Сказки бедовой ведьмы

Шалость-прелюдия. Посадил дед Тыкву, или Карету мне, карету!

— Это что? — спрашиваю.

— Тыква.

— А была?

— Бэха.

Мужик чешет затылок, смотрит на забор, на тыкву у ворот. Справная такая тыковка. Тонну, думаю, вытянет.

— И как так вышло? — вопрос вопросов.

— Ну... Взяли с рук, оформили как положено, неделю покатались, а она... вот.

— М-да.

Вроде человек немолодой, седины полно, дом вон солидный, и так попасть...

— От меня вы что хотите?

— Так это... обратно в бэху. Вы же ведьма, — полувопросительно так.

— Есть слегка, — признаю. — Но ведьма — не фея. Карета в тыкву — это их, фейские, проделки. Продавец что говорит?

— Так нету его.

— Ищите.

— Пробовали. Как сквозь землю провалился.

— Что ж, бывает.

— В смысле? — мужик аж рот открыл.

— В буквальном! — взрываюсь я. — Такие из-под земли выходят и туда же возвращаются. Смотреть надо, у кого берёте!

Это я сгоряча, конечно. Тут без опыта не усмотришь, сама только недавно разбираться начала. И то самую малость — больше прикидываюсь.

У мужика — челюсть вниз.

— Так что же теперь делать?

Рядом жена, сын — здоровый парень. И все на меня глазами хлопают.

— Не знаю!

Я им что — справочная? Или Пушкин?

— В огороде посадите. Телевидение позовите, газеты. Туристов приглашайте. Может, хоть часть денег отобьёте. Жутябрь как раз на носу.

— Чего-о?

— Праздник такой. С тыквами. Хэллоуин. Самайн. Жутябрь, по-нашему. Ладно, мне пора. За выезд и консультацию — три тысячи.

— Чего-о?

— Того-о! Не хотите платить, сами её в огород закатывайте. Или пусть тут, на виду, стоит.

— Так вы её в огород можете?

Сразу тон сбавил.

— Могу. Только ворота откройте.

Тянусь к тыкве по земле и понимаю: смотрит она на меня. Глаз нет, а смотрит, всеми фибрами чую, и туда, за забор, не хочет. А хочет со мной.

«Надо, милая, — говорю мысленно. — Там твой хозяин. Он за тебя деньги отдал».

Она поднимается, нехотя, со вздохом, и катом-покатом — в ворота... А я на велосипед и отчаливаю.

Велосипед у меня дрянной, по правде сказать. Но какая ведьма, такой и транспорт. Пробовала из него ступу сварганить или метлу. Не вышло, только руль стало вести, и цепь всё время слетает.

На этот раз, правда, обошлось — доехала без проблем.

Через день тот, с тыквой, звонит мне. С ходу начинает орать, и в этом оре чаще всего повторяется слово «Жрёт».

— Кто жрёт? Что? Объясни толком.

— Тыква твоя жрёт всё подряд!

— Не моя, а твоя, — успеваю вставить.

А он:

— Две теплицы сожрала! Яблоню! Сливу! Грядки картофельные... За сарай принялась!

— А я при чём?

— Убери её!

— Куда?

— Да куда угодно! Хоть к чёрту лысому!

Это он зря. Чёрта лучше не поминать. Тем более лысого. Лысые — самые зловредные.

— То есть ты от неё отказываешься? — уточняю.

Отвечает положительно, хоть и непечатно.

— Хорошо, — говорю. — Через часик-полтора буду.

— Сейчас!

— «Сейчас» я на велосипеде не доеду.

— Так за тобой Сенька подскочит на крузаке.

Ну и ладушки.

Сенька — метеор. Объявился через двенадцать минут.

С ходу мне:

— Давай, ведьма! Шевели копытами!

И ещё всякое негалантное себе под нос.

А я что? Я не спорю.

Сели. Поехали.

— Ваш «Лэнд-Крузер», — интересуюсь, — в баклажан не думает превратиться? Или в дыню там.

Сенька глаза выпучил и руль стиснул.

— Чего?

Опять двадцать пять.

— Что ж у вас в деревне других слов не знают? Всё «чего» да «чего»!

В общем, до меня он двенадцать минут ехал, назад долетел за семь.

Подъезжаем. Смотрю: правда, жрёт. К дому уже подбирается, сама как дом.

Хозяин стоит трясётся, в руках огнетушитель, всё пеной залито, а тыкве хоть бы хны. Рядом сын с дробовиком. И соседка:

— Жечь её надо, жечь!

Там вся улица собралась. Стоят, любуются, лясы точат.

Жена хозяина:

— Я тебе дам — жечь! По миру нас пустить хочешь?

Чую, тыква вразнос пошла. Не желает она тут. Не та аура у места, и люди не те.

Я ей:

«Что, милая, пойдёшь ко мне жить?»

Она даже жрать перестала от радости. Но ненадолго.

Я мужику говорю:

— Остановить её не могу. Могу себе забрать. Отдашь?

— Да забирай!

— Пиши расписку.

— Какую, к лешему, расписку? Забирай, не тяни!

Вот, ещё лешего приплёл. А лес, между прочем, рядом.

— Нет уж, друг, — говорю ему, — сперва расписка. А то знаю я вас.

Жена в дом за ручкой и бумагой — фьють! И снова тут как здесь.

До чего народ быстрый — загляденье. Я вот моргнуть не успела.

И расписку мигом состряпали.

Мол, в здравом уме и твёрдой памяти передаю в полное владение… Марка, модель, регистрационный знак...

— Про отказ от претензий добавь. Любых. И свидетели пусть распишутся.

Улица враз опустела. Но несколько смельчаков нашлось.

Я — расписку в карман.

«Пойдём, милая».

Тыква подмяла забор и за мной вразвалку, как утка.

Двинулись пешком. К обеду, думаю, доползём.

Слышу, за спиной: чпок, чпок, чпок. Оглядываюсь: тыква в три раза меньше стала, а за ней — целый выводок тыквят. Двенадцать штук. С мамой-тыквой — чёртова дюжина.

Вон оно, значит, что: в тягости она была, потому и ела как не себя. А в детишек.

Догоняет меня, тормозит лихо, с визгом покрышек. В боку — дверца, не пойми откуда взялась, внутри — кожаный салон.

Ну, ок. Назвалась ведьмой, полезай в тыкву.

Так домой и прибыли — кортежем.

Тыква за ограду скок, ни одной жёрдочки не снесла. Села в огород, и маленькие вокруг неё кружком. Как тут и росли.

Хорошее начало жутября!

...Что-то дальше будет?

Шалость удалась. _____________________________ Автор шалит — а Мила расхлёбывай!

Шалость 1. Лиха беда начало, или Ночь в музее

Пятью с половиной месяцами раньше

Как, спросите, я в это дело вляпалась? А так. Наняли меня. По объявлению. «Требуется хранитель в музей деревенской старины». Не ведьма, само собой, ведьму так открыто на работу не зовут. Да я бы и сама не пошла.

Но там ещё приписочка: «Жильё предоставляется. Через год — оформление в собственность». Я и повелась. Свой дом какой-никакой — всё недвижимость. До города сорок минут на автобусе. А что ведьмой обзывать станут... Да хоть горшком — если за среднюю по региону!

У деревни, кстати, тоже прозванье то ещё — Лиха-Беда. Асфальта нет, газа нет, водопровода нет и в проекте. Населена… Но об этом позже.

Так вот.

Приехала, захожу.

Всё по фэншую. Печь на пол-избы, сундуки, лавки, прялки, горшки, чугунки, ухваты, тканьё, утюг паровой. Не то чтобы прям музейного уровня, как я его понимаю… Так и изба вам не Эрмитаж.

Плохо, что удобства во дворе. Я человек городской, для меня тёплый туалет — первое дело. Зато ванна в доме. Большая, медная. Блестит — словно каска пожарного.

Вот так деревенская старина!

К ней бы ещё воды горячей...

Ночью сон приснился. Вроде как слышится что-то. Гляжу: зеркальце на столе елозит-гудит — как телефон с вибрацией. Оправа простая, с ручкой. Точь-в-точь щётка для волос, только вместо зубьев — стекло. Я его трогаю — оно загорается, как экран у телефона.

И на экране, тьфу ты, в зеркале — я.

Но не я.

Некто — с моим лицом.

Сияет, как та ванна. Хоть я сама улыбаться и не думаю.

— Хэлло, новая хозяйка! Привет, значит.

Не удивляюсь. Мы ж во сне.

— Ты кто? — говорю.

— Сказка-подсказка! Эу Куклос Пайдея.

Ни черта не понимаю, но жду, что дальше.

— «Энциклопедия» — слово знаешь? От древнегреческого «куклос», «циклус» то есть — «круг». «Пайдея»… ну, «педия»! — «обучение». «Эукуклос пайдея» — «обучение в полном круге». По-нынешнему — интерактивный туториал. Так-то!

Но я уже за «куклус» зацепилась.

— Кукла, — говорю. — Так буду тебя звать.

Она, обиженно:

— Эукуклос Пайдея!

Я:

— Кукла!

Так полчаса спорили, пока она не сдалась. А что бы во сне не спорить? На то и сон.

— И чему ты, Кукла, меня учить будешь? — спрашиваю.

Она:

— Как тут со всем управляться. Как ведьмой быть.

— Так я что, ведьма?

— Ага!

Тут я проснулась. Умылась, перекусила тем, что из дома привезла. Смотрю, на полке зеркальце. То самое. Рама потёртая, в щербинах, амальгама по краям облупилась.

