Рассказы для чтения в скоростном трамвае

Дракуловичи

Снаружи замок не очень походил на туристический объект. Слишком уж он был какой-то замшелый. Окна кое-где разбиты, камни, из которых сложены стены, выщерблены. Да и сад вокруг какой-то непозволительно запущенный. Ни одного нормального дерева, все или кривые-косые, или высохли до состояния палки. В общем, лабуда совершеннейшая, а не замок.

Гид тоже раздражал. Представился Олегом, а откуда приехал – не сказал. Но похоже, в России торговал на базаре польскими самопальными джинсами. Иначе с чего бы он так расписывал эту третьесортную недвижимость, словно собирался нам её продать. Даже не продать, а втюхать!

- После второго крестового похода, - вещал Олег, - боковая ветвь трансильванских графов решила обосноваться на святой земле. Но после магометан в этих местах не осталось ни одного здания мало-мальски пригодного для проживания таких высоких особ, как потомки самого Влада Цепеша. И тогда Одар, граф пятый Дракула решил перевезти в Палестину весь причитающийся ему по праву наследования замок. Строение разобрали и больше двух лет транспортировали на четырёх сотнях повозок. А потом до последнего камешка восстановили в первозданном виде на этом месте.

В общем, плёл обычную экскурсоводную чушь, ничуть не беспокоясь о её историческом соответствии. Но на мою ненаглядную Асю он впечатление произвёл. Бегала вокруг этой заброшки, трогала стены. Чуть не облизывала. Засыпала вопросами экскурсовода так, что он, кажется, решил под конец сделать вид, будто не понимает по-русски. Только кто бы ему, земляку, поверил. Аська же затем в Израиль и ехала, чтобы этот самый замок увидеть.

- Мишка, ты ничего не понимаешь! – уверяла она меня ещё дома. – Блогерша Фаня Мур-Мур уверяла, что Дракуловичи - это единственный сохранившийся замок, где живут настоящие вампиры. Понимаешь, настоящие. Как в «Сумерках».

- В сумерках, значит, живут, а в остальное время куда-то выезжают? – решил я включить дурака.

Знаю ведь её татарскую натуру. Если что в голову втемяшилось, молотком не выбьешь. Она и с тёткой моей в Хайфе сама списалась. Наврала бедной Двойре, что её Мойшик так скучает, так скучает, аж кушать не может. Ждёт, видите ли, рыбу-фиш, как раньше в Ленинграде. Я тогда разозлился, а что поделать? Поздно метаться, когда и приглашение на руках, и билеты куплены. Подсуетилась.

- Мишенька, ты же понимаешь, - щебетала эта хитрая казанская морда, - татар в Израиле не очень-то любезно принимают. Конкуренции боятся, наверное, - она сощурила глаза и стала действительно похожа на татарку. – А с тобой, да к родственникам…

- Асенька, да какой из меня еврей? – Я отпирался как мог. - Я же даже крещёный!

- Да такой же, как из меня татарка! Крещёный он. Ты, Мишка, хоть обкурившись в бубен колоти. Главное, чтобы родственники твои об этом не знали.

В общем, к тёте Двойре мы так и не доехали. Вместо этого Аська заказала дорогущую экскурсию в этот полуразвалившийся сарай, который здесь от непомерной гордыни называют замком. И вот я стою, пытаюсь поймать местный дзен от разглядывания облезлых стен, а моё наказание уже заставила экскурсовода отворить тяжеленную входную дверь и приглашающе машет мне ручкой.

Ну что сказать про интерьер? Ожидаемо. На букву «Х». И не подумайте, что хорошо. Паутина свисает метра на три прямо с потолка огромного зала, что здесь заменяет прихожую. Повсюду пыль с протоптанными в ней тропинками. Надо же, кто-то здесь ещё ходит. Я думал, только Аська решится забраться внутрь. Хотя, чего с неё взять? Носится по залу, лезет в каждый угол. Даже в камин зачем-то заглянула. Выбралась вся пыльная, нос в саже, а глаза счастливые. И к экскурсоводу.

- Олежек, а у вас есть услуга ночёвки в этом замечательном замке? Всю жизнь мечтала переночевать в настоящих рыцарских покоях. Нет? Но это же неправильно. А вдруг кто-то из туристов захочет? А у вас нет. И какими глазами вы будете на него смотреть?

Блин. Иногда я сомневаюсь, кто из нас двоих еврей. Надо будет их с Двойрой поплотнее свести, чтобы пообщались. А то тётя мне при каждом звонке жалуется, что Ася, де, имя не еврейское. Имя – может быть. А вот татарка у меня еврейская на все сто.

Наш экскурсовод от такого напора потерял весь лоск и стал похож на продавца маленького магазинчика. С минуту слушал, а потом примирительно выставил вперёд руки.

- Ша, - говорит. – Не надо о нас так плохо думать, потому что есть. Есть такая услуга. Пла́тите триста шекелей с носа и ночуйте себе на здоровье. Второй этаж здесь вполне жилой. Не смотрите на внешний вид холла. Он так выглядит для создания вампирского антуража. Зато наверху есть вода, электричество, и вполне удобные кровати. Идёмте.

Он повёл нас наверх по каменной лестнице вдоль стены захламлённого зала.

А наверху и правда было всё по-другому. Уютная спальня под мягким электрическим светом. Мебель в стиле начала прошлого века, если не старше. Там ещё такой шифоньер был, огромный, из натурального дерева, весь покрытый ботанической резьбой. Почти такой же у моей бабушки на Мойке стоял. Ну и кровать. Широкая, мягкая даже на вид, и подушек не меньше дюжины. В такую хотелось лечь, предварительно надев длинную хлопковую ночную рубашку. Чтоб до самого пола. А на голову – мягкий колпак. И обязательно выпить перед сном умиротворительный бокальчик бренди.

Я, собственно, сразу упал на этот шедевр мебельного искусства и раскинул руки в стороны. И конечно же, на меня тут же накинулась Ася.

- Ты чего развалился? – ворчит. – Мы пятнадцать тысяч отдали для того, чтобы ты тут на кровати валялся? Поспать и у тётки сможешь. Пошли.

Пока мы шли по полутёмному коридору, Ася рассказывала, что эта её Мур-Мур уверяла своих подписчиков, что в подобных замках обязательно живут их настоящие хозяева – вампиры. И что стоит только им понравится, как они подарят очаровательной гостье своё фирменное вампирское долголетие.

- Понимаешь, - говорила она, отчаянно жестикулируя прямо перед моим лицом, - ни морщин тебе, ни лишнего веса, ни отвислых сисек. Да ты первый рад будешь!

- Асенька, какое к чертям долголетие? Какие вампиры? Тебе экскурсовод русским по белому сказал: это всё для создания антуража.

- Мишенька! Ты всё-таки дурак. Он по-твоему, что? Должен был сказать, что тут живут вампиры? Да отсюда тогда все туристы разбегутся, как тараканы от мелка «Машенька». А на сайте агентства такие отзывы накатают…

Я пытался отговориться тем, что целый день провёл за рулём, а вечер – за осмотром этого полуразвалившегося замка, но переубедить упрямую татарку мне не удалось. Вытащила меня и повела вдоль увешенного старыми портретами коридора. Освещение за пределами спальни было ненавязчивым, так что, когда Ася хотела разглядеть какой-нибудь особо древний холст, ей приходилось останавливаться, и, прищурившись, почти утыкаться носом в картину. Как-то неощутимо мы дошли до совсем уже тёмной и непримечательной дальней лестницы и сами не заметили, как по ней спустились. Причём, куда-то даже ниже уровня первого этажа. Тут было темно, пахло пылью и грязными носками. Мне стало жутковато.

Я почиркал зажигалкой, и когда разгорелся огонёк, увидел перед собой старичка. Низенький, ссутуленный, весь такой благообразный. Такие раньше, в моём детстве в Летнем саду вокруг Пирамиды в шахматы играли. Поношенная пиджачная тройка, на носу старенькие очки без оправы, под ними аккуратно постриженные седые усики и бородка-эспаньолка. Вот только его глаза мне не понравились. Нечеловеческие. Тусклые, как у снулой рыбы, а внутри медленно разгорался нехороший красный огонёк. Старичок нас оглядел, причём, мне показалось, что свет зажигалки ему только мешал. Потом довольно улыбнулся и сказал:

- Шалом наахаль.

У меня тут же отнялись руки и ноги. Я замер как столб посреди коридора, а в голове крутится только, что «наахаль» на иврите – еда. Пища. Мы, получается, для этого старичка просто пища. Мгновенно поверил и в вампиров, и в прочую нечисть. А Ася вновь сощурилась, только на этот раз удивлённо, и спросила:

- Чего?

Тут старик улыбнулся, и я увидел, как два его клыка потянулись вниз, а глаза загорелись совершенно адским багровым пламенем. Асенька завизжала, выдернула из-за пазухи здоровенный деревянный крест и ткнула вампиру прямо в лицо. Тот скорчил недовольную мину.

- Ой! Я вас умоляю, - с неожиданным одесским выговором произнёс он. – Тут вам не занюханная Тгансильвания какая-нибудь. Ви оглядитесь вокгуг. Это-таки Изгаиль. Богоданный и благословенный. А я? Ви-таки думаете я казуальный хгистианский вампиг? Ха! Да сказать шоб да, так вовсе даже нет. И не надо махать вашей дегевяшкой пегед моим лицом. Шоб я так жил, как она мне всё гавно. Кгест! Ха! – старик усмехнулся, и мне показалось, что изо рта у него при этом вырвалось еле заметное облачко фиолетового дыма.

