Размышления лорда Графома

Многоточие

– Ночь перед Рождеством – время страшных историй, – напомнила Беллетристика, садясь рядом с отцом у камина. – Привидения, ведьмы, черти... А чего боишься ты?

– Теперь ничего, – ответил ей лорд Графо́м и, прикрыв глаза, задумчиво произнёс. – А раньше я больше всего на свете боялся недописанных книг.

Беллетристика с интересом взглянула на него, и лорд с невольной досадой подумал о том, как много в этих глазах было чужеземной, искрящейся живинки. «Неужели она на самом деле была неверна мне с этим...» – подумал лорд но осёкся, не решившись даже во внутренней речи довести свою мысль до конца.

Об имени лорда Графо́ма ходили слухи. Сам он утверждал, что его имя происходит от «graphoman», что означает «пишущий человек». Но народная молва гласила, что ранее лорд звался Гра́фо, а букву «М» носил в память о покинувшей его возлюбленной, Мании. Когда лорда спрашивали о ней, он смущался и уклончиво отвечал, что она одна из муз искусства.

– Но мы не знаем такой музы, – отвечали ему любопытствующие. – Мы знаем Мельпомену[1], Талию[2]...

– Мельпомена, Талия! – нетерпеливо отмахивался лорд Графом. – Мания их сестра, просто чуть менее известная. Мания – муза художественной литературы, и, поверьте, она посещает людей чаще, чем хотелось бы.

Сплетники часто судачили, что Беллетристика – на самом деле такая же дочка Графо́ма, как Мания – жительница Олимпа. В её мягких чертах и впрямь сквозило что-то нездешнее, романтическое... «Романское» – просилось Графо́му на язык, когда он порой глядел на профиль дочки, сидевшей подле него и мешающей свои карты. В них не было ни «туза», ни «валета» – но были «бескорыстный поклонник», «загадочный мерзавец», «сильная дева» и многие другие. Когда Графом, погружённый в тоску по Мании, порой угрюмо замолкал, глядя в окно, Беллетристика наугад вытягивала несколько карт, и начиналось действо. История каждый раз выходила одна и та же – но Графому, после исчезновения возлюбленной не написавшему ни строчки, и этого было достаточно. «Какая разница, – спрашивал он себя, – победит ли сильная дева харизматичного злодея или харизматичный злодей победит сильную деву, или же бескорыстный поклонник победит их обоих и пошлёт к дьяволу? Лица, как ни тасуй, всё те же, и горести одни и те же, как их не выворачивай с изнанки на лицо и обратно».

– Одна японская легенда гласит, что умерший поэт не мог упокоиться из-за того, что он не успел завершить стихотворение, – продолжил Графом, снимая с полки одну из книг и бросая её в огонь. Пламя капризно потухло, и лорд, запоздало вспомнив о воде, печально пошевелил угольки кочергой. – До определённого возраста подобные страхи тревожат любого начинающего граф... дилетанта.

– А когда начинающий дилетант перестаёт бояться? – полюбопытствовала Беллетристика. – Тогда же, когда он перестаёт быть дилетантом?

– Тогда же, когда он понимает, что его история уже рассказана, – ответил лорд, посерьёзнев. – Скажи, Беллетристика, – обратился он к дочери, и та невольно вытянулась в струнку, почувствовав себя на экзамене. – Ты слышала крик маленькой Джульетты, когда она рождалась? Ты видела, как она играет с Тибальтом? А как травинка к травинке растут цветы на её могиле?

Растерянная Беллетристика коротко мотнула головой.

– И что же, раз ты этого не видела – то этого не было?

– Шекспир с тобой! – воскликнула девочка. Графом улыбнулся и мягко погладил её по голове.

– История персонажа – да и наши с тобой истории с тобой – начинается вечностью и уходит в вечность. И точка, которую мы видим на листе – всего лишь часть длинного многоточия.

– И нам даже неважно, после какого слова оно стоит? – нахмурилась Беллетристика. – Но ведь если бы точка стояла после смерти Тибальта, мы бы прочли историю о том, как уличная дуэль разлучила юную пару. А если бы точка стояла чуть раньше, то мы бы не узнали, что Ромео умер напрасно.

