Сказка о счастливом монстре

Глава 1

Конец уже близко. Я ощущаю это всеми клетками. Многие месяцы без солнца, в темном затхлом углу притупили мою жизнестойкость. Пить. Хоть каплю воды. Там, за стеной, совсем близко — море. Я знаю. Я помню. Огромное южное море, огромное солнце, сколько угодно света с утра до вечера. Но надежды больше нет. Ко мне никто не приближается уже много дней. Со своего места я вижу, как неподалеку ходят люди, каждый день разные. Там смеются, громко разговаривают, что-то покупают, там бегают дети с мороженым, а взрослые с наслаждением пьют из разноцветных бутылок. Пить.

Ненавижу людей.

Погружаюсь в привычное уже состояние «не жив-не мертв» , сознание плывет в темноту. Пусть. Так легче. На зыбкой границе этой темноты мерцают уцелевшие клочки воспоминаний. Когда-то и я жила. Огромный светлый дом — вместо потолка и стен прозрачные панели, лучи солнца проходят насквозь, дробятся и сверкают в капельках воды на зеленых листьях. Сквозь стекла видно синее море. Наша большая семья ни в чем не нуждается, мы, дети, растем, окруженные постоянной заботой и лаской. Правда, мы никогда не покидаем нашего солнечного стеклянного зала, но нам и в голову не приходит этого захотеть. Зачем?

Нас кормили, поили, купали.

Любили?

В один день все кончилось. Нас, детей, взяли на руки чужие люди, вынесли из дома и погрузили в железный, отвратительно воняющий бензином закрытый ящик. Я помню долгий, безмолвный прощальный стон старших родичей, провожавших нас скорбными взглядами и едва заметными легкими взмахами. Затем была дорога в страшной тряской темноте. Неизвестность. Нам никто ничего не обьяснил и мы, подпрыгивая на ухабах и пытаясь прижаться теснее друг к другу, строили тысячи предположений о нашем будущем.

Наивные, чистые дети, выросшие под стеклянным колпаком.

— Смотри, какая зачуханная бедолага, — вдруг раздается голос прямо надо мной. От неожиданности я вздрагиваю, силюсь вырваться из серого потустороннего дурмана. Неужели?! Скорей, скорей, собрать все силы, сколько их осталось, подать знак — я жива, помогите! Но сил давно уже нет, ни малейшего колебания не нарушает моей привычной неподвижности. Я могу только смотреть.

— Кто же ее сюда засунул? — сочувственно потрогав меня, говорит загорелая светловолосая девушка в простенькой майке и старых джинсах. Я чувствую ее руки: шершавые ладони с бугорками мозолей, коротко остриженные ногти.

— Да она почти дохлая, вот и задвинули в угол как некондицию, — молодой мужчина рядом ней забавно растягивает слова. У него внимательные глаза, широкие плечи и пахнет от него краской и свежескошенной травой. И он прав, почти прав насчет меня. Новый год близко, кому я нужна?

— Для меня это что-то из детства… У моих родителей в квартире была такая, — задумчиво говорит девушка, присев передо мной на корточки. — Огромная выросла, всю комнату по стенам заплела. Там она могла жить только в помещении, но здесь же юг, можно просто на улицу поставить. Да, Алекс?

Да! Можно! Поставьте меня на улицу! Там солнце, там с неба падает вода.

Алекс с сомнением хмыкнул и вытащил меня из угла в проход, где было светлее.

— Может и оклемается. Один лист еще живой, надежда есть.

Он подошел к девушке и заглянул ей в глаза.

— Катька, ты же елку хотела? Елки при входе в дендрарий, чего тебя сюда понесло?

Катя несчастно вздохнула и неопределенно махнула рукой.

— Ай, я не знаю. Столько тут всего красивого, я все хочу! Я знаю, знаю, что мы не можем, но хоть посмотреть, — она обошла вокруг меня и увидела прицепленное к горшку мое позорное клеймо.

