

О бабушке написали в газетах.

Улица Безымянная была одновременно названа и не названа. В неловкое положение поставили улицу Безымянную, и атмосфера экзистенциальной грусти ощущалась в её дворах. Обитатели её не знали друг друга в лицо, а в будке у дома номер семьдесят жила собака, сроду не имевшая клички. Но целительные лучи ребрендинга коснулись и этого забытого уголка, и улица превратилась в Волшебную. Власти заказали для неё детскую площадку с деревянным теремом посередине. Местный фотограф стал проводить бесплатные фотосессии в тереме и организовал стенгазету. Житель дома номер шестьдесят семь открыл в себе талант художника и разрисовал сказочными сюжетами все подъезды. А через месяц в доме номер семьдесят поселился фокусник-иллюзионист. Он стал устраивать по субботам бесплатные представления, по ночам запускал фейерверки и забрал из будки собаку, которую назвал Флорименой.

О собаке написали в газетах.

Улица Складская с трудом проглядывала сквозь рыночные завалы и нагромождения фруктовых киосков. Подворотни её были завалены старыми ящиками, мешками и прочей тарой. Ни деревьев, ни цветов не осталось на улице Складской, и всюду царили грязь и запустение. Окружающая среда мало-помалу отравило души жителей, запустение перекочевало в их квартиры. Эту мрачную, беспросветную улицу назвали улицей Первопроходцев. И когда название это укоренилось в умах людей, они стряхнули с себя оковы сна и решили действовать. Нашлись активисты, которые принялись рассылать письма мэру и губернатору. Написали даже самому президенту, и через полгода снесли киоски, закрыли рынок, очистили дворы от тары. И высадили на улице липовую аллею. Активисты поверили в свои силы. Им открылось истинное призвание – бороться за справедливость. Они вооружились фотоаппаратами и острыми языками и встали на страже общественных интересов.

О них написали в газетах.

- Поразительно активные товарищи, – раздражённо сказали чиновники. – Спасу нет, катают жалобы одну за другой. Не успеваем их спускать по инстанции. Будто у нас других дел нет. Нет, надо принимать меры против этой нездоровой деятельности.

Тем временем улица Экскаваторная с вечными строительными заграждениями, заборами и зияющими рытвинами посреди детской площадки превратилась в улицу Ленинградскую. Над ней стало наблюдаться интересное природное явление в виде круглосуточно моросящих дождей, упорно обходящих соседние улицы. Жители её затосковали, захандрили, принялись писать меланхоличные стихи и поглощать пышки и шаверму, стоя у парадного. А через полгода половина жителей умчались в Ленинград по непреодолимому зову сердца, свои квартиры сдав в аренду.

- Какой нежелательный результат! – заволновались чиновники. – Одни пишут жалобы, другие массово эмигрируют. Да ещё гиперактивная бабушка бомбит начальников департаментов своими духовными книгами и уже трижды пыталась с боем прорваться в министерство культуры. Ситуация начинает выходить из-под контроля!

А ребрендинг знай себе продолжался, и улицу Рабочих переименовали в проспект Мечтателей. Через месяц каждый второй житель его уволился с основного места работы и стал фрилансером. Сидя у компьютеров, люди мечтали о тёплых странах и разрабатывали стратегии развития кофеен для богемной молодёжи. На одном заводе и двух близлежащих фабриках, между тем, образовался острый дефицит кадров. Невзирая на это, дворник переквалифицировался в дизайнеры, а уборщица подъездов открыла театральную студию. О студии написали в газетах.

- Какой кошмар! – испугались чиновники. – Простаивают две фабрики! Один завод! И шут бы с ними, но ведь активисты опять строчат жалобы! Так можно совсем лишиться госфинансирования! Сворачиваем проект немедленно! Больше никаких переименований! Займёмся лучше разработкой нового городского логотипа и пригласим для этого ответственного дела не кого попало, а специалиста из Абу-Даби.

Список улиц, не попавших под ребрендинг, напечатали в газетах.

Слесарь Василий с улицы Тупиковой ждал переименования в Рассветную как манны небесной. Ждал и верил, что жизнь его изменится, что появятся в ней новые краски, и смысл, и дорога в светлое будущее. Так сильно он ждал только деда Мороза в детстве, когда ещё верилось в чудеса. Он вынимал паспорт и представлял, как гордо и красиво будет смотреться в нём адрес «Рассветная, семь». В очередной раз полюбовавшись паспортом, рано утром он обтёрся холодной водой, надел чистые носки и отправился за свежей газетой.

Купил, прочитал. Плюнул и напился.

Бумаги, бумаги

Стою перед клеёнчатой дверью. Поднимаю руку, чтобы позвонить, но решаю сначала перепроверить документы. Вытаскиваю папку из сумки. Развязываю тесёмку. Одно заявление, четыре договора, четыре акта передачи, четыре акта на временное хранение, три акта на постоянное хранение. Стоп. Почему три? Делаю резкое движение, и папка кренится. Бумаги веером разлетаются по лестничной площадке. Проклятье!

Ползаю и подбираю их. Для удобства складываю в папку одну партию, потом ползу за следующей. Считаю: одно заявление, четыре договора, четыре акта передачи, четыре акта на временное хранение…

В квартире нарастает обеспокоенное шарканье ног. После паузы звенят ключи в замке, и дверь медленно приоткрывается. Потом распахивается шире, и Наталья Петровна через большие круглые очки смотрит на меня сверху вниз. Она в халате. Сильно сутулится, в седые волосы небрежно воткнута заколка. Выражение её лица понять трудно.

- Здравствуйте, – говорю я, стоя на четвереньках. – Я из музея.

Наталья Петровна кивает в том смысле, что чего же ещё ждать, и жестом указывает на прихожую позади себя.

- Если вы тут закончили, можете пройти, – говорит она серьёзно.

Хватаю последнюю бумажку и принимаю вертикальное положение.

Она проводит меня в комнату. Слегка задыхается. Страдает одышкой. В центре стоит маленький круглый столик. Ищу, куда поставить грязную сумку. Пускай повисит на мне. Сначала пристрою папку. Вспоминаю, что папка поднята с лестничной площадки. Положение безвыходное. Наталья Петровна приносит газету и расстилает на столе. С облегчением кладу папку.

- Я принесла вам, – говорю, судорожно перебирая документы, – документы.

- Очень хорошо. Где мне подписать? – спрашивает она, с вежливым интересом разглядывая их.

- Сейчас я всё объясню! – бодро говорю я. – Вот это заявление. В нём вы предлагаете нам картину в дар.

Она смотрит на меня с замешательством. Потом непонимающе смеётся.

- Но я ведь уже отдала её вам в дар.

- Правильно, – авторитетно говорю я. – А заявлением вы это подтверждаете.

- А зачем это нужно?

- А чтобы мы знали, что вы действительно отдали картину нам в дар.

- Но ведь я разговаривала с Ольгой Павловной, потом с вашим директором Иваном Никитовичем. Они и так знают! – удивляется Наталья Петровна.

- А вдруг они забудут? – возражаю я и думаю, что болтаю не то. – То есть так положено. Вам надо подписать это заявление.

Она долго щурится, потом говорит:

- Одну минуту, я сменю очки.

Она возвращается с черепаховым футляром, вынимает из него вторые очки и водружает их на нос вместо первых. Видимых изменений в её внешности не происходит. Она подписывает заявление и вопросительно смотрит на остальные бумажки.