– Это значит лишь, что в одном случае мы прочитали бы историю о разлучённой паре, а во втором – о девушке, умершей раньше своего возлюбленного, – отмахнулся Графом. – Послушай, Белли, – обратился он к дочке. Вот ты живёшь, дышишь, говоришь глупости. Хотела бы ты целую жизнь ждать, чтобы произошло то самое, после которого можно будет остановить жизненную плёнку и сказать: «это история девочки, которая несчастливо влюбилась». Или: «это история девочки, которая без конца надоедала отцу, перебивая его вопросами?» Нет, Белли. На каком бы моменте мы бы ни заставили твою жизнь замереть, взяв её в рамки сюжета, всё что было до имеет такое же значение, как и то, что будет после. Когда мы садимся писать, мы видим перед собой цель: «о чём-то» или «для чего-то». Но человек, рождающийся на свет, не имеет такой цели. Он просто рождается, врываясь в пространство сгустком бессвязных криков, сводящим с ума нянек. Потом из этих воплей, быть может, вылупятся прекраснейшие стихи или отвратительнейшие почеркушки. Так и история. Как бы мы ни хотели, чтобы она жила для «чего-то», она живёт для себя самой и она просто есть.

– И в каком бы месте она ни оборвалась, она не станет от этого менее ценной? – спросила Беллетристика, глядя отцу в глаза.

– Может, и станет, – улыбнулся тот. – Но она не перестанет от этого быть историей.

– И ты теперь не боишься неоконченных рукописей?

– Ни капли, – отозвался Графом и, снова пошевелив угли, бросил в огонь очередную книгу. Та вспыхнула, как бабочка, расправив крылья, и старый лорд, на чьём лице замерла печальная улыбка, умолк, задумавшись о чём-то своём.

[1] В древнегреческой мифологии муза трагедии

[2] Муза комедии и лёгкой поэзии

2023

Маски лорда Графома

– До меня доходят слухи, что ваше настоящее имя – не Графом, – с порога начала Беллетристика, поднимаясь наверх. Лорд, сидевший в кресле перед камином, даже не обернулся, и девочка, подойдя ближе, увидела, что Графом держит в руке карнавальную маску на длинной тонкой палке.

– Ты знаешь, Белли, – задумчиво произнёс лорд, поворачивая маску то одним концом, то другим, так что на её гладкой поверхности играли отблески от горящих в кабинете свечей, – я вынужден признаться: не такая уж это неправда.

– Правда? – переспросила Беллетристика и, недовольно тряхнув головой из-за невольного каламбура, подошла к отцу. Склонившись, она взглянула «маске» в лицо: оно было белым, искажённым гримасой не то обиды, не то боли, но почти в точности передавало черты лорда.

– Правда, – кивнул Графом, поворачивая маску так, что упавший на неё отсвет на мгновение окрасил страдальческие щёки румянцем. – Они называют меня «graphomaniac», что значит…

Белли поёжилась, и лорд Графом добавил с мягкой улыбкой.

– И это значит, что я охочусь за образами.

– За образами? Как это? – удивилась Беллетристика, поднимая голову. Под потолком, на стенах – повсюду в кабинете Графома висели маски, и каждая из них один в один повторяла его облик. Здесь были смеющиеся и плачущие маски, задумчивые и равнодушные, ленивые и сонные и просто не выражающие ничего – но Беллетристика могла бы поклясться перед лицом Эпоса, Лирики и Драмы, что в каждой из них был запечатлён её отец.

– Каждый раз, когда я что-то пишу, я подбираю образ, – продолжал рассуждать Графом, прислонив маску, так что теперь его голос, звучавший глухо из-за её картонной преграды, слоился и казался таким же двойным, как и его лицо. – Я задаю себе вопросы: кто он? Или она? Сколько ему лет? Что его огорчает? Чего он хочет добиться? Я надеваю маску и уже после этого начинаю вместе с героем проживать его жизнь.

– Но как можно проживать жизнь того, кого никогда не существовало? – тихо спросила Беллетристика. Графом со снисхождением взглянул на неё.