— Ну и цена! — охнула Катя, — вот черт…

— Вот-вот! — кивнул ее спутник. — А елка стоит в два раза меньше. У нас хватит только на что-то одно.

Катя постояла, глядя на меня и покусывая губы. Я мысленно закрыла глаза и воззвала ко всем известным мне богам растительного мира.

— Знаешь, — сказала девушка, обняв мужчину за шею и прижавшись головой к его плечу, — в этом даже что-то есть. Ну какая на югах елка? Дичь и полный сюр. Мне и раньше было не по себе, когда вроде бы зима, Новый год, в доме елка, а на улице плюс двадцать и все зеленое. Никакой гармонии. А вот если это будет тропическая монстера… Тогда пазл сложится.

Елка? О чем они? Я заволновалась еще больше. Видала я этих несчастных с обрубленными корнями, когда их тащили мимо меня, спеленутых словно мумии. Может зря я взывала к богам и лучше бы мне тихо угаснуть в моем темном углу?

— Монстера вместо елки? — засмеялся Алекс, любовно потрепав девушку по светлым волосам. — Оригинально! Только куда ты игрушки вешать будешь? У нее полтора засохших листика. Видела, какая земля в горшке? Окаменелость, а не земля.

— Это ничего, лианы живучие. Мы ее откачаем, ты же умеешь, все говорят, что у тебя волшебные руки, — она погладила его загрубевшие ладони. — А потом она быстренько вырастет большая и на следующий год будет у нас почти полноценная елка. То есть монстера. И елку каждый год не надо будет покупать!

— Кать, мы ж договорились — один подарок на двоих в этом году. Что-нибудь красивое. Это, по-твоему, красиво? Это монстр! Труп монстра.

— Ну нет же, не совсем труп! И везде в роскошных офисах стоят монстеры. Вот какое богатое место не покажут по телевизору — там везде такая монстера! И у нас своя будет, здорово же?

— Эх, Катька, — он вздохнул. — На шампанское тогда не хватит.

— Ну и наплевать на шампанское, подумаешь! — оживленно и радостно затараторила она. — И не люблю я его вообще! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Ты согласен? Ура!

Девушка подпрыгнула и прицельно чмокнула Алекса в щеку.

— Подожди, надо крикнуть продавца.

Тут эта светловолосая заорала так, что с моего единственного листа облаком вспорхнула пыль. Издалека, оттуда, где всегда слышна жизнь, примчался взлохмаченный садовник. Вот, оказывается, как надо подзывать людей, дарующих воду.

— Мы хотим купить вот это! — Катя ткнула в меня пальцем. Садовник облегченно выдохнул.

— Что ж вы так орете, девушка! Я уж думал — пожар и конец света.

Он посмотрел на меня и повернулся к Кате:

— Здесь стоят растения на утилизацию, мы их не продаем. Зачем вам?

Катя растерялась.

— Утилизация? Это выбросить что ли? Тогда тем более продайте!

— Мы не имеем права что-то продавать из этого сектора. Но…

— Что?!

— Но сегодня 31 декабря и у меня есть шанс почувствовать себя взаправдашним волшебником, — садовник хитро прищурился. — Забирайте, оплатите только четверть цены, за горшок, а я оформлю списание.

— Пошли скорей на кассу! — завопила Катя и потащила Алекса платить.

Утилизация? Какое скользское, омерзительное слово. Возможность сойти за елку представлялась мне теперь не худшей участью.

Ненавижу людей.

Замирая от надежды и ужаса, я почувствовала, что меня вместе с горшком опять, как полгода назад, берут на руки и выносят под слепящее, горячее южное солнце.

Пан или пропал?

В этот раз меня меня не сунули в темноту, я по-королевски устроилась на заднем сиденье авто, и, прихваченная ремнем, любовалась на море. Ехали мы недолго, но все же меня трясло и мутило от беспокойства. Если бы у меня имелись воздушные корни или хотя бы листья, то они бы бессильно повисли. Что, если меня вытащат из земли? Им же нужна елка!