Я тапнула два раза по экрану. Тьфу ты, по стеклу.

Оп-па, проснулось! Надо же.

Луп-луп глазёнками и бодро так, во всю глотку:

— Что, новая хозяйка, надо?

Я чуть эту невидаль из рук не выронила.

— Эй, я всё ещё сплю?

Бывает, человеку снится, что он проснулся, а на самом деле нет.

Зеркало мне:

— Не-а!

И улыбка во всю пасть.

Я переварила.

— Слушай, ты рожу сменить можешь? Неприятно глядеть на себя в идиотском виде.

— Не могу, — говорит. — Я ж зеркало, моя забота малая — отражать.

В смысле неча пенять — на себя посмотри? Ладно. Запомним.

— И ты будешь учить меня ведьмой быть?

— Ага!

— Ну, учи.

У зеркала из глазок разом смысл ушёл:

— Конкретизируйте запрос.

Я так и этак — всё одно:

— Конкретизируйте…

Оглянулась на сумку с припасами. Макароны, крупы, бутылка масла, печенье на перекус. А в доме ни плиты, ни чайника. Одна печь.

— Как тут еду готовить? Есть, может, скатерть-самобранка или ещё что?

— Волшебный горшочек! Слева в углу, вторая полка снизу.

Нашла, осмотрела. Ничего так посудина. Литра на два. Чернолощёная керамика, то есть обожжённая в коптящем пламени. Да, я в теме. Училась всё же кой-чему.

— И что он варит?

— По умолчанию, овсянку. А так — что насыплешь.

— Мыть потом надо?

— Не-а. Скатерть-самобранка тоже есть, но это для продвинутого уровня. А горшочек вот для чайников.

— Сама ты чайник!

— Не-а. Я Сказка-подсказка-эукуклос-пайдея-интерактивный-туториал!

— Кукла! — припечатала я.

Горшочек на стол поставила.

— Вари!

Из него сразу дымком потянуло. Молодец! В две минуты управился.

Добавила мёда, орехов, кураги из здешних закромов. И поняла: живём…

Учусь дальше. Кукла мне подсказки даёт:

— Веник включай командой «Мети, мети, выметай, пыль в дом не пускай».

— Чтоб умыться, дёрни кран рукомойника и скажи «Кара-Барас»*. Сразу будет и вода тёплая, и мыло душистое, и полотенце пушистое, свежее. А целиком помыться захочешь, Кара-Барас — три раза, и в ванну полезай.

Сработало как по нотам. Вода из сливного отверстия поднялась — чистая, в меру горячая, в него же потом и ушла, а ванна стоит сверкает.

Жаль, с туалетом не так. И воду для всех нужд, кроме гигиенических, надо из колодца доставать. Благо он свой, во дворе.

Ну и ладно пока. Май месяц, впереди лето.

И ещё одному заклинанию Кукла меня выучила, универсальному: «По ведьмину веленью, по бабкину хотенью».

Это, видно, в том смысле, что ведьма всегда бабка. Как в деревнях говорят, если что болит: «Сходи к бабке, пусть зашепчет». А бабке, может, лет сорок всего. Традиция.

Этим «веленьем-хотеньем» я велосипед худо-бедно в порядок привела. «Салют» без рамы, пещерных ещё времён. Он в сарае был. Ржавый, колёса спущены, руль погнут. Но я пять раз заклинанием прошлась, там оттёрла, тут отполировала — стало можно ездить.

И вообще — лепота. Сиди себе, храни старину с наследием.

Интернет, правда, только ночами ловит. Почему — не знаю.

Ну и Кара-Барас с ним. Днём других занятий полно. Надо вверенное богатство изучать. Огород, опять же. Я в сельском хозяйстве ни в зуб клешнёй. Но жалко, если зарастёт. И свежие овощи к столу — дело доброе.

Меня прям азарт обуял. Интересно же! Будто в сказку попала.

Но долго это счастье продолжаться не могло…

_________________

*«Заклинание», которое использовал знаменитый Мойдодыр в одноимённой сказке Чуковского.

Шалость 2. Кис-кис, или Добрым словом, моноклем и колбасой

Музей стоял на отшибе, так что с местными я долго пересечений не имела. Но как-то утром обнаружился за оградой мужичок.

Никак первый посетитель? С почином тебя, Мила.

Стоит, плюгавый, с залысиной, кепочку в руках мнёт. Храбрости набирается.

Потом как гаркнет:

— Здорово, новая ведьма!

Будто в лесу, честное слово.

Нет, так-то я согласилась уже, что ведьма. Вроде бы. Но из уст чужого человека звучит неприятно. Обидно, прямо скажем, звучит.

Гляжу на гостя без радости — он аж попятился. Мотаю на ус. Боятся, значит, уважают? Но не грублю, отвечаю по канону. Как там?..

— Здорово, коли не шутишь.

Вот!

И жду, что скажет.

Это ж он ко мне пришёл. Не я к нему.

Ага, решился.

— Тут такое дело, — мямлит. — Помощь твоя нужна. Сверхъестественная.

— В смысле?

— Да вот... Пойдём покажу.

Мужичок вроде нестрашный, на маньяка не похож.

Я в дом заскочила, Куклу в карман сунула, и пошли мы с ним в обход деревни.

На другом её конце — башня силосная.Из дерева. По всему, старинная — доски седые, в боках дыры, кругом всё заросло.

— Сёмка мой, — говорит мужичок, — на крышу влез, а слезть не может. Сними его, а? Я туда соваться боюсь. Сама видишь, всё сгнило, того гляди, рухнет.

Заглянула я внутрь: от лестницы один остов, из провалов в полу лопухи торчат.

Голову задрала, прищурилась. Думала, Сёмка — это сын. А на крыше — собака! То-то мужичок не слишком переживает.

— Как он туда забрался? — спрашиваю.

— А фиг его знает. Сидит, балбес, воет, как волк на луну.

Тут пёс башку запрокинул и выдал трель, да с переливами. Слушайте, люди добрые, как Сёмка умеет!

— Эй, — говорю, — слезай. Кис-кис!

Как собак подзывают, хоть убей — не помню.

А в ответ:

— У-у-у!

Я — хозяину:

— В сторонку отойди, а то колдовством зацепит. Я ведьма ещё молодая, неопытная, могу силу не удержать.

И ведь поверил — попятился. Чудеса!

Встала я к башне передом, к деревне — наоборот, Куклу достала и шёпотом:

— Как мне собаку снять?

Молчит.

Постучала по стеклу — ноль реакции.

Ещё постучала — тишина.

Сломалась, что ли?

Эх! Надо домой идти. Там, за сараем, лестница длинная есть. Лучше б, конечно, автовышка, да где её взять?

Что лестницы тут не хватит, стараюсь не думать.

Сёмкин хозяин мне:

— Ты куда?

— За колдовским инструментом.

Всё ему доложи.

— Ты это… через деревню не ходи, а то народ забоится. Кругом давай.

Вот те раз. Боятся, но не уважают? Ну, кругом так кругом.

Можно вообще с концами уйти. Небось второй раз звать не побегут. Только собаку жалко.

Зашла домой, на всякий случай по экрану ещё раз тап-тап. А он возьми и включись:

— Что, хозяйка, надо?

— Тебя, — говорю, — надо. У нас тут форс-мажор, а ты в отгуле! Кто так делает?

Тут Кукла отчудила. Было моё лицо, только малость с придурью, стала восточная дива — глазищи огнём горят, кудри как смоль, нос клювом:

— Моя так не делай! Моя делай не так! А вот так… Не тужу, тебе служу, в оба гляжу, дом сторожу, с места не схожу!

В общем, с зеркального на русский: Кукла работает сугубо на ведьминой земле, а в текущий момент моя земля — это дом. И огород чуть-чуть, не весь даже. Выносить Куклу за пределы смысла нет. Там она стекляшка в деревяшке, и ноль ведьмовства.

— Значит, не сходя с места подскажи: как спасти собаку?

Она вновь личину сменила — и:

— Мало данных.

Да раз-два-три чат джи-пи-ти!

— Какие тебе данные? Собака. Рыжая. Ушастая. На спаниеля похожа. Или ретривера. Могу телефоном её сфотографировать.

— Не годится. Нужны подробности происшествия.

— Где я их возьму — подробности?! Хозяин ничего не знает. А собаку, как ты понимаешь, я расспросить не могу... Слу-ушай! А это идея. Может, есть заклинание, чтобы язык зверей понимать?

— Есть.

Но по тону ясно: не про мою честь.

— Что, уровнем не вышла?

Молчит. Потом:

— Монокль есть ещё. С хронометром. В монокле — стекло горного хрусталя. Из кладовых самой Медной горы Хозяйки. А хронометр мастер один по указке её собрал.

— Данила который?

— Кузьма.

— Что за Кузьма?

— Не знаю «что за». Знаю: Кузьма.

Шутница.

— И что мне с этой шайтан-машинкой делать?

— Да ничего. Берёшь. Наводишь. Строго на объект, по сторонам не зыркаешь, а то кукушечка поедет. Жмёшь на кнопку. И видишь незримое, слышишь неслышное. Пока стрелка круг не обежит — то есть ровно минуту. Работает раз в двадцать четыре часа. У тебя одна попытка.

Монокль с хронометром в шкатулке лежат, платочком обёрнуты. Шкатулка — в мешке, мешок — в сундуке…

— Осторожней там. Это ж экспонат. Раритет! В опись внесён. Второго такого на свете нету!

Что ж. Беру шайтан-машинку в платочке. Со всем почтением, не дыша. Беру из холодильника каральку колбасы. Хронометры всякие с моноклями — это хорошо, но непонятно. А колбаса — средство верное.