– Вымышленные персонажи – существа эфемерные, моя Белли. Чтобы ожить, им нужна плоть. Вспомни «Призрака оперы». Писатель и персонаж как Призрак и Кристина. Один – маска второго, второй – голос первого.

– Но это же ты, – тихо произнесла Беллетристика. Лорд Графом встрепенулся.

– Где? Белли, о чём ты?

– Здесь, – добавила девушка ещё тише и, прикоснувшись пальцем к набеленной маске, отколола от неё кусочек краски. – И здесь. И здесь, и здесь, и здесь… – она обвела рукой пространство, призывая тысячи лиц лорда Графома в безмолвные свидетели. Тот фыркнул.

– Тебе недостаёт эрудиции, дорогая моя. Вспомни хотя бы Пушкина: «Всегда я рад заметить разность между Онегиным и мной…»

– Но, может, именно поэтому мы ничего не знаем о том, как Онегин выглядел? Потому что его маска…

– Чш-ш!.. – шикнул лорд Графом и, поднявшись, ещё раз с горделивым удовольствием бросил на маску взгляд довольного родителя. – Не пытайся рассуждать о том, чего не разумеешь. Вот лучше погляди сюда. Это – герой моего нового романа.

– Но это же ты, – упрямо повторила Беллетристика.

– А это, – продолжал лорд Графом, не слушая её, – его заклятый враг.

Он снял со стены вторую маску – она ехидно улыбалась, и Беллетристика вздрогнула, представив, что её отец мог бы так гнусно ухмыляться в жизни.

– И это ты, – тихо повторила она. – Ты, ты, здесь везде один ты!

– Тише! – прикрикнул на неё Графом. Маски в его руках испуганно смотрели друг на друга, и лорд, поникнув, привычным жестом бросил их в огонь.

2023

Скорлупки

– Ещё один, – вздохнул лорд Графом. Птенец, опасливо оглянувшись на него, на дрожащих лапках подошёл к краю клетки и, расправив плешивые крылья, замер, задумчиво глядя вниз. Осколки скорлупы, валявшиеся на дне клетки, казались несоразмерными и смешными по сравнению с ним, как сам птенец, должно быть, был несоразмерен и смешон по сравнению с будущей взрослой птицей.

– Она была единственной дочерью-сиротой, – прочитала Беллетристика, просунув за решётку клетки пальчик и вытащив наружу один из осколков скорлупы. – Она была одинокой и доброй... Что это? – нахмурилась она. Лорд Графом улыбнулся и, взяв у дочки осколки, сжал их в ладони.

– То, из чего вырастает каждый автор, – сказал он с родительской нежностью.

– Мне кажется, – сморщила нос Беллетристика, – что это какая-то глупость.

– Это не глупость, – нахмурился Графом. Но много ли ты можешь сказать о мире, пока сидишь внутри скорлупы? Каким бы соловьём ты ни был, ты можешь только перепеть то, что уже написано на её стенках. Чуть позже, когда и скорлупа, и клетка останутся далеко позади, соловей споёт тебе о шуме рек, над которыми она пролетала, о мягкости облаков и сыром холоде дождя. Как хрупкая скорлупка превращается во взрослую птицу, так из «Приюта грёз» однажды вылупится «На Западном фронте без перемен», а «Сказки Ангрии» превратятся в «Джейн Эйр».

– Возможно, ты и прав, – нехотя согласилась Беллетристика. – Но почему бы просто не выбрасывать скорлупки?

– Гляди, – загадочно произнёс лорд Графом и, взяв дочку за руку, подвёл её к огромному сундуку. Опустившись перед ним на колени, Графом откинул тяжёлую крышку, и девочка замерла, завороженная переливами розовых, голубых, пятнистых и бурых осколков.

– По-твоему, – спросил он, – они не красивы?

– Красивы, – согласилась Беллетристика, запуская руки в осколки и чувствуя, как их хрупкая кальциевая гладь царапает ей кожу, словно нескладные повороты сюжета. – Но если и скорлупки, и птицы одинаково ценны, то что же тогда неважно?

Графом призадумался и, подойдя к холодильнику, вытащил из него белое круглое яйцо.

