Специалист по этике

Глава 1

Специалист по этике

Золотое правило этики — в том, что нет золотого правила… То, что нет золотого правила, — тоже правило, только не золотое, а железное.

Гилберт Кит Честертон

Иван Григорьевич читал лекции и вел семинары по этике в одном из столичных университетов. Тем, кто его знал, могло бы показаться странным, что такой человек занялся столь необычным для него делом – преподаванием болтологических наук. Но в наше странное время, что в этом, в сущности, необычного? Вот, например, большинство известных Ивану Григорьевичу священников, а знал он их немало, были бывшими военными или, как бы поаккуратнее выразиться, принадлежали, фигурально выражаясь, отдельному корпусу жандармов, кои, как известно, бывшими не бывают… Теперь отцы-командиры и бойцы невидимого фронта дружно читали одинаковые проповеди, учили жить по уставу, велели всем любить друг дружку, но обходиться при этом без извращений, единообразно толковали Священное Писание, не уклоняясь от генеральной линии, давали прихожанам советы разной степени ненужности, короче говоря, окормляли свою паству и сами при этом сытно окормлялись, Словом, работали со словом. Даже так: со Словом, ибо Слово есть Бог! Чины же, как правило, у всех были на удивление похожи: полковники или подполковники, А Иван Григорьевич чином не вышел, и поэтому церковная карьера ему уже не светила, и оставалась ему только бедная, как церковная крыса, светская этика, а также эстетика и прочая чепуха в нашей светской стране, где церковь по закону строго-настрого отделена от государства, а школа – от церкви. Один его знакомый – принципиально не религиозный подполковник из Михайловской артиллерийской академии – читал студентам курс антропологии. Нет, не тот подполковник, который обычно заваривал чай Ивану Григорьевичу на службе, а другой. В том же, что боевой офицер-артиллерист преподает студентам университета науку о Человеке, было по-своему выдающееся достижение молодого демократического Российского государства, кое, несомненно, порадовало бы покойного Государя Николая Павловича. Поэтому и Иван Григорьевич счел себя в моральном праве не только словесно рассуждать, но и, так сказать, явить молодому поколению в своем лице живой пример благотворности и торжества наук этики и эстетики.

В тот день он, как всегда, вещал, об этических концепциях, кто из философов что сказал, и кто на ком стоял. Порядок и дисциплина у него на занятиях всегда были образцовыми. Вот и на этот раз тоже: на занятиях никто из слушателей не спал, не шумел, не переговаривался. Все, как один, студенты внимательно скосили глаза на свои деликатно укрытые от преподавательских глаз телефоны и смартфоны.

Иван Григорьевич решил несколько оживить учебный процесс и провести семинар в игровой форме. Пусть аудитория разделится на две команды: первая критикует, вторая защищает этическую концепцию. Тема была – «Расширенная этика». Это про то, что все-все-все живые твари имеют почти равные права, и никому-никому-никому нельзя причинять вред, Обсуждение пошло на удивление живо: тема всколыхнула аудиторию. Первая команда играла в меньшинстве. В ней в качестве активных игроков оказалось несколько парней спортивного вида, к которым примкнула массовка из неспособных отказаться от мяса. Во вторую команду записались девушки-веганки, девушки, помогающие бродячим животным, один верующий, парочка пацифистов, трое адептов странных вероучений, несколько верящих в инопланетян, и еще один юноша бледный со взором горящим. Иван Григорьевич сперва направлял дискуссию, потом процесс пошел. Сами, все сами! Семинар до того захватил участников, что даже на перерыв, чтобы проветрить аудиторию, Ивану Григорьевичу пришлось изгонять студентов со словами:

– Девочки, девочки, всем молиться!

После перерыва студенты самостоятельно продолжали горячо спорить, кто из живых существ имеет больше прав и почему, а Иван Григорьевич тем временем погрузился в приятные размышления, мысленно жмурясь от удовольствия.