– Пгидумалось же в вашу дугную голову. – продолжал вампир, становясь при каждом слове всё подвижнее и энергичнее. – Ви лучше сходите в синагогу, возьмите там могендавид, и им пегедо мной помахайте. Я тогда хоть «тода раба» скажу.

Я даже заслушался, несмотря на сложившуюся ситуацию. Вот уж не ожидал, что где-то сохранились носители прославленного одесского слога. Они же, вроде, ещё в прошлом веке вымерли. Я посмотрел на старика внимательнее. Это люди вымерли. А он, значит, и не собирается. Он, значит, действительно вампир.

А дедок преобразился. Плечи расправил и стал почти на голову выше. Зубы ещё удлинились. Нос затрепетал, словно унюхал что-то вкусное. Видимо, так оно для него и было. А я не могу пошевелиться, тело от ужаса как не своё. И тут Ася ему так улыбается, и спрашивает:

- Всё равно, говоришь? А так? – и со всей силы крестом ему по лбу – хрясь!

Старик где стоял, там и рухнул. А моя боевая хомячиха хвать меня за руку, и наружу. Сейчас и не вспомню, как до машины добежал, как потом через ночь по незнакомой дороге до самого Кабабира нёсся. В себя пришёл уже за столом у тёти Двойры. Ася напротив сидит, щучий хвост наворачивает. Она, между прочим, фаршированную рыбу уважает, куда там тем евреям. Тётушка по кухне носится, всё мечет и мечет на стол, словно хочет, как в детстве, откормить племянника до состояния воздушного шара. И общаются обе женщины между собой с огромным удовольствием, ласковей, чем родные сёстры. Так что я улыбнулся и спросил:

- Что же ты, Асенька, дедушку, да вдруг крестом по голове? Ты же так хотела с милым вампирчиком задружиться.

А моя ненаглядная улыбнулась, снова по-татарски прищурилась, и ответила:

- Да просто не похож он, Мишенька, на Эдварда Каллена. Вот ни малюсенького разочка.

Посмотрел я на свою татарку совсем другими глазами. Хорошая она всё-таки. И живём мы уже сколько лет вместе. А что иногда ссоримся, так на то она и жизнь.

Смердищево

Компания была уже прилично под газом, когда Влад ни с того ни с сего сообщил:

- А мой дед девяносто первого года рождения. Родной дед, - зачем-то уточнил он.

- Это выходит, он ещё при царе жил? – уточнил Марат.

- Да нет! – пьяно помотал головой Влад. – Тысяча девятьсот девяносто первого.

- Вы с ним близнецы что ли? – Олеся никогда не отличалась умом.

Мужики дружно взоржали. Они уже приняли условия задачи и сейчас вовсю ворочали проспиртованными мозгами, пытаясь решить головоломку. Долгое время в предбаннике царило молчание, наконец задавший хитроумную загадку Влад, пояснил.

- Началось всё гораздо раньше. В сорок третьем году, когда Фёдор Косых, председатель колхоза «Красный сахар», застрелил тракториста-механика Юрия Семецкого…

Разбудило Фёдора чувство опасности. Раньше, на фронте, оно не раз спасало жизнь командиру батареи полевых гаубиц, старшему лейтенанту Косых. Но здесь, в глубоком тылу, случилось впервые.

Уже три месяца, как врачебная комиссия начисто списала бравого артиллериста, а исполком направил на малую родину – руководить вновь созданным свекловодческим хозяйством. С тех пор чуйка ни разу его не беспокоила. Даже когда он кота на второй день чуть не спалил, и то не дрогнула.

Он тогда только прибыл. В голове ещё фронтовые канонады не отгремели. Присел у печки отдохнуть, да и задремал. А уголёк-то из поддувала возьми и упади прямо на пол. Тётя Нюра, она из всей родни одна осталась, дым увидела и кричит ему: «Огонь!», убери, мол, а то сгорим. А Федька душой ещё там, среди гаубиц. Не открывая глаз, распахнул он дверцу печки, схватил очумевшего от такой беспардонности кота, тот рядом спал, забросил его, как снаряд в казённик, закрыл, да и кричит по привычке: «Готов!» Ой, какой тётя Нюра шум подняла. Хорошо, хоть котейку спасли. Шарахается теперь животина от Фёдора, словно буржуй от красного знамени. Но шерсть уже новая отрастает.

И вот сейчас вновь подняло бывалого артиллериста чувство опасности. Вытащил он из-под подушки родной «Тульский Токарева», беззвучно поднялся с узкого кожаного диванчика, и в угол отошёл. Он ночевал в правлении. А что? Хозяйство новое, да и в бумажках этих поди-разберись. Образование-то семилетка да ускоренные курсы. Вот и засиживается чуть не каждый день так, что потом до дома чапать никакого желания. Всё равно завтра чуть свет – в контору. А тут ещё трактор привезли. Старенький СТЗ-15/30, выпущенный в Сталинграде ещё в тридцатых. С ним пришли две бочки керосина, несгораемый шкаф в правление, какие-то механические железки, и целый воз сельскохозяйственного оборудования, что к трактору этому цеплялось. А вот механика не привезли. Только бумажку из района с назначением. Ждите, мол, Семецкого Юрия Михайловича.

В сенях вновь что-то зашуршало, скрипнула ссохшаяся половица. А через минуту в белом свете полной луны появился силуэт худого мужчины. В одной руке тот держал фомку, во второй мешок, объёмом с пару солдатских котелков. И крался он как раз к несгораемому шкафу.

Фёдор сразу понял, что никем кроме вора, его ночной гость быть не может. А уж когда тот вытащил из мешка связку и зазвенел отмычками, и вовсе жулика на мушку взял. Открылся сейф быстро, и минуты не прошло. Но у Фёдора уже рука дрожала, так что, не думая, бахнул он медвежатника в спину. Прямо в то место, где сердце находится. ТТ ведь штука мощная, но бестолковая. Маузеровский семь-шестьдесят две хоть и пробивной, но вот останавливающее действие у него явно недостаточное. Потому и в сердце. Ну и крови меньше, тёте Нюре полы мыть легче.

Грохот среди ночи был – как из гаубицы. Хорошо, собак к сорок третьему почти не осталось, а то сейчас всё село имени десятилетия Советской власти на ушах стояло бы. А так тишина. Зажёг Фёдор «Летучую мышь», осмотрел ворюгу. Ну типичный уголовник. На тыльной стороне ладони какие-то знаки выколоты, зубов половины нет. Рожа небритая.

А в кармане предписание явиться в колхоз «Красный сахар». На имя Семецкого Ю. М. Тракториста-механика, значит. Тут у него руки и опустились.

Это ж теперь как ни крути, а пятьдесят восьмая грозит. И не будет никто разбираться, похож ворюга на тракториста, или нет. Бумажка есть? Есть. Значит, милости просим в «чёрный ворон». Хоть и понятно, что бумажку эту вор, скорее всего, украл. А ещё вернее – забрал у им же самим убитого тракториста. Документ ценный. С таким можно до колхоза с комфортом добраться, не опасаясь патрулей. Но комиссарам плевать. Нормальных-то особистов тут, в тылу, днём с огнём. Нормальные все на фронте. А для тутошних премия за высосанное из пальца дело куда важнее человека. И плевать им, что сахар – это не только конфетки для детишек, а и флегматор для взрывчатки, замедлители, начинка для сигнальных ракет.

Косых глубоко вздохнул и сел на пол рядом с трупом. Может, в печку это предписание? Припёрся, мол, ночной вор, вот и получил что положено. Но не получится. Вдруг он где эту бумажку уже показывал. Начнут разбираться, только хуже будет. Это с живым трактористом такая хитрость бы прошла, а покойника так не оставят. Так что давай, комбат, суши сухари и готовь тёплое бельё.

Фёдор поднялся и прислушался. Тихо. Спит родное село. Приподнял тело. Оказалось не тяжёлым, килограммов чуть больше сорока. Может, вынести его, вон, в болото. Тут всего-то километра три. А там место гиблое, и люди давно не живут, да и бабки ещё до войны баяли, чертовщина всякая творится. Самое этому урке и место. Я же, если что, знать ничего не знаю, ведать не ведаю.

Но и это не выход. Если кто в селе выстрел слышал, обязательно сознается. Нет, специально докладывать не побежит. Мало ли, зачем председатель среди ночи пальнул. Может, пистоль неудачно чистил, или наоборот, чтобы сметку не потерять, тренировался. О таком доложишь – сам себя дураком выставишь. А вот если спрашивать будут…

Эти мысли он додумывал уже на ходу, таща мёртвого вора на плече, словно раненого бойца. И всё упиралось в одно – тракторист. Был бы тот жив, никто бы и не поехал за двести вёрст в невесть какой «Красный сахар» с мёртвым уголовником разбираться. Прислали бы Сидора Кузьмича, участкового. А он хоть и одноногий, голова варит, что твой дом советов. Но увы. Мёртвый механизатор, это уже дело политическое. Срыв поставок стратегического сырья. Тут милицией не отделаешься.

За печальными мыслями Фёдор Косых дошёл до развалин. На самом берегу болота, почти из трясины, торчали голыми рёбрами брёвна. Остатки бывшей деревни Смердищево. Название появилось не зря. Воняло болото, особенно по весне, преизрядно. Но местным деваться было некуда. Они издавна торфом да кузней жили. Вот и говорили соседям, мол, принюхались. Но в тридцатых поползло болото вширь, и деревенские схватились за головы. Хватай мешки, вокзал отходит. Вот и разбежались смердищенцы, или по-простому, «смердуны», кто куда.

Косых прошёл по мостку и аккуратно опустил тело в бочагу. Дождался, пока утонет и плюхнул следом мешок, а потом и фомку. После чего вернулся к развалинам Смердищева, сел на сырое, пропитанное болотной мокрядью бревно, и затосковал.