- А они вот… зачем?

- Это, – объясняю я, беря договор, – договор. С вами.

- Со мной?

- Ну да.

- Одного заявления мало? – уточняет она.

- Ну конечно! – втолковываю я. – Ведь заявлением вы просто выражаете своё намерение. А договор означает, что мы тоже согласны принять в дар вашу картину.

Она долго мнётся, а потом становится ко мне как-то боком и спрашивает конспиративным шёпотом:

- А что, кто-то был против?

- В смысле? – теряюсь я.

- Ну, против картины.

Она волнуется, повышает голос и начинает пришепётывать.

- Её друг моего сына написал в девяносто первом году. Он очень хороший был художник, Пётр Боровских. Закончил художественное училище. И не только в Новосибирске, в Омске его картины хранятся, и в Барнауле…

- Да нет же! – с облегчением догадываюсь я. – Дело совсем не в этом! Конечно, мы очень рады принять вашу картину в дар! Просто положено подписывать договор. Зато вы всегда будете знать, что ваша картина официально находится у нас.

- Да где ж ей ещё быть?

- Извините, у нас правила такие.

Она качает головой и берёт договор.

- Где подписать? Здесь?

Показываю. Кладу перед ней второй экземпляр договора. Она удивляется и долго читает первые строчки.

- А это что? Ещё один договор?

- Нет, тот же самый.

- Его тоже подписывать?

- Да, вот здесь.

- А зачем вам два одинаковых?

- Не два, – поправляю я, чувствуя себя неуютно. – Четыре.

- Четыре одинаковых договора! – ужасается она. – И не жалко вам бумаги?

Задумчиво молчу.

- Зачем же вам столько?

- Два нам, один хранителю, один вам.

- А мне зачем? – изумляется она. – Что мне, печку им топить?

- Так положено…

Подписываем. Кладу перед ней акты временного хранения.

- Тоже четыре? – изумляется она. – Батюшки мои. А для чего эта бумажка?

Принимаюсь объяснять:

- Это чтобы зафиксировать, что ваша картина к нам поступила на временное хранение.

Наталья Петровна смотрит на меня, долго подбирая слова.

- На хранение, – бессмысленно говорит она.

- Ну да. Видите, хранитель живописи принял. Игорь Александрович. И расписался.

Она начинает слегка заикаться.

- Нет, погодите. Как это понимать – на временное? Я же насовсем её подарила, навсегда. Мы с Иваном Никитовичем вот говорили. Или вы её мне вернуть хотите?!

- Нет, не хотим. Просто так положено. У нас два этапа, понимаете? Сначала мы принимаем на временное хранение, а потом на постоянное.

Она растерянно спрашивает:

- А… а почему же сразу нельзя на постоянное?

Я теряюсь и мну бумажки в руках.

- Не знаю, – говорю смущённо. – Понимаете, я всего год работаю. Это такой вопрос… философский. То есть министерство так приказало.

- Нет, погодите. Вот вы говорите – сначала принимаем на временное, потом на постоянное. А бумажки-то принесли мне все одновременно!

- Ну да, это чтобы время вам сэкономить. Это же условно.

- Что условно?

- Приём картины, – говорю, ощущая странную лёгкость в голове.

Наталья Петровна откладывает ручку.

- Так я её вам по-настоящему передала! – ласково возражает она мне и смотрит, как на сумасшедшую. – По-настоящему передала, а вы говорите «условно».

Мне становится грустно. Я оглядываюсь, вижу рядом с собой стул и сажусь.

- Можно воды? – говорю.

- А, воды, сейчас.

Приносит мне воды. Выпиваю.

- Давайте разберёмся, - говорит Наталья Петровна, глядя на меня сквозь очки. – А то вы меня только путаете. Вы в институте учились? Вы какой факультет закончили?

- Гуманитарный…

- Я так и подумала.

Обижаюсь.

- Наталья Петровна, у нас многоступенчатая система документации!

- Очень странно.

- Это не я придумала, а министерство.

- Какое министерство, культуры?

- Ну да…

- Вот какие из вас получаются специалисты! - осуждающе говорит она и грозит мне пальцем. – Ладно. Я подпишу, где вы требуете, – но на этом, извините, всё! Больше вам ничего дарить не буду. Очень мне всё это подозрительно. Временное хранение, постоянное хранение…

Вздыхаю. Она подписывает.

- Теперь всё? – говорит.

- Нет, вы ещё не подписали акт передачи…

Ручка замирает в воздухе.

- Да нет, милая, я все акты вам подписала. Это вы уже переутомились.

- Наталья Петровна, вы подписали акты приёма на временное хранение и на постоянное хранение, а есть ещё акты передачи.

- Какой передачи?

- Не какой, а кому. Понимаете, кому.

- В каком смысле?

Я вытираю пот со лба.

- Этим актом… вот этим актом вы передаёте картину хранителю.

- Какому хранителю? – напряжённо спрашивает она.

- Хранителю живописи, Игорю Александровичу.

- А, живописи. Игорю Александровичу. Ну да. Передаю.

- Ну вот видите.

- Нет, не вижу. Я же ему передала уже картину по вашим актам хранения!

- Нет, это другое.

- Ну как это другое, голубушка?

- Понимаете, это… это другой этап передачи. В смысле, сначала идёт эта передача, а потом вторая передача. Можно ещё воды?

- Знаете, я тоже выпью. Одну минуту.

Приносит воду. Выпиваем залпом.

- Наталья Петровна, можно я пойду? Подпишите, и я уйду.

Она вздыхает и не решается.

- Очень мне всё это подозрительно, – повторяет она.

Обижаюсь.

- Ну вы что, не доверяете нам?

- Так вы же мне тоже не доверяете! – говорит она, печально качая головой. – Вон сколько бумаг притащили! У меня уж рука отнялась подписывать.

- Последние четыре штучки, и я уйду. Правда.

Она машет рукой и подписывает. Благодарю, прощаюсь.

Спускаюсь на два этажа ниже.

Открываю папку и долго всматриваюсь в акты, мучительно соображая.

Одно заявление, понятно. Четыре договора, тоже понятно. Акты на временное хранение. Министерство придумало. Постоянное хранение – тоже понятно. Многоступенчатая система документации. Но зачем нужен этот дурацкий акт передачи? Для чего?

Я смотрю на него и впадаю в ступор. Я не понимаю. Не понимаю!

Внизу хлопает входная дверь и лает собака.

Сквозь узкое подъездное окно просвечивает синее небо.

Внезапно меня одолевает необъяснимая ярость. Во мне просыпается ненависть к акту передачи. Это какой-то паразит, бумажный тунеядец, бессмысленный и беспощадный. Что он даёт? Какое значение имеет? Только занимает место среди порядочных документов! Мне хочется вытряхнуть его из папки и растоптать. Зачем ты существуешь, акт передачи? Зачем? Только нервируешь невинных людей! Кто-то ведь должен знать, для чего ты нужен!!!

Но я беру себя в руки, закрываю папку и иду обратно на работу.

Пешком до неё тридцать минут. Тридцать минут неизвестности.

Заграницы

Ленка пила у меня чай и рассматривала фотографии.

