Сказ о Настасье красе длинной косе

Глава 1

Сказка про Настасью-красу, длинную косу

Жила-была на свете девица, Настасья-краса, длинная коса. Ну, ко времени нашего рассказа уже не совсем девица, а ежели совсем правду, то и не девица вовсе. Как да там что у ней и с кем не сладилось, это нам неведомо, да и не об том речь.

В тридевятом царстве, кромешном государстве правил царь Кощей, большой охотник до баб да девок. И ликом не страшóн, и богат очень, но наследников он иметь не мог, а поэтому, али по какой другой причине, жениться да семью заводить он не желал.

Но, как мы говорили, до баб охоч был, да и бабы и девки тоже не прочь сами у него погостить: не злой, не скупой, одаривал богато, в неволе не держал. Правду сказать, царю Кощею большего труда стоило бабу из дворца выжить, чем во дворец заманить.

Вот и Настасья-краса была его полюбовницей.

Настасья с Кощеем-то тайно встречалась. Было ей дано колечко волшебное, как хотел ее царь Кощей возле себя видеть, так колечко нагревалось, и стоило повернуть его на пальце, как оказывалась девка во дворце Кощеевом. Настасья, хоть и краса, но дурой не была, понимала, что Кощей-то и хорош как жених есть, но не про ее, Настасьину, честь.

А замуж-то охота. Да не просто абы за кого, как за того ж кузнеца Вакулу, к примеру. Настасья за царя аль за царевича, да наследного, замуж хотела. Тут, как говорится, ничего не получается у того, кто ничего не делает. Вот прознала девка, что у одного царя, что сам в летах преклонных, есть три сына, и все неженатые.

Нанялась она во дворец чернавкою. Ходит, двор метет, палаты моет да присматривается.

Старший-то сын у царя дюже умный был, рассудителен да расчетлив. Решила Настасья, что не про ее долю тот жених.

Второй сын был не шибко умен, но корыстен и тоже не дурак вовсе.

Рассудила Настасья, что и с таким мужем счастья не будет.

Ну а третий сын — прям загляденье: лик как солнышко, кудри золотые, нраву доброго, не склочного, сажень косая в плечах, да и умом недалек. То что надо.

Вот тем временем озаботился царь женить сыновей во что бы то ни стало! Но сыновья-то тоже переборчивы оказались, и эта не та невеста, и та не годится! Вспылил царь и объявил свою волю: чтоб вышли, значит, три добра молодца царевича на двор царский да пустили стрелу, куда глаза поглядят. Куда чья стрела упадет, там и сватать тому царевичу невесту.

Настасья-то, конечно, знала о том и во дворе вовсю крутилась. Да кто внимание обращает на чернавку-то?

Вот стали царевичи из лука стрелять. Старший сын, что поумнее, давно уже приглядел себе невесту из рода хорошего, боярского, белую, пригожую, но бедную приданым. Вот и пустил стрелу старший царевич прямиком на знакомый боярский двор.

Второй сын, как мы и говорили, корыстен был и пустил он стрелу во купеческу слободу. Ему все равно было, на чей двор стрела упадет, главное, чтоб невеста с деньгами управляться умела да счет-грамоту знала.

А младший царев сын хотел стрелу тоже в городище пустить, куда ни попадя, но, во-первых, лучник он был так себе, а во-вторых, Настасья-то не зря по двору крутилась, подтолкнула царевича под руку, и улетела стрела в недалекий лес. Да на само болото.

Вздохнул царевич Иван — так его звали — и пошел стрелу свою искать.

А Настасья-краса, длинная коса, вперед него огородами в лес. Стрела-то царевича такая же из колчана у него давно уж украдена была и своего часа дожидалась. Еще были крадены и платочек, и шапка, и еще кое-чего: мало ли что там еще царь бы вздумал, но пригодилась стрела.

Итак, побежала Настасья вперед царевича аккурат по тропке: явно царевич пойдет — с тропки не свернет, прибежала прям на болото.

Лягушку там быстро поймала, колечко приметное с яхонтом ей на лапку надела, травой задние лапки спутала, чтоб лягушка не ускакала никуда, стрелу царевичеву рядом воткнула и в кусты спряталась. Ждет. Вот выходит к болоту Иван. Видит — сидит лягушка с его стрелой. Да не простая лягушка! Кольцо с самоцветом на лапке сверкает!

Ну, Иван-то не совсем дурак, стрелу быстренько из кочки вынул да хотел быстро ноги сделать, еще не хватало позориться с лягушкою, засмеют же! Но не тут-то было. Говорит вдруг лягушка человеческим голосом (Настасья-то недаром в кустах пряталась):

— Не бросай меня, Иван-царевич! Я твоя жена нареченная! Не бросай, а то беда будет!

А Иван ей в ответ:

— Если я тебя возьму, еще побольше беда будет! Только жабы-жены мне и не хватало, и так все смеются, неучем да дураком кличут!

А лягушка, то есть Настасья из кустов, свое гнет:

— Не бросай меня, Иван, знать, так боги рассудили, надобно тебе меня взять. В жены.

Глянул Иван на лягушку:

— Да как я тебя в жены возьму! Ты ж это, лопнешь!

Тут засмеялась лягушка смехом девичьим, то Настасья над царевичевым выводом потешалась, понравилась ей его простота бесхитростная ! — Ах, Иван-царевич, — молвит, — я не простая лягушка, а заколдованная царевна!

— А чем докажешь? — спросил Иван.

— А ты отвернись! — говорит лягушка. — Да не подсматривай.

Иван честно отвернулся да стал маковки елей рассматривать. А Настасья тем временем из кустов вышла, платье поправила, лягушку в платочек спрятала, перстенек на палец надела. И стоит красавица, в шелка да жемчуг убрана.

Кощей-то не скупился на подарки.

— Ну, поворачивайся, Иван-царевич, — говорит она ему таким голосом, что паралитик встанет да повернется.