Холодильник, кстати, в доме старый, но крутой: ЗИЛ, выше меня ростом. И главное, работает! Ревёт только как носорог.

Вывожу велосипед и — вокруг деревни.

Вижу, у башни народ. Зрители. В сторонке стоят, не лезут.

Достаю шайтан-машинку: монокль как монокль, в стальной оправе, хронометр как хронометр, старинный. Между ними цепочка.

Навожусь на цель. Жму на кнопку. Слышу: тик-тик-тик, стрелка побежала. Я глазом за ней повела и — ох! Небо и земля — всё смешалось. Кружится, летит вверх тормашками. Тени, вспышки, фигуры какие-то — конец света!

Зажмурилась. Открываю глаза: мир на месте, пёс на крыше. Морда довольная. Рот разевает, но вместо воя слышится:

— А мне летать... А мне летать... Стрекоз гонять… Синиц пугать… Ворон считать… опять, опять... охота!

Крылышки у него на спине прозрачные. И он ими этак себе помахивает.

— Давай вниз! — кричу. — Тоже мне, Семаргл выискался. Продукт славянской мифологии.

— Не хочу, — отвечает.

Вот так вот прямо, конкретно, человеческим голосом. И улыбается.

— А колбасы хочешь?

Жалко, конечно, я бы её неделю ела.

Достаю, распаковываю — запах пошёл такой, что сил нет. Я ведь без завтрака ещё.

Деревенские за спиной, и те слюну глотают… Вот что значит слышать неслышное.

Тут стрелка бег свой кончила, и всё, финита спектаклю. Крыльев я больше не вижу, речей собачьих не слышу, чужих глотательных движений не ощущаю.

Что делать?

Стою, колбасой сигналю.

Сюда, геликоптер блохастый, на посадку! Тоже небось с утра кусочка во рту не было… Чего именно кусочка? А чем тут собак кормят. Кашей, может? Перловой. Или щами?

Ага, проняло. Встаёт, голубчик. Шаг делает, другой. И рисуется мне, как он крылышками, с ленцой так — бяк, бяк... Вроде неуклюже, но спикировал аккурат на мою каральку.

Он колбасу зубами — клац. Я его за ошейник — цап. И к земле притянула. Всё, не вырвешься.

— Вот это да! — слышу.

Я бы, по правде, от аплодисментов не отказалась. Заслужила. Но у местных на лицах ни улыбочки, только глаза как плошки.

Один Сёмкин хозяин рад-радёхонек.

— Сильна ведьма! — с гордостью так, в смысле «и мы пахали». — Вон как дурака моего в воздух подняла!

Я к пёсьему уху наклоняюсь:

— Ты, друг, белым днём не летай, не смущай людей. Люди, они нервные. Если так уж надо — по ночам...

Сёмка в ответ язык вывалил, а глазки хитрющие.

Вдруг крик:

— Сёмка! Сёмочка! Нашёлся!

Мальчишка бежит. Подбежал — и с собакой обниматься, а тот ему лицо слюнявит. Колбасным языком.

Следом за мальчишкой — мать.

Её, оказалось, Зинаидой зовут, мальчика — Сашкой, отца его — Михаилом.

— Просто Миха, чего там.

А мальчик от матери вырвался:

— Спасибо вам, тётя ведунья!

И как-то так на сердце хорошо стало.

Не всем в этой деревне Людмила не мила.

Не всем, но, как выяснилось, многим...

Шалость 3. Кажется, жуть начинается, или С крутого бережка

Два дня прошло — всё спокойно. Прямо как в Багдаде. То есть жди беды.

На третий выхожу из дома, дверь закрыть не успела, за спиной — бам-барабам. Возвращаюсь: с полки всё попадало, одна Кукла на краю — зу-зу-зу! Как шмель. Подпрыгивает, надрывается.

— Ты что, — говорю, — хулиганишь?

А она в крик:

— Стой где стоишь! Со двора не ходи, на дорогу не ступай. Там солома порченая!

Выглядываю за дверь, и правда: под самым крыльцом — пук соломы узлом перекручен. Дальше, у калитки — такой же.

Кукла объясняет:

— Скрутка это. Слова дурные наговорили да крепко завязали, чтоб не убежали.

— И что, — спрашиваю, — от этих слов быть может?

— Что-что. Зубы выпадут, волосы вылезут, зоб да горб вырастут… Мало ли! Хорошо ещё, если не заклятье смертное. А то сразу в гроб.

Вон оно как. Живёшь, никого не трогаешь, сверяешь экспонаты с описью, собак с крыши сманиваешь, а тебе... соломки подстелили. Чтобы мягче падать. С разбегу да лбом об порог.

— А если не трогать её? — говорю. — Перепрыгну и пойду себе.

— Нельзя. Будет лежать — силу забирать, из земли тянуть, покуда всю не вытянет, а вместо неё порчу посеет, и не станет тебе ни защиты, ни жизни.

— И кто же мне такую радость удружил?

Кукла головой повела — как плечами пожала.

— Ведьма какая самородная, может быть. Или колдун. Тебя вот назначили, а есть такие, что сами родятся. Или от другой ведьмы. Или от книги чёрной. Всяко бывает.

— Но конкретно-то — кто? Имя, сестра!

Кукла на «сестру» глаза закатила.

— А что? — говорю. — Мы с тобой — одно лицо. Не иначе близнецы.

Она, со вздохом:

— Кто конкретно — искать надо. Ты покуда не сумеешь, слаба ещё. Сделай пока вот что…

Ну и объяснила мне — что, как, в каком порядке.

Пошла я в сарай, взяла вилы. Потому что острые — колдовство острого боится, и потому что стальные — колдовство железа не любит и стали вместе с ним. Садовую тачку выкатила. У неё колёса железом обиты, как и ручки в местах хвата; видно, на такой случай.

Открыла калитку, вилами пук соломенный с пути отбросила — чтоб тачке место дать, калитку за собой заперла. Солому — на вилы и в кузов.

К крыльцу подъезжаю, чтобы всё это повторить. Цепляю тот, первый, пук, а из-под него — шасть! Что или кто, не поняла — шустрый больно. На обезьянку цирковую похож. О двух ногах, чёрный, с хвостом, в красных трусах-боксерах. Шмыг в кусты у забора. Я вилы наперевес — и за ним. А он как сгинул!

Возвращаюсь в дом, Кукле — так и так.

Она и ахнула:

— Чёрт!

Ну всё, думаю. Доигралась. Порча-то ладно. Человечьих рук дело. С человеком я как-нибудь. А с чёртом мне куда?

Но Кукла уже деловой тон взяла:

— Чёрт какой? Мохнатый или лысый?

— Н-не знаю… В шерсти весь.

— А башка? На башке плеши не было?

— Вроде нет.

— Вроде или нет?

— Точно нет!

— Ну, если мохнатый, ничего — выведем.

Но первым делом порчу — прочь! Я её к реке отвезла и с крутого бережка обе скрутки бухнула.

Потому как заразу эту где попало бросать нельзя. Пройдёт человек ни сном ни духом, наступит, и будет человеку худо. Кукла сказала: надо её в проточную воду спустить. Можно в унитаз. У кого есть. А у кого нет — в реку.

Речку здешнюю Лихайкой звать. Подхватила она соломенные узлы, завертела, закрутила, расплела и утопила. По стебельку, по волоконцу, так что концов не найдёшь.

Я хоть и намаялась — вилами ворочать да тачку по колдобинам толкать это вам не в офисе за ноутбуком, — а настроение от такой картины сразу пошло вверх.

Сила воды на нашей стороне!

А чёрт что? И с ним разберёмся.

Но это оказалось не так-то просто...

Шалость-жуть 4. Для какой нужды уборная во дворе, или Секретное оружие

Вечером сели мы с Куклой, и стала она меня просвещать:

— Черти, — учит, — не так страшны. Потому что морок.Мохнатые — из коллективного бессознательного. Не любят тебя в деревне, отсюда и чёрт. Хуже черти лысые. Этих творят по умыслу, с конкретной злонамеренной целью, и создатель не отступится, покуда цели не достигнет или пока крепко не получит по сусалам.

Сказала так — и глаза сузила:

— Точно лысого не было?

— Точно, — говорю.

— Будет!

Ну, спасибо за утешение.

Кукла между тем в раж вошла:

— Твоя беда, Милка, в том, что сродства с землёй у тебя, почитай, нет. Так что жди гостей.

— Во-первых, — говорю, — не Милка, а Людмила Анатольевна. Можно — хозяйка.

А то никакой субординации!

Что во-вторых — выдумывать не стала. Неважно это.

Важно вот что: как Кукла сказала насчёт гостей, так и оно случилось.

Встала я утром, четыре лопаты в охапку, больше не нашлось, и — в огород. Сродство крепить. В землю рядком воткнула, команду даю: «Копать!» Ой, нет: «Вскапывать!» Как водится: от забора и до упора. По ведьмину веленью по бабкину хотенью.

Послушались. С восьмого раза.

Но как? Где копают, где ковыряют, где вдоль, где поперёк, где вкривь, где вкось, где поспешают, где стоят. Оно, конечно, можно и вручную. Но огород большой. Вручную тут и умелый человек провозится до морковкина заговенья, а я подавно. К тому же землю надо волшбой питать — чтоб признала.

В общем, билась я с ними — устала. Ушла обедать.

Возвращаюсь: чёрт-те что! Буквально. В заборе дыра, лопаты раскиданы, огород в ямах. А посреди всего — он. В красных трусах. Скачет как оглашенный. Земля из-под копыт комьями летит. Вверх — метра на три. То есть была земля — стала грязь. Жижа болотная. И тухлыми яйцами несёт, хоть противогаз надевай.