– Пожалуй, – пробормотал он, разбивая его в миску и перемешивая с сахаром, –разве что те скорлупки, в которых никогда и не было птиц.

Титулы лорда Графома

– Прошу, передай это твоей матери, – чуть слышно произнёс лорд Графом, протягивая Беллетристике толстую стопку писем. Девочка с любопытством взяла её и потянула за кончик бечёвки, которой они были перевязаны.

– Опять нереализованные замыслы? – спросила она с мягкой усмешкой. Графом приоткрыл один глаз. Он уже несколько часов неподвижно лежал на тахте в своём кабинете, и Беллестрика смекнула, что её отец в очередной раз собрался умирать.

– Без Мании я не в силах написать ни строчки, – произнёс Графом, раздосадованно махнув рукой. – Вот уже несколько лет по её вине я не живу – только считаю дни, дожидаясь неминуемого конца.

– Ну, как же, – засмеялась Беллетристика, присаживаясь рядом и ласково гладя отца по руке. – Вот же ты, живой и невредимый, вот твои гениальные идеи, и если они сумели посетить тебя без Мании, то, может быть, тебе и развить их удастся без нее?

– Живой и невредимый, – угрюмо подтвердил Графом. – Вот только каждый день мне приходится подтверждать моё право на существование. А как его подтвердить, если в течение многих лет я не произвёл на свет ни единой строчки? Если посчитать только те дни, когда я писал, получится не так много лет. Я не так много прожил, Белли, и, кажется, обречён умереть молодым.

– Зачем тебе подтверждать твоё право на существование? – удивилась Беллетристика.

– Затем, – грустно ответил Графом, – что это лордом можно оставаться, не прикладывая к тому никаких усилий. Сколько бы мне ни было, я был лордом Графомом и буду. И даже если я иногда забываю о нём, никто не сможет отнять у меня мой титул. А вот писателем можно стать, а можно и перестать быть.

– И когда же ты перестаёшь быть писателем? – улыбнулась девочка.

– Каждый раз, когда я не пишу, – произнёс лорд почти равнодушно. – То, что я однажды написал что-то дельное, значит лишь одно: я был писателем в тот самый миг. И каждый раз, когда у меня что-то не получается, я теряю свой литературный титул, который мне снова и снова приходится заслуживать потом и кровью.

– Тогда уж лучше: потом и чернилами, – фыркнула Беллетристика. – Но право, – добавила она, посерьёзнев, – кажется, мне в самом деле стоило бы разыскать Манию и попросить её вернуться. Скажи, отец, ты уверен, что ты не справишься без неё? Я слышала, что некоторые пишут без вдохновения.

Графом поморщился.

– О, да, Белли. Они и в самом деле существуют. И часто называют себя профессионалами.

– И как же они обходятся без муз?

– Всё очень просто, Белли, – меланхолично произнёс лорд. – К ним вместо Мании приходит Евтения[1]. И если бы она однажды пришла ко мне, – добавил Графом ещё печальнее, – я был бы рад ей не меньше, чем твоей матери.

[1] Богиня или демон процветания и изобилия

Слова и поцелуи

Иногда – в тоскливые весенние дни, когда обилие света не оттеняло и не облегчало пустоты, поселившейся в душе лорда Графома со дня исчезновения Мании, он любил запираться у себя и подолгу перечитывать свои письма к ней. Мания никогда не писала Графому: она была адресатом, но лорду всегда находилось, чем с ней поделиться.

– Как много воды утекло, – вздохнул Графом, обращаясь к портрету (который, как водится, стоял на его столе задником к условному наблюдателю). Пение птиц и солнечные лучи настойчиво проникали через задёрнутые шторы, заставляя Графома вспоминать о множестве счастливых вёсен, проведённых вместе с Манией. Даже в те годы они почти не виделись. Жена обитала на верхнем этаже, и Графом посылал к ней субретку с письмами. Субретка была неповоротливой и рыхлой и звалась Печатью, но других слуг у обедневшего лорда не водилось, потому его письма порой достигали взора супруги только к вечеру. Но это не огорчало Графома: им некуда было торопиться, и пока Печать, грузно переваливаясь по ступеням, «спешила» к хозяйке, лорд уже сочинял для супруги новое послание. В них Графом описывал всё, что видел, всё, что его волновало и тревожило. И глядя, как лицо Мании освещалось ироничной, но мягкой улыбкой, Графом чувствовал, как сердце от удовольствия сжимается у него внутри. Слова достигли цели!