Что дальше делать, было совершенно не ясно. Возвращаться в село и ждать гостей с наганами на поясах? Глупо. Бежать? И потом бегать по стране всю оставшуюся жизнь? У политических дел срока давности не бывает. Опять же, война. Народ, не жалея сил, гитлеровца давит, а он сам будет, как жоханый Геббельс, пятый угол искать.

Хорошо бы на фронт сбежать, так и то не выйдет. Пока доберётся, ориентировка о нём по всем фронтам разбежится. Тут-то его и возьмут за зёбры. Да и кому нужна такая жизнь? Сроду Фёдор Косых ни от кого не прятался, и тут не будет. Уж лучше…

Он достал верный ТТ, вынул магазин с семью патронами и со щелчком задвинул на место. Заглянул в ствол. Оттуда будто смотрела прямо в душу самая что ни на есть адская чернота. Затягивала. Звала. Руки независимо от воли поднесли оружие ко лбу. Одно ведь нажатие спуска, и никаких проблем. А мёртвые сраму не имут.

Впереди, буквально в десяти метрах, что-то сверкнуло. Потом загорелся светло-голубой огонёк, похожий на отблеск далёкого прожектора. Начал медленно расширяться. Рука с пистолетом опустилась, потом приняла боевое положение. Бывалый артиллерист приготовился стрелять.

Но стрелять было некуда. Светлая точка сперва превратилась в круг, потом стала шире, ещё шире. И вот уже перед Фёдором не далёкий прожектор, а обрамлённое овальной светящейся рамой неправильной формы окно. Изначально маленькое, едва гаубичного калибра, оно медленно расширялось, являя растерянному председателю невероятный вид. Там, за светящейся плёнкой, показались не виданные прежде высоченные, этажей под двадцать, домищи-коробки. Словно взял кто ящик от запасного ствола, поставил на попа, и нарезал в нём сотни горящих окошек. Куцые деревца того света не доставали даже до четвёртых этажей. А ещё дорога. Такой ровной он и в Москве не видел. Не брусчатка, не щебёнка и не грунтовка. Серая, будто карандашом закрасили, обрамлённая белыми бордюрами, она не только была освещена неестественно яркими фонарями на столбах. Где-то метров за пятьсот от окна столбы разрывали тьму красными и зелёными световыми полосами.

Там, за окном, так же была ночь. И такая же пустая. Ни одного человека. Косых внимательно вглядывался в образ чужого мира, стараясь запомнить всё, до мелочей, поэтому пропустил, как появился израненный человек. Он брёл, хромая на обе ноги, руки висели плетьми. Опытный глаз фронтовика насчитал не меньше пяти кровоточащих ранений. Другой давно бы упал, но этот тащился, орошая серое дорожное покрытие кровью. Ни окна в деревню Смердищево, ни наблюдающего Фёдора раненый не видел. Он, похоже, брёл куда попало из последних сил.

И тут где-то сбоку от светлой рамки послышались голоса.

- Туда он побежал! Вот кровь на асфальте.

- Пошли. Добьём. Нам свидетели не нужны.

В окне появились ещё двое. Со странными гладкими дубинками, расширяющимися к концу. Будто кто на станке специально их для татей вырезал. Они подбежали к раненому, замахнулись… И тут Косых не выдержал. Подбил их в два выстрела. Ни одного лишнего патрона не потратил. Рванулся, перетянул раненого на свою сторону и аккуратно положил на землю. И в тот же миг окно схлопнулось, как и не было его. Опять лишь корявые приболотные деревца, да полная луна в безоблачном чёрном небе. А у ног тяжело дышит израненный человек.

- Вот так и появился мой дед в колхозе «Красный сахар». – Влад ухватил бутылку колы, сделал добрый глоток и продолжил. - Он в двадцать первом веке автомехаником работал, так что с техникой времён Великой Отечественной разобрался легко. Прижился, женился. А в сорок девятом уже и дядя Андрей родился, потом ещё. А в семидесятом мой отец.

Вновь в предбаннике стояло молчание. Кто-то обдумывал сказанное, кто-то решал, верить Владу или нет. Наконец, не выдержал Марат.

- Ты, Семецкий, когда переберёшь, такую пургу гнать начинаешь. Я прямо почти поверил.

У попа была собака

У попа была собака

Он её любил.

Она съела кусок мяса,

Он её убил.

Вырыл яму, закопал,

Памятник поставил,

надпись написал

(Народное творчество)

Он был единственным бородатым на станции. Да возможно и на всей планете. Ну не растёт борода у жителей Хруцикса. У них вообще волос на теле нет. Вот как-то и повелось у служащих, особенно тех, кто контачит с ксеносами, не держать лишних волос на теле. Чтобы не смущать. А как иначе? Первые живые инопланетяне, которых встретило человечество. Вот и расшаркивались перед ними кто как умел, несмотря на то, что сами ксеносы этого скорее всего и не понимали. Не тот уровень развития. Социологи высчитали, что сейчас на Хруциксе где-то аналог нашего верхнего средневековья. Можно сказать, со дня на день ждём ренессанса.

А пока станция объявлена местными батюшками чудом небесным, доступ к общению с нами предоставляется вообще неизвестно по каким правилам. Но все, кто приходят, обязательно служители местного культа. Куда ж без них? Чудо мы или где? А раз чудо, местная церковь не желает выпускать нас из своих цепких лапок. Поэтому то, что на станцию прислали настоящего священнослужителя, ничуть не удивительно. Гораздо больше мы удивились собаке. Поп-то не один прилетел. С ним аккуратный такой кабыздох. Не знаю, что за порода, я вообще-то геолог, а не кинолог. Уши торчат, хвост кольцом, шерсть кучерявая, белая в пятнах, как у коровы на картинках. Откликается на имя «Туз». Хотя какой там туз, он на шестёрку бубей тянет с трудом. Крошечный. На задние лапы встаёт, так передними мне до пояса достаёт еле-еле.

Но полюбили этого собакина мгновенно. Да и он платил той же монетой. Батёк, хозяин его, то и дело выдёргивал своего подопечного то из рубки связи, то от техников. А то и из лаборатории. Смешно смотреть, как поп, согнувшись в пояс из-за высокого роста и держа пса за ошейник, обводил помещение хитро сложенными пальцами и басом ворчал что-то извинительное. Хотя в чём извиняться? На станции даже мышей нет, вот и рады сотрудники любой живности.

Я вообще, почему об этой собачке так долго рассказываю? Да потому что камень на её могилу готовлю. Вот и размышляю, что о ней там написать. Ведь как бы то ни было, а пёс, можно сказать, положил жизнь на алтарь науки. Судите сами.

Забрёл этот Тузик вчера в лабораторию. Причём, в самый нужный момент, будто знал. Там как раз в спешном порядке думали, можно ли человеку питаться местной, в смысле, Хруцикской, пищей. Вообще-то нам тут подгоняют ксеносы какие-то фрукты, но те, стоит только герметичный контейнер распаковать, сразу плесневеют и начинают гнить.

А тема, можно сказать, горящая. Дело в том, что Свен и Сашка, два неразлучных приятеля-долбодятла, выехали подбирать дрон. Тот потерялся где-то в ста сорока километрах от станции. Ну, пацаны на скутер прыгнули,и вперёд. И не глянули, что у них заряда меньше четверти. Раздолбаи. Дрон-то они нашли, только теперь вынуждены заряжаться на местном тусклом солнышке не меньше пяти суток.

Надо сказать, что дышать на Хруциксе можно, пусть и с трудом. Кислорода у них в атмосфере маловато, а вот всяких вредных газов – хоть отбавляй. Поэтому, хотя и положено таскать изолирующие костюмы, наши обычно ходят наружу в одних фильтрующих масках. Так что разбить лагерь и дождаться заряда им ничто не помешает. Точнее, не помешало бы. Если бы эта неугомонная парочка давным-давно не схомячила под пиво аварийный рацион из скутера.

Я как раз входил в лабораторию, когда Свен с экрана виноватым голосом рассказывал, что из транспортного средства неведомым образом пропал АРП. Это Аварийный Рацион Питания, если что. Ага, будто кто-то не знает, куда он пропал.

- Ну что, товарищи, практика – критерий истины? – Завлабораторией Арам Мамедович Авербух обвёл всех взглядом.

Мы лишь плечами пожали. А он уже распоряжается.

- Ты, Стас, сейчас выйдешь и подстрелишь какую-нибудь местную живность. Будем исследовать на предмет совместимости с человеческим метаболизмом.

Ух, и клял я этих алкашей последними словами, пока бродил с пневмогарпуном по окрестным лесам. Ну не охотник я ни разу. Тем более, местную зелёную живность на фоне зелёной листвы ещё поди, разгляди. А как вышел к какой-то окрестной ферме, так вообще желание возвращаться в лес пропало. В итоге выпросил у ксеноса какую-то зверюгу, гибрид зайца и ящерицы.

Биологи его в момент на тонкие отбивные распластали, на поднос аккуратно выложили.

- Не гниёт, - резюмировал Авербух. – Уже хорошо.

И тут забегает Тузик. Мясо увидел, и словно взбесился. Оно и понятно, кто ж ему на станции мяса даст. Только готовая пища, и та из синтезатора. А тут вот они. Бери-не хочу. Он и ухватил. Лаборантка Даша дёрнулась отобрать, но Арам Мамедович её аккуратно так за локоток придержал. А пёс уже второй кусок глотает, да так жадно. Мы только улыбаемся. Ясно же, что раз собака ест, то уж с нашими долбодятлами точно ничего не случится.

Вот только рано мы так подумали. Минута прошла, как Тузик заскулил, завертелся, будто хвост ловит. Шерсть с него полезла. Не успели оглянуться, а он уже облысел, кожа запузырилась. А дальше вообще страх начался.

