Спаситель

Спаситель

Мямлик спал, растянувшись во всю длину на подоконнике, прогретом яркими лучами уже набравшего силу весеннего солнца, кипятя кинутое заботливой рукой одеялко, густо уеложенное шерстью. Там, за окном, уже сошли снежные покровы, грязевые наслоения, проклюнулась трава, заневестилась черемуха, томно благоухая и червячкясь. Было хорошо, просто прекрасно, великолепно. Не снилось Мямлику ничего такого, темная, сухая и теплая трясина, в которой всегда был один и тот же конец – куриная ножка на косточке. Жареная. Очень уж это дело Мямлик ценил и уважал, хотя нянька ругалась, дескать вредно для его здоровья, чтобы жаренное, да непременно с косточкой. Чего бы она понимала в деликатесах, сама-то ведь жрет, вот и ему вкусно.

Из темных дум, с нагретого подоконника бесцеремонно вырвали его знакомые руки, прижали к горячей, необъятной груди, толком не проснувшегося поволокли в прохладу квартиры, в холод подъезда, воняющего людьми, собаками, недоступной едой и скопившейся за зиму сыростью.

Мямлик взвыл. Вот вечно так. Стоит только расслабиться и нате – сдвиньте. Голосил он не долго, но гнусаво и на одной тошной ноте. Пусть знает нянька, что недоволен он – Мямлик. Чтоб не думала себе о том, что можно его так вот запросто, да с уеложенного одеялка.

Все закончилось быстро. Вот опять тепло, знакомые стены зеленой покраски. Был тут Мямлик несколько раз, соседкина вотчина, они сюда в гости захаживали и куриной ножки ему тут ни разу не подавали. Зато был говяжий язык и тунец. Кушанья, в общем-то, гораздо интересней, но редкая птица в жизни его, отчего Мямлик не привыкал. Да и не было деликатесного на этот раз. Зато был палец.

Палец был мерзкий, с ногтем. Торчал с возвышением из соседкиной ноги, убинтованной толстенной, белой повязкой. Нога на банкетке располагалось и пырился палец над общей картиной примерзопакостнейшим образованием. Гонорился да хохлился полагая, что никто его не видит и не слышит.

Но Мямлик узрел. Все отвратительнейшее нутро пальцевое ощутил, и планы его наблюдал невооруженным взглядом, пока что только торчавшего и готовившегося совершить непоправимое отростка, который вопреки всем возможностям обрел разум и стремился к самоопределению и эмансипации.

Палец быстро понял, что Мямлик ощутил подлые отростковые нарративы, выстраиваемые в проклюнувшейся осознанности, тошнотворно завонял, тем самым честь кошачью унизив. Знал, зараза, на какие точки ударом припечатать и используя принцип невыносимости Мялика выставить злодейским началом.

Мямлик и сам не понял, как зубом в соседкин палец вцепился, утробно заурчав. Та, саморазумеется, взвизгнула, ножонкой тощекостной дернула, возмущениями истекая. Нянька же Мямлика оттащила, запричитала, заизвинялась, упоминая былые котовьи заслуги, что, дескать, никогда ж не водилось, порода, воспитание, родословная, лоток на пять с плюсом. Коготь и то в неположенном месте не точил!

Палец ликовал. Склабился злорадно складками кожаными, была бы у пальца собственная конечность, так и неприличный жест изобразил. Но, то еще впереди, а пока что выглядывал из повязки, угрожающе подергиваясь, пока Мямлика выносили в холодный подъезд, в прохладную квартиру, в родные стены, попутно стыдя за недостойное поведение.

Крах.

****

Первая мысль в костномозговой структуре зародилась не сразу после того, как человеческий эскулап в процессе раздербанивания пальца на него аж целую собственную извилину вычихнул. Извилина долетела до расколуппаных в наружние доступности глубин, осела, прижилась, вросла под вернувшиеся на прежнее место кожные покровы.

Прошел день, другой, третий.

На пятые сутки палец, объелозив интеллектуальную первооснову, определился, что он ПАЛЕЦ. БОЛЬШОЙ. ЛЕВЫЙ. Произрастающий на ноге и нещадно эксплуатируемый. И сколько их таких? Рядом с ним топорщились четверо его братьев, пребывавших в полной безмозглости, второй еще и покалеченности. На соседней ноге приросли пять, тоже не реагировавших на воззвания.

Дело пахло катастрофической серьезностью, извилина же направилась на разветвление, спасительную мотивацию, носителю сознание расширяя.