- Тут всё вперемешку, – объяснила я, отрезая кусок шарлотки. – Потому что в мае мы ездили в Европу с сыном и его девушкой. Они мне такой подарок на юбилей сделали. А в июле Люда и Маня меня чисто случайно позвали, потому что у них кто-то третий сорвался, и мы ездили в сибирско-российское турне. И ещё тут же несколько фотографий местных, это сын фотокамеру пробовал. Ну, он и напечатал мне всё в большом формате, я хочу коллаж на стену сделать.

Лена благоговейно смотрела на снимки.

- Алла! – сказала она с придыханием. – Вот это ты даёшь! Вот это ты отдохнула!

- Да чего там, – скромно отмахнулась я. – Ничего особенного.

Потом подумала, что это чересчур, и поправилась:

- Ну, интересно, конечно.

- В Европе, наверное, чистота, да? – с волнением спрашивала Ленка. – Порядок, да?

- В целом, да.

Ленка закатила глаза.

- Как же мне хочется в Европу! – вздохнула она. – Это другой мир! Другой мир! Вырваться из провинции, серости, увидеть настоящую жизнь хоть одним глазком!

Она пожирала глазами каждый снимок, губы её шептали что-то похожее на молитву. Она впивалась взглядом в Карлов Мост, Стокгольмскую ратушу, собор Святого Стефана и Брюссельский музей комиксов. Один из снимков она вытащила из общей кучи и сунула мне под нос.

- Вы и в Испании были? – с уважением спросила она. – Какой домик старинный! И улочка живописная, типично испанская.

Я вывернула голову и пригляделась.

- Да нет, это Владимир. Этот домик у них достопримечательность. Там то ли музей, то ли библиотека внутри. Мы на крыльце все по очереди сфотографировались.

Ленка подняла брови, но промолчала.

- Зато вот Сибирь-матушка, – насмешливо сказала она, небрежно поддевая другую фотографию. – Ни с чем не спутаешь. Серый дом, перед ним огромная лужа. Трава растёт как попало. Это Толька на «Гагаринской» сфотографировал?

Я запихнула кусок шарлотки в рот и прищурилась.

- Нет, это Копенгаген. Не центр, конечно. Спальный, так сказать, район.

Ленка озадаченно почесала бровь.

- Это тоже Копенгаген? – кротко спросила, показывая на следующее фото.

Я засмеялась.

- А вот это как раз местная архитектура. На Коммунистической есть такой закрытый уголок. Вокруг бары, кофейни всякие. Школа иностранных языков. Мило там. Загляни как-нибудь.

Ленка принуждённо засмеялась тоже.

- Ну это-то наверняка Новосибирск? – с вызовом спросила она, беря другое фото. – Где ещё увидишь такие уродские нелепые дома.

- В Стокгольме! – жизнерадостно ответила я. – Целый дом из нержавейки. Десять этажей. Смотрится весьма массивно.

Ленка прокашлялась и нервно зашелестела фотографиями. Она выцепила выразительный снимок со скульптурой сидящего мальчика и пустой пластиковой бутылкой, пристроенной у него на коленях.

- Россия? – сухо и деловито спросила она, кивая на бутылку.

- Не угадала. Тоже Стокгольм. Кстати, про бутылки. Вот эта замечательная фотография с водочной стойкой в гостинице – из Праги.

- Из Праги? – переспросила Ленка с недоверием. – Водка в Праге?

- А почему бы ей там не быть? – удивилась я.

Ленка поджала губы. Она принялась с остервенением рыться в снимках и вытащила ещё один, весьма атмосферный снимок набережной с фонтанами.

- Красноярск. Или Томск! – безапелляционно определила она.

Я посмотрела на снимок и отрезала ещё кусок шарлотки.

- Это Ольборг, городок в Дании. Фонтаны, конечно, не питерские. Чего уж там. Средненькие фонтаны. Но народу нравится.

Ленка схватила чашку и нервно отпила чаю.

- Здесь тоже Дания? – спросила она, показывая на скамейку из обтёсанного куска дерева. – Только не говори, что в Европе могут ставить такие примитивные скамейки!

- Почему примитивные? – обиделась я. – Очень даже экологичные скамейки. Тут ты угадала. Это Копенгаген. А вот, полюбуйся на это.

Я придвинула ей снимок. Ленка уставилась на него с недоумением.

- Это что, школьный класс? – сказала она. – Зачем это вы его фотографировали? Какое убожество! Унылые стены, столы. Могли бы хоть парты полированные поставить.

- Это не класс, а кофейня в Стокгольме. Очень популярная, между прочим.

Ленка нервно застучала пальцами по столу. Она размесила фотографии и с торжеством сунула мне под нос ещё одну:

- А вот! Вот! Отвратительные замочки на мосту! Только у нас свадьбы этим занимаются! Тут и говорить нечего, сразу видно – Россия!

- Да нет, это Париж, – поправила я. – Замочки на мосту – вообще глобальная проблема. Но у нас ещё что, вот в Европе некоторые к своим замочкам умудряются соски прицеплять, когда ребёнка рожают. Слава Богу, у нас пока до такого не додумались.

Ленка закусила губы.

- И это Париж? – упавшим голосом спросила она, беря фотографию с замочками, на вид ничем не отличающимися от предыдущих.

- А вот это уже новосибирская зарисовка. Видишь, в углу дата августовская. Да ты ешь, ешь шарлотку, а то чай остынет. Эти фотографии не смотри, тут сын бомжей снимал в Амстердаме. А это квартал проституток, тут снимать вообще запрещают. Сын пару снимков сделал из принципа. Социальными контрастами, знаешь ли, интересуется. Эти фото я в коллаж, пожалуй, вставлять не буду…

У Ленки был подавленный вид. Она дрожащими руками отложила фотографии и взялась за чашку с чаем. Чай допивали в молчании.

- Хорошая шарлотка, – расстроенно сказала она наконец. Тут во взгляде её мелькнуло беспокойство. – Сама… пекла?

- Сама, – успокоила её я. – Абсолютно сама. Тут никаких подвохов.

Ленка кисло улыбнулась.

Работёнка

Жил маленький невыразительный человек.

Он занимал невыразительную должность и много думал о превратностях жизни.

По утрам он перебегал дорогу, спасаясь от яростно сигналящих машин, и думал:

«Как унизительно быть ничтожным пешеходом, тщетно соперничающим с лощёными автомобилями, хозяева которых меня презирают. О, бедность!».

«Действительно, несправедливо, – признала Судьба. – Пошлю-ка я ему машину!»

И невыразительный человек выиграл машину.

Он выучился ездить и по утрам, проезжая мимо тихо бредущих старушек с собачками и бегущих на занятия студентов, думал:

«Люди разминаются, укрепляют ноги, получают заряд бодрости. Их не волнуют цены на бензин, пробки на шоссе и платные парковки. А я сижу в душном салоне и как будто противопоставляю себя этим простым, свободным от роскоши людям».

«Хм, – озадачилась Судьба. – Раз его так расстраивает машина, пусть её угонят».

И машину угнали. Это потрясло невыразительного человека. Он три дня не ходил на работу, лежал дома пластом, прикладывая ко лбу компрессы, и думал:

«Только со мной могла приключиться такая нелепость. Все мои знакомые автомобилисты счастливы и довольны жизнью. Они паркуются где попало и нарушают правила дорожного движения, но их машины никого не интересуют. Такова моя участь с самого рождения. Я неудачник. Потому и женщины не любят меня».

«Что ж, – опечалилась Судьба. – Пусть его полюбит порядочная женщина».