«Метко подобранное слово, – любил повторять Графом, – приятнее поцелуя».

Что же случилось, почему после всего, что было, она оставила его, спрашивал себя лорд, уронив голову на скрещенные руки. Грустить так было неудобно: шея болела, а щекам было жёстко. Но французский гувернёр Жанр Клише, воспитывавший маленького Графома, утверждал, что даже грустить истинному литератору полагается по правилам.

– К чёрту! – не выдержал лорд Графом и, вскочив подбежал к окну. Он хотел отдёрнуть занавеску, но замер, скомкал её в руках, уткнулся лицом в шершавый бархат.

– Папа? – послышался за спиной голос. Графом обернулся.

– Да, Белли? – спросил он, стараясь, чтобы его голос не дрожал. Девчушка прищурилась, и лорд в который раз спросил на себя, не было ли их семейное счастье с Манией омрачено её интрижкой с кем-нибудь из соотечественников мсье Клише.

– И всё-таки, – лукаво спросила Беллетристика. – Я слышала, как те... как некоторых людей называют графоманами. Кто же такой графоман, а, папа?

– Наверное, – устало предположил Графом, – это человек, которому нравится сочинять стихи, писать романы, рассказы, повести...

– Но если ему это нравится, – удивилась Беллетристика, – так что ж в том плохого?

– Муж нелюбимой жены всегда завидует тому, кто любит свою супругу, – вздохнул лорд Графом и, приобняв дочь за плечи, с печальной нежностью поцеловал её в лоб.

2023

Множественность Нарний

– Мы уже говорили о том, что недописанная книга имеет такую же ценность, как и дописанная, – пробормотал себе под нос лорд Графом, спускаясь с лестницы. В загадочном молчании пройдя мимо Беллетристики, он развернул на столе огромный свиток, с виду похожий не то на карту, не то на схему.

– Больше на карту, – ответила девочка собственным догадкам и, не удержавшись, чихнула. За годы забвения свиток оброс пылью, как кошка шерстью, и под её серым налётом были с трудом различимы какие-то штрихи и линии. Приглядевшись, Беллетристика потихоньку начала различать в одних плавные изгибы рек, в других – зигзаги улиц, в третьих схематичные дома, из-за плотно втиснутых квадратных окон похожие на ткань школьной юбки. Между домами и реками ютились хаотичные записи. Взглядом спросив разрешения у отца, Беллетристика вытерла с карты рукавом слой пыли и, наклонившись, принялась читать:

– «А. пойдёт к Б…» «Дело не терпит отлагательств…» «Мотивы – ?»

Чтобы прочитать вопросительный знак неизвестного автора, Беллетристика немного повысила голос, а затем изобразила свой собственный – удивлённым взглядом, обращённым к отцу.

– Это заметки к одному детективному роману, – пояснил Графом. – Автору очень хотелось добиться правдоподобия, и он просчитывал каждый свой шаг, как шахматист.

– Жаль, что его старания ни к чему не привели, – заметила Беллетристика.

– Ты помнишь, – возразил Графом, – как дети попадали в Нарнию? Дверь в обыкновенный платяной шкаф оказывалась дверью в другой мир. Условно мы можем назначить на роль такой двери обложку книги. Но если книга так и не была написана, значит ли это, что мир, над которым начал работать писатель, остался мертворождённым?

Беллетристика молчала. Она понимала, что лорд не ждал от неё ответа – просто выдерживал паузу.

– Нет, – продолжал Графом. – Это лишь значит, что нам будет сложнее проникнуть в него. Что ключ от двери шкафа потерялся, или в Нарнии свирепствует метель, и нам будет труднее идти по следам барашка.

– Поэтому ты так часто бросаешь романы на середине? – уточнила Беллетристика. – Ты любишь, чтобы читатели поблуждали?