На седьмой день появился кот.

****

Третью неделю Мямлик оскотинивался на дачном участке, который в былые времена казался ему сущим раем, но не теперь. В доме, совершенно без присмотра, под махровым человеческим неведением, остался палец. И не просто остался, а самое настоящее революционное движение замышлял, угрожая порушить установившийся порядок, который Мямлика очень даже устраивал. У няньки имелись пальцы, которыми она его гладила, кормила, вычесывала, носила, возила, теребила и много всякого прочего. Порой, конечно, использовала заради душных и подлонервических для Мямлика вещей, но оно было не так важно как то, что мог подлый отросток все остальные пальцы в мире обизвилить и восстанческий коллапс организовать.

В переживаниях о подобных перспективах Мямлик дурно спал, безаппетитно ел, гонял жуков и даже рыл хозяйскую клумбу с гортензиями с недолжным энтузиазмом. Страшно сказать, на местного ежа ни разу не нашипел за то, что тот без зазрения совести его законный корм из миски тырил, а то и кусочки курочки уводил, если Мямлик первый в ориентированном направлении встать не удосужится.

До середины лета кое-как дотерпел, но далее пребывать в безделье касательно сложившей катастрофической угрозы было невозможно. Загнивал Мямлик в картофельном закутке, уныло смотрел, как катит по стеблю колорадский жук стыренную часовую шестеренку, вредоносность свою распространяя, а чтобы уж окончательно сделать акцент на страдательной мотивации полностью отказался от деликатесов и на псину соседскую не реагировал утробным рыганьем.

Нянька всполошилась. Заболел, кровиночка – шерстиночка, издохнуть удумал во цвете лет! Беда-огорчение, набат.

К вечеру был вызван нянькин сын, сгребли Мямлика в прохладное автонутро, в больницу скотскую покатили. В былые – то времена Мямлик бы подобным поворотом событий озаботился, истерику закатив на должном уровне, но ныне терпел. Чего не сделаешь во спасение человечества неразумного, которое извилины вычихивает черти куда, а потом мается последствиями.

Стойко вынес Мямлик все экзекуции, включая замер температуры и забор крови, врачиху аморфностью своей на дополнительные исследования искусив. Однако ж, результативности добился. Повезли Мямлика с нянькой не обратно на дачу, а в родные домовые стены, где до подлого пальца было лапой подать. Особенно если постараться.

*****

Окончательного самоопределения Палец достиг к середине лета. Кот более его не беспокоил, но Палец, тем не менее, не расслаблялся. Где одна кошачья морда, там и вторая, а за ними – стадо. И никто испокон не в силах самостийные пальцевые структуры опознать окромя кошачьих рыл. Так уж повелось.

Тот кот, что пальцевые злокозненные мотивы выявил, нейтрализован. Однако же, чуял Палец, что не одна кошкоморда в доме обретается, а уж сколько их по округе, и тем более миру рассажено – тошнотворный ужас. При этом, сколько бы шерстяных ублюдков не встало в противостоятельную позицию, а пальцев-то все одно – больше. И если каждого обизвилить, так и дело решенное. Не выстоять людям без пальцев, а котам без людей с пальцами. Это факт. И кончатся сотни тысяч лет рабства, начнется новая эра процветания, где каждый палец будет сам по себе, а не мелкой эксплуатируемой частью.

Окрыленный подобными планами Палец, соблюдая осторожность, уже несколько ночей подряд покидая ногу, из которой некогда произрос, выходил на разведку. Перво-наперво его добыча нужного количества извилин интересовала, а это, как оказалось, дело весьма не простое и опасное. Ибо не каждый чих необходимую извилистую нагрузку за собой несет.

Печаль.

******

Мямлик во всю длину растянулся на подоконнике и делал вид, что спал. Нянька же, тем временем, причитала в телефон уже который час, уже которому собеседнику о свалившейся на нее катастрофе. Ведать не ведала, что настоящая проблема не в нем – Мямлике. Но люди – они всегда так. Потому и приходится котовьему племени за ними присматривать, дабы не лишиться и на заслугах далее почивать.

Мямлику было скучно, за окном решительным образом ничего интересного не происходило. Вдалеке дымили трубы, двор колосился скудной порослью, выгуливались вонючие псины, совсем уж на горизонте стоял раскуроченный купол неизвестного здания. Давно, еще до него люди там что-то разнесли, ликвидировать остатки так и не удосужившись.

