Расследование ведёт Вшерлок Мопс

Дракон с унитазом

Вшерлок Мопс вышел из своей конторы под названием «КОНУРА», осторожно пролез через дырку в колючей проволоке, чтобы не повредить новый, только что перешитый костюм, и побрел по мостовой.

«КОНУРА» расшифровывалась, как «контора нераскрытых уголовных расследований», и являла собой нечто очень нужное, только находилась в подвальном помещении подземного этажа закрытого на нескончаемый ремонт завода по производству унитазов. И такая конспирация была не случайной. Место было выбрано следуя идеологической схеме «преступник-преследователь», где преступник всегда преследовал, поэтому хорошая конспирация не мешала. И платить за конуру надо было мало, так как она сдавалась бесплатно. Бюджетные же копейки за её фиктивную аренду, выделенные начальником Мопсом ищейке Мопсу, спокойно тратились на лакомые кусочки ветчины Мопсом бездельником. Как вы уже догадались, Вшерлок страдал растроением личности. Каждая из персон имела свой характер, свои привычки, и между собой они никак не пересекались, общаясь посредством записок. Поэтому карманы Вшерлока всегда были забиты исписанными бумажками, которые никто не читал: по совместительству Мопс был писателем, а последние, как мы знаем, только пишут, и за его ушами всегда были закреплены три карандаша. Каждый из двух Мопсов пользовался исключительно своим, у начальника карандаш был с потертой крышечкой, у ищейки погрызенный с обоих концов, у бездельника — незаточенный, поэтому он использовал карандаши сотельников, но никто его за это не упрекал. Так как точить его карандаш не хотелось никому. Да и точилки не было.

Медленно шаркая разношенной обувью: обе туфли были левые и носил он их попеременно на правую ногу, — по глыбообразной мостовой, Вшерлок думал.

Настроение не клеилось, хотя он и выпил два стакана клея в виде киселя с вишневой начинкой и тремя с половиной каплями эпоксидной смолы. Последнюю посоветовал употреблять доктор Хватьсон для ухудшения работы кишечника, чтобы Мопс перестал ходить от недержания в кусты. Но детектив использовал ее по любому поводу. Он не любил лечиться. Но от настойки так крутило живот, что о всех других проблемах он забывал надолго и без труда.

Доктор Хватьсон с недавних времен стал не только его сожителем, но и советником по особо неважным вопросам. Серьёзные дела Мопс никому не доверял. Даже себе, передавая в участок питбульсмэнам. У тех была хватка жестче и зубы крепче. Ловили они негодяев на раз-два-три, закрывая дела по тому же принципу. Кого первого поймали, тем и закрыли. Поэтому на их участке не имелось ни одного висяка, все осужденные сидели по камерам, только вот преступления от этого не прекращались.

Новое дело представлялось очень сложным. Настолько, что, передав в участок, Мопс получил его обратно по почте пережёванным, так как почтальоном работал верблюд, и с большим жирно-коричневым отказом на титульном листе. Отказ вонял сильно. Настолько, что по нему можно было распознать жопу мастера. Мопс сразу догадался, что пометил его ни кто иной, как детектив Слейвстрит. Тот был матерым бульдогом, и, если ему что-то не нравилось, он щедро покрывал всех своими метками. А не нравилось ему всё.

И хотя сейчас это дело попахивало говнецом не только изнутри, но и снаружи, Мопсу не давала покоя мысль: кому в их деревне развитых канализаций понадобилось воровать унитазы из домов добропорядочных, образцово соблюдающих этикет и не срущих куда попало, как он, жителей? Это выходило за грани понимания, и у Мопса заболела голова.

Дойдя до дома, он вошёл в квартиру номер «0», когда-то она была под номером «10», но единица стёрлась, а дописать её было некому. Потому что возвращался в неё всегда Мопс бездельник. А при уходе не хватало времени.