А только нету!

Не выдали.

И такая обида меня взяла. Я лопату хвать и за гостем незваным. Он от меня. Я за ним... Гоняла битый час, пока в ту самую дыру не выгнала. Сверху прибила заплату — кусок доски потолще.

Домой ввалилась — чумазая, ноги дрожат. Но с победой.

А Кукла мне:

— Не лопатой его надо, а поганой метлой! Не то опять явится. В дом не войдёт, но это до поры. Пока всё тут не провоняет. Знаешь, что такое поганая метла?

— Знаю, что слово «поганый» происходит от латинского «паганус» — «язычник».

— Ха! А от «пагус» — «поле» не хочешь?

И глядит с апломбом: кто из нас двоих энциклопедия!

Потом:

— Но это не про то. В смысле — не про это. Я тебе говорю, что поганая метла происходит от погани. Ты в погань её обмакни… в очко то бишь. Оно же уборная, она же сортир, он же нужник, он же отхожее место, оно же ватерклозет.

— Нету там никакой «ватер», — отвечаю. — И «вотер» тоже нет. А жаль.

— Зато погани сколько хочешь. Зачем, думаешь, этот стратегический объект во двор вынесен? Против мохнатых чертей вернее средства нет! Или петуха заведи.

— Да где ж его взять? Местные не поделятся.

— А вон на полке стоит.

Смотрю: игрушка расписная, в золотых и алых узорах, а в спинке ключик.

Я его повернула.

Петух клюв раскрыл:

— Кукареку-у!

Аж в ушах зазвенело.

— На ночь его заведи. Один поворот ключа — одно «ку-ка-реку» в час. Супротив чёрта в самый раз будет. Больше десяти поворотов не советую — пружина лопнет.

Завела я петушка, на крыльцо выставила. А сама — спать. Вымоталась до жути. Думала, из пушки пали, не проснусь.

А только петух звонче пушки. Так всю ночь каждый час и подскакивала.

Утром выхожу — вонь. Она самая — чертячья. Но еле-еле.

Пока метлу искала — Кукла сказала, веник не пойдёт — вонь силу набрала. Стала вонища.

При обычном раскладе я бы Куклиным рецептом побрезговала, честно скажу. Но против этого амбре наша родная погань что их Шанель номер пять!

А чёрт уже вовсю резвится. У огорода такой вид, будто табун бизонов проскакал.

Ну погоди, думаю.

Кричать и бросаться не стала. Тихонечко подкралась. И метлой по красным трусам — шарах!

Разлетелся чёрт на клочки, ветер их подхватил и закружил-понёс по всем деревенским закоулкам.

Ура! Сам воздух на нашей стороне.

Конец чёрту!

Да будет шампанское, торт и танцы до упаду!

Пускай триумф это временный...

Шалость-жуть-жуть 5. Грязное дело, или Наш бронепоезд

Итог такой: мы в осаде.

Отыскала я в сарае ещё пару мётел. Старых, тощих, но и те пойдут. Вырыла из кучи хлама три лопаты. Ржавые они, гнутые. Так не до жиру!

Лопатам велела участок наново перекопать. Начерпала из уборной «верного средства», вёдра в разных местах расставила и мётлы рядом разложила. А сама поехала в город за семенами.

Опасно дом оставлять, но выхода нет. Кукла сказала: как семена, моей рукой брошенные, всходы дадут, сила в земле кратно прирастёт. А созреет урожай — станет моя земля неприступная крепость.

Возвращаюсь с дурным предчувствием.

И верно: вот они, голубчики, тут как тут. И поминать не надо. Четыре чёрта разом огород громят.

Я нос платком завязала, метлу обмакнула в ведро и — в бой.

Всех, по одному, на клочки порвала!

Но побегать пришлось знатно. Так обессилила, что домой чуть не на карачках вползала. Да по ходу битвы два ведра опрокинулись — всё навозом перепачкано, сама я благоухаю так, что слёзы из глаз.

Отмылась, понятное дело, Кара-Барасом. Наелась, напилась.

Села вечером, открыла банку бодрящего — а оно не бодрит. И впала я в хандру.

Вот не любят меня. А за что? За то что я есть на свете.

Так, может, ну его? Назад, в город, к тёплому туалету, асфальту и прочим благам цивилизации… К поискам работы, к переездам с квартиры на квартиру. М-да. И никаких, заметь, тебе чудес. Ни чародейства, ни волшебства. Ни летающих собак.

Нет, в город успеется. А тут мы ещё поглядим.

На другой день включила я лопатам музыку. Марш Радецкого. Просто интереса для. И — трах-тибидох! Мигом стало всё по ранжиру.

Дружно идут-копают. Строем. Ать-два.

До обеда огород в порядок привели.

Взяла я семена и пошла сеять. То есть где надо щепотью кидать, где надо в лунку сажать. Строго по инструкции — интернет мне в помощь.

Сею и пою:

— Мы мирные люди, но наш бронепоезд…

Была такая песня в старом фильме.

Вот и я человек мирный. Но мой бронепоезд стоит. И не на запасном пути где-то там, а натурально под парами.

Не знала я этого о себе. Не знала, но буду знать. Пригодится.

И подъём сразу в душе, и желание рвать на клочки. И по ветру пускать!

Пока же пришлось заняться поливом.

А это надо воду из колодца достать, дотащить, вылить. Раз, и два, и десять. Скоро так мышцы накачаю, что на турнире штангистов всех за пояс заткну.

Люд-ми-ла — чемпион!

А бронепоезд бы мне не повредил.

Обвесить борта мётлами, живительной влагой из ведра полить. И обернуть его вокруг усадебки сплошной змеёй. Пусть бы ходил — чертей отпугивал.

Эх, мечты!..

Но в общем дела повернули на лад.

День нет чертей, другой нет, третий… пятый. Ночами у меня петух кричит, я — в уши затычки и сплю. В огороде кое-где ростки проклюнулись. Живём!

Да только осадное положение, оно голодное. Скучно на одной овсянке. И я рискнула — выбралась за продуктами.

Иду назад, дом уже видно.

Вдруг мне на плечи что-то — бух! Вцепилось, давит, душит, глаза выцарапывает. Визжит-хохочет дурным голосом. И вонь! Вонь такая, что хоть помирай.

Я сумки бросила, пробую нечисть от себя оторвать, а под руками не мохнатое — голое, склизкое. Как слизень. И сбросить его не могу, и в голове мыслей никаких. Только ужас. Жуть! И инстинкт — бежать.

Будто чёрт на бегу отвалится…

Залетаю домой — еле дверь отперла. А Кукла страшным криком кричит:

— Вон! Вон из дома! Сам бы не вошёл, да ты занесла!

Я было назад шарахнулась, а чёрт с моих плеч р-раз — и к полке, где зеркало.

Хотел схватить! Но завизжал и лапу отдёрнул. Там мóтанки рядом — куклы обережные. Из тряпок, из ниток, из соломы. Он об них, гад, обжёгся.

Тут-то я его за хвост и поймала!

Хвост рвётся из рук, скользит. Но я держу. И — во двор.

Чёрт на ходу вертится, клыки и когти в ход пускает, рогами в меня тычет. У мохнатого-то рогов за шерстью видно не было. А у этого не рога — кинжалы!

Но дотащила, раскрутила над головой и за забор метнула.

Смотрю: назад лезет. А я уже наготове. У меня под забором ведро с метлой. Только чертячья башка над оградой показалось, я промеж рогов метлой как дам — и в клочья! С одного удара.

Ура?

Нет, не ура.

Клочья эти обратно собираться начали. И ко мне — будто рой мошкары.

Я опять за метлу.

— По ведьмину хотенью, — кричу, — по бабкину веленью! Пусть чёрта в реку унесёт и бросит в самый омут!

Уж не знаю, как оно там сработало, но клочья и правда улетели.

Домой захожу, на мне живого места нет. Раны волдырями идут. Жжёт, будто кислотой — до спазмов в горле, до темноты в глазах. До чёртиков...

Спасибо, были в доме целебные мази — Кукла указала, где взять.

К утру всё зажило. Совсем.

И вроде больно, страшно, драпать хочется, но не восхититься не могу: от какого ещё средства раны зарастают на глазах!

Сижу, гадаю: что делать? Это же теперь из дома не выйти. Да и дом не защита.

И вообще — как-то далеко всё зашло.

Кукла меня вдохновить пытается:

— Ты за свою землю кровь пролила. Силы в земле теперь больше станет.

— Хватит, чтобы чёрта не пустить? — спрашиваю.

— Да как тебе сказать…

— Толку тогда?

Взяла я обережных кукол, у окон и дверей посадила. Но мало их. Чёрт явно найдёт, как пролезть. Лук, чеснок по дому разложила. Тут пук чертополоха, там ветку зверобоя. Подкову над входом рогами вниз повернула — чтобы нечисть отвращать. Булавок воткнула в разных местах штук сто.

Всё под руководством Куклы.

Но видно, что она сама не очень верит в эти меры.

— А можно, — говорю, — дом с огородом защитой обнести? Круг, допустим, мелом очертить. Как во всяких ужастиках.

Кукла головой крутит:

— Мела у тебя не хватит на дом с огородом. Да и ненадёжное это дело — мел. Дождь, ветер, роса, люди недобрые мигом всё сотрут.

— Можно и не мелом, — говорю. — Главное что? Круг замкнуть! Бронепоезда у тебя часом нет?