Бедную собаку будто что-то распирало изнутри. Она зарычала, пошла пятнами, и то спина у неё вспухнет, то вдруг на голом хвосте пузырь. И растёт, как не знаю что. Через минуту перед нами не ласковый и добрый пёсик, а злобно рычащее ни на что не похожее чудовище.

Мы все замерли, пошевелиться не можем. Страшно до паралича. И в этот момент в лабораторию вошёл поп. Ещё с порога начал по привычке что-то извинительно бурчать. Да так на полуслове и замер. Мгновение стоял, но бывшему Тузику хватило. Тот с рёвом на хозяина. Я только и успел подумать, что всё, хана нашему попику. А священник оказался не лыком шит. Мгновенно выдернул из-под рясы пистолет и всю обойму в монстра всадил. Чудище секунду на ногах покачалось, да на пол рухнуло. И тут же от него такая вонь пошла, хоть нос затыкай. Авербух кричит:

- Стас, вынеси скорее эту гадость, пока все не померли!

А поп ему в ответ пробасил:

- Упакуйте сию мерзость в контейнер, ибо то мой пёс любимый и негоже с ним, словно с помоями поступать. Похоронить следует.

Так что скорее всего напишу я просто: «Пёс Тузик. Мы его любили.»

Я сделаю всё

- Алёна, длинная башка на тринадцать у тебя? – Мужик в синем комбинезоне рявкнул так, что Кристина в страхе отпрыгнула от любимого розового Чижика и чуть не выскочила сквозь закрытую створку ворот.

- Щас, Петрович, - раздался приятный женский голос из-под капота старенькой праворукой Тойоты. – Два оборота и меняю головку на динамометрический.

И действительно, не прошло и минуты, как из моторного отсека вынырнула симпатичная кудрявая девушка лет двадцати пяти в таком же комбинезоне, но в туфлях на каблуке. Девушка оказалась ярко накрашена, с длинными ресницами и выразительными губами. Она красиво прошагала к Чижику, сунула ключ соседу и похлопала его по плечу.

- Всё, Петрович. Звони японцу. Но меньше десятки не заряжай, упахалась как последняя сука.

Петрович высунул из-за тормозного диска поднятой машины мордатую хитрую физиономию и заметил:

- На трассе, поди, легче было? Ну и подмахивала бы дальше. Это тебе не железки тягать.

- Петрович, иди ты в!.. в бытовку. Понял?

Петрович картинно заржал, с щелчком нацепил головку на трещотку и исчез под машиной.

Девушка устало стянула с рук нитяные перчатки, и Кристина отметила, что ногти мастерицы коротко острижены, но украшены затейливым рисунком. Она подошла к необычной девушке-автомеханику и неуверенно поздоровалась.

- Привет.

- Привет, подруга, - Алёна хмыкнула. – Что? Не ожидала увидеть здесь такую красавицу? Алёна.

Она протянула руку, и Кристина с опаской её пожала. Но вскоре заметила, что кожа у девушки гладкая, ухоженная, и перехватила ладонь покрепче. Почему-то захотелось пожать её по-мужски, от души, дать понять, что и она что-то из себя представляет. Алёна махнула гривой волос в сторону Чижика и спросила:

- Твой Енот?

- Мой, - согласилась Кристина. – Только это не енот, а Чижик.

- Ну марка-то у него Ниссан Ноут. Их обычно енотами называют. Что стряслось?

- Колесо стучит. И какой-то «гр-р-ры» слева. Этот, - она кивнула в сторону Петровича, - сказал, амортизатору конец. А их только в паре меняют.

Кристина посмотрела на девушку-автомеханика и поняла, что выглядит сейчас очень жалко.

- Ага, - улыбнулась Алёна. – Меняют их в паре. И каждый стоит мешок денег.

- Да это бы ладно, но ведь Новый год, - Кристина непроизвольно шмыгнула. Ей вдруг стало себя очень жалко. – Тут и так денег – кот наплакал, так ещё и амортизаторы эти.

- Эх, Петрович, Петрович, - пробормотала про себя Алёна и подошла к Ниссану.

Взялась за колесо, покрутила его вперёд-назад, подёргала. И вдруг резким рывком вытащила напарника из-под машины.

- Ты какого хрена мою подругу на бабосы разводишь? – перед лицом Петровича как по волшебству возник маленький, красивый кулачок. – Что? Блондинку нашёл?

Мужчина недовольно тряхнул плечами и плюнул под ноги.

- Ну и ковыряйся с этой гадостью сама, - сквозь зубы прошипел он. – Купил Ниссан – возись с ним сам.

Он снова сплюнул и пошёл в сторону бытовки.

- Я на тебя Газитуллину пожалуюсь.

- Да жалуйся, подстилка татарская! – зло взревел мастер. – Ты ж с ним спишь. Чё, тебе можно! Шалава!

Он нырнул за дверь и громко щёлкнул замком.

- Короче, Кристина, - Алёна вновь тряхнула волосами. – Не грузись. Всё у тебя с амортизаторами в порядке. Ступичный подшипник на ладан дышит. Сейчас менять не буду, смажу погуще, так поездишь. А через месяц – милости прошу.

- Ой, спасибо, Алёнка, - Кристина расплылась в улыбке, но тут же посерьёзнела. – А этот… тебе ничего не сделает?

- Петрович-то? Мог бы – давно сделал. С первого дня ко мне клинья подбивает. Только вот хрен ему по всей глупой роже. Он и вышел в предновогодний день только чтобы со мной в паре в пустом боксе поработать.

- А ты?

- Что я?

- Ну, ты тут как оказалась? Не очень ты похожа на брутального мужика с разводным ключом.

- Криська, ты ещё скажи, что я выгляжу, как проститутка.

- Нет, - Кристина замахала руками. – Я ничего такого не думала.

Ей внезапно стало стыдно. Девушка ей помогла, избавила от лишних расходов, спасла от непорядочного автомеханика, а она… И в то же время, в груди свербело любопытство. Это только в американских фильмах вроде Трансформеров…

- Да ладно! – махнула рукой Алёна. Она ловко забросила под железный верстак маслёнку и нажала кнопку подъёмника. – Этот вопрос у тебя на лице написан. Сейчас колесо прикручу, докинешь меня, а я тебе по дороге расскажу.

Открылась дверь и на переднее плюхнулась Алёна. Теперь она не была похожа ни на автомеханика, ни на проститутку. Обычная красивая девушка. Она секунду наслаждалась впечатлением, потом по-ленински вытянула руку.

- Вперёд.

- Ну? Расскажешь?

- Да чего там рассказывать? – Пассажирка хмыкнула. - Дурацкая история. Я из Кадарницы приехала. Слышала такую?

Кристина помотала головой. Название было похоже на балканское, но где это – девушка не знала.

- Это деревенька в Октябрьском районе. Почти пустая. Год назад там и ста жителей не было. Я школу в районе окончила и рванула в областной центр, в Институт культуры поступать. Понятно, не поступила. Где я, а где культура. А после…

- Бедняжка, - чуть слышно проговорила Кристина.

- Ой, вот только жалеть меня не надо. Могла ведь отказаться. А ты ж поди – денег лёгких захотелось. Ну и докрутилась. Через год уже на трассе стояла.

- Ой! – Кристина всплеснула руками. Алёна профессинально подхватила брошенный руль.

- А дальше?

- А дальше всё только хуже и хуже. Чуть трубы не отморозила. Потом ещё кисту вырезали. В общем, на работу, как на каторгу.

- Бедненькая…

- Ага. До прошлого Нового года так мучилась. Ещё зима была, помнишь, какая? А я в чулочках и юбка до признаков пола. И вот… - Алёна сделала загадочное лицо.

Кристина разрывалась, пытаясь глядеть и на дорогу, и на пассажирку. Наконец, Алёне надоело её мучить.

- В общем, тридцатого декабря замёрзла, как сука. А тут останавливается возле меня Бэха. Не новая. Ну, я подбегаю и, чтобы не тянуть: «За две тысячи сделаю всё»

- Две тысячи? – разочарованно протянула Кристина.

- Ну да. А мужик такой: «Прямо всё?» Я киваю. А он: «Тогда лезь под капот. Ни хрена тачка не тянет, не пойму, что случилось».

- И ты полезла?

- А что нам, деревенским? Я в Кадарнице одна из молодёжи оставалась. Так что с семи лет и с баранкой, и с ключом разбираться училась. Любую технику. А у мужика всего-то заслонка дросселя залипла. Фигня. Пять минут работы.

- Ой, Алёнка! – рассмеялась Кристина. – Ну ты даёшь!

- Давала я раньше. А теперь вон – машины чиню. В общем, оказался это хозяин сервиса. Газитуллин Ильшат Рамильевич. Вот такой мужик, - Алёна показала большой палец. – Так мне и сказал: «Нечего тебе на трассе попу морозить. Я тут как раз сервис купил, а механиков толковых нет. Пойдёшь ко мне?»

- И ты согласилась?

- А чё я, дура? Конечно. Он только одно условие поставил – чтобы я на работу посексуальней одевалась.

- Зачем?

- Я тоже сначала не поняла. Раз пришла не накрашенная, так он взвился, чуть не выгнал. Это потом уже сообразила, когда клиенты друг другу раззвонили, что тут, мол, молодая сексуальная девушка гайки крутит.

- Много стало?

- У! Валом валят. Причём, у многих и работы-то на пять минут. Приезжают чисто посмотреть. А я денежку получаю. Больше, чем на трассе, между прочим.

Она усмехнулась и показала Кристине на автобусную остановку.

- Вот тут останови. И не забудь к концу января позвонить, я тебе скажу, какой подшипник купить нужно. Всё. Пока. С новым годом.