И невыразительного человека полюбила хорошая честная женщина. Её красота не бросалась в глаза, на неё не оборачивались прохожие, она не красила губы и не носила туфли на шпильках, зато умела слушать и прекрасно готовила. Человек встречался с ней в парке по вечерам и думал:

«Как тоскливо прогуливаться с женщиной, которую никто не замечает. Она, безусловно, мила – но я мужчина. Я хочу, чтобы моей подругой восхищались! Хочу, чтобы на неё смотрели с обожанием, а на меня с завистью! Сколько ярких, прекрасно одетых женщин проходит мимо, их встречают мужчины в галстуках, с аккуратно подстриженными бородами, с играющими мускулами. Вот достойные подражания пары! А мы, два немолодых человека, уныло плетёмся им вслед. Ну не смешно ли?».

«Раз так, – решила Судьба, – я сделаю её светской львицей».

И женщина встретила бойкую старую подругу. Та решила переродить её и заставила сделать причёску и маникюр. Женщина почувствовала себя прекрасной. Она выбросила старые наряды и обновила гардероб. Она стала посещать театры, модные выставки и кинопоказы. Невыразительный человек был очень этим доволен, но вот незадача: он стал занимать в её новой жизни всё меньше места. Вскоре на закрытом кинопоказе женщина познакомилась с пожилым, но импозантным меценатом и через месяц вышла за него замуж.

«Минуточку, – удивилась Судьба. – Этого я как будто не заказывала».

Но делать нечего. Невыразительный человек жестоко страдал.

«Нельзя доверять женщинам! – думал он. – Они могут предать даже тогда, когда ты всецело доверился им, раскрыл перед ними свою ранимую душу. Как это бесчеловечно! А разве я не любил её? Разве я не гулял с ней по парку каждый вечер, не покупал ей хризантемы в метро, семьдесят рублей штука, когда она была ещё обыкновенной, ничем не примечательной серой мышкой? О, злая судьба!»

«Неловко вышло, – сконфузилась Судьба. – Попробуем ещё раз».

И в невыразительного человека влюбилась молодая красивая девушка. Она не сводила с него глаз, смеялась над его шутками и ходила с ним в кино и на танцы. Ей не сиделось на месте, и каждый вечер после работы он бежал на очередное свидание. Один раз она даже уговорила его пойти на каток.

«Не знаю, – в смятении думал он. – Не смешно ли я смотрюсь рядом с ней? Наверняка все думают, что её отец или, чего доброго, дедушка. Унизительно бегать в кино, как мальчишка, когда тебе уже сорок два года. На катке я падал три раза, а она только смеялась. Все эти развлечения, кстати, влетают в копеечку, а у меня весьма посредственная зарплата. Боюсь, она слишком легкомысленна».

«Это правда, – согласилась Судьба. – Пусть она станет рассудительнее».

У девушки произошла переоценка ценностей, и она стала серьёзной и молчаливой. Она перестала интересоваться молодёжными фильмами, стала одеваться скромнее, начала слушать классическую музыку и наконец спросила у невыразительного человека, мечтает ли он о семье и детях, как она сама.

«Вот оно! – подумал невыразительный человек с ужасом и отвращением. – Она изменилась только для того, чтобы вырвать у меня предложение руки и сердца. Она не любит меня, иначе не заговорила бы о замужестве. Всё это время она обманывала меня. Один раз, скрепя сердце, я решился забыть предательство, и вот новый удар! Как после этого верить женщинам? Мы должны немедленно расстаться!»

«Хорошая девушка, – пожалела Судьба. – Пусть она выйдет замуж».

И девушка вышла замуж за своего школьного приятеля, а невыразительный человек продолжил страдать в своё удовольствие.

«Мне не везёт потому, – думал он, – что я занимаю незавидное место. Когда ты мелок – ты жалок. Долгие годы прозябания оставили печать на моём челе. Это печать бедности. Я никто, я тень. Все мои таланты обречены быть зарытыми в землю. Все привыкли, что я честно тружусь на своём месте и не претендую на большее. Мне уже не вырваться из этого порочного круга».

«Почему же, – возразила Судьба. – Мы это исправим».

И невыразительного человека сделали начальником. На него обрушился вал нерешённых проблем, конфликтов, споров и срочных дел. С утра до ночи в его кабинет ломились злобные посетители. У него закололо сердце и начались приступы мигрени. Через две недели он сидел в своём кабинете и думал:

«О, страшное бремя – ответственность! Простым смертным не понять этого. Груз ответственности пригибает меня к земле, мешает дышать, мешает жить. Как счастливы простые трудяги, не обязанные думать за сотню человек одновременно! Как я завидую им! Почему я не мог быть счастлив на их месте? Если бы мне снова можно было стать обычным офисным клерком!»

«Пусть так», – не стала противиться Судьба и снова сделала его простым клерком.

Невыразительный человек ходил на работу и думал:

«У меня была машина, и её не стало. Была девушка, а теперь она вычеркнута из моей жизни. Меня сделали начальником, а теперь я снова пустое место. Всё проходит, как сон. Не бессмысленно ли такое существование? Нелепее меня трудно найти человека. Злой рок тяготеет надо мной. Я задыхаюсь в этом городе. Если бы навсегда уехать из него и отправиться в кругосветное путешествие!».

«Хорошо, – не стала спорить Судьба. – Я сделаю, как ты хочешь».

И невыразительного человека пригласили вести дневник путешественника на крупном туристическом портале. С чемоданом, фотоаппаратом и новеньким планшетом он взошёл на борт лайнера и в каждом порту сходил на берег, чтобы насладиться местными красотами и достопримечательностями. Впрочем, вскоре его одолела хандра.

«Разве это справедливо? – думал он. – Я мотаюсь по миру и зарабатываю лёгкие деньги, в то время как миллионам людей они достаются тяжким, непосильным трудом. Они достойнее меня. Они зарабатывают на свой хлеб в поте лица. Когда я вернусь, заработав состояние на дурацких отчётах, как мне смотреть в глаза обычным людям? Они будут осуждать и презирать меня. Они станут называть меня тунеядцем, и мне нечего будет возразить им. Я не должен был соглашаться на эту работу».

«Хорошо же, – решила Судьба. – Я освобожу тебя от неё».

И, сойдя на пристань в очередной раз, невыразительный человек заблудился. Лайнер отчалил без него и отправился в далёкое плавание. Человека провели к русскому посольству, где с большим сочувствием отнеслись к его бедственному положению. Его вернули в родную страну и родной город, и он снова устроился в свой офис мелким клерком.

«Да! Всё исчезает, как сон, – подумал он, проснувшись следующим утром.– У меня была прекрасная работа, возможность видеть мир и творчески расти. Я мог стать богачом, но из-за глупой случайности все мосты сожжены. Я вновь обречён ходить в серый офис, по которому иногда скучал вдали, но теперь-то я понимаю, как ненавижу его. О, этот серый город! О, эти невзрачные улицы после лазурного блеска моря! За что судьба так поступает со мной? За что так жестоко наказывает меня?»

И он вытер одинокую скатившуюся слезинку.

«Ну, это уж слишком! – сказала Судьба и подала в отставку.

"Кавказские травы"

Жизнь ипохондрика во время эпидемии усложняется невероятно.

Мало того что надо носить маски, а в масках душно.