Кукла только глаза раскрыла.

А что тут странного?

Выход я ищу. Спасение. Не найду — пропаду.

— Вот, скажем, есть куклы вуду — подобие человека. Если в такую иголкой ткнуть, человеку конец. У нас это работает?

— Работает, — Кукла лицо скривила. — Только я не советую. Ответочка прилетит. Да такая, что не обрадуешься. И по договору не положено. Запрет дан людям вредить!

— Да я не в том смысле, — говорю.

А сама про договор соображаю: надо бы перечитать. В свете, так сказать, новых фактов. Но после.

— Вот смотри: есть дом, есть усадьба. А есть план кадастровый. Есть же? — спрашиваю.

— Ну, есть. Вон там, в ящике.

Достаю, кладу на стол, рисую круг.

— Вот — защита! Как, думаешь, сработает?

В конце концов, попытка не пытка. Верно?

План. Круг. Мы.

День стоим. Ночь держимся.

Ночью у меня ещё петух на страже. Днём вся надежда на кукол и круг.

И он как будто в норме. Но замечаю: к вечеру смазы появились, словно кто пальчиком трогал. Тут, там. Легонько так. По чуть-чуть.

— Эти точат снаружи. Скоро протрут. Надо подновлять.

Ок. Подновляю.

— Нам бы детскую железную дорогу, — говорю. — Раз бронепоезд нельзя.

— Да на что тебе бронепоезд?

— Идея есть.

— Железных дорог не держим. Мы не музей науки и техники. Но паровоз найдётся. Деревянный. С вагонами.

Правда?

Достаю из сундука. Славный паровозик! Округлый, светленький.

— Что, какой-нибудь Кузьма построил?

— Не Кузьма — Иван.

— Кулибин, никак?

— Не знаю «Кулибин-никак». Знаю — Иван.

А ещё энциклопедия!

Беру маркёр, вместо круга рисую всё как надо: рельсы, рельсы, шпалы, шпалы.

Сажаю обережных кукол в вагоны.

Вот он, мой бронепоезд.

Тридцать три раза пришлось «по бабкину веленью» сказать, прежде чем он тронулся. Но тронулся же!

Поезд по кругу ходит, колёсиками тук-тук — тихо, мелодично, как ксилофон, услада слуха моего.

И петуха можно не заводить, и затычки из ушей вынуть.

— А что, — говорю, — есть в доме обереги, чтоб на себя повесить?

— Есть-то есть, да из музея экспонаты выносить неможно.

— А хранителя чертями травить можно?

На это Кукле возразить было нечего.

Так что я обвешала себя амулетами. Знак солнца. Знак огня. Знак земли. На плетёных браслетиках, на поясе, на шее. По карманам — мешочки с сушёной полынью, крапивой и акацией. Ходячая фитоаптека.

Зато никто больше мне на спину не прыгал. И в огород не лез.

Похоже, этот раунд за мной.

Но игра не кончена, ежу ясно.

Шалость-жуть 6. Собака бывает летучей, или Вражина, покажи личину

С неделю было спокойно. Взгляды в спину, шепотки — это да. Хожу и думаю: не пожгли бы. А так — тишь-гладь. Огород прорастает, птички, солнышко. Сиди мечтай. О чём? Ну вот ведьма. Кто она? Карга с бородавкой на носу. Понятно, что от слова «ведать», но — карга. А чтоб молодая, красивая. Как я... Скромная, опять же.

Ладно, насчёт молодая — мне не двадцать, и давно. Красивая? Я себе нравлюсь. А кому нет, пусть идёт в лес. Тут недалеко.

Жаль, всю деревню в лес не сошлёшь.

И на этой мысли слышу: тук-тук-тук.

Открываю, со скалкой в руке. А там мужичок тот — Миха, хозяин летучего пса. Чуть не плачет:

— Опять, ирод окаянный, на дом залез! Да если б на наш, а то на соседский. Антенну спутниковую им прям на курятник сверзил. Крыша — насквозь. Там такое началось…

Какое — слушать не стала.

— Не пойду, — говорю. —И так в прошлый раз осталась без колбасы. Никакого от вас дохода, расходы одни. А этот твой хоть бы доел.

Шучу вроде как. Но после всех чертей мне, по правде, не до шуток.

Миха:

— Я тебе возмещу! Хочешь — деньгами?

— Не хочу.

Взяток мне ещё не хватало. У меня оклад есть. И вообще… не по-людски как-то.

А он всё канючит:

— Пособи, будь добра. А то пристрелит сосед… Ружьё у него. Карабин. Лося завалить может.

Стоим мы с Михой на крыльце. В это время мимо — ту-тум, ту-тум. Со свистом! Поезд пролетел. Мне — ветер по лицу, пыль в глаза, чёлка дыбом. А Миха и не заметил. И это, понимаю так, хорошо: человек, значит. Без сюрпризов.

— Ладно, — говорю, — пошли.

У меня из мяса нынче одна куриная грудка в запасе. Копчёная.

Что ж. Вздыхаю, беру. И шайтан-машинку заодно.

Идём как по лесу с волками. Сам воздух зубы скалит, даже Миха ёжится.

— А что, — спрашиваю, — есть у вас в деревне ведьма? Или колдун.

— Так ты же ведьма! — смеётся.

— А кроме меня?

Молчит. Не смешно ему.

— Ты, главное, Сёмку сними, — шепчет. — У нас такие соседи... С ними ссориться нельзя.

Дошли: у Михи дом как дом — как у всех. А соседский — хоромы каменные, с башенкой. И зуб готова дать, что богатство это не честным трудом нажито, а такое… с душком. Вот буквально.

Раньше я бы, может, не заметила. Ясно же: деревня, навоз, скотина и тэдэ. Не розарий. Но тут чем-то могильным тянет. Самую малость, но от этой малости спазм в горле. И день что-то застит. Будто паутина в глазах.

Проморгалась, смотрю: Сёмка-дуралей. С хозяйской крыши на курятник прыг — и обратно. И снова туда-сюда. Расстояние там небольшое, но собака — не шимпанзе. И не белка-летяга. Я даже монокль с хронометром не стала доставать. И так ясно, что увижу.

А пёс — счастлив.

И плевать ему, что внизу, на земле, полный светконец. Соседка вопит, сосед карабином машет и тоже глотку рвёт, и все слова-то не для детских ушей. А уши — вот они. Сашка плачет, на соседа бросается, прямо на карабин. Мать, Зинаида, его держит. И сама кричит — то на Сашку, то на Сёмку, то на соседей.

А мы с Михой на этом фоне беседу ведём.

— Какого, — вопрошаю, — пёсик ваш роду-племени?

Он в ответ:

— Да обычного. Двор-терьер, так сказать. Сашка год назад щенком из лесу притащил.

— Так он совсем молодой?

Замечаю: во дворе будка, а от будки — цепь в два пальца толщиной.

— Раньше на верёвке сидел, так перегрыз, зараза. Говорил я, не надо его в доме растить. Вырастили вот. Какой из него сторож?

— А с цепи он как сорвался?

— Да никак. Сашка балбес побегать пустил.

Мальчишка услышал — и с обидой:

— Не пускал я! Он сам!

Тут соседка обернулась. Нас увидела. Меня то есть.

И на Миху:

— Ты кого приволок? Совсем ума нет?

Это те слова, что приличные.

Следом — мне:

— Катись отсюда, колдовка вонючая! Все беды от тебя!

— Кто тут ещё вонючий, — бормочу.

Потому как обереги мои заволновались. Гляжу на неё и знаю: она это… она! Честное ведьмачье! Чёрт лысый — её рук дело.

Достаю шайтан-машинку, навожу монокль.

Мать честная! Вот где карга. И ладно бы нос с бородавкой. А тут… Монстры из фильма ужасов краше в десять раз. Описать могу, но не буду. Не тот формат. И шипит вокруг неё, и клокочет, и клубы ядовитые…

Но минута вышла, и надо же — совсем другой вид. Импозантная блондинка. Красивая даже. Этакая мадам.

С мужем получше дела: он и так — мужчина представительный, и через монокль — человек вроде. Правда, в тине-паутине, и тянется она... непонятно куда, но тянется.

И вот он, Паутиныч этот, пока суд да дело, карабин к плечу взял. Ох, сейчас пальнёт!

Спрашиваю у Михи быстренько, как его звать.

— Ромкой, — шепчет.

Я — пан или пропал! — на всю улицу да суровым тоном:

— Эй, Роман, не дури! Я полицию вызову. И не местную, а из города. Скажу, что мне оружием грозил! А собаку я вам и так сниму.

Вынимаю гранату. То есть курочку. Запах — ум отъешь.

— Иди сюда, пёс-верхолаз!

А Сёмка глядит, улыбается. Сыт, видно. И опять с крыши на крышу скок-поскок.

Играть хочешь, приятель? Хорошо.

Представляю себя метателем ядра. И — вжух! Пуляю курицу в небо.

Кричу:

— Апорт!

А про себя: «по ведьмину хотенью». Чтобы ускорение придать.

Пёс курочку взглядом проводил. И не надо ему. Я уже загрустила… А он как сорвётся с места! И — ввысь.

Курица стала точкой в синеве. И пёс стал точкой. И оба исчезли.

Нет, стой: возвращается! Курица в зубах, уши по ветру.

Приземляется передо мной и добычу к ногам кладёт. И хвост туда-сюда, и в глаза смотрит.

— Молодец, — говорю.

Что тут кроме скажешь?

Сашка к нему кинулся, обнял. Сосед с карабином тоже к нам подался, но перед всей улицей ребёнка тронуть не посмел. Из домов же народ повысыпал. Как не высыпать, когда такой шурум-бурум творится?