Встретила его в гостиной теплом и светом любимая горящая лампа. Мопс никогда не выключал её, потому что с детства боялся темноты. Даже утром, когда светило солнце, он доверял её лучами больше, так как знал, что обитает в мире, где может случиться всё. Вплоть до угасания небесного светила. Ведь если Богу, создавшему эту антиутопию, плевать на то, что у чистоплотных граждан воруют унитазы, значит надеяться можно только на себя. А лампа была на самозаряжающихся батарейках с автоматическим генератором энергии в виде прибалдевших тараканов на дихлофосе. Те бегали по замкнутой цепи и вырабатывали электрический ток. Тараканов в квартире было много. Иногда Мопс считал, что это их пространство по праву большинства, а он сожительствует рядом и паразитирует за их счет. От дихлофоса они давно не дохли, а заряжались энергией на целый день. Что было удобно, учитывая заскоки Бога, и лампа при этом не должна была погаснуть никогда. О том, что может закончиться диклофос, Мопс не думал. Как и о том, что могут закончиться тараканы. Такое счастье не приваливало уже десять лет — всё время, пока он тут жил. Поэтому бояться было нечего, и Мопс устроился на диване, взяв в руки загаженную папку с делом и засунув в обе ноздри по салфетке.

Название гласило: «Дело номер 2987654 Х, унитазный вор».

«Х» всегда приписывали к особо опасным происшествиям, которые могли не закончиться даже после пересадки всех пойманных подозреваемых. И от таких дел питбульсия избавлялась в первую очередь, передавая частным детективам или спуская в унитаз. Последней привилегии в скором времени, продолжи банда свою преступную деятельность, они могли лишиться, поэтому Мопсу позвонил с утра лично генеральный управляющий питбульсейскими участками деревни, и по его голосу Вшерлок понял, что он не шутит. Слов разобрать не удалось, так как последний рычал громко и невнятно. Но этого было достаточно.

Погрузившись в чтение, Вшерлок не заметил, как пришёл доктор Хватьсон, укрыл его пледом, напоил горячей настойкой из тварянного чая. У него был специальный рецепт по приготовлению сушёных тварей, запатентованный на сайте импотентов. Данный потент был импортным, с печатью, похожей на висящий носок. И давался каждому, анонимно регистрирующемуся, бесплатно.

Доктор был очень горд за себя и поил настойкой Вшерлока каждый день, пока тот спал.

Следом Хватьсон взял документы и отнёс их в ванну. Поморщив нос, он подставил их под тёплую струю воды, так как воняли они невыносимо. А когда бумага стала прозрачно-белой, довольный проделанной работой и в предвкушении благодарности, положил на батарею сушиться. Он радовался тому, что всегда помогал распутывать Вшерлоку самые сложные дела, начиная с чистого листа.

Этими чистыми листами он и огреб по ушам, как только Мопс проснулся и нашёл рукописи влажными и стерильными, как он. В детстве его кастрировал мусорный бак, на который он неудачно свалился прямо яйцами при попытке своровать из магазина колбасу. После этого он осознал всю боль произошедшего, насколько несовершенна система право охранения, ведь если бы не бак, он так и остался бы с колбасой, яйцами и преступником на всю жизнь. Последнее ранило больше всего, поэтому он выучился на детектива, прочитав одну вырванную страницу из книги уголовного права, и решил, что будет наказывать сбившихся с пути таким же образом.

Доктор Хватьсон расстроился, что Мопс не оценил его старания, и ушёл к себе в угол. Гостиная в помещении была одна, она же являлась кухней, спальней и коридором. Балкон был отдельный. Но принадлежал другой квартире. Поэтому Мопс и Хватьсон могли только смотреть на него в окно.

Махнув рукой на обиженного доктора, Мопс тоже обиделся. Вернее, он обиделся первым, только не успел это показать, так как негодование опередило. И так как обижаться на обиженного нельзя, Мопс простил себя за оплеуху доктору Хватьсону и уселся на диван.