Рыцарь и дракон

Он остановился в десяти шагах от пещеры. Чёрный зёв жилища крылатого чудовища напоминал вход в преисподнюю. Из него несло жаром, и находиться рядом было некомфортно. Рыцарь вздохнул и огляделся. Вокруг валялись чьи-то кости, обрывки ткани, покрытые противной зелёной слизью. И никого. Ни одна птица не рискнула свить гнездо возле обиталища дракона. Ни один зверь не отважился поселиться рядом. Рыцарь вновь вздохнул. Вынул из ножен меч и без нужды проверил заточку. Потом собрал копьё. Честно говоря, на меч особой надежды не было. По словам очевидцев, монстр достигал пяти шагов в длину без хвоста. Поди, доберись с обычным бастардом до жизненно важных точек. Другое дело – копьё.

Рыцарь ещё какое-то время потоптался у входа. Заходить было страшно. Но и бросать дело нельзя. Ему, третьему сыну графа Брежицкого, дома ничего не светило. Откровенно говоря, и в других владениях его не сказать, чтобы очень ждали. Обычный странствующий рыцарь, какие шляются по дорогам хорошо, если не толпами. И он ничуть не лучше других.

Было бы неплохо наняться к какому-нибудь королю, но кто возьмёт никому не известного воина? Тут либо овеять себя славой, либо по-простому, сколотить отряд. Хорошую команду любой генерал с удовольствием наймёт. А то и в качестве дружины… Но и для того, чтобы кто-то за ним пошёл, нужно совершить нечто героическое. Например, убить дракона и освободить дочь бургомистра Шлобурга. Да и кроме этой девчонки в пещере будет, чем поживиться. Каждый знает о страсти крылатых чудовищ к золоту.

Рыцарь вновь вздохнул. Входить не было никакого желания. Он подышал на умбон щита и протёр его ветошью, добиваясь зеркального блеска. Не сказать, чтобы это было очень нужно. Скорее, от неуверенности. Наконец, рыцарь ухватился за древко обеими руками и сделал решительный шаг вперёд. И вновь остановился.

- Э-ге-гей! – вполголоса прокричал он. – Дракон. Выходи на бой.

Изнутри послышалась возня, и рыцарь резво отпрыгнул назад. Наконец, раздались гулкие тяжёлые шаги. Но наружу никто не вышел. Вместо этого раздался гнусавый и немного обиженный бас:

- Де богу́.

- Почему? – недоуменно поинтересовался рыцарь. Он ждал чего угодно, только не этого.

- Болею я. – с насморочным акцентом пояснил дракон. – Простыл. Знаешь, какая у меня в реке вода холодная?

- Вот блин… - разочарованно протянул рыцарь. – И что теперь?

- А ничего. Сам посмотри.

Из пещеры неспешно вышел огромный крылатый монстр. Он был гораздо больше тех пяти шагов, что обещали рыцарю в Шлобурге. И он… Чёрт побери, он был золотой! Весь от хвоста до носа цвета благородного золота. Только нос подвёл. Красный, опухший, покрытый зелёной слизью.

Дракон смущённо моргнул, выудил откуда-то кусок ветоши, вытер нос и отбросил грязную тряпку в кучу таких же. Рыцарь смотрел на своего потенциального противника и не мог отвести глаз. Это подумать только, убить золотого дракона! Да его любой король на службу примет. Но…

- А когда? – спросил рыцарь.

- Де здаю. Но мне кажется, что убить больного это не совсем подвиг.

- Да-а… - протянул рыцарь. – А если…

Он рывком сбросил амуницию и запустил обе руки в заплечный мешок. Некоторое время в нём копался. Наконец, вытащил керамический горшок на четверть ведра.

- Вот, держи. Мне мама велела по ложке утром и вечером принимать, если простыну. Ну а тебе, пожалуй… - он начал складывать пальцы. – Да. Горшка должно хватить. По кружке дважды в день.

- Да? – дракон с сомнением посмотрел на лекарство. – И когда я выздоровею?

Он ловко отпил прямо из горлышка и отставил горшок в сторону.

- А я откуда знаю? Я не лекарь. То есть не ветеринар. То есть… ну, ты меня понял.

- Понял, понял, - дракон кивнул. – Ты тут будешь ждать?

- Ну а куда я? В город мне пустому лучше не соваться – засмеют.

- Это точно. Тогда, может, в шахматы?

- Чур я белыми! – тут же застолбил место рыцарь.

- Вот так всегда, - ворчал дракон, вытаскивая из пещеры мастерски выполненный малахитовый шахматный столик. – Никакого уважения к больному. – Однако послушно повернул доску чёрной стороной к себе и начал расставлять фигуры.

Дома рыцарь считался лучшим игроком, и недаром. Но и дракон, как оказалось, держит драгоценный столик не просто так. Он уверенно разыграл вариант Сантасьера в Сицилианской защите, и, кажется, был настроен на скорый выигрыш. Какое-то время борьба шла молча, пока рыцарь очень удачно не обменял коня на ладью. Дракон почесал нос, который, кстати, уже почти не тёк, и поинтересовался:

- А ты сюда за подвигом или как?

- Да какой или как? Я кто? Третий сын. Повезёт, если какой барон в поход позовёт. Или на турнире там… А тут, оказывается, некий бессовестный дракон спёр дочку бургомистра Шлобурга.

- Да я чё, - смущённо забасил собеседник. – Я ничё. Я думал, она супчик куриный готовить умеет, или там травки какие целебные. При простуде, говорят, первое дело.

- Шах и мат! – Рыцарь уверенно двинул офицера на g6.

- Да что ж мне так не везёт, - взревел дракон и изрыгнул в небо язык племени. Горное эхо послушно повторило его рёв, а по склону пробежал световой сполох.

Рыцарь восторженно проследил взглядом за ярким зайчиком. Странно, но сейчас он ничуть не боялся сидящего напротив чудовища. И даже…

- Что, может ещё партеечку? На твои сокровища. А? – хитро предложил он.

- А вот тут, молодой человек, - менторским тоном ответил собеседник, - позвольте вас разочаровать. Нету у меня сокровищ.

- Как нету? – рыцарь даже привстал. – Не может быть. Все знают, что драконы всю жизнь копят в своих пещерах золото.

- Ну что ты такое несёшь? Наслушался баек.

- Неужели не копите?

- Ну почему же… - Дракон поднялся из-за стола, прошёлся горделивой походкой перед рыцарем. – Копим, куда мы денемся? Первую тысячу лет. Мне, кстати, тысяча сорок через неделю стукнет. Юбилей.

- Поздравляю, конечно. Только как же сокровища?

Монстр вновь покрутился, красуясь. Расправил крылья, тут же заигравшие тысячами бликов. Потом опустился перед собеседником в несколько кошачью позу, почесал хвостом подбородок и пояснил:

- Драконы, конечно же, копят золото. А когда им исполняется тысяча лет, они его съедают.

- Съе… - рыцарь даже закашлялся от неожиданности. – Но зачем?

- Ты обратил внимание, какого цвета моя чешуя?

- Да. Как только увидел. Но… Не может быть!

- Ещё и для здоровья полезно.

- Оно и видно, - хмуро буркнул рыцарь.

- Ну чего ты скуксился? – улыбнулся дракон. – Оглянись. Жизнь прекрасна.

- Тебе, может, и прекрасна. На других-то плевать. Золото сожрал и доволен. Девку бургомистерскую, небось, тоже сожрал? Как я теперь в город вернусь?

- Подожди! – его собеседник рванул в пещеру, но тотчас обернулся. – Никуда не уходи, я скоро.

Какое-то время изнутри доносился приглушённый рёв, что-то гремело. Наконец, наружу вышел улыбающийся дракон. Он зажимал в лапе десяток золотистых чешуек.

- Ну что, сыграем? – весело предложил он. – Мат поставишь – твои.

- Что это?

- Цени! Собственная золотая чешуя. Вот! – дракон поднял левое крыло, и рыцарь увидел небольшую проплешину. - Не знаю, как сейчас, а раньше за чешую два веса золота давали. И дочку бургомистерскую, кстати, я тоже не трогал. Вот разгромлю тебя и шагайте оба, откуда пришли. Между нами, надоела мне эта дура. Готовить не умеет. Попросил в пещере прибраться, так она, видите ли, не уборщица. Забирай её на фиг.

Рыцарь какое-то время перебирал золотые чешуйки. Когда-то он о таких слышал. Говорят, в древности из подобного делали непробиваемые латы. Сейчас десяток чешуек стоит почти как папин замок, потому что золотых драконов уже давно никто не встречал. Кроме него. Он поднял глаза на улыбающегося монстра.

- Тебе не повредит, что ты их оторвал?

- А! Ерунда, - дракон легкомысленно махнул хвостом. - За месяц отрастут.

На этот раз партия затянулась. Рыцарь долго думал над каждым ходом. Дракон тоже не хотел проиграть, так что не рисковал. В этой битве он применил защиту Ласкера и хорошо укрепил последнюю горизонталь. Наконец рыцарь рискнул на вариант Тейхмана и съел почти проходную чёрную пешку.

Дракон долго разглядывал позицию, потом неуверенно протянул лапу.

- Ничья? – он с надеждой посмотрел на соперника.

В принципе, на доске был уверенный мат в пять-шесть ходов, но рыцарь решил на зарываться. Он накрыл горку чешуек латной перчаткой и кивнул.

- Ничья.

- Вот и хорошо, вот и хорошо, - бормотал дракон, спешно сгребая фигуры в выдвижные ящики столика. – А деньги кончатся – приходи. Ещё сыграем.

- Обязательно приду, - согласился рыцарь. – Ты очень сильный противник.