Славная вещь, эта этика! Скоро он получит почасовое жалование от университета за свои лекции и семинары. К Пасхе должны выдать наградные на службе. За заседания в ученом совете ему тоже кое-что полагалось. Еще вот-вот должен отблагодарить один уважаемый человек за неоценимую помощь в написании диссертации. Помощью было, собственно, самое написание. Неоценимая помощь оценивалась определенной, заранее оговоренной, суммой. А на подходе еще один уважаемый человек… Далее, экспертные заключения, отзывы... Общая набегающая сумма не могла не порадовать. Можно будет поехать в Ниццу… Нет, пожалуй, этим летом лучше в Баден. А в Ниццу надо зимой, на Рождество, когда там опустеет ужасное шестиполосное шоссе, а морской берег очистится от груды наваленных, словно на Бородинском поле, человечьих тел, и можно будет посреди зимы гулять в зеленых мандариновых рощах, обнимать древние оливы, видевшие греков, римлян и галлов, декламировать стихи Брассенса о блаженном Улиссе… Или совершать утренние пробежки вдоль набережной Англез, улыбаясь (причем взаимно!) пробегающим юным спортсменкам в наушниках, раскланиваясь с одними и теми же пожилыми господами, решившими подышать утренним бризом перед своей ежедневной игрой в шары... А потом нырнуть в ледяное обжигающее море, проплыть и вынырнуть на каменистый берег, являя собой торжество, так сказать, истинно русского духа перед развращенной декадентствующей Европой... В Монте-Карло он не поедет, нет, проклятое жалование не позволит! А вот в Бадене он непременно сходит в казино, нельзя не сходить, оказать дань, так сказать, Достоевскому, Тургеневу, всей нашей словесности, культурному наследию, так сказать… Но опять-таки нужны деньги! Жалование на службе позволяет жить, но скромно, весьма скромно! Да и кто в наше время живет на жалование? Чиновники все воруют. А Иван Григорьевич не ворует, он не чиновник, и живет только честным трудом. Акции, приобретенные в смутное время, превратились в прах и истаяли, аки дым. Лесопилка в Костромской губернии, приобретенная на паях с товарищами, разорилась. Загородное имение приносило одни убытки. Военной пенсии он не выслужил. Даже приличную летную пенсию, на которую, в общем-то, по совести, он имел полное право, он не смог получить, потому что в смутное время терялись и неправильно оформлялись необходимые бумаги. Всю жизнь только трудом, все только трудом, непрерывным, неустанным трудом…

В конце занятия студенты поинтересовались его мнением. Он занял отстраненную позицию, заявив, что его дело – донести до них достижения человеческой мысли по вопросу и тем разбудить в них интерес для самостоятельных поисков. Озвучивать свое искренне мнение, что все эти концепции – реникса, не стоящая не только поисков, но и ломаного гроша, он постеснялся, и когда студенты стали настаивать, ему пришлось, сославшись на недосуг, пообещать поделиться мнением как-нибудь потом, не сегодня, лучше, на следующем занятии.

Иван Григорьевич вернулся домой поздно, домашние уже отужинали без него. Старшие дети отсутствовали по своим молодым делам, младшие дети шумно играли в детской. Супруга, обидевшаяся за позднее его возвращение, накрыла ужин в столовой и удалилась в будуар. Он перекрестил и поцеловал на ночь детей, пожелал спокойной ночи супруге, принял душ и решил перед ужином посвятить некоторое время, так сказать, духовному и физическому самоусовершенствованию. С этой благородной целью он проделал самое сложное, по мнению адептов йоги, упражнение, а именно, шавасану. Прямо как был – в любимом малиновом бархатном халате с кистями – он распластался на ковре в своем кабинете, закрыл глаза, расслабился и отпустил свои мысли в свободное плавание.

Глубочайшее умиротворение охватило его. Как хорошо! Боже, как хорошо! Свобода, легкость, возвышенное парение, так сказать! Если бы все вокруг ощутили это, то никому не пришло бы в голову делать что-то дурное, никто никогда никому не причинял бы в этом мире вреда! И возлег бы лев с агнцем, и настала бы всеобщая, расширенная, так сказать, до мирового масштаба этика!