Люди ругались. Он настаивал, что елку, то есть меня, надо пристроить на улице перед входом в дом и навесить гирлянды. Катя непременно хотела взять меня в дом, потому что иначе какой же Новый год? Я скромно помалкивала, гадая, что такое гирлянды.

В их маленьком домике места хватало только для стола, короткого диванчика, кровати за ширмой и дровяной печки. Рядом с печкой стоял большой самодельный мольберт. Меня сгрузили в центре комнаты, а печку немедленно затопили. Зимнее солнце уже исчезло и от дневного тепла не осталось следа, стены отдавали стылую сырость.

Катя вылила мне под ноги целую бутылку свежей, вкусной воды. Пить! Впитывать, разгонять сок по клеточкам, оживать! Когда я, полупьяная от этой амброзии, оторвалась от своих ощущений и вернулась в реальность, в доме уже потеплело. Сухой жар волнами наплывал от печки, Алекс резал хлеб и сыр, а Катя навешивала на меня отливающие серебром нити, цветные лампочки и одну маленькую хрустальную снежинку.

— Елочка, зажгись! — она торжественно щелкнула чем-то сбоку.

Я содрогнулась. Все мне стало ясно! Секта. Ритуалы. Самосожжение!

Вместо меня зажглись разноцветные огни по краям горшка. Я облегченно расслабила поджатый лист.

Изображать елку мне понравилось. Стоишь себе, помаргиваешь огоньками. Снежинка так красиво сверкает на шее, то есть, пардон, на стебле. Только вот внутри, у корней, началась какая-то маловразумительная возня и щекотка. Вроде бы воду я пила без газа.

Люди ели, смеялись и даже зачем-то ходили вокруг меня, неритмично подпрыгивая и напевая что-то о трех веселых монстрах.

— Катька, без пяти двенадцать! Шампанское! Ну то есть лимонад. Желание! — Алекс подбежал к столу и налил пузырящейся жидкости в два бокала.

— Две минуты! Давай я! Хочу, чтобы следующий новый год мы с тобой встретили в нашем собственном доме, а не в этой съемной халупе с картонными стенами! — он поднял бокал и посмотрел на Катю сквозь веселые пузырьки. — Я готов красить и штукатурить чужие дома сколько потребуется, лишь бы однажды покрасить свой.

Огромные круглые часы в телевизоре выдали первый гулкий «Бам-м-м!» .

Катя прикоснулась к бокалу Алекса своим.

— Пусть маленький, но свой! — она зажмурилась. — И ребенка! С Новым годом!

Часы пробили полночь.

Ранним утром первого дня нового года меня разбудил дикий Катин визг. Я встрепенулась от блаженной дремы, серебряный дождик с тихим шуршанием сполз на пол.

— А-а-а! — вопила Катя, подпрыгивая и придерживая сползающие пижамные штаны. — Алекс! Вторжение!

Из-за ширмы выскочил заспанный Алекс с вытаращенными глазами и с разгону налетел на меня.

— Черт! — он заскакал на одной ноге, поджимая ушибленный о мой горшок большой палец. — Где? Что? Ой, кусается кто-то!

— Вот именно! — Катя обличающе указала на меня пальцем. — Они оттуда!

— Не они, а он... — приглядевшись, загробным голосом возвестил Алекс.

— Кто?

— Подкрадывающийся незаметно...

— Заметно! — строптиво отозвалась хозяйка, подтягивая к себе ближайший стул.

Я скосила взгляд вниз. Из моего горшка стройными черными колоннами по всему дому расползались тысячи мелких муравьев. Так вот что вчера щекоталось. А я уж, грешным делом, подумала…

— А я говорил — лучше елку! — пробурчал Алекс, осторожно ставя босые ноги на свободные от черноты островки пола.

Катя залезла на стул и задумчиво почесала коленку.

— Они наверное от тепла проснулись за ночь. У них там домик в горшке.

— У меня здесь тоже домик! — возмутился Алекс. — И я хочу в нем жить, а не вот это вот все. Давай туда отравы от насекомых нальем?

