Смрад и шёпот тьмы

Глава 1

Не знаю, поверит ли хоть кто-нибудь в то, что я собираюсь изложить. Однако неумолимый долг повелевает мне описать эти неописуемые события, хотя бы для того, чтобы послужили они предостережением грядущим поколениям. Я, Андрэ Суаро, профессор истории средних веков, человек образованный и рациональный, вынужден свидетельствовать такое, что подорвало основы моего понимания о природе реальности.

Всё началось 11 декабря, в один из тех проклятых холодных вечеров, когда Лион лежит в оцепенении под звёздами, точно огромная гробница. Я провёл весь вечер в архивах, копаясь в старинных документах, и тот вечер навсегда отравил мою душу.

В тёмных подземных архивах Лионской библиотеки хранятся забытые рукописи и время там течёт медленнее. В одном из чёрных картонных ящиков, помеченных только криптической нотацией на латыни, я обнаружил заплесневелую папку с документом конца XVI века. Документ писали на смешанном французском и латыни, строки искривлены рукой, которая трепетала от страха или болезни.

Первые страницы показались мне обычным отчётом инквизиции. Однако, после перечисления забытых ныне ересиархов, процессов и казней, архивариус начал писать о чём-то другом. О чём-то неправильном. О чём-то, что его пугало.

«В третью ночь после казни Матьё Дюмона,» – писал он дрожащей рукой, – «в подземельях обители началось... движение, как будто дышал сам эфир. Стены источали влагу, хотя ливней не было. Охранники слышали ужасающие звуки, которые пробивались сквозь камень».

Я читал дальше, мой палец скользил по выцветшим чернилам, и с каждой строкой могильный холод пробирался мне всё глубже в душу.

«Дюмона обвиняли в некромантии, в призывании вещей из преисподней. На допросах он утверждал, что это ложь, что он только изучал старые книги и символы. Когда же его казнили на костре, люди говорили, что в последний момент он улыбнулся. Что он произнёс слова на грубом и отвратительном языке, который никто не узнавал. Слова эти звучали, как стон ветра сквозь расселину в земле».

Мои руки начали дрожать. На полях документа я нашёл позднейшие приписки XIX века, сделанные иным почерком, более ровным, но раскрывавшими куда более тревожное содержание:

«Как архивариус, я должен молчать. Но я не могу молчать, когда знаю правду. Дюмон был не ересиархом, а учёным. Он изучал древние рукописи из библиотеки дома графа де Сент-Андре, рукописи на языках, о которых современная наука ничего не знает. И в одной из них он нашёл описание... Описание того, что обитает ниже, под земной корой, в безумных пустотах, куда никогда не проникал свет человеческих факелов».

Я хотел прекратить чтение. Но я не мог. Я читал, как зверь, который видит ловушку, но всё равно идёт в неё.

В следующих записях архивариус сообщал, что после казни Дюмона в Лион начали приходить болезни. Расстройства ума, непостижимые помешательства. Люди просыпались среди ночи и кричали о вещах, которых не видели, о звуках, которых не слышали, о запахах, которых не могло быть. Люди впадали в состояние такого страха, что их мозги буквально отказывали.

«Самое ужасное,» – писал архивариус XIX века, – «что эти события происходили волнами. Каждые семь или восемь лет появлялась новая волна помешательства. Как будто что-то под землёй просыпалось, как будто его сон был прерывист, и каждый раз, когда оно пробуждалось, оно посылало через землю, сквозь камень, сквозь вещество нашего мира, свои черные импульсы. И люди, которые жили выше, в городе, чувствовали эти импульсы. Чувствовали их во сне. Чувствовали их в мясе и костях».

В последней записи, сделанной уже в начале XX века, буквы прыгали по странице, слова наезжали друг на друга:

«Я видел его. Во сне (или это был не сон?) я видел форму. Неописуемую форму, неподвластную человеческому языку. Та форма отрицала форму, то был как бы звук, ставший видимым. И я понял – мы понимаем его неправильно. Оно не враг в человеческом смысле. Оно просто инородное. Оно всегда было здесь, под нами, в тёмных полостях земли. И иногда оно движется. Иногда оно касается нашего мира. И когда это происходит, люди сходят с ума от контакта с абсолютной инаковостью».

Я закрыл документ дрожащими руками. Мой ум отказывался принять правдоподобность того, что я прочитал. И всё же я не мог избавиться от чувства, что прочитанное мною правда.

Я хотел взять документ с собой, но молодой архивариус сказал, что это невозможно. Что этот документ должны остаться в хранилище. Что он никогда не сможет покинуть эти стены.

«Почему?» – спросил я.