Ну и Иван повернулся, да так и обомлел — стоит краса писаная да глазами так и жжет.

В общем, до самого утра доказывала Настасья Ивану, что она не лягушка, а утром, когда тот, за ночь умаявшись, задремал, опять рядом с Иваном лягушку посадила, а сама спряталась.

Проснулся Иван, глядит — опять лягушка рядом. Правда, теперь в ее человеческом происхождении у Ивана сомнений не было, и говорит ей:

— Что, Настасья-краса, длинная коса, теперь ты опять лягушкой будешь?

— Да, — отвечает та, из кустов разумеется, а Иван-то на лягушку глядит. — Пока так и будет, Иван. Бери меня и неси во дворец, зови своей нареченной и ничего не бойся.

Иван-то зря, что ли, дураком прозывался? Ему сказали — он сделал. Взял лягушку, завернул в чистый платочек, спрятал за пазуху да понес во дворец. А по дороге рассудил: а чем плохо-то? Лягушка-квакушка — не баба, по уху не даст, пилить не будет, а то и в горшок посадить можно. А ночью будет красной девицей оборачиваться да любить жарко! Лепота!

Так и пришел он во дворец, со своей стрелой да с лягушкой за пазухой. А во дворце уже братья со своими нареченными, отцу их представляют.

Старший брат боярыню, с которой ужо сговорившись был, средний — купеческую дочь, тоже удачно они поладили.

Доволен царь, радуется, вот ведь как славно он придумал! И тут Иван — стрелу под мышкой держит и платочек белый разворачивает.

— Вот, — говорит, — моя нареченная. Она мою стрелу поймала! У царя аж глаза на лоб повылезли! Знал, что младшенький ума недалекого, но не настолько же!

А что делать? Слово царя закон, слово все слышали, и слова Ивана-дурака — тоже все.

Старший и глазом не моргнул, средний в кулак прыснул. А царь думает: что делать-то? Как выкручиваться?

Разослал сыновей да невест их по палатам, а сам думу думает. День думал, ночь думал, а к обеду придумал. Велел сыновей звать.

Старшие-то братья с невестами по разным палатам спали, а Иван лягушку к себе взял. Да никто и не подумал, чего там сраму-то будет? С кем?

А Настасья опять лягушку подменила и опять Ивану всю ночку доказывала, что она не лягушка… Влюбился в нее царевич. Всерьез жениться хочет! А царь-то вот что удумал.

— Сыны мои славные, — посмотрел на старшего да среднего, — да умные, — посмотрел на младшего. — Выбрали вы себе суженых, как я вам заветовал. Но хочу я испытать ваших невест. Пусть каждая мне к завтрашнему обеду спечет сдобный каравай!

Старшие братья затылки почесали да пошли невестам волю цареву доносить.

А Иван брови хмурит, под нос себе бормочет, к лягушке своей отправился.

— Что, Иванушка, не весел, что головушку повесил? — спрашивает его лягушка человеческим голосом. Настасья-то по-прежнему днем чернавкой во дворце служила и, конечно, все потайные места знала, вот и спряталась под лавку и оттуда заместо лягушки с царевичем разговаривала.

— Да вот, батюшка-царь новое испытание выдумал: чтоб спекли невесты к завтрему по караваю каждая. А кто не справится — той и свадьбы не видать.

— Не тужи, Иван-царевич, ничего страшного, ложись спать-почивать, утро вечера мудренее.

Ивану сказали — он сделал. Повечерял и на перину завалился да в скорости захрапел.

Настасья же из-под лавки вылезла и давай кольцо о летник тереть. Терла- терла, пока не нагрелось, а когда нагрелось — повернула его на пальце и оказалась у Кощея во дворце. Тот чуть с лавки не свалился от такой неожиданности.

А Настасья давай плакать да причитать — сетовать на судьбу свою горькую, что, дескать, она девушка бедная (была) и безродная (и была, и осталась), а жизнь свою налаживать надо и замуж выходить. Тут и жених сыскался, царевич Иван, но вот батюшка его всякие козни чинит, чтоб свадьбу сорвать, значит. Требует царь каравай сдобный к завтрему дню, да такой — чтоб всем на зависть.

Кощей-то в принципе мужик добрый был, а от женских слез вообще мягкий делался, как свежий хлеб.

Крикнул поваров своих лучших да приказал им к завтрему утру каравай испечь, чтоб всем на зависть.

Вот позолотили первые лучи ярила башенки дворца царского — а Настасья в девичьем обличье, вся нарядная, уже в горнице у Ивана сидит. С караваем. А каравай-то! Чудо-чудное! И красивый, и румяный, и теремами да башенками из сдобного теста украшенный, и молочны реки из молока загущенного по нему разливаются, из фруктов сухих заморских осенний лес стоит, и чем-то белым и сладким как первым снегом все припорошено!

Красота — мир не видел!

Понес Иван-царевич каравай царю. У старших братьев у невест тоже повара были, но не такие искусные, как у Кощея. В общем, Настасьин каравай самый красивый и вкусный оказался.

Сидит царь, караваем лакомится, на лягушку поглядывает — крыть-то нечем! Стал опять думу думать. Уж больно не хочется лягушку в невестки. Иван-то — это его дурной головы дело, но за державу обидно, соседи же засмеют! День думал, ночь думал, а к обеду придумал, зовет опять сыновей своих. Ну, у тех все обычным порядком, старшие спят по своим палатам, а младший на перине с невестой тешится.

Как только царевич в нужник отлучился, Настасья опять лягушку на свое место посадила, та-то лесная сбежала давно, но долго ли других наловить? Видит царевич, все как обычно — жаба заместо девицы, вздохнул да пошел к царю-батюшке.