Хорошо, что он успел до этого прочитать два самых важных слова, которые были единственными, написанными в деле с показаний свидетелей: дракон и унитаз.

Кражу можно было считать наполовину раскрытой, так как дракон в деревне был один. Правда, являлся он птицей высокого полёта, иначе говоря, мэром. И поэтому другую половину дела не представлялось возможным раскрыть никогда. Во-первых: в логической цепочке из двух составляющих отсутствовала самая важная константа — логика. Зачем мэру понадобилось воровать унитазы? Во-вторых: даже если предположить, что это унитазный фетишизм, как доказать, что то был именно он? И в-третьих: ворованные унитазы надо было куда-то класть? Может, таким образом мэр решил отмыть государственные деньги и построить общественный туалет за счёт имущества приличных граждан?

Заварив ещё одну чашку тварянного чая, доктор Хватьсон передумал обижаться, потому что Мопс рассуждал вслух, и позволил себе высказать идею, что мэр их складирует на заброшенном унитазном заводе. Это было вполне логично. Кому бы пришло в голову искать унитазы там, где их должны выпускать?

Вшерлок с любовью посмотрел на своего сожителя, погладил по недавно набитым ушам и поцеловал в холодный нос. В его жизни было много женщин, которые отвергали жестоко и дерзко, потому что суки. Но мужчина был всего один. Единственный. И до конца. Любовь между ними была хоть и платонической, но вполне настоящей. Куда более важно чувствовать себя нужным и обожаемым, пускай и без возможности интимной близости, для которой годилась и надувная утка. Доктор Хватьсон в ответ улыбнулся, и его острые клыки озорно блеснули в свете ночника. Двое любимых, Хватьсон и лампа, были рядом. Что ещё надо для счастья?

Вшерлок вздернул голову, громко рыкнул и пообещал им, что раскроет это дело, даже если придётся прижать за хвост самого дракона.

На следующий день, придя в контору, на первом этаже заброшенного завода он увидел унитазы. Их было так много, что Вшерлок заморгал, не веря своим глазам. И как он их раньше не замечал? Видимо, этот путь прежде проделывал Мопс бездельник, который всю дорогу спал. И Вшерлок ищейка, а сейчас он находился в теле, тут же написал ему гневную записку, сунув ту в задний карман. Но бумажка выпала, тихо опустившись на грязный пол.

Устроившись за одним из унитазов в засаде, Вшерлок принялся ждать. Подельники дракона вот-вот должны были появиться. Преступники всегда возвращаются на место преступления — об этом Мопс знал не понаслышке, а из того единственного листа, по которому учился пять лет. Лист был титульным, и кроме данных шести слов там больше ничего написано не было. Хотя завод местом преступления не являлся, но это неважно.

Просидев три часа, несколько раз заснув и проснувшись, Мопс устал и решил, что на сегодня слежки хватит, пора бы и подкрепиться. Но не успел он подняться, как в помещение влетела богиня. Вернее, таковой она показалась, пока не врезалась в бетонный столб посередине и не выронила из лап очередной унитаз. Последний с грохотом повалился на пол, но разбился только тогда, когда богиня рухнула следом.

Выпрыгнув из укрытия, Мопс выхватил из-за ушей карандаши. Другого оружия при себе не было, а их можно было использовать как пики, чтобы выколоть богине глаз. Хотя он тут же отругал себя за такую грубость и, перемотав назад свои мысли, заменил глаз на ноготь. Выколупать ноготь тоже звучало кощунственно, поэтому последнюю фразу он вообще удалил и спрятал карандаши обратно.

Её дыхание завораживало. Через открытый рот вылетали маленькие желто-зеленые искорки, а из носа валил пар. Окутанная собственной туманной дымкой, она будто растворялась в воздухе, и Мопс впервые в жизни отчаянно заскулил.

Подойдя ближе, он ткнул её коленом в лицо, чтобы привести в чувство. Но она не отреагировала, и тогда он не удержался и лизнул голубую, слегка шероховатую поверхность кожи, а потом ещё раз. И ещё, пока не обслюнявил её всю.