По неизвестным причинам именно в этот период люди проникаются к ипохондрику нежными чувствами. Они бросаются к нему, завидев издалека, чтобы обсудить политику и капитальный ремонт. Они под разнообразными предлогами звонят в его квартиру. Они поджидают его у почтовых ящиков, чтобы какого-то лешего спросить «Ну что, здоровы пока?». Они доверительно жмутся к ипохондрику в очередях, слегка залезая ему на голову. В результате всего этого ипохондрик невыносимо страдает.

Я решительно протестую против прижимания ко мне посторонних людей. И я не стесняюсь об этом заявлять. Триста двадцать восемь раз в день я мою руки, решительно отстраняя ими жаждущих контакта. Я железной дланью ставлю в полутора метрах от себя визгливых дамочек и малолетних нахалов. И волей-неволей общественности приходится отъезжать на безопасное расстояние.

И вот захожу я в продуктовый.

Захожу в хорошем настроении, даже посвистываю. Специально встала пораньше, и не зря: другие покупатели пока не наблюдаются. Если не брать в расчёт кассира, можно вообразить, что людей нет. Вообще нет. В принципе. Жизнь бывает невыразимо прекрасна в отдельные мгновения, но они так быстротечны.

Однако нельзя сразу пускаться во все тяжкие. Первым делом извлекаю из сумочки спирт, салфетку и, объединив их, любовно протираю продуктовую тележку. В ответ на это из тёмного угла является пухлый серьёзный охранник и начинает наблюдать меня. Он смотрит долго и вдруг принимается перемещаться в мою сторону. Возле тележки он притормаживает и склоняет голову немного набок.

Пренебрегаю. Охранник явно жаждет моего внимания и не выдерживает. Он открывает рот, чтобы начать общение, но тут я холодно предупреждаю:

- Соблюдайте дистанцию.

Охранник морщится и соблюдает.

- Вы протираете тележку? – сухо спрашивает он.

- Вы очень догадливы, – тоже сухо говорю, не отвлекаясь.

- Гражданка, не превышайте! – предостерегает он.

Не знаю, что ответить. Молчу. Охранник смотрит.

- Чем вы протираете тележку? – опять спрашивает он.

- Спиртом, – коротко отвечаю я, заканчивая с детским сиденьем.

- А вы считаете, это допустимо? – необычно ставит он вопрос.

- Разумеется, – отвечаю я, не вдаваясь в детали. Беру готовую к употреблению тележку и собираюсь катиться с ней по залу.

- Сюда сажают детей! – уничтожающе сообщает он вдогонку.

- Вопиющее нарушение санитарных норм, – говорю я и покидаю охранника.

- У вас технический спирт или водка? – кричит он вслед.

- А зачем вам это знать?!

- Испарения от них! – неуверенно отвечает охранник. Я невольно оглядываюсь. Он стоит, глубоко задумавшись. Потом медленно возвращается в свой угол.

Брожу по магазину и вижу, что народ постепенно подтягивается. Рассредоточивается. Окружает. Катит тележки во все стороны. С детьми, в том числе. Шарахаюсь. Вокруг постепенно становится нестерительно.

Решаю купить специи и ретироваться.

Но у кассы ажиотаж. Очередь всхрапывает и бьёт копытами. Демонстративно набрасываю капюшон и натягиваю маску повыше. Когда, наконец, я подступаю к кассе, вереница ждущих теряется вдали за полками с диетическим питанием. Чувствую себя вконец омикробленной. В довершение всего на пол падают специи «Кавказские травы», и я сквозь маску говорю кассирше:

- Уберите «Кавказские травы». Я не буду брать.

Она очень вдумчиво, с пониманием кивает и тут же пробивает мне их.

Очередь за мной, как назло, дышит. Решаю не пререкаться.

Рассчитываюсь. Надеваю перчатки, беру пакетик двумя пальцами и отхожу от кассы. И что мне с ним прикажете делать? Присоединять его к порядочным чистым продуктам? Это в дни-то эпидемии?

Выбрасываю пакетик в мусорную корзину. Разворачиваюсь и лицезрею перед собой охранника. Он многозначительно поигрывает рацией.

- Что вы делаете? – сухо спрашивает он.

Ясень пень, выбрасываю специи в мусорку.

- Выбрасываю специи в мусорку, – отвечаю я.

- А зачем вы это делаете?

- Они на пол упали.

- И что?

- Они грязные. Микробы на них.

Охранник просвечивает меня подозрительным взглядом.

- Очень странно, – говорит он. – А вы за этот пакет заплатили вообще?

Люди смотрят на нас с любопытством.

- Заплатила, – говорю я. – Очень интересно, как бы это я не заплатила?

- Ну, может, вас кассир не заметила!

- Благодарю за комплимент, – отвечаю. – С моим-то пятьдесят вторым размером. Действительно, нетрудно просочиться.

Охранник не проникается моей благодарностью.

– Покажите чек! – сурово требует он.

Чеки я люблю и берегу. Выуживаю помятый чек. Охранник с готовностью протягивает руку.

- Ещё чего! – говорю. – Вы без перчаток. Смотрите так!

Он слегка конфузится, но строго приказывает:

- Разгладьте его как следует. У него уголок помят!

Разглаживаю, демонстрирую. Охранник щурится, вытягивает голову и начинает шевелить губами. Шевелит долго. Терпеливо жду.

- Ё-моё. Что ж так мелко напечатано! – бурчит он под нос.

- Вы скоро? – громко говорю. – У меня уже руки держать устали.

- Погодите, гражданка. Это вы тут нарушаете, а не я.

- И что же это я нарушаю?

- Бросаете… – рассеянно говорит он, яростно щурясь. – Продукцию бросаете.

- Оплаченную.

- А это ещё неизвестно.

Покупатели не расходятся за моей спиной и от интереса шевелят ушами. Мой охранник прилежно читает чек сверху вниз, потом наоборот, прокашливается и недовольно спрашивает:

- Как это вообще называется?

- Что называется?

- Ну, это… что вы выбросили.

- «Кавказские травы» называется.

- А, кавказские... Понятно. А вот тут у вас ещё сыр адыгейский…

- Эй, вы! Сыр я не выбрасывала! – возмущаюсь.

- Да это я так, к слову. Травы кавказские, сыр адыгейский…

Он хмыкает.

- Ну, нашли?

Он дёргает плечом и небрежным жестом отпускает меня.

- Благодарствую, – говорю и собираюсь отчаливать, но он опять останавливает:

- Вы бы хоть положили на видное место. Сами не хотите – другие возьмут.

- Что возьмут? Это бактериологическое оружие? У нас эпидемия вообще-то.

- А у нас полы моют, – оскорбляется он. – Два раза в день!

Я колеблюсь пару минут. Потом решительно говорю:

- Нет! Не могу я так рисковать чужими жизнями.

И покидаю магазин вместе с накопившейся на кассе толпой. Толпа следует за мной на почтительном расстоянии.

Но настроение всё равно испорчено. На меня дышали, со мной говорили. И почему я вечно попадаю в истории? Ничего необычного ведь не делаю.

Хорошо хоть, адыгейский сыр не упал. А то бы, пожалуй, и в участок забрали.

В своём отечестве

Иван Петрович работал тихим, скромным бухгалтером. Однажды он влюбился и написал стихотворение. Когда его прекрасная дама разбила ему сердце, он написал второе стихотворение и отправил в местную газету. Его стихи вышли через две недели в рубрике «Лирика города Н».

Иван Петрович удивился и написал ещё одно стихотворение. Затем ещё.