— Сыны мои верные, — посмотрел царь на старших, — да покладистые, — посмотрел на младшего. — Невест вы в дом привели, но ни одна невеста мне гостинца не припасла. Потому я хочу, чтоб к завтрашнему дню соткала мне каждая невестка ковер чудный да красивый…

Старшие братья кивнули да пошли восвояси, а младший брови нахмурил и в горницу, к лягушке.

Там лягушка на лавке, Настасья под лавкой, пыль собирает. Незаметная. — Что, Иванушка, не весел, что головушку повесил?

— Ох, Настасьюшка! Удумал батюшка новую причуду! Чтоб к завтрашнему дню соткали невестки будущие ему по ковру чудному в подарок! Как быть? У тебя и станка-то ткацкого нет!

Как будто мешок муки и печь у Настасьи припасены были, чтобы каравай испечь!

— Не тужи, Иванушка, утро вечера мудренее, ложись спать-почивать.

Иван так и сделал, как ему велено. А как только он захрапел, Настасья давай опять кольцо тереть, пока то не нагрелось, а как нагрелось, повернула его на пальце и очутилась во дворце Кощеевом.

И опять давай причитать да плакать о своей судьбе загубленной да коварном царе-батюшке. Снова пожалел девку Кощей, крикнул ткачей своих знатных и велел к утру дивный ковер соткать. Сказано — сделано.

Как только развеялся утренний туман во дворе дворца, уж сидела Настасья- краса, длинная коса, у царевича в горнице с чудесным ковром под мышкой. Проснулся царевич, пока по утренней надобности отлучился, на лавке уж очередная лягушка сидела, с ковром рядом.

Принес Иван ковер батюшке царю, а там уже братья со своими подарками. Развернул Иван свой ковер — все так и ахнули! Мягкий ворс из тонкого шелка так и переливается, а рисунок! Корабли в утренних лучах солнца плывут по морю как настоящие, волны как будто так и плещутся! А на главном корабле сам царь-батюшка стоит в дорогих одеждах — как живой, молодой только! Царь как увидал такую красоту — аж прослезился!

Кинул шапку соболью на пол и велел три свадьбы готовить, пир на весь мир да гостей звать. И говорит сынам своим:

Сыны мои разумные, — посмотрел на старших, — да… Каждому свое, — посмотрел на младшего. — Велел я готовить пир на весь мир! И хочу, чтобы ваши невесты всех гостей и меня, царя, удивили!

Теперь старшие сыновья пригорюнились, а младшему что с гуся вода, он-то уж в своей лягушке не сомневался, побежал, довольный, в палаты, сказал все как есть да спать лег. А старшие братья невест озадачили.

Тем-то тоже не хотелось лицом в грязь ударять, как первые два раза! Какая- то чуда болотная их за пояс заткнула! Посудачили оне и решили посмотреть, как да что та делает, и за ней все в точности повторить. Ума-то, видать, помене, чем у Ивана, у них было.

Готовятся к царскому пиру, а Настасья уж как по обычаю. К Кощею, с просьбою. Но то ли не поплакала в этот раз, то ли обнаглела, то ли Кощею тоже надоело, что его тут за просто так используют. И пообещал он Настасье, что исполнит последнюю просьбу ее, но чтоб и она его последнюю просьбу исполнила, а именно — опосля пира к нему, Кощею, наведалась в последний раз, стало быть.

Настасья не хотела вначале, потом подумала и согласилась, ведь последний раз же! Потом будет жить-поживать с милым, царевной.

А как это все провернуть, тоже придумала: посадит заместо себя лягушку, пусть Иван любуется, а потом она, Настасья, вернется и уж больше не будет «превращаться».

Вот и подходит время царскому пиру. Съезжаются гости, идут царевичи с невестами, а Настасья и говорит Ивану:

— Ты иди на пир один да лицо держи как так и надо, а когда гости соберутся, услышат во дворе шум и гам да начнут друг у друга спрашивать, что, мол, такое, ты тут и скажи: это моя лягушонка в коробчонке едет. И ничему не удивляйся.

Сказано — сделано, гости на пир честной собрались, царевичи с невестами, только Иван-царевич как дурак один промеж гостей ходит. Тут вдруг слышат шум и гам, что такое?

— Да это, — говорит Иван, — моя лягушонка в коробчонке едет.

Глянули все в окна, а там во двор заезжает золоченая карета, шестеркой белых коней запряженная, и выходит из кареты Настасья-краса, длинная коса, вся в шелках да бархате, в жемчужном кокошнике да яхонтовых сережках! Гости только ахнули, царь аж рот открыл, а царевы невестки позеленели от зависти.

Иван-царевич чином идет, Настасью под белу рученьку берет и ведет к батюшке:

— Вот, батюшка, это Настасья-краса, длинная коса, царевна-лягушка. Из гостей никто не хихикнул даже. Тех жемчугов да яхонтов, что на Настасье было надето да на сарафан с летником нашито, хватило бы полцарства купить.

Начался царский пир горой — гости едят да вино пьют. Настасья лебедя кушает, а косточки в правый рукав кладет, вино зелено пьет, а остатки в левый рукав заливает.

А старших-то сыновей невесты не знают, что и зачем надобно, но все за Настасьей повторяют.

Поели гости да плясать пошли, вышла и Настасья в круг танцевать. Махнула в танце левым рукавом — чистое озеро появилось. Махнула в танце правым — белы лебеди по озеру поплыли.

А старших царевичей невесты повторять за ней начали: махнули левым рукавом — да всех гостей вином забрызгали, махнули правым — только кости по сторонам полетели, а одна кость прямо царю в глаз попала.

Смутились старших сыновей невесты, позор-то какой! И сбежали с пира. Но злость-то распирает, и не себя винят за глупость, а царевну-лягушку, незнамо за что.

Побежали они в палаты к младшему царевичу, а там лягушка по полу прыгает, видать, сбежать еще не успела.