Я насторожилась. Опять отчетливо запахло утилизацией.

— Монстера тоже отравится, ты что! Давай муравьев переловим и отвезем куда-нибудь подальше, может они не найдут дорогу назад?

— Знаешь что, Катерина… — решительно сказал Алекс, наконец-то раскопавший тапки под диваном, — у меня есть свежая идея. Монстера идет жить на крыльцо, а вместе с ней уходят и все муравьи. В домик. Или отравлюсь уже я.

Ну и пожалуйста, думала я, стоя у стены снаружи и поглядывая внутрь дома через маленькое окно. Не очень-то и хотелось. Тем более здесь утро и солнце, а в доме для меня темновато.

И все-таки, в чем тут подлянка?

Ответ на свой вопрос я получила этой же ночью. Днем я нежилась на солнышке и думала о том, что все к лучшему в этом лучшем из миров. Меня прогнали из дома и что же? Взамен я получила море света. Правда, муравьи никуда не делись, потихоньку просочились под дверью и вернулись ко мне. Но пошебуршались и затихли, снова впали в зимнюю спячку.

Зато, как только угас короткий зимний день, я в полной мере прочувствовала человеческое коварство. На мой несчастный лист пала ночная сырость, к середине ночи я дрожала от промозглого холода, к утру почти впала в кому. Утреннее солнце привело меня в чувство и я заглянула в дом через окно, надеясь привлечь внимание к своему бедственному положению. Тщетно.

Мои мучители собирались на работу и обсуждали планы на день. Насколько я поняла, сегодня им предстояло оштукатурить и покрасить три комнаты, что бы это ни означало. Вскоре они выскочили из дома и уехали, даже не глянув в мою сторону. Что ж.

В следующие сутки история с ночным замерзанием повторилась. И всю следующую неделю. И весь следующий месяц. Меня исправно поили, тут никаких претензий. А поговорить?

Но говорили люди только между собой. Приезжая вечерами в грязной, пыльной одежде, они падали без сил на диван. Катя плакала и жаловалась, что больше не может. Но она могла.

Катя вставала с дивана, готовила немудрящий ужин и садилась к мольберту. Что уж она там рисовала, я со своего места за окном не видела, но, наверное, что-то приятное. Усталость на ее лице сменялась мечтательным выражением и Катя сидела с кисточкой в руках до глубокой ночи. Алекс целовал ее в растрепанную челку, хвалил и шел на двор колоть дрова.

Спохватились они только в феврале, когда от всей меня остался один сиротливо торчащий из горшка огрызок стебля. Рядом валялся скукоженный отмороженный лист.

— Але-е-е-кс! — завопила Катя, остановившись около меня и бросив на землю тяжелые сумки.

— Твою мать, — верно оценил мою ситуацию примчавшийся Алекс. — Тропическая хрень не вынесла суровой приморской зимы. Добить, чтоб не мучилась?

Я даже не вздрогнула. Теперь их долгий, коварный, явно загодя продуманный план моего убийства окончательно прояснился.

— Я тебе добъю! — вскинулась Катя. — Наше семейное добро разбазаривать? Тащи толстую пленку, которой мы полы застилаем от краски.

— Думаешь? Ну ладно. А тебя я чтоб не видел больше за тасканием тяжелого! Могла бы и меня позвать. Кстати, ты была у доктора?

— Ой! Ну вот, хотела тебе сюрприз сделать… В общем… Это было не отравление, — она лукаво посмотрела на него.

— Катька! — Алекс схватил ее и закружил в опасной близости от моего потенциального саркофага. — Ура! А кто, уже видно? Ну пойдем, пойдем скорей в тепло, все расскажешь.

В четыре руки они быстро соорудили вокруг моего горшка огромный кулек из наверченного в несколько слоев прозрачного материала, слегка пахнущего стройкой. Мне моментально стало тепло, уютно и потянуло в сон.

А что, сразу так нельзя было?