«И я так бы и жил, некого не задевая, никому не мешая, в парении, словно свободная чайка над безбрежной морской синью. Я чайка!» Ему почудился плеск морской волны и крики других чаек. Похоже, чайки кормились. Он, будучи чайкой, взлетел к ярко-голубому безоблачному небу, затем заложил крутой вираж и прошелся низко-низко над морем, наблюдая здесь и там под чуть взволнованной водной гладью тускло проблескивающие отметки рыбьих спин. Неожиданно для самого себя он вдруг хищно спикировал на одну из рыб и.... выпал из нирваны с чувством неутоленного голода.

Ни мало, однако, не расстроившись от этого происшествия, Иван Григорьевич плавно поднялся на ноги, поправил на себе халат и направился в столовую.

На столе, помимо приготовленного для него прибора, стояли саксонская супница с наваристым украинским борщом, большое блюдо со свининой по-нюрнбергски, синяя миска разноцветного свежего салата из разнообразных овощей с его любимой ранней редиской, не заправленного, ибо салат он всегда заправлял только сам, для чего сметана по обыкновению находилась в отдельном соуснике, не магазинная, конечно, сметана, а та, свежайшая, которую по утрам к их дому доставляет молочница, затем судок с запечённым картофелем и хлебница с нарезанным кельнским ржаным зерновым хлебом.

Иван Григорьевич, взглянув на это великолепие, потрогал подбородок, вернулся к себе и сменил халат с кистями на тельняшку. Снова в столовой он с предвкушаемым удовольствием обозрел стол, едва удерживаясь, чтобы не бросится сразу в бой, но поразмыслив, сперва открыл морозильник и достал оттуда толстый – вершка в четыре – шмат кубанского сала. Отрезав себе несколько тончайших розовых морозных ломтиков, он извлек из шкафа свою фамильную стопку толстого зеленого стекла и плеснул в нее сорок грамм армянского семизвездочного коньяку.

«Ну, in nomine spiritus sancti amen», – произнес он свое обычное заклинание, опрокинул в себя стопку, ощутил разливающееся изнутри по телу тепло и стал вдумчиво, не торопясь, поглощать розовые, тающие во рту, ломтики, один за другим, чередуя их с кусочками чуть кисловатого кельнского хлеба. Не нирвана, конечно, но тоже, своего рода, блаженство. Парадиз, так сказать.

«А ведь ради твоего нынешнего блаженства пришлось убить свинку, маленькую невинную свинку, которая никому не сделала зла!», – эта внезапная странная посторонняя мысль, хотя и не вывела его из блаженства, но напомнила об обязательстве составить собственное мнение и довести до своих студентов.

«Ну, свинка, допустим, совсем не маленькая, судя по толщине подкожного сала! Насколько невинная, тоже еще неизвестно... И потом, не ради же забавы, а для...»

Иван Григорьевич на охоте никогда не убивал животных ради забавы. Чтобы съесть, это понятно. И даже после каждой рыбалки он всегда мучился, своими руками чистил всю пойманную рыбу, включая рыбную мелочь, вызывая насмешки окружающих, возился с вонючими рыбьими головами и кишками, разделывал и готовил, и непременно все приготовленное съедал. Не из жадности, конечно, а… ну да, из чисто этических соображений, подтвердить, что убивал не ради забавы.

Он не смог сформулировать обоснование своему праву есть, допустим, свинину, хотя в глубине души чувствовал, что прав, что свиней разводят ради еды, что это их, так сказать, предназначение.... Да, предназначение, стесняться тут нечего, их миссия, так сказать, служить Человеку. Ибо все должны служить! Он вот, например, служит и ничего...

Но с другой стороны, уж больно разный получался у них характер службы. Хотя есть и сходство, как посмотреть... Он припомнил, как на сегодняшнем семинаре, девушки вели пропаганду вегетарианства. Как же можно есть меньших братьев?

Он открыл крышку супницы и налил себе в тарелку кроваво-красного борща, в котором плавали куски мяса. Иван Григорьевич поскорее густо побелил кровавость борща сметаной. Ел он вдумчиво.