Графом отвёл взгляд.

– Часть моих предков была из России, – признался он. – Из Костромского уезда…[1] Возможно, что вся моя беда в этом.

2023

[1] Место рождения Ивана Сусанина

Правдоподобие

– Я знаю, ты не очень любишь Правдоподобие, – усмехнулась Беллетристика, застав отца в холле с мольбертом. – Но для чего же так издеваться над ним?

Графом строго посмотрел на девочку из-за холста.

– Во-первых, – произнёс он, нахмурившись, – я просил не беспокоить меня, Белли. А во-вторых, с меня взятки гладки. Я всего лишь изобразил подобие на подобие. Мой портрет не вторичнее и уж точно не субъективнее образца.

Беллетристика скептически оглядела картину. Это был портрет пожилого джентльмена в пенсне, сгорбленного и морщинистого.

– Ты хочешь сказать, что он – всего-навсего подобие Правды? – с сомнением произнесла она. – Но ведь Правдоподобие и не старается ей подражать. Он тянется к ней. Он служит ей. Он всё пытается приблизиться к ней…

– … и не может! – раздражённо перебил дочку лорд Графом. – Всё потому, что нет никакой Правды, Белли. Наш сосед Правдоподобие – мечтатель и еретик. А ещё он фанатик, готовый сжечь на костре любого, кто не поклонится его богине.

– Ты говоришь так потому, что он когда-то разносил в газетах твои романы?

– Я говорю так потому, что я способен признать: мой портрет похож на Правдоподобие лишь в той степени, в которой я нахожу их похожими. Я ограничен холстом, красками, своими руками, которые дрожат спустя день непрерывной работой, своим, чёрт его возьми, плохим зрением! Я признаю, что один, глядя на картину, скажет, что сосед здесь как вылитый, а другой лишь пожмёт плечами и спросит, кто это. В конце концов, я признаю, что нарисованное Правдоподобие никогда не станет Правдоподобием настоящим.

– Так и Правдоподобие признаёт, что он не Правда, – возразила Беллетристика. – Он лишь пытается изображать жизнь такой, какой она может быть.

– А какой она может быть? – с горячностью возразил Графом, сердито сверкнув глазами. – Возьмём нашего же соседа, для примера. Его замок от нашего разделяет всего-то миля, так что за долгие годы… дружбы мы видели его больным и здоровым, трезвым и пьяным. Мы видели его на костылях, когда он упал с лошади и сломал ногу. Наш лабрадор видит его чёрно-белым – ты скажешь, что он ошибается? А слепой нищий Джастин, живущий под мостом у реки Риторики, считает, что сэр Правдоподобие – всего лишь часть большого чёрного пятна, которым представлена его вселенная. Каково же истинное лицо Правдоподобия, Белли? И каково истинное лицо Правды?

– Ты хочешь сказать, что любое зрение искажает Правду? – задумалась девочка. – Но в таком случае настоящая Правда – не увиденная никем?

– Вероятно, – кивнул лорд Графом. – Только вот беда: можем ли мы быть уверены в существовании того, что никто не видел? И если даже Правда заявит о себе, то это будет лишь её видение себя, а значит, очередное искажение.

– Я запуталась, – всхлипнула девочка, и Графом снисходительно потрепал её по голове.

– Бывает. Подай мне зелёную краску Белли. Я хочу, чтобы глаза Правоподобия были зелёными.

– Но ведь на самом деле они… – начала было девочка и запнулась. Графом победно улыбнулся.

– На самом деле, на не самом деле… – пробормотал он, яростно перемешивая краски. – На пути поиска правды сломал ногу не один чёрт. Не лучше ли отдаться калейдоскопу видений и красоте их обмана? В конце концов, возможно, что, если когда-нибудь учёные разыщут Правду, она окажется уродливее морского ежа.

– В таком случае, – пробормотала Беллетристика, – её уродство будет всего лишь их видением.

2023

Горение глагола

Лениво растянувшись в кресле, Графом полулежал, подставив камину босые пятки. Время от времени рука лорда опускалась в стоявшую рядом корзину для бумаг, с хищным наслаждением сжимала очередной комок и, размахнувшись, подавала его камину, как мячик в крикете. Огонь играл по своим правилам и принимался торопливо пожирать подачу, первым делом вцепляясь чёрными угольными зубами в уголки листов.