В апреле внезапно, в один день наступило лето: жаркие дни, теплые ночи. Кулек с меня сняли. Впервые со времен уже основательно подзабытого детства я почувствовала себя в форме.

Гены «тропической хрени», как деликатно определил мою натуру хозяин, пробудились, почуяв идеальное соотношение температуры-влажности и поперли в рост. Катя придумала спаивать меня какой-то витаминной добавкой, отчего на меня нападала эйфория и беспричинное хихиканье.

Зато листья вырастали и разворачивались почти на глазах. Почти — это для людей, а для меня все происходило с пугающей скоростью, спать стало невозможно от приятной щекотки непрерывно делившихся клеток.

Уже к середине лета меня стало так много, что бока складками листьев свисали по сторонам горшка, воздушные корни расползлись щупальцами до входной двери и хозяева в очередной раз задумчиво застыли над «семейным достоянием».

— Будем оперировать, — постановил Алекс и притащил огромный пластиковый ящик из-под какой-то строительной дряни.

Моя притихшая за несколько месяцев покоя паранойя резко вскинула голову и зашипела. С людьми не расслабишься.

— Пересадим? — уточнила Катя, сцепив руки под округлившимся животом. — Это ты правильно придумал!

Алекс, кряхтя от натуги, потянул меня вместе с землей из моего домика.

«Грехи мои тяжкие», — мысленно перекрестилась я.

Огромный ком спутанных корней вынырнул на свежий воздух и Алекс, не удержав, плюхнул его наземь. Меня расчленило надвое.

— А-а-а! — взвыла я.

— О-о-о! — радостно воскликнула Катя. — Теперь у нас две монстеры!

«Да чтоб вас, больно-то как!», — подумала я и вдруг обнаружила рядом на земле волшебное видение. Пышное, фигуристое, с резными изящными листьями. Я отпочковалась? Значит, я тоже так же прекрасна?!

Алекс, чертыхаясь себе под нос, отряхнулся от земли и пересадил нас — меня и моего… клона? Мне достался новый ящик, а более субтильному клону — мой прежний горшок.

Я забыла даже про боль, рассматривая двойника, стоявшего теперь рядом со мной у стены дома. После экзекуции мы оба еще слабы, но я уже знаю, что пошла бы на это вновь, если бы потребовалось. Он такой прелестный и слово «клон» ему не подходит. И я больше не одна.

Я буду звать его «Малой».

Погоды в сентябре стояли великолепные. Мы с Малым не скучали, с утра до вечера обсуждая соседей: гнездо ласточек под крышей, откуда на нас пытались пикировать едва оперившиеся наглые юнцы, беспардонную вьющуюся розу, что хамски заплела ствол терпеливой оливы.

Иногда через открытое окно мы, не стесняясь, подслушивали людские разговоры. Катя, вразвалочку передвигаясь по дому и придерживая огромный живот, радостно рассказывала Алексу, что ее картины в галерее проданы и уже есть заказы на новые. Алекс выписывал в столбик всё заработанное тяжким малярным трудом и смотрел обьявления о продаже недвижимости.

А потом вдруг они засуетились, забегали и срочно куда-то уехали.

Алекс вернулся поздно вечером. Один.

Мы с Малым провели скверную ночь, гадая, что случилось.

Всю следующую неделю Катя так и не появилась. Алекс приезжал затемно, ел и падал спать. Мы недоумевали и тревожно шуршали листьями.

Я поймала себя на мысли, что никакие ласточки и розы меня более не занимают, мой маленький мир затянуло серым ледком тревоги. Это что же получается, я переживаю за человека? Я, которая поклялась никогда и ни за что к ним не привязываться!

А назавтра Катя появилась вместе с Алексом. Без живота и с живым спеленутым кульком на руках. Так она тоже отпочковалась! Нашего полку прибыло!

А спустя еще три месяца случился Большой Исход.

Неладное я заподозрила еще когда мои люди натащили откуда-то кучу картонных коробок и начали упихивать туда свои немудрящие пожитки. Вернее, упихивала Катя, одной рукой прижимая к себе человеческого пупса. Пупс энергично дрыгал ногами и хватал маму за нос.