Вот и корова отдала ему на ужин свое мясо... Боже, как вкусно! Неужели и от этого нужно отказаться? Индусы, вон, отказались – и ничего! Худые, правда, как кощеи, и дохнут, бывает, как мухи, от голода, зато высокая духовность у них! Вот пишут в прессе, дельфинов они объявили на днях разумной расой. Хорошо дельфинам, у них мясо невкусное, говорят, рыбой отдает, ну и пусть себе плавают!

Настала очередь волшебной нюрнбергской свинины в пивном соусе. А ведь это была уже другая свинья, мясо почти постное, на этой никогда не было четырех вершков сала. И тоже божественно вкусно! Выходило, что ради одного сегодняшнего ужина, лишилось жизни маленькое стадо крупных теплокровных животных, его меньших братьев. Или старших? Ладно, все равно, близких родственников. А хоть бы и дальних! А как же без этого?!

От энергических движений едока соус все-таки накапал на тельняшку, и Иван Григорьевич в душе порадовался своей прозорливости.

Неужели это возможно, питаться одними растениями? Иван Григорьевич вдруг вспомнил про салат и густо заправил его сметаной, долго перемешивая ложкой снизу-вверх, снизу-вверх.... Затем он положил порцию салата к себе на тарелку и стал есть его пока без мяса, чтобы представить, ощутить, так сказать, вкус вегетарианства.

Очень даже вкусно! Очень! Хотя... Во-первых, это не совсем вегетарианство – со сметаной-то. А во-вторых, что на это скажут растения, тоже вполне себе живые божьи твари? Этично ли это, так сказать, в расширительном смысле? Теоретически?

Положив в рот кусочек кельнского хлеба, он ощутил во рту вкус и твердость немолотого зерна. Зерно! Зерна – это дети растений! Он ест их детей! Вот что на это скажут растения и проклянут его! Нет, пожалуй, не стоит так расширять этику. Все хорошо в меру, даже этика. Особенно этика! Теоретически, конечно, можно создать генно-модифицированных существ и ими питаться. Но тогда снова набегут сторонники расширения этики и тут же распространят все права и на искусственно созданных существ. И потом, наше творение подобно нашим детям, и мы вместо старших родственников начнем пожирать своих детей? Неужели это этичнее?

Получается, ничего есть нельзя? Ладно, допустим, мы научимся питаться от солнца. Станем ли мы этичнее? Нам понадобится место под солнцем, мы будем бороться за него с другими тварями, с нынешними растениями, например, оттирая их плечом и причиняя им вред одним фактом своего существования.

А что если все разом перестанут бороться за место под солнцем? Все вдруг! По щучьему велению, по Божиему хотению? Будут жить себе тихо и мирно, пока солнце не погаснет. И пошевелишься – нанесешь вред другим. Не шевелись! Замри! Вот она, расширенная этика в действии!

Тут он вспомнил еще про инопланетян. Как же, надо и на них распространить принятую концепцию. А еще скоро создадут клонов. И на них тоже распространить! И на микробов! И на персонажей фильмов, книг, на героев компьютерного моделирования. Ад инфинитум, так сказать, причем, во всех смыслах...

Ему стало обидно: он – специалист по этике – не мог решить вдруг ставший важным вопрос! Но студентам надо же что-то сказать, что-то умное, правильное. И не с кем посоветоваться, нет вокруг других специалистов по этике, кроме него!

Иван Григорьевич закончил ужин, убрал за собой посуду, вытер стол, вскипятил чайник и заварил чай.

В квартиру позвонили. Кого еще принесла нелегкая в полуночный час?

Иван Григорьевич прошел в прихожую и открыл дверь. На пороге стоял темноволосый бородатый мужчина среднего роста в драповом пальто и в высоких черных яловых сапогах.

– Прошу простить за поздний визит. Господин Васенков, если не ошибаюсь?

– Да, это я. Вы кто и по какому делу?