— Ты, — это Роман Михе. — И ты, Зинка. За антенну и за курятник заплатите.

— В тройном размере! — это сама мадам Карга. — А тебя, колдовка, — и пальцем в меня тычет. Ухоженным, с маникюром даже. Но мне видится: чёрным, скрюченным, гнилым. — Тебя я насквозь вижу. Это ты на пса порчу навела. Вот он и лезет куда не надо. Смотрите, люди добрые. Хлебнём мы от неё бед. Гнать её надо! Гнать! Пусть идёт откуда пришла.

Сейчас, думаю, побьют.

Но фасон держу.

— Я, — говорю, — из дома пришла. Туда и вернусь. А ты учти: как аукнется, так и откликнется.

— Вот, слышите? Слышите? Она мне угрожает!

— Звучит как признание вины. Расплаты не боишься?

Она — в смех:

— А ничего ты мне, колдовка, не сделаешь! Тебе, по договору, людям вредить нельзя.

— Так то, — отвечаю, — людям.

Сама при этом за народом слежу.

А народ помаленьку расходиться стал. И непонятно, что у него на уме.

Может, опасается, что ведьме, то есть мне, на все договоры плевать — и я вот-вот проклятьями швыряться начну?

Соседи тоже надолго не задержались. Покричали, душу отвели и скрылись с глаз.

И дверью хлопнули.

Остались мы с Михой — и Сёмка.

Смотрю я на него, на будку. Собака бывает летучей… только от жизни тоскучей. Вот!

Говорю Михе:

— Ты бы его на привязи не держал. Ему свобода нужна. Бегать надо, играть.

Крылатая собака на цепи что птица в клетке.

Но про крылья ни гу-гу.

Дойдёт до Карги — и Сёмке конец.

От него же там, на крыше, свет шёл. От воздушных его крылышек.

А нечисти всякой свет поперёк горла.

Шалость 7. Свет мой зеркало, или Старушка с клюшкой

Через день Миха опять пришёл — спасибо сказать. Принёс курицу и три палки колбасы.

Я ему:

— Не надо!

А он:

— Бери, бери.

Но шёпотом. И всё через плечо зырк-зырк.

И явился-то не белым днём, а по темени.

— Что ты, — говорю, — будто тать в нощи? Могла и не открыть.

— Так это… Тамарка сказала, кто с тобой знаться будет, долго не проживёт.

Ага. Тамарка, значит.

— Порча вроде как на тебе. А от тебя к другим прицепиться может.

— И что, люди верят?

— Да кто как.

Смотрю на него с укором:

— А говорил, ведьм, кроме меня, в деревне нет.

— Так и нету.

— А Тамарка твоя кто?

Молчит.

Он вообще не рвался со мной разговоры говорить. Думал, отдаст долг — и домой. Но мне информация нужна, а Кукла про деревенских не в курсе.

Значит — что? Шантаж!

— Рассказывай, Миха. А то не возьму я твою колбасу!

Он, смешной человек, поломался и рассказал.

Немного, правда.

Что Тамара-Карга с мужем Паутинычем — из местных. Держат похоронный бизнес, контора в городе, а дела ведут по окрестным деревням. Дом у них полная чаша, хозяйство с размахом. Но Тамара сама рук не марает, и Роман не так чтобы. На это работники есть. Только работников тех не видать, не слыхать. Мелькнёт иной раз за оградой — то ли человек, то ли тень. Так и живут.

Интересно живут, прямо скажем…

Что ж.

Колбасу я взяла, Михин рассказ передала Кукле.

И Кукла задумалась.

А о чём — не говорит. Опять я уровнем не вышла!

Но это мы пока отложим.

Есть другой вопрос: как Тамару эту приструнить. Чтобы и она никому пакостить не могла и ей от моих действий вреда не было.

Раз нельзя — по договору. И в принципе. Я же тут вроде как силы добра.

Кукла между тем думала-думала. И до такого додумалась, что хоть падай:

— Ты в монокль на Тамару смотрела…

Киваю машинально.

— А на себя?

И паузу держит. Чтоб проняло.

До холодного пота и шевеления волос.

До дрожи в животе.

До...

Стоп!

Хватаю шайтан-машинку и пулей в главную комнату, она же экспозиционный зал. Там, в углу — трюмо.

Кукла мне:

— Осторожней! Не то затянет в Зазеркалье, будешь, как Алиса, по кроличьим норам шастать и выхода не найдёшь.

Но я уже смотрю.

И гадаю опять… Я? Или не я?

У меня глаза карие, волосы тёмно-русые.

Тут же...

Вместо каре средней длины — кудри по плечам. Буйные. С рыжиной.

Радужка зелёным отдаёт. Неярко вроде, а даже сквозь монокль видно.

Мало того: в повадке — что-то кошачье.

— Ведьма в тебе проступает, — тон у Куклы довольный. — По капельке пока. Но всё впереди. Уф, нашли, кажется!

И рот до ушей — буквально. Я так улыбнуться физически не смогу.

Тут часики оттикали, мой чудо-апгрейд невидимкой стал, а я в зеркале — собой, обычной.

Стою и прикидываю: если монокль на деревню навести, что откроется? Вдруг вся Лиха-Беда в грязи и паутине, и Тамара вовсе не из ряда вон.

А что душок от неё, так «у каждого дела запах особый»!

Да и был ли он, тот душок? Я ведьма всего на капельку. Могла и ошибиться.

Но тут же понимаю: не могла!

Ни в коем разе.

Обращаюсь к Кукле:

— Что посоветуешь?

Она щёки раздула:

— Теперь ты, кхм, хозяйка, знаешь, кто твой враг. А враг знает, что ты знаешь. И способна выстоять даже против чёрта лысого. Посему он, сиречь она, вражина эта, пока затаится. А тебе передышка на руку. Используй момент, чтобы сил накопить, навыки прокачать. На рожон не лезь.

— А слухи? — говорю. — Пока я тут сижу, обо мне слухи идут.

— И что? Они тебе слухи, ты им — дела!

Так и вообразила: стучу я в двери. Эй, народ! Дела добрые заказывали? Причиняю и наношу. Не благодарите.

Но с утреца вышла пройтись. Отчего бы нет? Гляжу по сторонам. Может, котёнка надо с дерева снять или старушку через дорогу перевести.

Вот эту, скрюченную, с клюкой, в пуховом платке и овчиной безрукавке — хотя на дворе теплынь.

— Извините, вам помочь?

Не удержалась. Очень уж старушка древняя. Сухонькая, как опавший лист. Дунь — ветром унесёт.

И голосок едва слышен:

— Езжай отсюда, девонька. Пока цела. А нанимателям своим скажи: пущай сами приходят и разбираются. Нашли тоже, на кого свалить. На городскую, без кровных связей, без понятия… А ты на народ тутошний не серчай. Народ ведьм опасаться стал. Приучили.

Прошамкала себе под нос, развернулась — и прочь.

Я за ней:

— Подождите! Кто вы?

Идёт она вроде еле-еле, на палку свою опирается, а моргнула я — она уж в десяти шагах. Моргнула ещё — она совсем далеко.

Тут рядом кот мяукнул. Громко! В самое ухо. Я головой дёрнула: а старушки как не бывало.

Нет, я понимаю, что здесь у нас чудеса хоть ложкой черпай.

Но надо же разобраться!

…Стой, я сказала «у нас» — не «у них»?

Шалость 8. Об экспонатах и ведьмах, или Пёс с тобой!

Первый вопрос Кукле:

— В деревне призраки водятся?

— Не без того.

Второй… Надо было раньше разузнать, но как-то не приходилось к слову:

— Если я ведьма новая, значит, и старая была?

— Ага.

— И где она?

— Нету.

— А точнее?

— Точнее не скажу.

— Почему?

— Не спрашивай.

— В смысле?

— Не спрашивай.

— Кукла, тебя заело?

Тишина в ответ.

Я бух кулаком по столу:

— Кончай эти тайны мадридского двора!

Хотя…

Может, она не из вредности. Может, тот чёрт лысый ей вирус занёс?

Как тут зараза предаётся: по вайфаю — телепатически? Или по старинке — воздушно-капельным? Дыхнул тухлыми яйцами, и привет.

А Кукла между тем:

— Неадекватный запрос. «Тайны мадридского двора» — роман немецкого писателя Георга Борна.

Точно вирус. «Не забывай, кто тут хозяйка на самом деле» называется.

— То есть ты просто не желаешь отвечать?

— Отвечаю! До Мадрида от нас четыре тысячи восемьсот километров по прямой.

— Ну, если по прямой, тогда — да, тогда — конечно... — начинаю сатанеть. — А по кривой сколько?

— По какой именно кривой? Прошу уточнить маршрут.

— Через кудыкину гору, тридесятое царство и туманность Андромеды! Вот что, Кукла, с меня хватит. Или ты прекращаешь дурочку валять, или я собираю вещи — и адьёс.

Шантаж так шантаж!

Но Кукла — не Миха:

— Никудашеньки ты, Мила, не уедешь. Тебе в Лиха-Беде нравится.

И нос победно задрала.

Так и я не Миха, между прочим.

— А хоть бы и нравится? — не смущаюсь. — Я втёмную работать не стану! Лягу на печи и буду в потолок плевать.

— Не доплюнешь.

— Тогда просто глядеть!

Не ленюсь — карабкаюсь на печь. Там у стены приступочка, как раз удобно.

На лежанке одеяло лоскутное для красоты. Тоже экспонат. Но я на него без уважения — с ногами. Если что, отстираю потом.