Когда он издал свой первый поэтический сборник и, лучась счастьем, дарил его коллегам, те изумлялись, хлопали его по плечу и весело говорили:

- В тихом омуте-то черти водятся! В наших рядах-то гений скрывался, оказывается! Сидел, сидел – и вдруг на тебе! Ну Иван! Ну удивил! Нет, теперь не отвертишься! Ты подпиши, подпиши! Знаешь, чтобы там «желаю тебе, и такой-то, и такого-то числа». Станешь известным – так мы твою книгу продадим, ха-ха! Разбогатеем!

Иван Петрович краснел, смеялся, подписывал книги и разливал по бокалам шампанское, которое все пили очень охотно, с шутками и тостами «За будущую знаменитость!». Его шеф – человек нервный, холостой и деловитый – выпятил губы, пролистал книгу, с интересом посмотрел картинки и сказал:

- Ну что ж, Иван. Похвально, похвально. Молодец. Поднимаешь коллектив на новый культурный уровень. Одобряю.

Одобрение окрылило Ивана Петровича. Он почувствовал неизъяснимую нежность к своим коллегам. Он понял, как жестоко ошибался, считая их чёрствыми и скучными людьми. Он возвращался с работы. Ветер вдохновения нёс его по улицам, и он взмывал, возносился, парил над серой прозой земли. Дома он наскоро перекусил яичницей и всю ночь писал стихи. Он зачёркивал строки и мучительно подбирал рифмы, он штудировал словари синонимов и фразеологизмов, он вдруг вскакивал, хватал томик Есенина и начинал бродить с ним по комнате, бормоча околесицу. Он стал поэтом.

Через полгода он презентовал на работе свою вторую книгу.

К ней прилагались шампанское, конфеты, сыр и канапе с оливками. Вкупе с угощением книга вызвала оживление. Коллеги поздравляли Ивана Петровича, листали книгу, хлопали его по плечу, пили шампанское и ели конфеты. Из вежливости стали говорить на литературные темы и пришли к выводу, что настоящих книг стали писать мало.

- Но будущее отечественной литературы в надёжных руках! – торжественно возгласил главный офисный хохмач и любитель женщин Игорь, многозначительно подмигивая Ивану Петровичу. – На этот счёт мы можем быть спокойны, ребята. Скоро ситуация кардинально поменяется!..

Осунувшийся и сильно похудевший шеф, увидев вторую книгу, мучительно свёл брови и тоскливо сказал:

- Продолжаешь своё благое начинание? Молодец, молодец. И правда, лучше уж стишки, чем связываться с бабами. Эх, Иван, как же я предостерегаю тебя от баб! Сколько крови может выпить глупая баба человеку! Если бы ты только знал… впрочем, ладно. Не хочу тебе голову морочить. А книжку оставь. Я подарю сестре, она стишки любит.

А ещё через неделю увидел Ивана Петровича в коридоре и окликнул его:

- Совсем из головы вылетело! Сестра книжку не читала ещё, а матушка прочла, прочла. Сказала – хорошо пишешь, проникновенно.

Окрылённый словами матушки, Иван Петрович принялся за третий сборник.

Через полгода он торжественно представил его на суд коллег вместе с традиционным шампанским, к которому заказал ещё разносолов из службы доставки.

Его встретили умеренно радушно. Разносолы съели, но неохотно, сетуя на дефицит времени и проблемные фигуры. Книги разрешили временно пристроить в красном уголке, где обычно ставили новогоднюю ёлку. О литературе сказали пару фраз и неловко замолчали. Весельчак Игорь, заглянув в бухгалтерию, обрадовался:

- О, Ванька опять проставляется! Уже третью книжку накропал? Печёшь их прямо, как пирожки! Ну молодец, молодец! А я смотрю, неплохо у вас тут, в бухгалтерии, получают, а? Вон какие банкеты устраиваете!

На Игоря возмущённо зашикали. Особенно всполошилась главный бухгалтер Полина Карповна.

- Ещё чего – неплохо! Да мы тут на свои копейки знаешь как вкалываем! Не то что вы там в своём рекламном отделе! А угощает человек – ну, значит, может себе иногда позволить. Может, он на этот банкет копил полгода, – дипломатично заключила она и выставила Игоря вместе с куском сельди на вилке.

Шеф, весьма порозовевший в последнее время и даже приобретший некий лоск, при виде третьей книжки удивился и немного подумал. Потом снял очки, протёр их платком и, откашлявшись, сдержанно сказал:

- Иван! Ты, конечно, человек хороший. И я весьма рад, что ты, так сказать, нашёл своё призвание. Но я бы тебя всё же попросил больше времени уделять твоим прямым обязанностям. А то вон вчера Полина Карповна на тебя жаловалась. Что-то ты ей напортачил там в расчётах. Ну не жаловалась, допустим, но упомянула вскользь такую деталь. Ты будь аккуратнее, сделай милость. Не витай в этих… как их… эмпиреях в рабочее время. А книжку оставь. Я её матушке подарю, она твои стишки любит.

Четвёртый сборник Иван Петрович принести на работу не решился.

Он презентовал его в кругу друзей-литераторов и даже получил полтора хвалебных отзыва в местной прессе. Посыпались приглашения на встречи и концерты. Бард Крыша-Тягулькин записал на его стихотворение песню. Иван Петрович стал известен в узких кругах. Но на работе рассказать об этом он не смел. Лишь на шестнадцатый день после выхода сборника, во вторник, он улучил момент и на обеде небрежно сказал Игорю:

- Кстати! Ты у меня просил фоторюкзак погонять, так я, извини, совсем забыл про это. Четвёртый сборник стихов недавно вышел, встречи, презентации, голова кругом.

И стал напряжённо ждать. Даже опустил ложку.

- Ну-ну, – рассеянно сказал Игорь. – Молодец, молодец. Пишешь, значит.

И принялся вылавливать в своём супе колбасу. Он вылавливал её долго и бессмысленно, морщась, как от зубной боли, а потом поднял глаза и сказал:

- А от меня жена ушла в воскресенье.

Иван Петрович посочувствовал Игорю. Но больше всего он был возмущён тем, что жена ушла от Игоря именно в воскресенье. Могла подождать хотя бы до завтра!

Он не потерял надежду и тем же вечером обмолвился Полине Карповне:

- Извините, пожалуйста. Я обещал вам мамин рецепт заварных пирожных переписать, но в суматохе забыл. Вышел мой четвёртый сборник. Встречи, презентации…

Полина Карповна включила настольную лампу и добродушно сказала:

- Ничего, ничего. Всё пишешь, значит. У меня внук тоже пишет. Вчера на области первое место по стихам занял. Конкурс у них был междушкольный.

Иван Петрович страдальчески улыбнулся и сказал:

- Поздравляю!

Он стойко перенёс разочарование. Он нашёл в себе силы идти дальше. Мозг Ивана Петровича стал лихорадочно работать в новом направлении. Ему посоветовали подать заявку на областной конкурс, и неожиданно для себя Иван Петрович занял второе место. Финал конкурса должен был состояться, как назло, в четверг днём. Иван Петрович написал заявление: «Прошу предоставить день за свой счёт в связи с выходом в финал областного литературного конкурса и необходимостью представлять на нём городскую литературную общественность».

Благодушный шеф, поигрывая новенькой цепочкой от очков, прочитал заявление, вздохнул и сказал:

- Эх, Иван. Всё никак ты не уймёшься.