– Зачем ты вечно это делаешь? – не выдержала Беллетристика.

– Николай Васильевич Гоголь сжёг свою юношескую поэму и второй том «Мёртвых душ», – бесстрастно пояснил Графом. – Стивенсон уничтожил первую версию «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда». Тот, кто рождён жечь сердца людей глаголом, должен иногда сжигать и рукописи.

Беллетристика хмыкнула и, подойдя к корзине, вытащила из неё несколько мятых листов.

– Они же пустые! – воскликнула она, по очереди разворачивая их и расправляя на коленях. Графом ухмыльнулся.

– Я не такой... гений, чтобы разбрасываться наработками. Я жгу бумагу, а не слова. Слова у меня пойдут в дело. Подай-ка ещё одну корзину, Белли. Камин ещё голоден, и я боюсь, как бы он не заметил подмены.

2023

«Настенный зверь» и прочие вселенные

– Критик Фантасмагоров писал, что часы в твоём романе «Настенный зверь» определяют весь ход событий, – заметила Беллетристика, присаживаясь в свободное кресло у камина. Графом лениво приоткрыл глаз. Лабрадор, лежавший у его ног, не менее лениво поднял голову.

– С каждым ударом часов в «Настенном звере» происходит новое поворотное событие, – продолжала Беллетристика. – Когда автор пишет, что часы пробили час, трагически погибает дочь старого герцога. Когда они пробивают два, женится его сын. Когда они пробивают три…

– Довольно, Белли, – нетерпеливо прервал девочку Графом. – Я тогда не умел начинать главы, вот и писал каждый раз «часы пробили столько-то». Фантасмагоров – мечтатель, ему хотелось видеть смысл там, где его нет.

– Хорошо, – кивнула Беллетристика, и, отложив книгу в сторону, взяла с полки следующий том. – Литературовед Инсинуанов утверждает, что персонажи твоей новеллы «Под куполом чашки» давно мертвы. Он обращает внимание на инфантильность Этель: должно быть, она на самом деле умерла в детстве, и потому и в двадцать семь ведёт себя, как ребёнок. Её старший брат Эдгар никогда не празднует дни рождения, зато всегда вспоминает о годовщине смерти своей канарейки. Не потому ли, что смерть ему ближе?

– Мы все мертвы, Белли, – философски заметил Графом. – И в первую очередь – научный стиль Инсинуанова. К чему ты это читаешь?

– Чтобы понять, – ответила девочка, внимательно глядя на отца.

– Что именно понять?

– Что нам хотел сказать автор?

– Автор хотел сказать только то, что сказал, – отрезал лорд. – Если бы автор хотел что-то добавить, он бы добавил. Всё просто.

– Но скрытый смысл… – начала Беллетристика.

– И Фантасмагоров, и Инсинуанов, пропустив мои истории через себя, написали свои, – прервал её отец. – И так поступает каждый читатель. Открывая незнакомую книгу, ты создаёшь новую историю – неуловимо похожую на оригинал, но всё-таки отличающуюся от него. Где автор не прописал декорации, ты дорисовываешь их в воображении. Каждая занавеска, каждая складка на платье, каждая слезинка персонажа, которую ты увидела в мыслях – твои, и они часть твоего уникального вымысла. Только не всякий читатель выдаёт свой вымысел за истину.

– То есть, – задумалась Беллетристика, – в мире существует несколько сотен «Настенных зверей» и бесконечное множество версий «Под куполом чашки»?

– Ах, если бы! – воскликнул Графом. – Ведь их удосужились прочитать только ты, да Фантасмагоров с Инсинуановым.

– А как же Мания?

– А Мании доступно всё множество вымышленных вселенных. Ей нет нужды читать – она могла бы цитировать наизусть романы, авторы которых сейчас бессвязно лопочут в колыбели. Мания знает всё. Признаться честно, – добавил Графом, отворачиваясь, – мне так её не хватает, Белли.