Алекс где-то раздобыл фургон и грузил в него всю наличную мебель, периодически вопрошая небеса: откуда у них набралось столько барахла? Когда дом опустел, а Катя с пупсом устроились на переднем сиденье фургона, Алекс подошел к нам и взялся за мой ящик.

Малой напрягся. Из моих рассказов он знал, что такой близкий контакт сулит непредсказуемое. Алекс затащил нас в фургон, прислонил к мебели и закрыл дверь. Как только машина тронулась, тысячи демонов проснулись в моей памяти, вырвались на волю и закружились в хороводе. Темно, трясет, везут в неизвестность! Малой тихо захныкал. Я взяла себя в руки, пардон, в листья, и включила логику.

Они вернули меня с того света. Не для того же, чтоб теперь бросить? С другой стороны, нас теперь двое, зачем им два монстра? Одного можно и продать. Особенно меня, я за лето налилась и похорошела. На этом моменте тяжких дум фургон резко затормозил и на меня упал мольберт.

Как только Алекс распахнул заднюю дверь нашей душегубки, я сразу же облегченно выпала ему на грудь. Хозяин свалился, придавленный страшной силой трех пудов красоты и придушенно помянул чью-то абстрактную мать.

На вопль примчалась Катя.

— Все живы? А листья-то, три листа поломались!

— Главное, чтоб я не поломался, — обиженно пробурчал Алекс, стряхивая землю.

И тут я увидела дом. Я не очень разбираюсь в домах, но здесь перед входом была пристроена крытая терраса. С прозрачными стенами и потолком.

Дежавю.

Нас с Малым внесли на эту солнечную терассу, поставили рядом с входной дверью и я поняла, что три сломанных листа — ерундовая плата за место в раю. Здесь тепло и покойно, точно как в детстве, и теперь я совершенно уверена, что эти люди нас не продадут.

Катя с Алексом таскали коробки, разбирали вещи, говорили о близком Новом годе и подарках. Новый год! Мне тоже что-нибудь подарят? Чего бы этакого пожелать? Новый горшок? Нет, спасибо, второго Малого мне пока заводить рановато. А что подарю им я?..

Оставшиеся недели года пролетели как во сне. Люди суетились, устраиваясь на новом месте, мы с Малым росли в ударном темпе, пользуясь тем, что и ночью нам теперь было тепло. Я втайне готовила сюрприз.

Малой от полноты чувств выметнул два новых листа, я макушкой почти касалась потолка террасы, а мои многочисленные воздушные корни частично перекрыли входную дверь и шлепали хозяев по лицам при каждой попытке проникнуть в дом.

Но ничего, те не ругались и даже хвастались нами перед зачастившими гостями. Кажется, втайне они гордились успехами своей «развесистой клюквы» — наше с Малым новое прозвище.

31 декабря Алекс и Катя с пупсом вышли на террасу с коробкой игрушек.

— Алекс, смотри что у нашей клюквы выросло, вроде на прошлой неделе не было? — Катя опасливо потрогала большой и зеленый, похожий на банан, тугой конус на моей ветке.

— А может она того… мутирует? — Алекс сделал страшное лицо. — И в полночь Золушка превратится в монстра!

— Но это все равно будет наш, семейный монстр! Дай мне гирлянду.

Розовощекий пупс на руках у Кати, пользуясь родительской рассеяностью, ухватился цепкими ручонками за мой свежевыращенный, самый любимый лист. Пришлось слегка шлепнуть его воздушным корнем. Пупс вытаращил глаза, но руку разжал.

Затаив дыхание, я смотрела как на Малого вешают серебряные нити, а на меня — цветные огоньки и ту самую, памятную, хрустальную снежинку, с которой год назад началась моя настоящая жизнь. Пожалуй, это самый удачный момент...

Я поднапряглась, прицельно собирая все соки в одном месте и зеленый бутон стремительно раскрылся огромным белым цветком перед моей семьей.