Молодой архивариус не ответил. Он только посмотрел на меня мёртвым взглядом с каким-то странным состраданием, как будто я только что открыл для себя нечто, что знали уже многие до меня. И тогда я вернулся в мою квартиру в центре Лиона, с головой, пульсирующей от прочитанного, с сердцем, которое стучало в ритме, не совпадающем с ритмом природы, с ощущением, что под землёй, под булыжниками улиц, под фундаментами домов, что-то движется. Что-то дышит. Что-то медленно, но верно пробуждается.

Я улёгся в постель около полуночи, чувствуя себя отяжелённым, как могильный камень. Сон пришёл быстро, но то был не обычный сон. Я погружался всё глубже и глубже в бездну, сквозь слои сознания, в подземные катакомбы разума, где обитают зловещие вещи без имён и названий.

Около трёх часов ночи, неописуемый, но чудовищный звук вырвал меня из небытия сна. Боже мой, каким был этот звук! Он походил на немыслимую вибрацию, низкочастотную, пульсирующую, как будто сам эфир колебался в судорогах, и словно сама материя протестовала против вторжения чего-то инородного, безжалостно разрывающего слабую ткань нашей реальности. Так звучало бы соприкосновения двух несовместимых реальностей, каждая из которых отрицает существование другой.

Мне стало плохо, и я начал хватать ртом воздух, словно утопающий, бессильно пытающийся победить давящую его толщу бездыханной воды. Но воздух в моей спальне был невозможен, немыслим для дыхания. Чудовищный, невыразимый запах обвил мою глотку щупальцами давящего ужаса. Человеческий язык не имеет слов для описания того запаха. Представьте отвратительнейшую комбинацию протухлого болота, в котором лежали трупы животных, убитых столетия назад; представьте смесь космического разложения и абсолютной мерзости; представьте дыхание самого ада, прорывающееся сквозь расселину между мирами, и даже тогда вы не ощутите и десятой толики того зловония, что окутало меня в ту ночь.

Мой желудок скрутило. Я вскочил с постели, шатаясь, как одержимый.

«Прорыв,» – прошептал я сквозь спазматически сокращающиеся губы. «Это прорыв. Оно приходит. Оно наконец прорвало завесу».

Я бросился к окну и распахнул его. Холодный воздух хлынул в комнаты, но ужасный запах не исчезал. Казалось, он следует за мной повсюду, источается самим простравнством, витает в молекулярной структуре реальности. Я понимал, что это конец цивилизации, что врата открыты, и через него неминуемо пойдут полчища неописуемых абсолютов не имеющих плоти, мысли или намерения в человеческом понимании; существ, чьё простое присутствие вызывает распад рассудка.

Я вспомнил работы Де Куинси, рассказы Ватто о встречах с невидимым, труды оккультистов, занимавшихся изучением порталов в иные измерения. Размышления о Лоухэме, о подводных городах, о кольцах из чёрного камня, что лежат на дне морей... Неужели это всё было правдой? Неужели те древние фольклорные предостережения были не метафорами, а буквальными описаниями реального зла?

Рассвет встретил меня в почти полном расстройстве разума. Я сидел на полу спальни, прижимаясь спиной к стене, в одежде, пропитанной холодным потом и смрадом. Вокруг меня лежали раскиданные книги: я искал ответы, объяснения, ссылки на похожие случаи в истории. Мои руки дрожали. Мой язык прилип к нёбу.

Но вот первый луч солнца скользнул через окно.

И с приходом света запах начал рассеиваться. Вибрация утихла. Воздухом опять стало можно дышать.

Я встал на шатающихся ногах и прошёл по комнате, осматривая каждый угол в поисках... чего? Следов прорыва? Порталов между мирами? Я открыл все окна настежь, несмотря на холод, проветривая своё унылое помещение.

Потом я подошёл к кровати.

И тогда я увидел...

На смятых простынях, на краю матраца, в том месте, где ночью покоилось моё тело ...

О, как сложно это писать!

...там лежала написанная корявым почерком записка.

Записка была от моей экономки: «Андрэ, я знала, что гороховая каша с селёдкой и молоком это плохая идея. Я вам это уже говорила, но вы не слушали. Вызовите врача, если будет плохо. – Мари»

Вот оно что.

Я сел на пол и заплакал – от ужаса, от стыда, от осознания того, что я, Андрэ Суаро, академический учёный, пережил ночь космического кошмара не из-за вторжения потусторонних сил, а из-за комбинации гороховой каши, молока и селёдки, перешедшей в мой кишечник и создавшей там такую атмосферу брожения и газообразования, что само пищеварение стало акушерством смерти.

Таков был конец моего путешествия в ужас.

Никогда не ешьте гороховой каши с селёдкой и молоком на ночь.

Никогда.

Андрэ Суаро

Лион, 12 декабря 1958 г.