Бросились на нее боярыня с купчихой, придавили со злости, потом шкуру сняли, на лавку бросили, а тушку за окно выкинули, собакам.

А сами к себе в горницы сбежали.

Тем временем у Настасьи кольцо начало греться. Стала она тишком в покои пробираться, чтоб лягушку вместо себя наверняка оставить, а самой с помощью кольца к Кощею перенестись.

Иван-то царевич как увидел на пиру свою невесту такой прекрасной, так прям зашлось сердце молодецкое, и бросился он в свои палаты, с одной мыслью, не очень правильной.

А у себя в замке Кощей уж нервничать начал. Тоже мужик все-таки, любит, чтоб все по его было.

Вот прибегает Иван в горницу, видит — на лавке лежит лягушачья шкурка. — Вот так я и знал! — молвил Иван и бросил шкуру лягушачью в печку, сморщилась там сразу кожа, зашипела.

Тут аккурат и Настасья в горницу зашла, увидала такое, не поняла ничего сначала.

— Что ты сделал, Иван? — спрашивает. — Отчего такой смрад идет? А тот ей отвечает с гордостью:

— Сжег я, Настасья, твою лягушачью кожу, не будешь ты теперь лягушкой оборачиваться!

А Кощей тем временем у себя во дворце совсем терпение потерял. И стал сам колдовать, чтоб Настасья к нему перенеслась.

Та, может, и не рада была, но колечко-то с руки сдернуть позабыла! И чувствует, что перенесется сейчас за тридевять земель, и крикнула Ивану- царевичу:

— Эх, дурак ты дурак, Иван-царевич, зачем ты сжег мою кожу?! Надо было тебе подождать всего три дня и три ночи, и спали бы злые чары! А теперь ищи меня в тридевятом царстве Кощеевом, высвобождай из плена злодеева! А что ей делать оставалось?

И исчезла Настасья, и залился Иван горючими слезами.

Конец первой части   

Часть вторая

Погоревал Иван, да делать нечего, собрался любимую выручать. Однако позора да сплетен всяких ему не хотелось, а то скажут — жена сбежала, позорище и обида, потому сказал он родным, что едут они с Настасьей к ее родным, благословения просить да приданое стребовать. Где это видано, чтоб жену без приданого брать? Родные поняли. Ивану-то, конечно, это приданое — ехало-болело, Настасью, да, выручать надо. Так выехал он за царские чертоги на шестерке коней белых, потом слез и пошел дальше пешком, на удачу одну полагаясь…

А тем временем в некотором царстве, в некотором государстве во Кощеевом дворце кошмар и ужас творились.

Оказывается, когда встречаешься с девкой и живешь с девкой — это как две девки разные. Есть, наверное, еще третья ипостась, когда женишься, но про это Кощей уж даже не мыслил.

Марина Моревна, или Баба-яга, Кощея издали заметила: аж пыль столбом стояла, как тот мчался! Успела перекинуться старухой страшной. Кощей, конечно, знал ее истинное обличье, но зачем же бедного смущать лишний раз?

Ввалился в избушку запыхавшийся, еще более похудевший, сверток прямо на сундук кинул, гостинчик, значит.

Баба-яга самовар поставила, пироги достала да яишню на большой сковороде зажарила.

— Сядем рядком, поговорим ладком. Рассказывай, Кощеюшка!

— Ой-ой, Яга, что делается! Что делается, посуду перебила, жемчуга раскидала, сервиз матушкин на сто двадцать персон — вдребезги!

— А что? Сильно домогался ты ее?

— Какое «домогался», Яга! Я как только увидел, какой фурией она во дворце появилась, так быстренько в мезонине спрятался, а потом потихоньку, огородами, к тебе.

— Так, может, отпустил бы ты ее, Кощеюшка? На ляда она тебе нужна?!

— Ни на ляд не нужна! Я ей не указ! Она сама не уходит!!! Видишь ли, сказала она своему лоботрясу, что я ее похитил! Теперь ждет, пока тот освобождать будет! Какое освобождать!!! У этой дуры розовый кисель в голове от энтой любви сделался! Этот богатырь — простите меня, боги! — в трех соснах заблудится, сам себе мечом ногу отрубит, да еще шею при этом свернуть умудрится!

— Бесстрашный?

— Бесстрашный! — Значит, дурак.

— Дурак — значит, что бесстрашный? Я тоже бесстрашный. Что, я тоже дурак?!

— Нет. Ты не дурак. Ты Настасью боишься, моего мужа, да пуще всего и всех свою мамушку.

— Э… — А с Иваном все получится у нас. Ему только помочь надо. Слушай…

******* Шел да шел Иван, долго ли, коротко. Решил сесть перекусить. Дай, думает, подстрелю зайца, и тут как тут — заяц бежит!

Подскочил Иван, лук подхватил, стрелы нашел, тетиву натянул… а заяц тем временем убежал.

— Эх! Сбег мой ужин! — в сердцах воскликнул Иван, кинул на землю шапку, вздохнул и сел краюхой хлеба да луковицей перекусить.

Тут глядь: опять заяц бежит! И как будто медленнее. Что у них тут, в горелки играются? Опять лук-стрелы-тетива… и… нет зайца! Опять плюнул Иван… Взял краюху…

****** Поодаль за кустами Кощей отдышался, вздохнул тяжелехонько, вспомнил Настасью и со словами: «Давай, Кощеюшка, давай, это твой единственный шанс избавиться от этой лярвы!» — обернулся зайцем и бросился бегом к одинокому дереву, под которым Иван расположился.

Иван аж зубами заскрипел. Лук. Стрела. Тетива. Заяц.

Заяц со всего размаху врезался лбом в дерево, Иван-царевич и тетиву натянуть едва успел. Стрела упала не взлетев. А заяц завопил человеческим голосом:

— Ах, лярва драная! Курва проходимская! Да за что мне это все?!.. Ой! То есть: не губи, пожалей, Иван-царевич, сам я не местный, но тебе пригожусь, еще как пригожусь! Больно-то как!