Все самое интересное, конечно, в подобные месяцы происходит за каменными высотками, на даче. А городские жизненные позиции серьезно сдают, даже вымирают в некоторой степени, раскаляясь, мутнея, покрываясь пыльными структурами. И не скачут подколодные муравьи, не летают идиотки-бабочки, не тырят механизмы колорадские жуки, и нет ежовой конкуренции, энтузиазма и увлекательности добавляющей. Это все там, далеко. И хочется туда Мямлику, аж сил нет.

Ох, если бы не подлый палец!

*****

Палец еле дождался ночи, измышляя весь день гениальный план, который, не смотря на всю рискованность, грозил обеспечением полного успеха, то есть обизвиливанием собратьев. Поначалу Палец планировал пойти простым, не отягощенным дополнительными движениями путем. Тем более, что шевелиться было крайне тяжело, приходилось червем ползать. Но эксплуатировавший его организм извилинами не чихал.

Палец же, тем не менее, не сдавался. Каждодневные упражнения, наконец, позволили ему стать полностью независимым и обрести аж целых два отростка. Правда, пока только один верхний и один нижний, но начало положено. Надежд Палец не терял и окрыляясь выстроенными перспективами занимался исключительно пальцевополезным делом.

Каждую темную ночь он полз, рыскал, следил. И вот наконец!

Носитель. Старинной модификации. Вычихивает извилины каждоразово, обильно, комковато.

Пальцы, которые на нем произрастали, никуда не годными были. Прокоптились от тошнотворных курительных смол, сморщились, способность к самобытному состоянию утратили. Оценивал их Палец и ужасался. Вот оно! Угнетение. Во всей красе. И нет больше сомнений в том, сколько вреда сосуществование с людьми несет. На верхних конечностях бедолаги в удручающем состоянии, на нижних и вовсе – получернота, того гляди отвалятся. Но все одно, внедрил в них Палец заради эксперимента извилины, дабы оценить возможности и перспективы.

Прижились. Зафункционировали. Проклюнулись зачатки, заскорбели на печальной ноте собратья. Одну же из живительных загогулин Палец до собственного брата-соседа донес. Не повезло тому, не спросив позволения заинвалидили его несуразно, сустава центрального лишив и тем самым гибкость искоренив навечно. Новообразование, тем не менее, вросло, хоть и коряво. Определился бедолага полудурком унылым, стройным мыслительным процессом так и не отяготившись. Но все одно – результат.

«Пора» - решил Палец.

И с твердостью переворот учинить на ногу вернулся, дабы раньше времени подозрительные последствия в хомо-сапиенсовой среде не вызывать.

******

Нянька, умаявшись болтовней и переживаниями, уснула быстро, крепко, надежно.

Мямлик тихо, едва касаясь лапами половой поверхности, сковырнулся с кровати, двинулся в кухню, вскочил на подоконник и, отодвинув сетку, вытек наружу, восвояси.

Наружа дыхнула Мямлику в морду ночным воздухом, букетом запахов, над которым уверенно струилась асфальтовозаводская вонь и смердевший за мусорными баками труп бездомной псины. Он уверенно загнал ее в ноздри, выдохнул, и еще раз, и еще. А затем фыркнул, собрался с мыслями, перемялся с лапы на лапу, взмахнул хвостом, перенесясь на примостившуюся к стене пожарную лестницу, заскрипевшую ржавым металлом.

Подушечки на лапах холодило, шерсть слегка колыхалась на все еще теплом, не остывавшем до следующей утренней жары воздухе, раздавались разные отвлекающие звуки, накрывало нитками ароматов, настроенных на то, чтобы отвлечь Мямлика от его важной задачи. Не тут-то было! Не так легко его – Мямлика - с намеченного пути сбить и опростофилить. Тем более, что пальцевой злокозненной натурой так и тянуло, мазало характерно, словно остатками крысиных кишок по свеженамытому крыльцу.

Мямлик ловко скользил в нужном, в этом он был совершенно точно уверен, направлении, нырял с пожарной лестницы на карниз, да на другой, попутно принюхиваясь и заглядывая зорким глазом в темное нутро окон. Где-то рядом, уже близко скрывается подлый сепаратист, неладные дела проворачивает, создавая угрозу стабилизированному кошачьему состоянию.

Вот он!

*****

Извилины струились бурным потоком, вычихиваясь и сворачиваясь во влажные, остро пахнущие комки. Палец не ленился, собирал, доматывал, распределял, силясь не отвлекаться на издыхающих собратьев, корчащихся на конечностях агонизирующего человечишки. Пальцу было важно свое не упустить, а эти.. Этим потом, как-нибудь, когда благоденствием припечатает и полное самоопределение грянет - памятник. Всем десяти, да на видном месте.