Распахнув рубиновые глаза, она уставилась на своего спасителя, который, задрав лапы кверху и перекатываясь на спине, уже мусолил её хвост. Слегка тряхнув им, она привела Вшерлока в чувство, вернув в тело обетованное Мопса ищейку.

С минуту они просто смотрели друг на друга, а потом Вшерлок зачитал её права, сообщив, что она поймана с поличным и отнекиваться нет смысла, а затем предложил ей в качестве адвоката себя и заявил, что её отпустят при условии, что она больше не будет воровать унитазы, подпишет бумагу о не вылете и пообещает ему свидание. Речь получилась спонтанной, и Мопс даже сам не понял, как такое могло вывалиться из его рта. Но дракониха согласилась. Обняла его хвостом, благодарно посмотрела на подергивающуюся губу и вылетела из окна.

Он даже не узнал, как её зовут, зачем ей понадобился отряд белых говноедов и где они встретятся.

Ещё раз заскулив от боли в сердце, он почувствовал себя ослом. И что он теперь скажет в участке? Кого представит в роли похитителя?

***

Утром в питбульсейском отделе особо опасных преступлений лежал рапорт, который гласил:

«Дело номер 2987654 Х, унитазный вор, раскрыто частным детективом Вшерлоком Мопсом при посредственном участии доктора Хватьсона. Все унитазы пойманы и возвращены добропорядочным гражданам.

Преступникам удалось скрыться, но они пообещали, что больше так не будут.

Дата, подпись».

На вопрос Слейвстрида, куда девались воры, Вшерлок ответил, что они оказались из другой деревни. А так как другая деревня — это не их участок, он их отпустил домой, попросив обязательно заглянуть в питбульсию их района и признаться в совершенном. За это он получил от Слейвстрида довольную улыбку в один клык. Последний очень любил свою работу, но работать за других не имел привычки. Поэтому всех непрописанных нарушителей он тоже отпускал пинками, хорошо покусав за зад и предупреждая, чтобы больше в их деревне не появлялись.

К слову, унитазы добропорядочным гражданам были возвращены в том же порядке, как и ловились преступники.

Сопли бегемота

В один из прекрасных дождливых дней Вшерлок сидел у окна и тоскливо вытирал махровым полотенцем сопли. На улице светило солнце, и доктор Хватьсон радостно махал ему хвостом с улицы, гуляя за двоих. Дождь лил из носа Мопса, да так сильно, что даже махровое полотенце не помогало. Ливень был страшным, с громом, грозой и тучами. Последние обложили все пазухи носа, и дышать приходилось через рот, гроза сотрясала тело, вырываясь громким чихом вместе со слюнями-молниями, ну а гром следовал потом. Из другого отверстия. И сильно вонял. Поэтому доктор Хватьсон и вывел себя на улицу прогуляться и освежиться.

На пятьдесят седьмой минуте наблюдения за радостно дышащим доктором у Мопса зазвонил телефон. На проводе был детектив Слейвстрит. Как всегда без приветствия он сразу перешел к делу, начав быстро и невнятно гавкать про болото и труп бегемота, найденный там, и про то, что питбульсия закрывается на время расследования, потому что у всех детективов насквозь промокли пуленепробиваемые слюнявчики. А заменить нечем, так как заведующий складом не вышел на работу, потому что склад сгорел, и труп бегемота, которого нашли в болоте, похож на него, но опознать точно не могут, так как судмедэкспертная лаборатория закрыта на ключ, а тот на складе.

По какой причине ключ оказался на складе и почему склад сгорел, Слейвстрит уточнять не стал, но ясно дал понять, что делом о бегемоте займётся Мопс. Все остальные проходимцы и тунеядцы, как он называл частных сыщиков, уехали в совместный отпуск на Сри-в-Ланка. Там на пляжах не надо было посещать общественные туалеты с огромной очередью, так как при въезде в страну к тебе присоединяли специальный самоочищающийся и перерабатывающий отходы в удобрения лоток под названием «Ланка».