– Видите ли, меня уведомили, что у вас возникли некие проблемы, и вам требуется специалист по этике. Я именно такой специалист. Позвольте войти?

– Прошу.

Гость вошел в просторную прихожую, повесил на вешалку пальто, оставшись в черном костюме без галстука. Вместо рубашки на нем была украинская вышиванка, брюки заправлены в сапоги на манер галифе.

– Прошу ко мне в кабинет.

Гость, как был в сапогах, так и прошел в кабинет. Иван Григорьевич мысленно поморщился при мысли о ковре, но счел для себя неделикатным просить гостя переобуться. В кабинете он указал гостю на кресло у стола напротив своего:

– Прошу, располагайтесь.

– Благодарю. Позвольте представиться. Я граф Толстой. В некотором смысле, ваш коллега.

– Дмитрий Андреевич?

– Нет, – с видимым неудовольствием протянул гость, – к моему большому сожалению, я не тот Толстой, не министр внутренних дел. Я всего лишь литератор.

– Отчего же, к сожалению? Литератор, тоже, по-своему, достойная профессия, не менее достойная, чем министр МВД. Я прошу у вас прощения за свою ошибку, Ваше сиятельство.

– Для вас – Лев Николаевич.

– Очень приятно, Лев Николаевич! Давайте без чинов. Я для вас тоже просто Иван Григорьевич!

– Очень приятно, Иван Григорьевич! Я вам благодарен уже за то, что вы не перепутали меня с этим мерзавцем Толстым, который депутат Государственной Думы. Этот мой однофамилец, изобретая ответ на американские санкции, на днях публично так унизил всех подданных Империи! А ведь, только вообразите, у них в Думе есть комиссия по этике! Как если бы волки у себя в стае учредили комиссию по милосердию! Теперь понятие этики будут ассоциировать с тем Толстым! Представляете, каково это мне, Толстому, общепризнанному авторитету в области этики и специалисту с мировым именем?

– Полностью разделяю ваше возмущение, Лев Николаевич! Итак... – Скажите, Иван Григорьевич, я припомнил вашу визитку... Это не вы ли тогда вели громкое дело о банде отравителей?

– Нет, я лишь посильно содействовал их задержанию. Но я ценю вашу осведомленность.

– Вы, ради Бога, простите, Иван Григорьевич, что наношу вам визит в столь поздний час. Но в приемные часы, дома вы не бываете, а являться к вам на службу мне...

– Я вас понимаю, Лев Николаевич. Действительно, ко мне на службу вам являться не стоит. Давайте к делу.

– Я могу дать вам консультации по этике. Как общепризнанный авторитет и специалист с мировым именем.

– Вы хотите сказать, Лев Николаевич, что хотите преподать мне урок? Или просто желали поговорить с коллегой?

– Вы меня не так поняли, Иван Григорьевич! Я ни в коем случае не хотел вас обидеть или же поставить под сомнение ваши профессиональные компетенции. Однако, и простым разговором мне не хотелось бы ограничиться. Видите ли, я даю платные консультации. Да, платные, и не стыжусь этого, и считаю, что имею на это полное право как общепризнанный авторитет и специалист с мировым именем.

При этих словах, прозвучавших уже третий раз, Иван Григорьевич поморщился, а гость продолжал:

– Вы давеча спросили меня, почему я жалею, что я литератор, а не министр МВД? Да потому что жалованье и наградные министра внутренних дел значительно превосходят доходы литератора. Меня назвали зеркалом русской революции. Революция оставила меня в зазеркалье. Имения и капитал пошли прахом. А авторские? Их всегда платили плохо, а теперь, видите ли, спустя некоторое время после смерти автора их можно и вовсе не платить на законном основании. Я лишился всех прежних источников дохода и вынужден жить только литературной поденщиной. Ну еще подрабатываю консультациями по вопросам этики. Как общепризнанный авторитет и специалист с мировым именем.

Снова поморщившись, Иван Григорьевич вспомнил про заваренный чай и предложил:

– Лев Николаевич, не желаете ли выпить со мной чаю? Самовар горячий.