*****

Чуть ранее. В избушке у Бабы-яги.

— Вот скажу я ему, что смерть твоя… в яйце!

— В яйце?! В каком яйце?

Баба-яга проследила за взглядом Кощея, направленным к низу подтянутого живота.

— Нет. Не в этом. В гусином яйце.

— В гусином яйце?!

— Да. На конце иглы. Вот этой. — Яга достала из вышитой подушечки цыганскую иглу. — Игла в яйце, яйцо в утке. Утка в зайце, заяц в сундуке, сундук на высоком дубе…

— Стоп-стоп-стоп. Хватит. И дуб не высокий, а то освободитель уже на первом этапе шею себе свернет!..

— Хорошо, не высокий. Но ему помочь все равно надобно будет…

— Ой, а я уж было усомнился…

— А ты не усомняйся. Перекинешься сначала зайцем…

******

— Не губи меня, Иван-царевич! Я тебе пригожусь!

— Чем? — полюбопытствовал Иван.

— Чем-нибудь, — промямлил Кощей (в зайцевом обличье), свисая тряпочкой в цепко державших его за уши руках.

— Ну-у-у… Вот ужином, например, пригодишься.

Кощей вдруг подумал, что Настасья не так уж и плоха… Особенно если жить по разным сторонам дворца…

— Нет! — Собирая все силы, дернулся заяц. — Меня нельзя есть! Я не простой заяц!

— А какой?

— Говорящий!

— Была у меня говорящая лягушка… — задумчиво молвил Иван, заглядывая зайцу под хвост.

— Нет! Нет-нет! Я заяц, а не зайчиха!

— Жаль, — сказал Иван, отпуская зайца. — Тьфу, даже есть расхотелось. Заяц со всех четырех лап улепетывал восвояси.

******

— Пей, Кощеюшка, пей взвар. Намаялся, набегался, хочешь морковочку?

Кощей распрямил спину и глянул весьма грозно.

— Молчу, сердешный, молчу… А теперь ты превратишься в утку… Да что ты замахиваешься! Надо-в-утку-превратиться-чтоб-помочь-потом-другую-утку- Ивану-одолеть! Вот!

— В селезня! Дура-баба! В селезня!

******

Селезень свалился Ивану под ноги, когда царевич решил из лука пострелять.

По воронам. От нечего делать.

Неожиданно попал в селезня. Или у несчастной птицы сердце от страха прихватило.

В общем, пожалел царевич селезня, тот, к слову, тоже говорящим оказался.

Странно все это: то ли он, Иван, язык зверей, птиц и земноводных начал понимать, то ли умом рехнулся. Так или иначе, но селезня он отпустил и пошел дальше по тропинке…

****** — Ну как, сердешный друг? Обошлось все?

— Обошлось.

— А что хмурый такой? — В блюдце твое, серебряное с золотым яблочком, посмотрел.

— И-и-и?..

— Лучше бы не смотрел.

— Отчего так, Кощеюшка?

— Она добралась до моей коллекции курительных трубок.

— И что она с ними делает? Курит? — О том, зачем Кощею курительные трубки, если он и запаха табака не переносит, Яга решила не уточнять.

— Бьет! Бац — и об пол! Кур-р-рва!!! Что смотришь? Они глиняные! Старинные! Да не ты, не ты курва, не злись. А то у тебя пар из ноздрей идет. В кого мне теперь обращаться?

— В щуку! В щуку!!! Там половых признаков не видно! В крайнем случае сразу скажешь, что ты самец!

******* Пока Иван-царевич через тернии пробирался ко дворцу Кощееву, свою ладушку из плена высвобождать, ладушка, то есть Настасья-краса, длинная коса, маялась во дворце тридевятого царства.

Она и сама уже была бы рада навстречу милому хоть птицей белой полететь, хоть босиком побежать, но Кощей, пентюх старый, зачаровал свои владения так, что ни войти, ни выйти невозможно. А сам сбежал. Тварь. Настасья уж испортила и переколотила все, до чего белы рученьки дотянулись. Погоревала-поплакала. Сама себя пожалела. Сама себя поругала.

Потом прибралась во дворце, подмела. Слуги-то тоже все попрятались, от греха подальше. Хорошо хоть, скатерть-самобранка отыскалась в каком-то сундуке. Правда, блюда на ней выходили то подгоревшие с одного боку, то непропеченные — это там, где самобранка молью поедена была.

Ну, Настасья горелое да непропеченное не ела, конечно, голубям скармливала, тем и развлекалась.

Да и Ивана вспоминала, ночи их жаркие, уста его сахарные да речи мудреные и ласковые. И пампушечкой ее называл, и заинькой, и рыбкой золотой, и даже жабкой милою. Где-то сейчас сокол ясный?

Думала Настасья, что и не надо ей уже ни дворца, ни короны, что пусть в шалаше, на болоте — но с милым рай…

******* Щуку Иван в реке шапкой поймал. А так: захотел воды напиться, зачерпнул воды шапкой, а чем еще? Ведро-то с собой не таскал. Ведра в снаряжении витязя не предусмотрены. В общем, зачерпнул воды — а там щука. Сначала не хотел отпускать. Думал, это та самая щука, что любые пожелания по своему велению да по хотению поймавшего исполняет.

Возрадовался было Иван, что мучения его здесь и закончатся, но щука ослом уперлась. Не умею так — и все тут. Дескать, или сказки все это, или то другая щука была. А она честная рыбина и никакого Емелю в глаза не видела.

Ну и заладила обыкновенное: пригожусь, мол, пригожусь! И не сомневайся. Иван сомневался, но все равно отпустил. А что? Варить ее не в чем, потом опять-таки чистить надо, потрошить… Да и костлява она. Не стоит овчинка выделки!