Расшифровывалось это как «лоток анальных нужд клиентов автоматический». Устройство было нехитрое. Собирающееся там продавливалось собственной тяжестью через сито, и на выходе выглядело как коричневый чернозём. Хоть и воняло ужасно. Зато благодаря ему страна полностью стала зелёной. И богатой. За короткое время использования данной техники удобрения туристов разъели весь асфальт, и деньги, выделяемые правительством на ремонт, теперь шли обратно в казну. Правительству. Потому что чинить асфальт было бесполезно.

Мопс знал об этом, так как сам собирался туда в отпуск. Только доктор Хватьсон не отпускал. У последнего на счёт вакуумной мобилизации наружных органов были чёткие предубеждения, да и возвращающиеся оттуда туристы воняли ещё целый месяц.

Ответить Слейвстриту на такое заявление было нечем: одновременно говорить и дышать ртом было трудно. Да и телефон отключился, потому что зонт к нему не прилагался, и аппарат промок до нитки. Мопс предусмотрительно включил его на громкую связь, положил под нос и надеялся, что тот утонет раньше. Но телефон оказался подводной лодкой, за что следовало пожаловаться на телефоно-производительную компанию. Они не имели права так ответственно подходить к изготовляемой технике, не предупредив потребителя. Обычно аппараты не выдерживали и минуты разговора со Слейвстритом. В отсутствии вирусного ливня Мопс усиленно капал на них слюной.

Делать нечего. Обмотавшись шарфом, заботливо связанным Хватьсоном, и помахав рукой недовольно мигающей лампе, Вшерлок вооружился салфетками, распихав их везде: в нос, рот и уши, — и вышел на улицу через крышу. Хватьсон караулил у подъезда, как сторожевой пёс, и пройти мимо него не представлялось возможным. Доктор категорически запретил ему выходить из дома, пристегнув к подмышке градусник с наручниками и положив на лоб грелку со льдом. От этого у Мопса сопли из носа немного прекратились, но потекли через кожу. И если до этого мокрыми были только подбородок и шея, после лечения он стал мокрым весь. Как только Хватьсон вышел за порог, Вшерлок выкинул грелку в мусор вместе с градусником. Отстегнуть последний было нетрудно, так как привязал его доктор к наручникам на бантик.

Сопли вернулись на круги своя, но хотя бы он перестал менять единственную пижаму каждые десять минут.

Вежливо поприветствовав чёрных кошек и уступив им дорогу, Вшерлок аккуратно перелез через ограду и с ужасом посмотрел вниз. Вспомнились слова доктора, какие ужасные бывают травмы от падения с крыши, как люди ломают себе мозг и печень, а так же кишки, почки и мочевые пузыри. Но Мопс встряхнул головой, отогнав от себя дурные мысли, и по пожарной лестнице спустился с первого этажа во внутренний двор.

У солнца, вероятно, тоже была температура, так как когда Мопс вышел на мостовую, оно решило поджарить ему не только морду, но и пятки. Огонь прожигал через обувь, и Мопс сочувственно посмотрел на светило, как на товарища по несчастью, в глубине души поблагодарив тараканов за то, что у него есть спасительная лампа.

В питбульсейском участке было тихо. Вернее, как и сказал Слейвстрит, он был закрыт. На улице пахло гарью. Мопс посмотрел направо, в сторону склада, подвергшемуся нападению огня. Нижняя его часть, посередине, а именно, деревянная табличка на железной двери, где раньше было написано «Склад», сейчас была чёрной. И это многое объясняло. На секунду Мопс подумал, что Слейвстрит и весь питбульсейский участок решили поиздеваться над ним и отдохнуть за его счёт на Сри-в-Ланка. Но потом он отверг эту мысль, так как Слейвстрит был человеком порядочным, потому что всегда порядочно отчитывал и отпустил раскаявшихся ему на лапу преступников тоже порядочно. И вообще, больше волновало другое. Кому понадобилось сжигать «Склад»? А ещё, где сейчас бегемот, если судмедэкспертиза закрыта? И тот ли это бегемот или ему всё это кажется?