Час лежу. Два лежу. От злости даже спать не хочется.

Глупо же. Но отступать нельзя.

Слезла, пообедала — лежу дальше.

Скучно. Глаза начинают слипаться.

Тут Кукла наконец:

— Хозяйка, а, хозяйка?

— Что тебе?

— Ты насчёт старой ведьмы по какой причине интересуешься?

Сползаю с печи, Куклу в руки беру.

Смотрю на неё пристально. Она на меня тоже — очень всерьёз.

Вывод: ответ ей важен.

Хорошо. Рассказала я про старушку. Вернее, начала рассказывать — и в этот самый миг мой капризный супергаджет сделал кряк!

Экран стал синим и погас.

Слышу: вибрирует. Тоненько так — сейчас треснет.

На притворство непохоже.

— Эй, Кукла! Что с тобой? Вернись...

Глажу её по деревянной спинке. А самой страшно. Как такому существу помочь? Непонятно даже, то ли лечить её надо, то ли ремонтировать.

— По ведьмину веленью, — восклицаю. — Сказка-подсказка Эукуклос пайдея — интерактивный туториал!

Фух, включилась.

Рябь по стеклу — как слёзы.

За рябью маячит лицо. На этот раз не моё — точно. Череда лиц. Чехарда!

И наконец — она. Старушка. Та самая, только помоложе.

То есть седая и дряхлая, но в меру. Больше девяноста на вид не дашь.

Ответ на мой вопрос. Как и ожидалось.

— И что, — спрашиваю осторожно, — с ней стало?

Кукла прокашлялась:

— Выбыла.

— Что значит — выбыла? Умерла. Переехала. На пенсию вышла. На повышение забрали... В областной департамент ведьм.

А что? Вдруг и такой есть.

— Всё вместе.

— Как это?

— Зарок! Запрет! Пароль! Нет доступа!

— Ладно-ладно, поняла. Не мучайся. Могла бы сразу объяснить, что информация закрытая… Давно выбыла-то?

— Три года тому.

— И что, всё это время музей пустой стоял?

— Не стоял.

Лицо в зеркале зарябило и стало моим.

Но моргает потерянно. И слеза на щеке.

Вздыхаю:

— Как хоть звали её?

— Баба Груша. Аграфена Петровна.

— И сколько лет она тут ведьмой была?

— С позапрошлого века. С серёдки.

— Это с девятнадцатого, что ли?

— Точно так.

Молчу. Осмысливаю.

Тут Кукла себя в невидимые мне руки взяла. Голос стал твёрдым:

— Время ей пришло, вот она и выбыла. Куда — не скажу. Не положено. Рано тебе это знать!

— А когда не рано будет? Когда моё время придёт?

— Раньше. Если выдюжишь. А пока не проси. Захочу сказать — не смогу. И это правильно! Вот ты сверку экспонатов проводишь — всё на месте?

— Нет. Но я не закончила ещё.

Отвлекают потому что. От тихой музейной работы.

— И много чего не хватает?

Достаю журнал учёта. Читаю:

— Скалка-искалка. Длина полтора аршина.

Это больше метра — если интернет не врёт.

Та, что на кухне у нас, короче вдвое. Значит, не она.

— Коромысло со смыслом. Расписано петухами.

Коромысла я вообще ни одного не видела.

Что странно.

Колодец есть. Вёдра есть. А коромысла, хоть завалящего, — увы.

— Колокольчик-самозвон. В скобках — впустизвон. Медный, с гравировкой.

Без гравировки есть. Три штуки. С гравировкой — ноль.

И вишенка на каравае:

— Валенки-скороходы.

Кукла оживилась:

— Про эти знаю! Четвёртая перед тобой ведьма была — способная, бойкая! Но дурная. Она их в кругосветку отправила. Не нарочно. Захотелось ей до городу Парижу, где её миленький живёт. Абдельхамид, алжирскоподданный. Сгоняю, говорит, на выходные и вернусь. Так невтерпёж было, что силой их зарядила по полной. Ну, они без неё и ускакали.

— И где сейчас эти валенки?

— По моей прикидке, где-то под Тихим океаном. По дну идут. А войлок в воде, сама понимаешь, не скороход. К Новому году, может, доберутся. Если в лёд не вмёрзнут.

— А с ведьмой что? Ну, с бойкой-способной.

— Сбежала! Скука, говорит, в деревне.

— Ничего себе скука. У меня тут каждый день такое веселье…

— Про колокольчик и скалку тоже знаю! Это пятая ведьма до тебя. Хотела она цветок папоротника найти, чтоб в любви ей помог. В лес пошла, скалке говорит: «Ищи!» Та и улетела без возврата. А колокольчик всё звенел, звенел, чего — непонятно, на нервы ей действовал. Так она его подальше занесла и бросила.

— А сама?

— Уволилась. И пятая, и шестая, и восьмая…

— Стой, погоди. Их сколько было, этих ведьм?

— С тобой тринадцать. Они же как думают. Музей, деревня. Сиди, с экспонатов пыль сдувай. Ну, может, экскурсия раз в месяц по договорённости. А тут черти, понимаешь. Огород. Комары. Туалет на воздухе. И колдовать надо. А не всем дано. Или дано, но как-то не так. Одна вот добрая, хорошая была. Людям помогать хотела. И допомогалась. Народ стал приезжих ведьм за версту обходить. Пуганый! В общем, текучка кадров у нас высокая. Потому без секретности нельзя. Это раньше заступает ведьма на должность — и на всю жизнь. А теперь...

— Ну а коромысло куда пропало? — прерываю её.

И вот ещё в журнале:

— Палица-бей-подлеца.

Мне бы пригодилась.

— Про палицу и коромысло данных нет.

— Как так?

— А так вот. Я же, пока меня не включат, только во сне сниться могу. Увидят ли меня наяву, разбудят ли — как повезёт. Что там в мире творится, мне неведомо. Ты хранитель. Я энциклопедия. Твоё дело — беречь. Моё — обучать.

— Плохо ты своё дело делаешь. Давно бы рассказала всё. Тут же ничего секретного!

— Чтобы ты тоже сбежала? Даже не попробовав? — и глазки хитрющие.

Резонно, в общем. Только есть нюанс:

— И как я тебе после этого доверять должна?

В ответ ни звука.

И к чему мы пришли?

С одной стороны, я зла. Очень зла.

С другой — что с искусственного интеллекта взять? Пусть и волшебного.

С третьей… Права она, как ни крути: нравится мне в Лиха-Беде.

Я как будто мир заново открываю. И себя заодно.

В детстве я хорошей девочкой была. В целом. Но могла отчудить. Не зря бабушка меня бедовой звала.

А потом… Как-то ушло это. Забылось.

Но теперь потихоньку вспоминается.

И понимаю я, как это здорово — чудить.

— А скажи, Кукла. Твоя Аграфена Петровна меня из деревни гнала. Зачем? Не одобряет кандидатуру? Потому и явилась оттуда… куда выбыла?

И ведь мирным тоном вопрос задала. Можно сказать, пальмовую ветвь протянула. Руку дружбы. А она — что?

Отключилась!

— Ну и чёрт с тобой, — говорю.

Экран на секунду вспыхнул:

— Чёрта не кличь.

И потух.

Встряхнуть её, что ли? Или о стену постучать — чтоб выкрутасы свои бросила.

Но насчёт чёрта разумно.

И каким словом его заменить? Душу-то иной раз отвести надо.

Леший? Кикимора?

Ох, не стоит.

Пёс! Точно. Говорят же: пёс с ним. Пёс — это безопасно.

Хотя нет. Помянешь, он и прилетит.

А я только колбасой разжилась.

Шалость-жуть 9. Доброе дело, или От печки!

Он и правда прилетать стал.

Кукла говорит: на силу колдовскую падок.

А я говорю — на колбасу!

Как куплю, так он вот он — и нет каральки. Ни кусочка мне.

А так хороший пёс, ласковый, весёлый. И взгляд за душу берёт.

Прав Миха: какой из него сторож?

У меня собак в жизни не было, одни коты. А тут думаю: хорошо бы такого завести.

Понимаю: попроси я, отдадут с радостью. Миха. И Зинаида.

Но вот Сашка…

Не дело это — у ребёнка любимого пса отнимать.

Так что сманиваю с крыши, к Михе отвожу.

Меня за стол сажают.

Зинаида сперва смотрела косо, теперь ясно — почему, потом стала пирожками угощать. И соседей поругивать.

Они же, такие-разэтакие, то кусок огорода оттяпают, то гадость какую-то через забор плеснут, так что яблоня завянет. А был случай: гору щебня привезли — к калитке не подойти стало. Только вдоль забора, по стеночке. Ремонт, видишь ли, у них. И так целый месяц. Зато в их сторону никто дыхнуть не смей. Сразу — брань, угрозы.

Зинаида в сердцах:

— Вот я им!

И стенке, что на Тамарин участок глядит, кулак показала.

Миха ей:

— Тише-тише, услышат!

Можно подумать, там, в стене, шпионские жучки. Хотя кто эту Тамару знает…

А Зинаида разошлась:

— Ничего они нам не сделают! Если что, подозрение сразу на них ляжет. Мы-то люди всё-таки. Вот Сёмку Роман в открытую грозится отравить. Если сами не избавимся. Уж больно бедокурный пёс. Но Сашка его любит. Жалко.

— Ещё бы не жалко, — поддакиваю. — Пёс — золото.

Сидим, чаи гоняем. А я случаем пользуюсь о местной жизни расспросить — кого ещё?