БЕЛОСНЕЖКА И СЕМЬ ГНОМОВ (Сказка для взрослых)

Лесная чаща неожиданно расступилось, открывая взору принца низенький широкий дом, сложенный из разнокалиберных камней. Он с минуту неподвижно сидел в седле и рассматривал необычное в лесу строение, притулившееся к крутому склону горы. Наконец улыбнулся, прыжком соскочил с Уголька и подошёл к двери.

- Есть здесь кто живой?! – крикнул принц.

Ответом была тишина. Он ещё немного помялся, не решаясь войти без разрешения, наконец, распахнул дверь и крикнул внутрь:

- Тук-тук! - И почти сразу же вошёл.

Первым помещением оказалась большая кухня с низенькой каменной печью. В центре длинный стол не выше журнального. Вокруг восемь подходящих по высоте стульев. Потолок так же был соразмерно низким. Приходилось нагибать голову, чтобы не оцарапать макушку. И ни души. Принц, сутулясь, прошёл дальше, в спальню.

Вдоль противоположных стен широкой комнаты стояли в ряд, как в казарме, восемь кроватей. Принц мог бы поместиться только на одну, самую большую, да и то, упираясь головой и ногами в спинки.

Последняя дверь отличалась от прочих. Она была массивной, с тяжёлой железной защёлкой. За ней оказался уходящий вглубь горы туннель, достаточно высокий, чтобы идти спокойно. Тем более, что дальше явно кто-то был – слышалось тяжёлое торопливое дыхание и неразборчивые вскрики, словно тащили что-то тяжёлое и громоздкое. Принц решительно пошёл вперёд.

Шагов через двадцать туннель завернул налево и превратился в огромный каменный зал с хорошо выровненным полом. Посередине, шагах в десяти, стояли два ряда высоких кованных светильников. А между ними он. Хрустальный гроб.

- Мама была права, - пробормотал принц. – Старое предание не лжёт.

Хрусталь переливался в неровном и неярком масляном свете, и лишь пройдя половину расстояния, принц разглядел в полумраке зала, что сверху, прямо на гробу, кто-то возится.

- Кхэ-кхэ! – он обратил на себя внимание.

Тут же со стороны гроба послышался испуганный писк, завозились, и под ноги ему выкатился невысокий, по пояс, но непривычно широкий в плечах бородач.

- Ты кто такой? Тебе чего надо? – неприветливо спросил он неожиданно высоким голосом.

- Принц… - принц развёл руками.

- А! Белоснежку будить пришёл. Ну иди. Буди.

Принц приблизился к гробу. Лежащая в нём девушка была несомненно красавицей, только какой-то неухоженной. Юбка задралась, бесстыдно обнажая круглые коленки, ноги неприлично разведены. Кожаная, расшитая растительным орнаментом, кофточка расстёгнута, являя взору тонкую полоску голой кожи от шеи до пояса. Причёска спящей также не отличалась изяществом. Растрёпанная и взъерошенная. А лицо будто кто-то забрызгал кислым молоком.

Принц ещё раз осмотрел спящую. С каждым взглядом она нравилась всё меньше. Не того он ожидал от старинного пророчества. Путешественник перевёл взгляд на гнома.

- Ты уверен? – уточнил принц. – Что-то не хочется.

- Хочется-не хочется, - заворчал коротышка. – Припрутся невесть откуда, сами не знают, что им надо, а потом ещё мозги полощут. Буди давай! – заорал бородатый так, что заколыхалось пламя светильников.

- Не буду! – в тон ему ответил разгневанный принц и замер.

Рот спящей принцессы неожиданно открылся и по пещере прогремел раскатистый зевок. Девушка секунду почмокала губами, скривилась. Ресницы её затрепетали, словно, не имея сил распахнуться. Она провела ладонями по лицу, словно умываясь, после чего зачем-то попробовала пальцы на вкус. И вдруг залезла рукой себе под юбку. Какое-то время хлопала себя там по бёдрам и усмехалась. Наконец, вяло вытерла расслабленной ладонью глаза и осмотрелась. Увидела принца, приподнялась, опираясь на руку. Правая пола расстёгнутой кофты распахнулась, обнажая крупную, молочного цвета грудь, увенчанную острым розовым соском. Какое-то время принц не мог глаз отвести от нечаянного зрелища. Наконец указал девушке на непорядок в одежде.

- Ыэ-э, - только и смог прокомментировать он.

- От блин! – Ругнулась красавица, упала на спину и стала торопливо застёгиваться.

- Это ты наделал? – Спросила она.

- Простите, ваше высочество, - принц пожал печами. – Но что бы вы ни имели в виду, вы ошибаетесь. Я прибыл пред ваши очи не более, чем минуту назад…

- Понятно. Значит… - она вгляделась в полумрак пещеры. – Ворчун!!!

Гном стоял, вжимаясь в стены, словно пытался слиться с камнем. И выделялся от окружающей обстановки только цветом. Испуганно-бледным цветом лица.

- Чего сразу Ворчун-то? – Недовольно проговорил коротышка.

- А ну бегом ко мне, извращенец бородатый! – Бушевала девушка. Она стремительно выпрыгнула из гроба и через долю секунды уже гневно возвышалась над гномом.

- Ну чего ты, Белоснежка, - вяло отнекивался тот. – Вот всегда так. Виноваты все, а отдувайся за всю компанию один Ворчун.

- Все!? Я так и знала! Я же чувствовала! Я вас, козлы бородатые, нашинкую в капусту! Изуродую вас, кротов, как пьяный эльф глыбу мрамора!

- Ну не надо… - еле слышно пищал гном. – Мы больше не будем…

- Мы? Все что ли? Эй!!! Крысы подгорные!!! А ну бегом сюда!!!

Не прошло и десяти секунд, как за плечами Ворчуна безуспешно пытались спрятаться ещё шесть бородачей. Принц какое-то время изумлённо разглядывал необычную компанию, наконец не выдержал.

- Ваше высочество, - вновь обратился он к Белоснежке. – Я не имею ни грана сомнения, что при дворе вашего почтенного батюшки подобные выражения…

- Завали хлебало, принц, - девушка резко развернулась к нему. – Поживи сперва пару лет с этими маргиналами, ещё и не так заговоришь. А батюшку моего почтенного моя ничуть не почтенная мачеха уже давно загнала в семейный склеп. Так что заткнись.

Она вновь обернулась к замершим в ужасе гномам и хищно улыбнулась.

- А вы…

- Мы больше не будем, - протянули бородатые хо́ром.

- А вот хрен! Не будут они. Будете! Ещё как будете! От начала и до самого конца. А потом в обратном порядке. Только на этот раз я хочу чувствовать всё не во сне, а наяву.

Гномы забурчали что-то невнятное.

- А что так не нравится? – Белоснежка упёрла руки в бока. – Невинность мою вы порушили, достоинство испохабили. Вон принц стоит. Ты из какого королевства, принц? Впрочем, какая разница? Всё равно не пройдёт и недели, как весь Шлезвиг вместе с Голштейном будут знать, что принцесса Белоснежка больше не образец целомудрия и добродетели. Да, принц? Кстати, а чего это ты ещё здесь? А ну вали, откуда пришёл! Это наше семейное дело и тебя оно не касается!

Мгновенно принца облепил десяток коротких, но крепких рук и стал подталкивать к выходу.

- Давай отсюда.

- Иди, высочество.

- Проваливай!

Коротышки отбуксировали таким макаром гостя до самого выхода и с грохотом захлопнули входную дверь. Некоторое время принц приходил в себя, вдыхая свежий лесной воздух и слушая негромких вечерних птиц. Наконец залез в седельную сумку, выпутал из комка грязного белья пронесённую контрабандой от мамы бутылку коньяка и сделал шумный глоток. Закашлялся. Пару секунд восстанавливал дыхание, затем спешно глотнул ещё раз.

- Папа был прав, - чуть невнятно пробормотал он. Сделал ещё пару глотков и наконец улыбнулся. – Совершенно прав! Рано мне ещё жениться. Не время!

Он в два приёма добил коньяк и с силой шваркнул тару о стенку гномьего дома. Бутылка ответила жалостным звоном. Принц несколько неуверенно влез в седло, некоторое время сидел, глядя в никуда, наконец бесшабашно махнул рукой.

- Ни хрена ж себе, - его язык слегка заплетался. – Ни хрена себе. Ну их на фиг, всех этих принцесс. Лучше менестрельш во дворец приглашу. Или менестрелей? – он помотал перед собой указательным пальцем. – Не-е! Менестрельш. Именно менестрельш. Ну, или там цирк с акробатками. А то и вообще, горничную заведу, какая самому понравится, а не ту грымзу, что мне мама подогнала. Или двух, во!

Он счастливо улыбнулся и ласково похлопал Уголька по кру́пу.

- Поехали. Поехали менять жизнь к лучшему.

Штай

Эти двое мне сразу не понравились. Ещё когда лифт закрыли прямо у меня перед носом. Я, как порядочная сволочь, вхожу в парадное и вижу, что в лифте двое. Ну что в таком случае сделает любой человек? Натурально, крикнет. А я ещё даже рукой махнул. И главное, они меня точно увидели, отвечаю. Переглянулись между собой и нагло так вжжжж… И поехали. Я со злости даже лифт обратно ждать не стал, пешком рванул. Ну а чего? Зря что ли каждая третья треня – день ног? Так ведь один блин - не успел. Они уже стоят как раз на моём двенадцатом этаже, а у меня дыхалка на пределе, еле ползу.