Кощей тоже подумал, что, может, тут и закончатся его мученья, но, во- первых, от Яги таких инструкций не было, а во-вторых, было предвкушение потешить себя, наблюдая, как Иван на дуб полезет да сундук доставать будет. Вот, падла, покорячится! Отольются кошке мышкины слезки!

Попомнит тут Кощеюшка, как его за уши держали да под хвост заглядывали!

Как-то договорились оне, и поплыл Кощей щукою подальше, а Иван потопал по тропинке к избушке Бабы-яги.

****** — Давай, давай, друг сердешный, лопай пироги скорее да на чердак прячься!

Чую, идет Иван, близко уже!

— Чует она! Ты, Яга, еще не так почуешь, когда он сапоги сымет. Неделю, считай, в дороге, сапог не снимая…

— Ох, хорошо, что подсказал, Кощеюшка, а ну-ка, стопи баньку! А то Настасья от такого амбре и передумает, чтоб он ее спасал!

Кощей чуть пирогом не подавился.

— Ты что, старая, рехнулась? Я ему еще и баню топить должен?!

— Ой, чего тебе там топить-то? Пальцами щелкнешь — и ведра сами за водой сбегают, и дрова в печь попрыгают… Иди давай, не рассусоливай.

******* Вышел Иван-царевич на полянку, смотрит — стоит посередке избушка на курьих ножках, на одной ноге стоит, другую поджала. Баньку кто-то топит, запах приятный, да дымок виднеется.

— Эх, — говорит Иван, — сейчас бы в баньке попариться! Косточки погреть! А ну-ка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом!

Заскрипела избушка, стала поворачиваться, а на крыльце бабка стоит. Страшная, как смертный грех!

— Ох, ох! Сколько годков русского духа видом не видáли, слыхом не слыхáли, а тут русский дух сам пожаловал!

— Ты чего, бабка?! Не видишь? Я не дух еще, я Иван. Царевич. Ну, схуднул немного, кафтан болтается. Так пять дней не жрамши. Припасы-то в первые два дня смолотил. Что? Почему один, без свиты? Да дурак потому что, бабка! Ну что, в бане попаришь? Э! Не-не! Попарюсь я сам! Ты только покажи, куда

****** — Вот, ты кушай, соколик, кушай! Да не торопись, а то подавишься еще. Кашку гречневу будешь? С каким молоком? Где ты у меня корову увидал? А, ты и поля с гречихой не видишь? И не надо… Будешь кашку-то? С маслом? Ты мычи, мычи или кивай. Я пойму. С набитым ртом особо не поговоришь.

*****

— Ах, бабка! Благодарю тебя от всей души! Наелся, меду напился, в баньке попарился! Лепота! Еще поспать бы, да Настасья ждет.

— Ничего, еще одну ночку подождет. А ты выспись, сил богатырских наберись… Я тебе в горнице на перинке постелю. А утром обскажу все порядком, как с Кощеем тягаться!

— Бабка!

— Что, касатик?

— Где мой колчан со стрелами? Лук, резьбой украшенный, да пояс, золотом тканый?

— А где ты все это оставил, касатик?

— Да вот тут, возле лавки бросил.

— А, ну раз бросил… тут, понимаешь… что упало, то пропало, — сказала Баба- яга и посмотрела на огромного черного кота, что сидел на печи. — Вот он спер.

Хозяйка изобличительно ткнула в кота пальцем. Кот посмотрел на хозяйку не по-кошачьи осмысленно и продолжил вылизываться. Как ни в чем не бывало.

— Бабка, а зачем коту… лук?!

— А бес его знает зачем. Корогуша! Скажи гостю, зачем тебе лук?

— Надо, — лаконично ответил кот и отвернулся.

Баба-яга пожала плечами:

— Слыхал? Надо ему. Ну, надо, значит, надо. Щас-с я тебе, гоголь мой, на перинке постелю.

***** Стоит на поляне огромный дуб. Высокий! Выше роста богатырского ветви начинаются. А на ветвях висит сундук — цепями обмотанный.

Кощей потер ладошки, очень уж прекрасно получилось! Волшебник отступил еще на пару шагов, полюбовался на свою работу и шмыгнул в кусты.

Прятаться.

Иван пробирался к заветной поляне так, что окрест все медведи думали, что это их сродственник. Амбал-переросток.

****** Несколько часов ранее, в избушке Бабы-яги Иван проснулся, потянулся. До чего ж хорошо на перине-то спать! Эх, Настасью бы сюда… Про Настасью вспомнил, и настроение стремительно испоганилось. Он-то, орясина, на перинке почивает, а ладушка, наверное, на соломке спит! Цепями прикована!

Быстро подскочил царевич с лавки, а у Яги уже все готово: и самовар, и блины, и сметанка. Кто там вчерась про корову говорил? Ага-ага.

Кот тут же на лавке посиживает, на блины облизывается. Мышей ловил? Или какие уж мыши, с такой-то мордой наеденной да окороками! Тут, видно, на зайцев охотится!

— На добрых молодцев, — глянул на Ивана кот.

Иван даже на мгновенье не усомнился, что это правдой быть может.

Яга тем временем одежду принесла чистую, сапоги, зерном наполненные для просушки. Эх, жаль, что стара! А то така хороша жена была бы батюшке!

— Вот Яга только спит и видит, как бы какому хмырю-остолопу рубахи стирать да сапоги сушить! — прокомментировал его мысли кот.

— Да… я понимаю… Замуж-то всем охота! Вона как хозяйствует! Но великовозрастна она маленько, небось, лет как пятьдесят ее девичество закончилось… — Иван иронии и сарказма не понимал, а слова эти (ирония и сарказм) считал матерными ругательствами.

— Ее девичество закончилось, когда еще твоего деда и в проекте не было.

Иван поперхнулся. О дает, бабка! Там ужо на том свете, ее дожидаясь, сродственники все глаза проглядели, а она тут замуж хочет!