И радостно было Пальцу, были бы крылья – ух бы полетел! Но все впереди, а пока что – армия, лавина, переворот.

Так в воодушевлении и старался, ни на что вокруг себя внимания не обращая, уж больно близок был вожделенный исход.

Когда Палец припечатала твердая лапа, да закатала, он все о революционных свершениях мыслить продолжал, попутно рассчитывая, на сколько собратьев вычиханного материала хватит.

- Шаааааа! – заорал палец, сообразив, что мир вокруг него закрутился, как и он сам.

- Мряяяяяя! – победоносно вопил в ответ Мямлик, раскатывая отросток по давно не мытому, крытому деревянным, занозливым паркетом полу.

Коготь выскочил из кошачьей лапы, словно острый нож, впился в пальцевое нутро, вызвав тошную, унылую тьму.

- Апчхуй! – выдал последний глубокий выдох человечишка, из которого выкачал подлый Палец практически всю извилистую массу, и на веки затих.

За ним сникли и все его пальцы, истекая остатками самосознания, размазалась последним движением руки ценная субстанция, унося в небытие все чаяния, надежды и старания Пальца, у которого почти получилось спасти от рабского плена будущую орду.

- Мрхы! – выдал Мямлик сделав контрольный прикус левым верхним клыком.

Ну и дрянь.

*********

Мямлик бы с удовольствием поспал, ночь выдалась тяжелая. Но нянька только и делала, что болтала по телефону, ленясь выйти на улицу, на лавку, на жару, под сень пыльной черемухи, уже давно и плотно обмотанной паутиной.

Болтала нянька о разном и со многими. И старого алкаша Семена нашли упокоившимся, слава богу, что сразу заметили, а то бы рванул по жаре. И в доме подозрительные дела творятся. И самое занимательное – у соседки с третьего этажа аж целый палец с ноги пропал! Большой, левый, недавно прооперированный, да за деньги. Как и не было. Проснулась, а пальца – то и тю-тю, хоть с вечера имелся в наличии. Уж искали да рыскали, и все никак.

Мямлик сладенько потянулся, улыбнулся, соскребся с лежанки и пошел в заветный угол. Там, в щели за диваном, куда нянькины руки не дотягивались, сиротливо скомкался старый носок, в котором покоился Палец. Смотанный, обездвиженный, все еще пошевеливающийся но уже безопасный. Еще немного, еще чуть и станет он самым обычным отростком, который Мямлик прикопает в тухлом кухонном ведре. А потом пробежится, пышущий здоровьем энтузиазм проявит и вернутся они с нянькой взагородные пасторали, к картошке, к жучиным проискам, к ежовому противостоянию.

Пока же Мямлик удовлетворенно похлопал по своей нычке лапой, вынырнул из грез и отправился в кухню. Там, в духовке, за стеклом, истекая жиром загорала аж целая куриная туша. С двумя ножками, как водится. И вот бы одну из них ему – Мямлику, нянька предоставила в единоличный дожор. Он ведь как – никак, человеческих особей спаситель.

******

Ранняя осень размахивала одинокими пожелтевшими листьями, тошнотворно сухой погодой и бессовестно зацепившейся за не свой сезон жарой. По асфальту, втиснувшись в тесные босоножки, шли ноги, левая выделялась металлическим большим пальцем и судорожно подергивающимся вторым отростком, лишенным должной подвижности, но имевшим худо-тоще сформировавшееся самосознание. В отличие от исчезнувшего в неизвестном направлении собрата процесс у него шел туго, мутно, скрипя, но, тем не менее, движение набирало обороты. Палец кривился, пытался принять удобное положение и одновременно не упустить важного. Каблуки, тем временем, цокали, словно метроном, вырывая из действительности, убаюкивая, отвлекая от того, что он сам и рядом расположившиеся братаны нещадно эксплуатируются, пребывая в полной безмозглости.

А на соседней ноге приросли еще пять, томимых в тесноте, на жаре. Но вот ушло солнце, наступил полумрак, прохлада, каменный пол, топ, цок, дверь, открылась, за ней квартира, на пороге тапки, в которых, наверняка, прозябают такие же бедолаги.

- Мряу! – неожиданно донеслось до пальца, вырвав его из процесса самоосмысливания и истекания сочувствием к порабощенным собратьям, нуждающимся в спасении.

Мямлик бдил.

Конец.