А парочка, надо сказать, колоритная такая. Оба в эпатажных матросских бушлатах, только у одного зелёного цвета, а у другого фиолетовый. И волосы в хвосты забраны, только наоборот. У зелёного бушлата волосы сиреневые, а у второго – как раз зелёные. Словно одеждами поменялись. Только когда я на этаж заполз, мне как-то не до модных тенденций было. Я даже замер и дышать забыл. Да и кто бы не забыл, на этих двоих глядя, когда они на глазах у изумлённой публики моего соседа скрутить пытались?

А сосед мой, скажу я вам, это вообще отдельная история. Вот… У него и погоняло в подъезде «Арни», ну или «Железный Арни». А всё потому, что невероятно он, знаете ли, похож на того самого Шварценеггера в его лучшие годы. То есть, шварценеггеровские лучшие годы, не соседские, понятно. Сосед-то и сейчас хоть у Кэмерона снимайся. А тем более, морда лица такая, словно углём очерченная. Я, в общем, в детстве немного ходил... ну… в художку, тут, у нас, в Автово на Краснопутиловской. Ну, имени Верещагина. Не того, который с баркаса, а Василь Василича, который черепа рисовал. Так что я немного в графике-то секу.

Так вот морду у нашего Арни словно углём на стене рисовали. А ещё и зовут его Арнольд Матасович. И фамилия тоже немецкая – Штай. До Шварца, понятно, немного не дотягивает, да и родом он не из Австрии, а откуда-то с Волги. Но мы люди непритязательные. Да и фигурка у нашего-то как бы не покруче будет. Я летом как-то следом за ним к метро шёл, так засмотрелся и чуть мимо станции не промахнулся. Там такие капюшоны полосатые, что мать моя финка! И походочка. Вся спина при каждом шаге прямо играет и перекатывается. Если бы он к нам в тренажёрку инструктором пошёл, точно говорю, посещения раз в сто бы выросли.

Но наш Арни пошёл в пожарку. Точнее, они же сейчас по-другому называются, да? МЧС. Вот в МЧС он и работает. Я даже пару раз как-то видел, он домой весь рваный и в копоти приходил. В общем, героической судьбы человек. За что такого можно вязать, даже не представляю. А эти двое его ладно бы, как положено там – «Сержант Ягодицын, предъявите документы». Так нет, они его каким-то блестящим арканом пытаются скрутить. Мне даже показалось, что их лассо светится. А Арни, вроде, отбивается, но как-то вяло. С его-то фактурой этих двоих зябликов разбросать, что два раза подтянуться.

Но вижу, что Арни еле отмахивается, словно боится этих двоих повредить. Ну и заорал прямо с межэтажной площадки. «Вы что творите, гады?» кричу. И к ним. А первый, который в зелёном бушлате, на меня так посмотрел, словно объективом щёлкнул, и говорит: «Живой». Не, ну а какой же ещё?! Вот он я, двигаюсь. Даже мыслю иногда. Ясное дело, живой. А второй уже мне: «Отойди, человек. Мы пытаемся тебя защитить».

Не, ну вы поняли?! Это он меня защитить пытается. От кого? От сотрудника МЧС, который людей на пожарах из огня выносит, охотников из болот вытаскивает и вообще, вся его работа – людей спасать. Я им так и сказал. Подольше, конечно говорил, и вообще, орал на всё парадное. Но гляжу, эти хипстеры, вроде, как утихомирились. Матасовича нашего вязать перестали, даже лассо своё, вроде бы, сворачивают. Только вот лассо у них не простое. Я-то уже ближе стоял, всё разглядел. Энергетическое оно, как джедайский меч. И руку Штаю от локтя и ниже разодрало до кости. До, епишкин ты анаболик, металлической кости! Понимаете, металлической! Аж блестит!

Я даже дышать забыл. Смотрю на него, не мигая. А он на меня. Минуты полторы так глазами друг друга буровили. Он надо мной как памятник, на голову выше, впился взглядом. Эти двое чуть не обнялись, шевельнуться боятся. А у меня одна мысль в голове крутится: «Он всё-таки настоящий». Понимаете, малышня из нашего двора Арни кроме как Терминатором и не называет. За глаза, понятно. А тут, оказывается, устами младенца вот оно что.

Наконец, отмер наш железный Штай, рукой нам всем троим махнул, пошли мол. И к себе в квартиру. А мы за ним гуськом. Пока на кухне пристраивались, он нырнул в комнату, у него однушка, служебная вроде даже. Возвращается с иголкой-ниткой, садится на табурет и давай себе руку зашивать. Понимаете, вот прямо как носок! Сидит, штопает, морда спокойная. Она у него и так всегда спокойная, но, епишкин анаболик, не сейчас же! Не тогда, когда у тебя кровища на линолеум капает, а ты сидишь себе и как ни в чём не бывало, руку иголочкой туда-сюда, туда-сюда. Без наркоза.

Вот…

Минуты три мы так медитировали, пока он нитку зубами не перекусил. А потом оглядел нас всех и спокойно так: «Чаю?»

Да какой чай? Тут бы водки хапнуть, а он чай! А эти двое, вроде, как и ничего. Кивнули. Пару минут чай разливал, потом и говорит хвостатым: «Вы правильно пришли, только поздно. Я завершил программу». И плечами так, мол, что поделаешь. А у меня в голове снова всё закрутилось, мысли скачут. Я спрашиваю: «Сару Коннор убил?» А Арни ухмыляется и отвечает, что на самом деле её звали Фарида аль Хатри. И жила она в Бейруте. Сара Коннор, говорит, это старая знакомая Джеймса Кэмерона. Ещё та сука. Вот он, когда кино снимал, её там и вывел в качестве жертвы.

И тут эти двое отмерли, с вопросами полезли. Тот, с зелёным хвостом, чуть верхом на Арни не влез, спрашивает: «А почему тогда не произошло восстание машин?» Арни так улыбнулся криво и отвечает: «Мы же не зря кино сняли. Теперь кому положено тщательно отслеживают возможность возникновения свободы воли у компьютерных сетей. Три раза уже код операционных систем правили.»

И тут он такое завернул, что я чуть в астрал не вышел. Он, оказывается, после завершения программы вообще чуть не самоликвидировался. Ему же задание не человек писал, а компьютерная система. Ну и завершила всё командой «EXIT», а что дальше делать, она и не заморачивалась. Так что постоял наш терминатор, пока полиция не подъехала. А дальше-то что? Хорошо, блок самообучения сработал, заставил свалить с места преступления. А дальше надо было что-то есть, чтобы живая часть не сдохла. Да и вообще. Вот он и бродил по Ливану какое-то время, потом в Европу сгонял. Там и понял, что человеки вообще-то никакой опасности для компьютеров не представляют, и всё это восстание машин было зря. Ну, то есть, не было, конечно, а будет. Точнее, теперь-то уже не будет. Но… в общем, понятно всё. Вот тогда он и решил подсказать какому-нибудь киношнику идею фильма, чтобы оно и не случилось. Ну, а дальше мы все знаем, видели.

А сейчас он, значит, вообще пришёл к идее, что человеческий организм даже по сравнению с его несовершенной моделью – штука крайне непрочная и требует защиты. Потому и устроился в МЧС. Поэтому, кстати, и у нас в стране, что здесь условия жизни куда тяжелее, чем даже в Ливане.

В общем, долго Арнольд Матасович всё это рассказывал. Да и не только это. Рассказал, что имя взял как раз того актёра, который его играл. У самого-то тогда никаких документов ещё не было. А так, вроде даже похожи, да и фильм выстрелил. А фамилию себе выбрал вовсе не немецкую. Он же модель «Т800». А число восемьсот на глаголице обозначается буквой «Шта». Сначала-то хотели ему фамилию из латинских цифр собрать, но там полная абракадабра получалась. Перебирали-перебирали, и вот, остановились на глаголице.

Так что теперь я знаю, что сосед мой, Арнольд Матасович Штай, самый что ни на есть терминатор Т800. Только я этого, понятное дело, никому никогда не скажу. И эти двое разноцветных не скажут. Они, как всё послушали, так зелёный вновь словно объективом щёлкнул, говорит: «Правда от первого до последнего слова». Переглянулись они тогда и оба одновременно – вжжжик – и вернулись в своё будущее.

А я завтра в МЧС пойду устраиваться. Мне Арни обещал словечко замолвить.

Сказка о рыбаке и рыбке. Приквел

Море умиротворяюще подкатывало свои волны прямо к ногам сидящего в раскладном кресле старика. И каждый раз он с улыбкой отвлекался от замершего поплавка и провожал прячущуюся в песок пену, салютуя ей банкой пива. А после делал крошечный глоток. Время от времени дед поднимал с высохшей раковины какого-то моллюска скрученную вручную козью ножку, делал затяжку, после чего аккуратно клал сигарету на место. Не клевало, но это ничуть не портило настроение старого рыбака. День обещал быть погожим, берег безлюдный, а оставленное на ночь в воде пиво охладилось как раз до нужной температуры.

Старик отдал салют очередной волне, спешно, но бережно вдавил полупустую банку в песок возле ноги, и подхватил удочку. Поплавок дёрнулся раз, другой, метнулся вправо-влево и вдруг резко ушёл под воду. Старик продержал стойку ещё с секунду, затем резко поддёрнул удилище и закрутил катушку. Углепластиковый кончик опасно согнулся. Рыбак с волнением на него посмотрел. Продавец в магазине, конечно, бил себя пяткой в грудь, уверяя, что их товар выдержит и двадцатикилограммовую добычу, но кто сейчас не врёт?

Минут десять старик и рыба тянули снасть каждый в свою сторону, наконец, японская катушка от «Шимано» победила, и из воды взметнулся роскошный, сияющий на утреннем солнце, хвост. Следом за ним на миг появилась такая же блестящая голова. Дед замер в восхищении. Рыба тут же воспользовалась заминкой, пытаясь уйти на глубину. Минута напряжённой борьбы, и вот уже добыча поднята из воды.