– Охотно, благодарю.

Иван Григорьевич проводил гостя в столовую, достал из кухонного шкафа два стакана с подстаканниками и налил очень крепкого чаю. Выставил на стол блюдо с баранками. Гость тем временем внимательно рассматривал свой прибор:

– Блаженной памяти Сергея Юльевича подстаканник?

– Да, антикварная вещь, приобрел по случаю.

– Вот повезло этому подлецу! Он же с продажи каждого такого подстаканника ухитрился получать по рублю. Представляете? А в итоге отгрохал себе дом, знаете, у Мальцевского рынка? – в голосе гостя звучали нотки зависти.

– Вам ли Лев Николаевич, завидовать состоянию графа Витте? И у вас были отличные имения, капиталы, гонорары...

Гость помолчал немного, помешивая чай, вынул из стакана серебряную ложечку и мечтательно заговорил:

– Вы знаете сколько мне раньше платили за лист? Пятьсот рублей! И это вам не нынешние рубли, это были полновесные российские серебряные рубли! Два с полтиной за строчку! Если бы вы только видели, как корчился от зависти Достоевский! Ему платили в лучшем случае двести рублей за лист. Да и двухсот рублей за его писанину, я считаю, слишком много. Сейчас мне платят полторы тысячи рублей за лист. Но вы сравните те рубли и эти! Это же поденщина! Есть еще, так называемые поэты! Эти не пашут, а пляшут возле сохи. Им платят за строчку. Так подлецы чего удумали: пишут по одному слову на строчке. Вообразите, называют этот бесчестный прием «лесенкой»!

Гость вонзил зубы в баранку, словно это она была поэтом, и продолжил:

– В прежнее время умели ценить Слово. Покойный Государь подарил Николаю Васильевичу Гоголю из собственных средств десять тысяч рублей серебром за один лишь первый том «Мертвых душ». Сколько это будет по нынешнему курсу, миллионов пять или больше?

– Гораздо больше! Я полагаю, что этот случай красноречиво свидетельствует о литературном вкусе покойного Государя. Однако, я тоже, со своей стороны, охотно подарил бы Николаю Васильевичу десять тысяч рублей, правда, нынешних. Но мне уже, право, как-то неприлично состязаться с Государем!

– За что? – удивился гость.

– За удовольствие, доставленное мне при чтении «Мертвых душ».

– А мне наш Государь ничего не подарил! А вы не хотите ли подарить мне некоторую сумму за удовольствие от чтения моих произведений?

– Нет, Лев Николаевич, – твердо сказал хозяин. – Я не большой поклонник вашего литературного творчества и считаю, что вы свои гонорары уже получили. Я тоже пишу. И наш Государь мне так же ничего не подарил. Я не считаю себя вправе только на этом основании выпрашивать себе подарки.

Гость встрепенулся было, но потом сник.

– Да, понимаю, вкусы... Мне остается лишь литературная поденщина. И консультации по этике. Как специалиста с мировым именем.

– Ну отчего же, Лев Николаевич, непременно поденщина? Вы образованный человек. Выглядите вы совершенно здоровым и полным сил, лет на сорок, не больше...

Гость довольно приосанился и потянулся за новой баранкой.

– Да, я не огорчаю свой организм табаком и вином, живу в согласии с собой, сочетаю умственный труд с разумной долей физического...

– К тому же вы имеете чин поручика артиллерии. Знаете, так сказать, бином Ньютона. Смею вам заметить, что у вас на удивление востребованная профессия в наше время!

– И на какое место, по-вашему, я могу рассчитывать с моим чином поручика? На должность командира взвода? Старшего офицера батареи? Выше мне ничего не предложат, уж поверьте!

– Возможно, не сразу, – согласился Иван Григорьевич. – Но можете устроиться инструктором, скажем, в Новороссии. Или где-нибудь поближе к Святой Земле. Наградные там, говорят, весьма, велики. И рост потом быстрый. Подумайте.

– Чтобы стать там калекой или упокоится уже навеки? Merci bien.