2023

Сундук тропов

– Закрой глаза, Белли, – попросил лорд Графом. Девочка нерешительно переминалась с ноги на ногу: отец редко первым звал её в свой кабинет, и Беллетристика не знала, готовиться ли ей к лекции о литературе или к сентиментальным воспоминаниям о её исчезнувшей матери.

– Закрой, – повторил Графом, и Беллетристика послушано прижала к глазам ладошку.

– Подойди.

Девочка сделала шаг. Память рисовала перед ней ковёр и шкафы белыми линиями по чёрному фону, но Беллетристика всё равно опасалась оступиться, и потому ступала осторожно, медленно передвигая ноги и гадая про себя, что же на этот раз задумал её отец. Остановилась Белли только когда носок её туфли коснулся чего-то твёрдого. Слегка оттопырив один палец, она увидела деревянный сундук, наполненный чем-то разноцветным, но лорд сурово окрикнул её:

– Не подглядывать! – и перед тем, как заново закрыть глаза, девочка увидела, что лорд Графом встаёт перед сундуком на колени. Догадываясь, что ей нужно последовать его примеру, Беллетристика опустилась на мягкий пол и по наитию, не спрашивая отца, запустила руку внутрь. Её пальцы скользнули по чему-то воздушному и мягкому.

– Это метафора, – подсказал Графом. – Попробуй догадаться, что она означает.

– Нежность? Лёгкость? – попыталась Беллетристика.

– Ты почти угадала. Безмятежность.

– А это что? – спросила девочка, сжав в пальцах что-то колкое. На мгновение ей показалось, что иглы сейчас проткнут её руку насквозь, но испытываемая ею боль словно натыкалась на невидимую преграду.

– Эпитет, – довольно ответил Графом. – И, судя по твоему выражению лица, он довольно меток. С его помощью я хочу передать болезненные чувства главного героя. Писатель, Белли, – продолжил он, и девочка замерла, гадая, как долго её ей стоять на коленях перед сундуком с тропами, – это проводник читателя в вымышленной им стране. Ранее мы говорили, что каждый читатель конструирует новую реальность, опираясь на ту, которую изобразил перед ним автор. Происходит это из-за того, что созданный писателем мир находится перед его внутренним взором, и потому не может быть запросто извлечён из воображения одного человека и передан другому. Читателю предстоит самому реконструировать мир произведения по предоставленному образу и подобию. Для этого ему нужен чертёж, в роли которого и выступают тропы.

– Тропы – чертёж? – изумилась Беллеристика и, отняв от глаз ладонь, недоверчиво взглянула на возвышавшуюся перед ней горку блестящих, переливающихся, мутных, пушистых, острых, округлых и угловатых предметов. – Как это?

– Очень просто. Например, автор хочет показать читателю, какое в его мире небо. Представим, что оно голубое. Но не просто голубое – его оттенок наполняет героя одновременно нежностью и грустью, немного тоской, немного – ностальгией. С чем мы сравним такое небо? С ободком расколотой чашки, из которой герой пил, когда был ребёнком. Плывущие по небу облачка должны соответствовать тону – и они становятся белыми, как фата кузины, которая вышла замуж, когда ему было восемь. Детские воспоминания и у автора, и у героя, и у читателя свои, но, задевая эту струну, мы помогаем читательскому и авторскому мирам, основанным на одном сюжете, максимально приблизиться друг к другу.

Беллетристика кивнула.

– Я понимаю, – сказала она, хотя на самом деле понимала лишь смутно. Тёмно-зелёный шар с мерцающим внутри жёлтым огоньком лежал на её ладони, и девочка пыталась прислушаться к себе, чтобы понять, что он ей напоминает. Вдруг неожиданная мысль отвлекла Беллетристику от литературы и тропов.

– Отец… – спросила она, пытливо заглядывая в глаза Графому. – А для чего тебе… это?

Тот приосанился.

– Для нового романа.

– Для нового романа?! – воскликнула Беллетристика. – Так Мания вернулась?

Графом загадочно улыбнулся и, предупреждая дальнейшие вопросы, захлопнул тяжёлую крышку сундука, которая, ударившись о края, поставила в разговоре отца и дочери точку.

2023