И подписал заявление. Иван Петрович поехал на финал и получил диплом и подарки от магазина «Страна книг». Его портрет напечатали в газете, его сорокасекундное выступление показали по телевизору. Действительно просвещённые и культурные люди признавали его ценность для общества!

Иван Петрович был оскорблён пренебрежением шефа.

Он думал два дня и две ночи и принял решение оставить бухгалтерию навсегда.

Он решил написать роман, издать его и прославиться.

Он уволился в понедельник.

Через полгода он случайно встретил на улице Игоря. Игорь нёс цветы.

- Ванька! – обрадовался он. На нём была новая куртка и чистые джинсы. – А мы тебя только вчера вспоминали! Вот ведь, думали. Работал себе человек, работал. Писал себе стишки. И вдруг как попала вожжа под хвост. Ты известным-то стал? Роман написал? А я тут, понимаешь ли. Ко мне жена вернулась! Сегодня отмечаем годовщину свадьбы! Хочешь, в гости тебя приглашу? Скажу, что пришёл мой друг – знаменитый писатель! Ты роман-то написал? Его где прочесть-то можно?

Иван Петрович угрюмо слушал его, разглядывая свои потёртые штиблеты, и Игорь как будто немножко расплывался в осеннем тумане, и собирались тучи, и крапал дождь.

- Игорь, понимаешь… – сказал Иван Петрович. – Я хотел спросить. То есть я просто так интересуюсь. В общем… в бухгалтерии сейчас никаких вакансий нет?

Игорь выпучил глаза и радостно заорал, тряся цветами:

- Есть! Есть, Ванька! У нас Маруся в декрет ушла и сказала, что уже выходить на работу не будет, муж не одобряет! Ты что, хочешь опять к нам? В родные пенаты? Так что ж ты молчишь? Ты прямо завтра позвони шефу! Мы же тебя помним, Ванька. Сидел, думаем, писал стишки…

Иван Петрович содрогнулся и слабым голосом сказал:

- Так я завтра позвоню.

И побрёл дальше, погружённый в глубокую задумчивость.

Он дошёл почти до самого дома, как вдруг услышал:

- Пожалуйста, подождите! Одну минутку!

Он машинально оглянулся. К нему подходила незнакомая дамочка в жёлтом пальто, с бурными кудряшками. Она смущённо держалась за сумочку обеими руками и смотрела на него сияющими глазами.

- Иван Петрович, – сказала она высоким звенящим голосом. – Я узнала вас. Я знаю всё! Вы выступали по радио. Весной вы читали стихи на площади под открытым небом, и это было прекрасно. Вы так талантливы! Но у вас бледный вид. Литературная работа изматывает вас.

И она восхищённо сцепила пальцы.

- Вы не откажетесь пообедать у меня? – трепещущим от благоговения голосом спросила она. – Вы почитаете мне свои стихи…

Через неделю Иван Петрович писал Игорю:

«Я был глубоко неправ. Мы оба понимаем, что цифры – не моё призвание. Я должен посвятить себя литературе, и никакие удары судьбы не заставят меня сойти с этого пути. У меня есть поклонники. У меня есть ценители. Мне предстоит большая работа. Бухгалтерия только мешала бы мне. Приходи с женой на мой творческий вечер».

Игорь на это ответил:

«Эх, Ванька. Сбила тебя эта литература с панталыку. Ну привет! Извини, прийти не сможем. Будем с друзьями баньку топить».

Иван Петрович прочёл ответ с улыбкой жалости. Потом снисходительно пожал плечами, погладил кошку, спящую на стуле, и пошёл пить приготовленный для него кофе.

Новенькие

В восьмом классе «Дельта» появилась новенькая.

Самая обыкновенная: среднего роста, курносая. Не худая, не толстая. Волосы русые, глаза стандартные синие. Скукота.

Зато снарядили её в школу как положено: имелись у неё сенсорные тетради, очки для интерактивных уроков с погружением, браслетик для подключения к виртуально-объёмной сети «Город 0.5» (впрочем, на уроках сетью пользоваться запрещалось) и технощенок Черныш (во время занятий он смирно сидел под хозяйкиным столом, заряжался). Новенькая любила адаптивные броши с кулонами, менявшие расцветку в зависимости от освещения. Вообще одевалась модно. А вот модные линзы не носила. От физкультуры освобождалась по состоянию здоровья. Родители её, по слухам, были светилами, приглашёнными работать в Институт Будущего. Об Институте школьники мало что знали – режимное как-никак учреждение. Решались там какие-то масштабные задачи, разрабатывались проекты. Новенькая на вопросы о родителях отвечала уклончиво. Была вежлива, но не болтлива. Держалась особняком. Себе на уме.

Всё это раздражало.

К счастью, хоть звали её старомодно – Алиса. Алиса-крыса. Первые красавицы класса Мариулла Вишневская и Фортуната Дежина крыс видели только в детстве на картинках, но усвоили, что животные это неприятные – хорошо хоть, их как вид истребили давно. Стали подружки потихоньку звать за глаза Алису крысой, но облегчения это не приносило. Принялись вкрадчиво расспрашивать, отчего она не умеет плавать и почему ей, единственной из всех, запрещено бегать. Та скромно отвечала: сердечное, наследственное. А линзы не носит, поскольку глаза чувствительные. Брала альбом и уходила в тропический уголок рисовать орхидеи и геликонии, а рисовала она не хуже преподавателей. Беда просто!

Мариолла и Фортуната даже толкали её пару раз, случайно. И дважды проливали кофе на блузку, явно домашним роботом глаженную. Та только посмотрит внимательно. Блузку суперсалфеткой молча протрёт, а скандал не поднимает. Вдруг стало известно, что в новенькую тайно влюбился будущий наноинженер, отличник Андроник. И хоть он был веснушчатым и с оттопыренными ушами, первые красавицы возмутились. И принялись плести интриги. Высмеивать новенькую по углам. Одноклассники к этому относились, в целом, снисходительно: Алиса ни с кем не дружила, и заступиться за неё было некому. Андроник убоялся коллектива, и неокрепшие чувства его угасли.

И вдруг новое событие всполошило класс «Дельта»: в него пришёл Алекс.

У Алекса была густая рыжая шевелюра. От неё все девчонки сразу попадали. А глаза тоже оказались обычные, синие, но ему-то простительно. Алекс моментально вывел школьную команду в городское первенство по волейболу, а ещё он играл на терменвоксе. А на переменах он уходил в школьный сад и разговаривал по межсвязи – по слухам, с приятелем из Лунной академии ландшафтного дизайна. Мариулла и Фортуната за ним по тропинкам крались и подслушивали. Мариулла даже ногу растянула, через гортензию перепрыгивая. Но хуже всего было, что в саду и Алиса любила на перерывах рисовать. Дошло до того, что Алекс, наговорившись по межсвязи, однажды спросил у неё, какой урок следующий по расписанию. Неслыханно!

Требовались срочные меры. Но Мариулла дома ногу лечила – а, поскольку коварные планы строила обычно она, Фортуната пребывала в растерянности. Думала она, думала – и придумала украсть Черныша. А потом запиской известить об условиях: к Алексу на лазерный выстрел не приближаться и в саду рисовать пореже. Тогда щенок вернётся в лучшем виде. И даже с заряженными батарейками.