Перед глазами поплыли мысли, рассеиваясь в туман, и голова почему-то стала тяжёлой. На подкосившихся ногах Мопс еле добрел до близлежащей лавочки. Ножки у неё были сломаны питбульсменами на всякий случай, чтобы опередить преступников, которые давно грозились их сломать. Поэтому лавочка покоилась на траве и Мопс прилёг рядом.

Прошло, как показалось, минуты две, но, открыв глаза, он обнаружил, что солнцу в отличии от него, не показалось, и оно, закончив рабочий день, ушло за горизонт. Когда же пригляделся получше, то понял, что солнца не только нет, но и быть не могло, так как он лежал в каком-то холодном помещении. Голый. На пальце ноги красовалась пластиковая бирка. А рядом покоился бегемот.

Сначала Мопс испугался. Неужели его хватил солнечный удар настолько, что он занялся любовью с незнакомым животным? Но, пощупав себя, а потом бегемота, сделал вывод, что последний труп. Так как его кожа была такая же холодная, как и Мопса. Только у Вшерлока до выхода из дома была жар. И хотя последнее ничего не обьясняло, а наоборот, он решил, что это уже неважно. И даже если между ними была связь, труп все равно ничего не расскажет. И Вшерлок поёжился. Потому что замёрз.

Сняв с себя бирку и вместе с ней все обвинения, он огляделся. Помещение походило на морг, так же пахло и было той же температуры. С облегчением выдохнув, что не умер, он с силой шмыгнул носом. О чем тут же пожалел, так как вся накопившаяся в носовых пазухах слизь вместе с еще торчащими салфетками провалились в гортань, а потом в желудок, так как он её нечаянно съел. Сначала Мопс оцепенел. Произошло все очень больно, быстро и неожиданно. Но затем, почувствовав себя подкрепленным, он спрыгнул со стола, подошёл к рядом стоящему стулу и взял с него аккуратно сложенные свои вещи. На пол упала записка, находившаяся в кармане штанов.

«Всё это заговор. Встретимся в десять у болота. Б»

Странность обстоятельств, вытекающих из всех щелей, напрягла. Как он сюда попал? Почему морг открыт, если ключ от судмедэксперт отдела на складе, а склад сгорел? Что за бегемот развалился рядом? И кто этот загадочный Б?

Но не успел он ещё раз хорошо подумать, как труп бегемота чихнул.

Резко повернувшись в его сторону и не увидев никаких признаков жизни, Мопс разумно рассудил, что это он сам. Просто из-за только что съеденных соплёй звук вырвался через нижние отделы кишечника. Но чих повторился вновь, и еще раз, и еще. При этом тело трупа постоянно подскакивало, и такая цепная реакция никак не могла быть связана с Мопсом. Нет, конечно, когда подобное происходило дома, пижама на его штанах колыхалась, но тогда он был в расслабленном состоянии и получал от этого удовольствие. А сейчас — ничего.

Пока он выстраивал логическую цепочку, которая складывалась в тетрагеометрический ромб, труп бегемота поднялся, снял с себя рубашку и громко высморкался в подол.

Следом он выругался, пообещав доставить интимную услугу чьей-то ноге, повернулся к Мопсу и наконец-то представился. Гомосексуалистом. Без цензуры. Как выяснилось через секунду, это было не представление, а обращение к Мопсу. На что Вшерлок тут же ответил, что если таковым и является, это не чье-то бегемотово дело.