Яга тем временем раскочегарила самовар, налила взвару мятного.

— Ты кушай, кушай, добрый молодец, кушай да слушай. Смерть Кощеева находится в яйце, это игла, оную сломать нужно; яйцо найдешь в утке, утку в зайце. Зайца в сундуке увидишь. Сундук тот прикован к дубу, что стоит на поляне. Понял?

— Нет. Как найти поляну?

— Дам я тебе клубочек замороченный, кинешь его на землю, куда тот покатится, туда и ты за ним иди. Приведет он тебя аккурат куда надо.

— Благодарю тебя, Яга, от всей души! А где мои стрелы с луком?

Яга посмотрела на кота, а кот в окно.

— Не отдаст, — сделала вывод хозяйка.

— Как? — спросил Иван.

— Так, — дернул спиной кот.

— Корогуша, ну не будь ты злодеем,— увещевала кота бабка. — Как же он без оружия-то? Дай хоть сабельку?

— А на фиг ему оружие? Все равно бросит где-нибудь без дела и потеряет!

— Не потеряю! Если рядом такого пронырливá кота не будет!

— Во-о-о-о! Слыхала? Не будет! Щас-с. Я везде есть! Где лентяи и растепохи все раскидывают! Потом бе-егают: куда делось? А ТУДА!

Иван задумался. А ведь и вправду, сколько раз так вещи терял!

Решил добрый молодец с другой стороны к коту подмазаться, повиниться:

— Да понял я ужо все, понял, Корогуша. Не буду так более делать. Винюсь. Отдай, пожалуйста, колчан со стрелами да лук богатырский.

— Нет. Не отдам, — ответил кот и смущенно пояснил: — Красивые оне больно, не наигрался я…

— А сабельку дашь?

Откуда ни возьмись, появилась на лавке сабля булата кованого, с рукоятью резной да с ножнами и поясом, золотом да каменьями украшенными. — Ох! Как же тебя благодарить, кот ты замечательный!

Кот зажмурился:

— Можешь не благодарить, но, как вернешься домой, чтоб сметанка свежая в углу на кухне завсегда стояла!

**** Вышел Иван-царевич на поляну, обходит кругом дуб, Кощей в кустах аж приплясывает.

Высок дуб. Вынул Иван сабельку из ножен, махнул в воздухе…

Ужаснулся Кощей: неужто дурень дуб рубить будет?

Но дурень дуб рубить не стал, подошел к березке тонкой, пошептал, прощения испрашивая, да срубил ее под корень.

Потом сделал из березки длинный шест, уперся одним концом шеста в землю, разбежался и так же, шестом в землю упираясь, взбежал вверх по стволу аки паук!

Кощей аж онемел от удивления!

Затем Иван быстренько цепи перерубил, крышку сундука приоткрыл чуть- чуть, сунул в сундук руку и давай там шарить. Шарил-шарил, вытащил за уши зайца. Эко настропалился!

Шмякнул его о землю, обернулся заяц селезнем (сука Яга все-таки) и взлетел в небо. Иван следом. Побежал.

Вылетел селезень к озеру, и не успел Кощей в селезня тоже обратиться, чтоб, значит, подсобить Ивану творение Яги укокошить, как выхватил Иван саблю, раскрутил да в птицу бросил. Стукнуло селезня по голове рукояткой, и вывалилось из него яйцо, и полетели в воду и яйцо, и селезень, и сабелька.

Все на дно.

Вот тут-то я тебе и пригожусь, подумал Кощей, обращаясь в щуку.

Иван тоже быстро разделся и нырнул в озеро. Саблю-то быстро отыскал, а вот за яйцом понырять пришлось, аж посинел весь! Вода-то холодная! Да еще щука какая-то постоянно под руками вертелась! Пришлось ей в морду зубастую кулаком дать! Но нашел-таки Иван яйцо!

Вынырнул, переоделся и пошел дальше за клубочком, а Кощей — в родную почти уже избушку на курьих ножках.

**** — Ты кушай, яхонтовый мой, потом спать тебя уложу, отдохнешь, завтра все сладится, завтра на перинке у себя почивать будешь!

Кощей чуть не прослезился от избытка чувств, погладил челюсть.

— Что, болит? Соколик ты ясный! Дай-ко погляжу. Ого! Здорово он тебя приложил! Ой, прости, не тебя, конечно! Щуку! Щас-с, примочку сделаю!

**** В то же время у Кощеева дворца.

— Ладушка моя, любушка. Пампушечка моя мягонькая, ягодка моя сладенькая, жабка моя маленькая. Зачем я, дурак, спалил ту кожу? Посадил бы тебя в карман да носил везде с собой, ни на миг не отпуская.

Иван погладил Настасью. Стояли оне прям посреди Кощеева двора, как обняли друг друга, так и не могли оторваться.

— А как ты зашел сюда, Иванушка? Ведь ни входу, ни выходу тут нет?

— А мне клубочек волшебный Яга дала…

— Токмо обратно мы не выйдем…

— Ну и пусть, с тобой и помирать не страшно!

— Зачем помирать-то? Я с Кощеем сражаться завтра буду, а как прибью его, так поедем мы домой, к батюшке да братьям…

— Погоди-ка, Иванушка! Я тут одну причуду Кощееву знаю! Вон стоят две бочки, в одной бочке вода силу дает, в другой бочке вода силу забирает, давай-ка мы переставим их местами, Кощей решит силы набраться, да и напьется из другой бочки, падут его силы. А тебе легче будет его победить, коли ты сильной воды напьешься!

Иван скромно умолчал про яйцо, что за пазухой лежало, слишком все просто будет. Придется биться с Кощеем.

— А давай, Настасьюшка! Все уловки хороши, когда за правое дело бьешься!