Черныш всегда возле хозяйки вьётся. Алиса в сад – и он за ней. Алиса идёт по тропинке, альбом локтем прижимая, а Алекс ей со своей скамейки кивает. Тут щенок, как назло, остановился на бабочку тявкнуть. Фортуна, вся красная от злости, высунулась из кустов и схватила его поскорей. Тот залаял, стал вертеться. Алиса оглянулась – и вдруг, альбом отшвырнув, оттолкнулась от земли, взмыла в воздух ракетой. Миг – и уже перед Фортунатой стоит. Та от страха попятилась даже.

А Алиса спохватилась. Побледнела. Но что сделано, того не воротишь. Помялась она и наклонила голову, вытащила что-то из глаз. Фортуната глянула: синие линзы! А настоящие глаза у Алисы оказались фиолетовые. С полосатыми зрачками.

- Ты извини меня, – сказала Алиса. – Я не хотела тебя пугать. Зачем ты Черныша ловила?

Фортуната смотрит на неё и только заикается.

Алиса вздохнула, свистнула щенку и пошла прочь. А на середине дорожки её уже ждал Алекс. Он брошенный альбом подобрал и протянул ей. Засмотрелись они друг на друга.

А потом одновременно подпрыгнули – и взлетели, как птицы. Перекувыркнулись играючи в воздухе – раз, другой, третий. Вся школа на них таращилась. Когда они приземлились, наконец, робко стали подбираться к ним младшеклассники с разинутыми ртами. И тут-то оказалось, что у Алекса глаза тоже фиолетовые. Фиолетовее не бывает.

- Вы роботы? – почтительно спросил какой-то малыш.

- Мы – новые люди, – ответил Алекс и взял Алису за руку.

И та улыбнулась – впервые.

Брат

- Обстоятельства, брат, бывают разные, – вздохнул Василий и понюхал разодеколоненный платок.

Арсений внимательно слушал. Официант, пролетая мимо, оглянулся на них: близнецы! Но, если подумать, что за невидаль.

- Всё быстротечно… – глубокомысленно ронял Василий. – Мир – сложная штука, брат. Учись, пока… кхм… одним словом, сегодня я не смогу быть дома. Ты выручишь меня? Пойми, всё ради Риты. Она не должна волноваться. Если бы не её слабые нервы, я, конечно…

- Я понимаю, – задумчиво ответил Арсений.

- Ты… я тебе… спасибо, брат! – прочувствованно сказал Василий. – Я всегда… сочтёмся… приходи часов в семь, ключ я дам. Я в это время обычно и возвращаюсь. Про работу скажешь общими словами, то да сё… Зато Ритка готовит что надо! Она и пироги, и котлеты! Только чур – отговоришься, что голова болит, поэтому ляжешь на диване… а завтра в восемь как бы на работу… а с работы уж я. Ну, замётано! Эх, братишка!

Он стиснул Арсения в объятиях и, вытирая слёзы, попросил счёт. Через три квартала от ресторана, в уютной сиреневой квартирке его уже ждали.

На другой вечер за ужином жена долго наблюдала за ним – аж уши запылали, – а потом удовлетворённо заметила:

- Ну вот, сегодня другое дело.

- В смысле? – не понял Василий и обеспокоенно кашлянул.

- Да ты вчера вёл себя как шёлковый. Тихий такой, скромный. Даже за еду «спасибо» сказал. Сегодня уже, вижу, в своей тарелке. Чавкаешь, хлюпаешь. На себя стал похож. На работе, что ли, вчера отругали?

- Я… я не понимаю, - забормотал Василий. – Я, конечно же, благодарен тебе… за всё. Думаешь, я без чавканья пяти минут не могу прожить? И «спасибо» я тоже говорю…

- Ну да, конечно, – прыснула жена. – Вчера впервые за семь лет услышала. И всё-то изысканно так изъяснялся: «Не могла бы ты» да «Не хотела бы ты»…

Через два дня в ресторане Василий терпеливо объяснял:

- Будь проще, брат. Не говори так вычурно, будто ты Жуковский какой-нибудь. И да, пожалуйста, когда будешь есть суп, чавкай иногда…

- Зачем? – удивился Арсений.

- Привычка у меня такая. Да, не особо положительная. Но никто не идеален!

Василий приосанился, но тут же виновато сник.

- Я к тому, что сегодня опять… ты уж выручи ещё разок. Сочтёмся, обязательно! И всё-таки чавкай иногда. И не забудь, скажи, что устал и ляжешь на диване. А я… я для тебя… что угодно! Братишка!

Арсений послушно чавкал и стал выражаться привычнее для Ритиного слуха. Перестал говорить «Не могла бы ты?», а говорил просто – «Подай галстук!» Бдительность была усыплена, и Василий стал навещать сиреневую квартирку чаще. Он ехал туда со спокойной душой, зная, что может целиком положиться на Арсения. Но вскоре Рита обнаружила, что муж разлюбил пиво и пьёт исключительно одну минералку.

- Вась, тебя вчера тошнило, что ли? – спрашивала она. – Какая минералка, прости Господи? Ты же сроду её не любил, а вчера три бутыли одним духом!..

Василий объяснял удручённому Арсению:

- Ничего не поделаешь… надо. Ты постепенно распробуешь. Тебе этот вкус даже понравится. Хоть глоточек, но делай, через силу. Иначе Рита заподозрит… а у неё такие слабые нервы…

Арсений и правда постепенно распробовал. И даже пристрастился. Пристрастился так, что всё сложнее было Василию скрываться в сиреневой обители – жена стала жаловаться, что ведёт он себя после работы как последняя скотина – глотает молча пиво, а ей лишнего слова не скажет. Василий пытался образумить Арсения, вернуть его к свету, но тот лишь дёргал плечом, а один раз даже заявил строптиво:

- Ты мне не хозяин!

Грустный Василий стал чаще оставаться дома. И даже чавкать перестал от душевных страданий. А Арсений тем временем зажил на полную катушку. По слухам, стал водить домой компании и на рассвете пускать во дворе фейерверки. На звонки он перестал отвечать. Соседка под прикрытием сообщила: нанял рабочих и сменил замок.

А потом воскресным утром в дверь Василия позвонили.

Открыла по случайности жена. На пороге стояла дама в роговых очках. Она держала за рукав Арсения. Рита громко вскрикнула. Арсений стоял смирно и лишь иногда пытался высвободить рукав, но дама держала крепко.

- Позвольте Василия Мироновича, – недобрым голосом сказала она. – А, вот и он. Фирма подаёт в суд за моральное разложение нашей новейшей разработки. Вы год назад подписали договор на создание своего клона?

- Подписал… – прошептал бледный Василий.

- Фирма изымает разработку и договор аннулирует. Стыдно, гражданин!

- Но я… – пытался возражать Василий. – Я ему предоставил квартиру в распоряжение... деньги давал… он не нуждался…

- А кто пытался споить разработку? Кто подговаривал жену обманывать? Соседи жалуются. Расторгаем, однозначно расторгаем договор! – кипела дама.

Рита повернулась к мужу.

- Вот, значит, как? – сказала она.

Но не это услышать оказалось больнее всего. Василий смотрел на Арсения.

- Прости меня, брат, – прошептал он. – Я не хотел...

Арсений отвёл глаза. Василий дрогнувшим голосом спросил даму:

- Вы… о нём позаботитесь?

- Уже не ваше дело. Документы пришлём, – отрезала та и увела Арсения.

Жена аккуратно закрыла за ними дверь и ласково сказала:

- Поговорим?