Гость лениво отхлебнул чаю и, словно вспомнив, добавил:

– Да! Чуть не забыл главное: это же противоречит моим убеждениям! Поступление в военную службу поставит крест на мне как на общепризнанном авторитете и специалисте с мировым именем по вопросам этики!

Иван Григорьевич допил свой чай и решительно отставил стакан.

– Лев Николаевич, давайте уже к делу. Право, уже поздно.

Он готов был встать и проводить гостя обратно в кабинет, но тот попросился:

– Если вы не против, давайте продолжим здесь, прямо за чаем, если не возражаете.

Иван Григорьевич хотел было воспротивиться, но вспомнив про ковер, согласился:

– Хорошо, давайте здесь. У меня есть проблема по вашей специальности, и мне нужно обоснованное решение.

Гость снова протянул руку за очередной баранкой.

– Я хотел бы вначале условиться о цене за консультацию. Понимаю, для графа это не очень прилично, торговаться, но, такова жизнь.

– Ваши предложения?

– Оформите меня временно на работу, скажем, на два месяца на жалование, исходя из среднего по вашему департаменту.

– Это исключено! Ваша работа не по профилю нашего департамента.

– А по договору подряда? Как соисполнителя научно-исследовательской работы? Я напишу вам научно-технический отчет.

– Лев Николаевич! Хоть вы и специалист с мировым именем, вы не имеете документов, подтверждающих вашу квалификацию, необходимых для выполнения НИР. Да и какая, к черту, может быть НИР по этике!

– А можно тогда оплатить мою работу из секретных неподотчетных сумм?

– Лев Николаевич! Из секретных неподотчетных сумм оплачивается только агентура! Граф Толстой – общепризнанный авторитет и специалист с мировым именем по вопросам этики – формально становится секретным осведомителем.

– Да вы правы, тысячу раз правы! Но как же нам поступить?

– Лев Николаевич, давайте с вами условимся так. Я хочу попросить у вас консультацию, которая не имеет касательства к моим служебным делам. Соответственно и оплачивать ее я готов из собственных средств.

– Это в значительной степени упростило бы дело, но...

– Что же вас смущает?

– По моему опыту, люди легко организовывают оплату гораздо бОльших сумм из казенных денег, нежели расстаются со своими собственными, даже небольшими деньгами.

– А вы полагаете это этичным?

Гость раздраженно схватил еще баранку:

– Этично, не этично... А что вы мне прикажете делать? Жизнь такова, какова она есть. И мы ей под стать. Вам нужна устная консультация с повременной почасовой оплатой? Минимальное время – полчаса. Час будет уже со скидкой. Почасовой тариф – средний по юридическим консультациям. А если хотите сочинение письменного текста, то две с половиной тысячи рублей за лист. Как вы предпочли бы заплатить: наличными или банковским переводом на карту? Давайте подпишем договор прямо сейчас.

– Лев Николаевич! Давайте обойдемся без формального договора. Мне не нужны ни ваши тексты, ни большие затраты времени. Решите мою проблему прямо сейчас, и я сразу же перевожу на ваш счет сумму, эквивалентную оплате труда высококвалифицированного специалиста по моему ведомству. Мне нужны обоснованные ответы на конкретные вопросы. Это никак не может занять более получаса, а мне, право, пора уже отдыхать.

– Но как же без договора?

– Лев Николаевич, неужели даже два специалиста в области этики неспособны договориться друг с другом без бумажек? Заключим договор в устной форме в строгом соответствии с нормами Гражданского Кодекса.

Гость на некоторое время уставился в дальний левый угол потолка столовой, затем нехотя согласился:

– Ладно, сформулируйте ваши вопросы.