**** — …И тут ты, Кощеюшка, взмолишься: «Погоди, Иван, устал я! Пощади!..»

— Ну что ты говоришь? Какое «устал»? Какое пощади? Я ж кромешник, я

— А что врать-то, Кощеюшка? «Устал» — ты по полям и болотам бегать, что, не устал, скажешь? А «пощади» подразумевает: забери эту дуру малахольную!

— Ой, ну и хитры вы, бабы! — Тут Кощеюшка, все уловки хороши, когда за правое дело бьешься!

**** Всю ночь гуляли Иван да Настасья по Кощееву саду, за руки держались, в беседках миловались. А наутро поднялась Настасья в свой высокий терем, а Иван на битву с Кощеем пошел.

Кощей объявился у себя во дворе, как из воздуха соткался. Огляделся — вроде больших разрушений нет. И малых тоже нет.

Направился Кощей к бочкам с водой волшебной.

— Та-а-ак, надо водицы слабосильной испить, а то ведь зашибу ненароком царевича! — Кощей от души приложился к бочке с водой, напился сладко!

— Эх, хороша водица… Но что это такое? Почему тело силой наливается? Ляр-р-р-рва-а-а-а Настасья! Бочки местами поменяла! Убью суку!!! — рявкнул Кощей на весь двор.

Наверху Настасья от окошка отпрянула, а на крик Иван прискакал, как всколоченный.

— Не позволю тебе, чудище поганое, мою невесту поносИть! Выходи на честный бой! Биться!

Вот люди! Сначала водой слабосильной опоили, ну, мыслили, что слабосильной, а на самом деле аккурат наоборот вышло, а теперь, значит, на «честный» бой? Хитро!

Такого позора Кощей никогда не испытывал. Слава богам, никто не видал!

Три часа (потом про три дня и три ночи скажут) носился Кощей по двору как угорелый, чтоб быть подальше от Ивана да не зашибить его нечаянно.

Потом умаялся и стал просить пощады:

— Сил моих больше нет, Иван-царевич! — «Так уж пришибить тебя хочется, совместно с твоей Настасьей, что в тереме в окошко смотрит. Курва». — Пощади меня! — «Забирай ее скорей, увози за сто морей. А можешь и еще подальше. Я даже денег на дорогу дам. И на обустройство дам, только увози».

Остановился Иван-царевич. Саблю дарену в ножны убрал. Ноги расставил, стоит монументом.

— Нет, — говорит, — Кощей, для тебя пощады! Да так пафосно у Ивана это вышло, что не выдержал Кощей и засмеялся раскатисто и громко.

— Что ты смеешься, сын тьмы?!

«Вообще-то, я сын своей матушки, Сары Абрамовны, будь ей земля пухом», — подумал Кощей.

«Надо быстрей доставать яйцо, а то сейчас кинется!» — подумал Иван. — Вот! Вот ты у меня где! — крикнул Иван, потрясая над головой гусиным яйцом.

— Ха! Ты разбей его сначала! — крикнул Кощей, входя в кураж. Ой-ой, а вдруг не получится? Разбить-то?

А Яга, ить, яйцо-то само из скорлупы вынула? А то ведь обляпается сейчас весь. Ишь удумал — прям над головой яйцо раздавить. Ага. Вынула, додумалась. А то стоял бы сейчас царевич перед своей ненаглядной весь в соплях и желтке.

— Ой-ой! Пощади меня, Иван-царевич! — вскричал Кощей, хватаясь за сердце («Ой-ой, а не рано ли за сердце хватаюсь?»). — Пощади, не ломай иглу! — «Да ломай ты ее скорее! Как вы мне все настохорошели! Домой хочу! В свою постель! И один!!!»

— Нет тебе пощады, поганое чудовище!..

Иван еще мгновений пять что-то говорил, как судья нудный, приговор зачитывая!

Наконец сломал царевич иглу.

Вмиг исчез Кощей (и осенил себя крестным знамением).

И дворец Кощея исчез (конечно, а что, на разграбление оставлять?).

Остался на большой поляне только конь богатырский. «Это чтоб вы побыстрее убрались отсюда, голуби мои… Хотел ковер-самолет дать, но Яга сказала, что нефиг баловать».

Да Настасья-краса, длинная коса, посреди полянки на сундучке сидит (практичная женщина! Что тут скажешь!).

****

— Ну и кинулись они друг другу в объятья… Иван с Настасьей. — Кощей отхлебнул из блюдечка заморского чаю. Да Яге сахарницу подвинул. — Потом посадил Иван Настасью на коня, сундук с добром присвоенным приладил, конь аж присел…

Сидели они в парадной зале у Кощея, чаевничали.

— Что соколик, пешком пошел?

— Вестимо, пешком, это ж конь, а не верблюд — корабль пустыни. Много не вывезет.

— А что ж ты им верблюдá не дал? Добра жалко?

— Добра жалко. Верблюдá жалко. Там и так все, Яга, хорошо сладилось. Как приехал Иван с Настасьей, с богатырским конем да сундуком, все так и ахнули!

На семейном совете быстренько решили, что Ивана на трон сажать надобно.

И лицом он пригож, и герой теперь. И народ его любит. Потому как не шибко умный народ. И царь Иван тоже.

Старший сын царя первым советником при Иване стал, средний сын казначеем.

Настасья-краса счастлива, ходит, носит на голове корону да наследника под сердцем…

Иван-то тебя, Яга, все царю нахваливает. Уж так нахвалил, что царь думает ехать посвататься.

Яга посмотрела на Кощея как на придурошного.

— Что тут скажешь, от осины не родятся апельсины. А ты-то, соколик?..

— А я-то, Яга, — Кощей вздохнул тяжелехонько, — нову любовь встретил…

Тут и сказочке конец, а кто слушал — молодец! А кто читал, могут пойти на кухню и с удовольствием съесть что-нибудь вкусное!

Дорогие читатели! Автору и музу будет очень приятно получить лайк,))) если понравилось, конечно.