Сказание о даме Марине и змее, что вселилась в её утробу, но не ради зла, а ради тепла и молока

Глава 1

Воистину, благосклонна Природа, коль даже её странности порой ведут к согласию лучше всяких браков. А ныне поведаю вам диковинную историю о Марине, что обрела столь необычную соседку, что та проникла к ней прямо в те недра её собственного тела, кои упоминать прямо, без намёков, возможно лишь в 18+.

Была в нашем городе юная дама по имени Марина, знатного, но обедневшего рода, которая жила скромно, но достойно: труд её был прилежен, кошка Мурка ласкова, а дни текли один за другим, подобно бусинам в чётках монахини.

Однажды, во вторник, когда погода была не то хмура, не то ясна, почудилось Марине внутри себя движение: не боль, не тяжесть, но ощущение, будто нечто — малое, но живое — шевельнулось в ней, как морская волна в глубине сосуда.

Смущённая, подумала она: "Случайно ли сие? Или, быть может, вина тому капуста вчерашняя?" — и махнула рукой.

Но едва пришёл вечер, и стала она мыться в ванне, как вновь почувствовала сие движение, теперь уже с явной намеренностью, будто кто-то внутри неё разминается после долгого сна. Не на шутку встревожившись, дама взяла зеркало, дабы удостовериться — и что же она узрела?

О, любезные мои! Из её чресел смотрели два глаза — чёрные, блестящие, как агаты на кольце сарацина, а под ними лежала, свернувшись кольцами, маленькая змейка, зелёная, с золотой полоской вдоль спины, как нить королевского шелка.

— Привет, — прошептала Марина, столь изумлённая, что не знала, смеяться ли ей или бежать к лекарю с криком: "Изгоните, молю!"

А змейка, без страха, высунула язычок и, казалось, шепнула в ответ: "А что, тут неплохо. Тепло, умеренно влажно, мытьё, кормёжка, и всё — на постоянной основе."

И с того дня змейка, которую Марина окрестила Лаской, ибо та проникала куда пожелаешь, стала её... внутренней попутчицей.

Удивительное сожительство их началось.

Во-первых, Ласка возлюбила тепло. Когда Марина надевала лёгкое платье — особенно в дни ветреные — змейка начинала извиваться с укором, мол: "Нельзя так с квартирантами, милая!"

Пришлось даме приодеваться, будто зима никогда не кончалась — за что прослыла она у подруг странной.

Во-вторых, Ласка питалась изысканно: отварной курицей без соли и молоком, подогретым на огне — и всякий раз, выпив его, засыпала так мирно, что Марина чувствовала в себе тишину, сравнимую лишь с монастырским вечером. Отведав же острой пищи или чипсов богопротивных, змейка награждала свою хозяйку такими внутренними плясками, что спать той уже не приходилось.

В-третьих, однажды дама захотела потанцевать, да не в одиночестве, а на зумбе — странном действе, что дамы нашего времени чинят, дабы согнать тоску. Но Ласке не понравилось сие буйство: она начала возмущаться внутри столь бурно, что Марина поспешно покинула зал, едва удержавшись от падения. "Больше никакой латинской пляски," — решила она.

В-четвёртых, змейка оказалась разговорчивой: в самый разгар совещания с господами по работе, из чрева Марины донеслось протяжное: "ш-ш-ш".

Начальник, седой, с лицом мрачным, воскликнул: "Что за звук, синьора?"

А Марина, краснея, молвила: "То голод мой, сеньор! Восстаёт, как разбойник на тракте!" — и тем спасла себя от объяснений.

В-пятых, случился у Марины вечер любовный: некий кавалер Игорь, красив, но надменен, начал действовать слишком уж решительно. И тут Ласка, словно почуяв угрозу, извилась внутри столь стремительно, что Марина вскрикнула, вскочила и выкрикнула: "Я... я больна! У меня... внутренние судороги! Надо к доктору — немедленно!"

Игорь остолбенел, а Марина скрылась в ночь, едва сдерживая смех.

Прошло время. Марина привыкла к своей соседке. Они жили в странном, но слаженном союзе, полном термобелья, грелок и молока.

Но однажды, пробудившись, она не почувствовала ничего. Ни движения, ни шипения. Вскочив, она увидела Ласку — не внутри, но снаружи, на подоконнике. Та грелась на солнце, будто кошка, и, высунув язычок, скользнула прочь — в щель балконной двери, в свободу.

Марина стояла, глядя вслед, и чувствовала в себе... пустоту. Не болезненную, но странную, как будто потеряла нечто тёплое и живое.

— Ласка, — молвила она, — коли вздумаешь вернуться, не забудь: я стираю термобельё каждую субботу, и молоко держу на огне до первой пены. Не заставь меня скучать.

И с тех пор она, бывало, ставила у кровати грелку. На всякий случай.

Вот и вся повесть, о друзья мои, а в ней, как видите, много мудрости: ибо даже самые странные гости, коли пригляделись, могут оказаться не бедой, но благословением — лишь бы знали меру в питании и уважали хозяина.

Да будет так и с нашими соседями — и внутренними, и внешними.