Когда же бегемот всей своей огромной тушей сполз со стола и, нервно рыча, направился на Мопса, тот передумал и великодушно разрешил ему только так себя и называть. Но это не помогло. Бегемот надвигался, как огромная туча, и Мопс собрался. Встав в единственную стойку, которую знал: руки перед собой, язык вперёд, ноги в присядь, — он мысленно пожелал любимой лампе нескончаемых тараканов, а доктору Хватьсону любить лампу, и упал в обморок.

***

В питбульсейском отделе по раскрытию особо важных преступлений стоял шум и гам. Все поздравляли Вшерлока с удачным завершением очередного дела, а Слейвстрит у окошка зевал.

Бегемот был пойман отрядом спецгаза на месте не совершенного преступления. Позже он во всём сознался, даже в том, чего не совершал, так как это было делом техники. Допрос вел гиппопотам.

Мопсу в награду подарили пуленепробиваемый слюнявчик, и теперь его сопли могли течь беспрепятственно на живот, не подвергая тот мокрой опасности. Как выяснилось после допроса, бегемот действительно работал начальником склада. Он прикарманил себе общественные деньги и хотел скрыться с ними в Бандицарию. А чтобы исчезновение прошло без подозрений, прикинулся трупом, утонувшим в болоте. Засунув за обе щёки по жабе, он изменил свою внешность до неузнаваемости. Жаб в дальнейшем собирался использовать, как сообщников, для пропитания. Ядом черного угря он притормозил деятельность жизненно важных органов. И только судмедэкспертиза могла заподозрить, что он жив. Ключ от судмедотдела всегда прятали в одном месте. За дощечкой с надписью «Склад». Поэтому он сжёг последнюю, чтобы больше походило на ограбление, а ключ забрал. Пока питбульсмены искали ключ и тушили пожар (дощечка была предусмотрительно пропитана антипиреном), он сбежал с носилками и спрятался в морге, где его не мог найти никто, но забыл закрыть за собой дверь. Поэтому туда и перенесли тело Мопса после солнечного удара, чтобы охладилось, неизвестно кто.

Когда питбульсмены хватились туши бегемота, экстренно посовещавшись сам с собой Слейвстрит решил новое дело не открывать, так как труп далеко не убежит. И об этом можно подумать завтра. А вот пожар на складе требовал незамедлительных действий. Поэтому все разошлись по домам, чтобы думать. В шумном участке это делать было сложно.

Но не успел детектив Слейвстрит блаженно утонуть в домашних тапочках, как пришло анонимное сообщение, что Мопс и сбежавший труп бегемота лежат в морге. И он сразу выслал в питбульсейский участок отряд спецгаза, а сам пошёл спать, потому что так долго думать не привык.

Когда в морг внести тело Мопса, бегемот испугался, выплюнул недоеденных жаб и опять прикинулся мертвым. А узнав одним глазом великого сыщика, решил полежать трупом ещё чуть-чуть. Для конспирации. Так как было подозрительно странным, что внедрили к нему именно его. И каким образом, если дверь была заперта? Он хорошо помнил, что до того, как он внёс себя на носилках, на ней висел пуленепробиваемый, несгораемый, кувалдонесбиваемый амбарный замок. О том, что он её не закрыл, бегемот постарался забыть. Гораздо логичнее было предположить, что это сквозьстенное проникновение под прикрытием. К слову, вносивших Мопса он не разглядел, так как открыл один глаз только когда стало тихо.

Он так бы и притворялся мертвым, дожидаясь, пока Мопс проснется или умрет, если бы не омерзительный чих. У него был иммунитет ко всему: к яду чёрных угрей, к укусам золотистых жаб, но вот к собачьему гриппу иммунитета не было, так как последний, по идее, не должен был переноситься на бегемотов. Ему постоянно предлагали сделать вакцину, но он воротил нос и сидел гордо. Теперь будет просто сидеть.

Закончив свое повествование, Вшерлок покрутил перед мордой Хватьсона очередной медалью, категорически запретил впредь заточать его в квартире во время простуды и подытожил, что это дело было раскрыто только благодаря его соплям!