Об Аграфене Петровне, например. Знали они такую?

— Бабушку Грушу? Да кто ж её не знал! При ней коровы доились, куры неслись, и народ добрее был.

В общем, золотой век. Хотя — верю.

— А с Тамарой она как ладила?

— Ну, Тамарка с Ромкой тогда в городе жили. Потом уже вернулись — как она от нас перебралась.

— Куда перебралась?

— Да к внукам в соседнюю область. Старенькая стала, трудно ей одной, вот и…

Интересно.

— А сейчас что, — говорю. — Коровы не доятся?

Спросила — как открыла ящик Пандоры.

Или раздел жалоб на портале коммунальных служб.

И не доятся, и не несутся, и небо на землю вот-вот упадёт, а земля в тартарары провалится. И всё новая колдовка — её вина. Моя то есть.

Прежние были плохи. А я хуже всех.

— Но мы, — это Зинаида, — так не думаем.

— Мы — не, — вторит Миха. — Не! Мы! Не!

Прихожу домой — и сразу к Кукле. Пусть между нами и кошка пробежала.

А утром — по первому адресу, с шайтан-машинкой в кармане. И с теорией распознания порчи и сглаза в голове.

Не то чтобы не боюсь — боюсь. Иду, как парламентёр в старину во вражий стан шёл, не зная, вернётся или нет. Аж слабость в ногах.

Но я этот адрес почему выбрала?

Зина сказала, что Катерина, хозяйка коровы — женщина добрая. Суеверная только. И семья там хорошая. Опять же, случай из последних. Свежачок.

А вот и дом — брёвна толстые, крыльцо с навесом.

Подмечаю: в ступенях, по бокам, иголки торчат.

Острое и железное!

И не знают люди, что лично мне ни то ни другое не во вред. Увы, Тамаре тоже.

Стучу.

Открывают не сразу.

А как открыли, пру напролом:

— Доброго здоровья. Звали? Я пришла. Где пациентка?

— К-какая?

Хозяйка с испуга пятится. Косу теребит.

Косы у неё толстые. И сама круглолицая, сдобная. Этакий старинный типаж.

— Ну как же? — улыбаюсь. — Корова ваша. Вы же меня обвиняли? Вообще-то, клевета наказуема. Но я обиды не держу. Готова помочь чем смогу. Если по моей части.

Тут и хозяин появился. Здоровый мужик.

— Заходи, раз пришла.

А в комнате ещё люди — дети, пожилые. Если все вместе насядут, отбиться будет трудно.

Но пока настрой у них как будто мирный.

Чаю мне налили. Плюшки поставили.

Нечего, мол, в сенях дело обсуждать.

А там, между прочим, нож на полке. Другой на вешалке за верёвочку подвешен. На тумбочке — ножницы раскрытые. И шило.

Детский сад.

Но ведь готовились люди!

Сажусь к столу. Прикидываю: в чём подвох. В чае — стрихнин? В плюшках — мышьяк?

А они глядят — просто глаз не сводят.

На меня. И снова на меня. И под меня. И на… стул?

Встаю — этак не спеша.

Вижу: выдохнули.

Беру стул. Аккуратно, на случай, если там что плохое.

Переворачиваю.

Ага.

Из дна, ровно из середины, торчит сапожная игла.

— Вы что, — любопытствую, — на кол меня хотели посадить?

Смутились. Переглянулись. Загалдели:

— Ой, ты что! Ничего такого! Ты бы просто встать не смогла. Пришпилилась, и всё!

Как бабочка.

— Но раз встала, извини. Не ты нашу Лючию сглазила. Зря наговорили.

Лючию? Это так теперь коров кличут?

Не Бурёнкой. Не Зорькой. Не Пеструшкой.

Ну ок. Пошли Лючию смотреть.

Я за эти месяцы в деревне пообвыклась. Но в хлеву ни разу ещё не была.

Что сказать?

Колоритно. Аутентично. Кинематографично.

А запах…

Делаю вид, что мне не впервой.

Всё внимание — Лючии.

Что ж. Корова как корова.

Рыжая, с чёлкой. «Му» говорит. Глаза грустные.

Вымя раздуто. Это даже я своим городским глазом вижу.

— А молоко не идёт, — объясняет Катерина.

— К ветеринару обращались?

Они на меня руками машут: какой ветеринар!

Ну да, ветеринар денег стоит. А ведьма во всём виноватая — скотина даровая.

Коза отпущения то есть.

Навожу монокль.

Да, пожалуй, ветеринар тут и правда не спасёт.

Вымя сплошь в паутине, паутина — в мусоре, мусор… в соплях, что ли? Фу!

А корова уже не мычит, а стонет:

— Помоги-и. Тя-ажко мне.

Бедная.

— Диагноз ясен, — заключаю. — Будем лечить.

И — домой. На консилиум.

Кукла мне сразу рецепт:

— Колодезная вода. Из твоего, ведьмина, колодца. Он тебе не только затем дан, чтобы огород поливать. Чем больше силы в твоей земле, тем и вода полезнее будет. Но пока что пользы может не хватить. Давай так. Печку растопишь. Воду вскипятишь, это ей эффекту прибавит. Потому как и печь твоя непростая — ведьмачья.

Вот оно что.

— Воду заговори. На дворе, за сортиром, чистотела нарви и ромашки. Лучше б в правильное время да подсушить слегка, но и так пойдёт.

Вот в такие моменты мне Куклу расцеловать хочется.

Всё чётко, по полочкам. Бери и делай.

То есть не так чтобы запросто. Печь растопить, к примеру, целая наука. Даже с подробным Куклиными инструктажем я до вечера провозилась.

На ночь окна пришлось открыть: в доме — жара. Комарам на радость.

Но против комаров у меня лягушка-ловушка есть.

Игрушка вроде петушка — в описи нашла.

Сама с будильник, а язык на два метра выстреливает. Всех комаров на подлёте бьёт. Беззвучно.

Но спала я всё равно так себе. Волновалась.

Утром — сразу к Катерине.

При себе канистра с водой, мешок с травой и ведро металлическое. С крышкой. Перчатки резиновые тоже не забыла.

Хозяева дали табуретку. Проверила: без иголок.

Для начала нашептала я корове заговор.

Три заговора.

Сперва заученный:

— Коровушка-матушка, потерпи, прими помощь.

Потом от себя:

— Ты меня не бодай и копытом не лягай.

И немного классики:

— Мы с тобой одной крови, ты и я.

Лишним не будет. Лючия — дама корпулентная. Наступит на ногу, тут уж мне врач нужен будет.

Ну, не пуха!

Беру пук травы, обмакиваю в воду. Вымя протираю. Потихоньку, чтоб больно не было. Бросаю в ведро. И так раз за разом.

Фишка в том, что всё это вслепую — тут же за минуту не управиться. Так что повторяла я процедуру, пока трава не кончилась.

Потом хронометром щёлк. И —монокль к глазу.

Смотрю и не верю. Ай да я молодчина! Ни соринки, ни паутинки. Вымя как новенькое.

— Ждём полчаса, и можно доить.

Честно скажу: эти полчаса мне годом показались.

Наконец села Катерина на моё место.

Пшик! Пшик! Пшик!

— Хватит, — говорю, — пока что. Теперь в молоко — щепотку соли, и на плиту, чтобы выгорело. Это как печать на твоей Лючии будет от дурного колдовства.

Уж как Катерина меня благодарила, как благодарила, а мать её вообще чуть в ноги не кланялась.

— Ландо, ладно, — бормочу. — Обращайтесь, если что.

Вышла из дома.

Ой!

В голове Мулен Руж канкан пляшет. Ноги — студень студнем. В спине ломота. И в целом чувство, что я, не знаю, то ли вагон с цементом разгрузила, то ли марафон пробежала с рюкзаком в тридцать кило за спиной.

До дому на одной силе воли дошла.

Калитку за собой прикрыла. И на землю — бух. Как куль с песком.

Отлежалась. В дом заползла.

Кукла мне выговор:

— Ты зачем столько отдала? Корова эта теперь хозяйку свою переживёт! А может, и нас с тобой.

Заставила меня воды из колодца принести — я еле ведро наверх вытянула. Потом взять лохань — тяжеленную, как штанга. И засунуть в печь. Она ещё тёплая была.

— Сама тоже, — говорит, — полезай.

— В печь?

— В печь.

Нет, печка у нас здоровенная. Монстр среди печей. Царь-печь! И отверстие такое, что кабан пройдёт —окно шестка называется. Но как-то это…

Ладно.

Раздеваюсь. Лезу.

Чувствую себя Ивашкой на лопате у Бабы-яги.

Сперва — в устье. Тесновато там, но вроде не застряла. Потом — в горнило.

Смотри-ка, а тут место есть! Вполне себе банный закуток.

Помылась я, как Кукла велела. Ведьминой водой, в ведьминой печи.

Вылезаю и… Забыла, что полчаса назад валилась с ног.

Горы свернуть? Да хоть сейчас!

Кукла, довольная:

— Ты, хозяйка, считай, заново родилась. Настоящей ведьмой.

Тут я спохватилась: ведро!

Я ж его под забором у Катерининых соседей оставила — нести сил не было.

Бегом назад!

А там Сёмка вертится — вроде охраняет. И откуда взялся?

Меня увидел. Весело так:

— Гав!

Говорю же: золото, а не пёс.

Сходили мы с ним к речке. Отходы колдовской переработки в воду сбросили.

И по домам!

А дома — красота-а-а.

От печки не жаром — уютом веет.

Забралась я на неё, в одеяло завернулась и спала как младенец до самого утра.

А утром началось…