Иван Григорьевич еще раз подумал и сформулировал:

– Вопрос первый. До каких границ должна доходить человеческая этика, а именно: на каких существ она должна распространяться. Под существами я подразумеваю животных, растения, микроорганизмы, иные земные твари, которых я не упомянул, инопланетные существа, не известные нам формы жизни. А также умерших, равно как и не родившихся физических лиц. А также творческие произведения человеческого разума, как то: клонированные организмы, результаты биологического, микробиологического, молекулярного или компьютерного моделирования, персонажи виртуальной реальности, компьютерных игр, фильмов, литературных произведений и аналогичные объекты или субъекты, не упомянутые в вышеприведенном перечне. Вопрос второй. Можно или нельзя с этической точки зрения есть мясо или иные части, а равно и все тела целиком, существ, перечисленных по пункту один, а также дозволять себе иное использование упомянутых частей или же целых существ к собственной пользе.

Гость в задумчивости потянулся за следующей баранкой и попросил себе еще стакан чаю. После минутного молчания, прерываемого только звяканьем ложечки, размешивающей сахар в стакане, он заговорил:

– Начнем со второго вопроса, а от него уже плавно перейдем потом к первому. Ибо поедание или же, как вы изволили выразиться, иное использование тел есть практическое следствие из решения первого вопроса. Иван Григорьевич отметил про себя явное нарушение логики изложения, но пока промолчал.

– Вот я, например, принципиально не ем мяса!

Гость воззрился на хозяина, словно ожидая то ли одобрения, то ли возражения, но ничего дождался и задумчиво вонзил зубы в следующую баранку. Иван Григорьевич ждал продолжения.

– Да, я специалист с мировым именем по вопросам этики, не ем мяса. Этот факт говорит уже сам за себя! А почему? По какой же причине, спросите вы?

Иван Григорьевич молчал.

– А по такой! Я себя гораздо лучше чувствую без мяса!

Иван Григорьевич не выдержал:

– Простите, Лев Николаевич, этот довод не имеет отношения к проблеме этики. Если вам лучше для здоровья безмясная диета, на здоровье! Я же спрашивал о другом.

– Лучшие учителя – Будда, Христос, Магомет – учили человечество быть добрым!

– Господин Толстой, отвечайте по существу!

– Я и говорю, я не могу молчать! Я говорю с миром своими произведениями! В них вы получите ответы на все свои вопросы. Имеющий уши да услышит!

– Господин Толстой, мне стало совершенно очевидным, что вам нечего мне сообщить по существу дела. Полагаю, я вам ничего не должен. За сим, прощайте!

Гость подхватил с блюда последнюю баранку и заявил:

– Вы это все затеяли, только чтобы денег не платить! Жалею, что говорил с вами!

Он с раздражением встал и направился в прихожую. Пока он надевал пальто, Иван Григорьевич остановил его:

– Одну минуту, Ваше сиятельство! Одна к вам личная просьба. Если встретите Николая Васильевича Гоголя, и если он, ну мало ли, нуждается в деньгах, пусть сообщит мне хотя бы номер своего банковского счета.

Гость уже выходил и громко хлопнул дверью. Иван Григорьевич вернулся в столовую и стал убирать со стола. Серебряная ложечка куда-то запропастилась. Коротко звякнул смартфон, поставленный на зарядку. На его экране отобразилась эсэмэска: «ОООО Перевод клиенту Сбербанка по номеру телефона». Иван Григорьевич открыл приложение «Сбербанк», набрал нужную опцию и номер телефона из эсэмэски. Меню предлагало ввести сумму для перечисления «Николаю Васильевичу Г.».

Иван Григорьевич прошел в кабинет, сел в кресло напротив письменного стола, и задумался. Вдруг он сказал себе: «Ай, была – не была, не пойду в Бадене в казино!» И он лихо вбил в графу суммы перевода: десять тысяч рублей. Тут взгляд его упал на украшавшую стол бронзовую копию памятника покойному Государю Николаю Павловичу, что на Исаакиевской площади. Иван Григорьевич смутился, и скромно переправил сумму на три тысячи рублей. Затем прикинул в уме текущий курс евро, тяжело вздохнул и снова переправил сумму: на три тысячи шестьсот рублей...

Вопросы этики по-прежнему каждый раз приходилось решать самому, все самому, на одной интуиции, на эмпирике, без надежной теории и рекомендаций специалистов.

© Copyright: Лейтенант Дегре, 2018