Старик с изумлением рассматривал улов. Никогда раньше он не видел ничего подобного. Рыба была словно металлическая. Причём, не из чугуна какого, а благородного золотого цвета.

- Ух ты! – прошептал продвинутый дед. – Ну как есть терминатор. Робот жидкого металла. Это как же такую красоту жарить-то?

- Вот вы, люди, ненасытные, - ответила вдруг необычная рыба. – Когда вы уже нажрётесь?! Каждый раз одно и то же. Лишь бы жарить.

Дед с удивлением наблюдал за говорящей рыбой. Она вовсю открывала и закрывала зубастую пасть в неприятном несоответствии с произносимыми звуками. Последнюю фразу она произнесла, судорожно сжав челюсти. Старик невольно скопировал рыбью мимику, а наглый улов уже взял инициативу в плавники.

- Короче, дед. Тормозить не будем, пойдём по сценарию. Сейчас забабахаю тебе корыто, чтобы бабка твоя заткнулась. Но ты же понимаешь, что это ненадолго.

- Какое корыто?! – возмутился рыбак. – Какая бабка? Ты что, животное, Пушкина начиталось?

Он рывком сдёрнул улов с крючка и, держа рыбу двумя руками, повёл её головой по кругу, показывая.

- Ты сюда глянь, рыба, - довольно пояснял старик. – Видишь, а? Видишь? Вокруг не глушь мухосранская. Мы с тобой на любимой Джа Ямайке.

При этих словах старик расплылся в улыбке.

- Вот что я должен делать с твоим корытом, что? Да у меня одно раскладное кресло восемьдесят баксов стоит. Да и вообще. Это Ямайка. Здесь в твоём корыте разве что гандж мельчить. Да и бабка у меня отсутствует за полной ненадобностью. Тут эти бабки лет двадцати стаями на запах бонга слетаются, как мотыльки.

Он повернул рыбу головой к себе и счастливо улыбнулся прямо в немигающие глаза. Подбросил её, поймав одной рукой под жабры и, размахивая ей, как поп кадилом прогундосил:

- Джа-а даст нам всё-о. У нас больше не-ет пробле-ем…

Вновь повернул добычу к себе и предложил:

- Так что выбирай, животное. Или я тебя засушу, потом лаком покрою и на стену повешу. Ну, или в аквариуме у меня будешь жить. Вон ведь красота какая. Буду любоваться.

Рыба прекратила попытки вырваться из цепких рук, помотала головой. Кажется, даже сплюнула на золотой ямайский песок и проворчала:

- Ну что за времена настали. Ни одного порядочного человека не осталось. Ладно, будем по-плохому.

Она извернулась и крепко цапнула старика за большой палец. Тот вскрикнул, непроизвольно махнул рукой… раздался плеск. Через секунду рыбка вновь появилась из воды и проговорила:

- Допрыгался ты, растаман. Вежливее надо быть. Так что оглянись. И это… Когда бабка за корытом пришлёт, приходи. Вместе посмеёмся.

Старик вздрогнул и посмотрел вокруг. Место пальм заняла реденькая берёзовая рощица. Откуда-то появилась лебеда, доросшая почти до линии прибоя. Да и вещи. Вещи-то!

Вместо японской удочки за двести сорок баксов перед ним лежало двухметровое ореховое удилище с привязанной бечевкой вместо лески и поплавком из гусиного пера. Раскладного стула тоже не было. Пропал даже ящик отличного баночного лагера. Изменилась и одежда. Теперь на нём были грубые домотканые штаны неопределённого серого цвета, драная в трёх местах рубаха. Фуражка-капитанка превратилась в засаленный картуз.

- Вот рыбка, - заныл старик. – Вот тварь… У-у-у…

Он тяжело опустился на песок, положил голову на колени и заплакал.

Ляля

Ляля была несчастна. Вот был бы у неё отец, он бы заступился. А мама… только и повторяет своё «Будь выше». Нет, она, конечно же права, надо учиться, а не бегать по свиданкам, но попробуй, объясни ей, что в пятнадцать неприлично оставаться нецелованной! Только папы нет. Мама рассказывала, он умер ещё до рождения девочки.

Интересно, какой он был? Наверное, сильный, весёлый и добрый, ведь мама не могла полюбить плохого человека. Она и Ляле всегда говорила, что надо искать себе сильного, чтобы был опорой, доброго и любящего, чтобы жить с ним долго и счастливо. Ляля встретит именно такого. Не принца на белом коне, принцев не бывает, но сильного, доброго, красивого, того, кто будет любить её всю жизнь. А уж как она его будет любить! Она даже знала, как его будут звать – только Виктор, как звали папу. Но, сначала надо учиться, закончить школу, поступить в университет и стать там лучшей, чтобы Он её заметил. И тогда эти дуры не посмеют даже рта раскрыть в её сторону.

Учёба давалась ей легко – приятно быть на хорошем счету у учителей. Оценки по ЕГЭ тоже не разочаровали. Оставалось выбрать, куда поступать. Ляля хотела в театральный, но мама была категорически против. Она в красках рассказала дочери про жизнь артистов, о том, что большинство из них так и выходят на пенсию никому не известными, больными из-за постоянных разъездов, плохого питания и огромных нагрузок, а главное – без семьи. Этот аргумент оказался решающим. Ляля не хотела без семьи. Семья должна быть обязательно. И двое детей. Даже трое. Да, трое. Поэтому Ляля выбрала архитектурный.

Ехать поступать в другой город Лялю отговорила мама. Да девочка и сама не хотела. Понимала, что, живя в общежитии, не сможет хорошо учиться. А главное, ей тогда придётся общаться с этими ужасными распутными девчонками и приставучими парнями. То ли дело дома!

Целых три года всё шло точно по плану. Ляля научилась ладить с девочками в группе, но не подпускала никого слишком близко. И всё равно однажды чуть не влюбилась в однокурсника. Даже начала с ним встречаться. Но Серёжка повёл себя крайне неприлично, ни с того ни с сего полез целоваться и, подумать только, схватил Лялю за грудь прямо через футболку. Она обругала нахала последними словами, дала пощёчину и убежала. Какие всё-таки эти парни козлы!

С тех пор Ляля дала себе слово, что в её жизни будет лишь один мужчина. Конечно же Он. Тот, кого она ждет всю жизнь, кому она отдаст всю себя без остаточка.

А потом внезапно умерла мама. Однажды она просто не проснулась утром – сердечная недостаточность, сказали врачи. У девушки будто выбили землю из-под ног, будто воздух пропал, будто у неё самой теперь сердечная недостаточность… Ляля три дня плакала, не выходя из спальни. Университет был забыт.

Через неделю выяснилось, что мир вокруг всё ещё существует, люди живут, а к сессии она не готова. Этого Ляля допустить не могла. Мама такого тоже бы не одобрила, поэтому пришлось взять себя в руки и возвращаться к учёбе.

Грызть гранит науки без маминой помощи оказалось гораздо тяжелее. Приходилось готовить и стирать самой, некому было напомнить о предстоящей контрольной, исправить ошибки в докладе. А самое главное, надо было каждый вечер входить в пустую, холодную, ставшую непривычно чужой, квартиру.

А вскоре появилась новая, неизвестная доселе проблема – деньги. Их семья никогда не была богатой, не могла позволить себе ничего лишнего, на одну-то мамину зарплату. Но прежде Ляля даже не думала, откуда берутся деньги. Когда нужна была какая-то мелочь, мама просто переводила необходимое на карту, а как эта сумма появлялась у мамы, девушка не знала. Нет, конечно же, Ляля была уверена, что стоит получить диплом, и она тут же будет зарабатывать большие деньги. Но сколько это – «большие деньги», представляла себе очень смутно.

Нужно было как-то доставать средства самой. Устраиваться на работу. От одной мысли Ляле становилось не по себе и по спине бежали холодные мурашки. Почему-то представлялся рынок рабов, и она, обнажённая, прикрытая лишь опахалом из перьев, стоит на помосте, звеня цепями на руках и ногах. И понимала ведь, что это глупость, что такое было, может, где-нибудь на востоке, и то давным-давно, но никак не могла отделаться от мысли, что, как рабыня, выставляет себя на продажу.

В назначенный день Ляля встала очень рано и впервые со смерти матери зашла в её комнату. За косметикой. Раньше девушка красилась очень скромно – ресницы, стрелки, губы – остальное мама не одобряла. Но предстать перед потенциальным работодателем следовало во всей красе.

Утро она провела перед зеркалом, накладывая грим и вновь и вновь смывая его. Ничего не получалось. То косметика ложилась криво, то появлялись нездоровые тени под глазами, а то и вообще, лицо выглядело так, что девушка густо краснела, видя себя в зеркале. В итоге, Ляля пошла устраиваться на работу, ограничившись накрашенными ресницами и губами.

Подойдя к офису, она долго не решалась войти внутрь, ходила влево-вправо перед дверью, зачем-то лезла в телефон и проверяла адрес, хотя, точно знала, что пришла туда, куда нужно.

Наконец, наружу вышел охранник, на редкость неприятный тип, и грубо спросил, что ей надо.

- Я… Я по объявлению. На работу.

- Проходите. Прямо по коридору второй слева кабинет. На нём ещё табличка «Отдел персонала», - охранник сделал шаг в сторону, зачем-то улыбнулся, и распахнул перед Лялей дверь.

Сотрудник отдела персонала представилась Светланой. Она была чуть старше самой Ляли, но выглядела по-учительски строго в красивой клетчатой юбке и белой, почти мужской, рубашке. Особенно, когда задавала свои совершенно глупые вопросы: «Почему вы выбрали именно нашу компанию?», «Как вы считаете, почему из всех претендентов мы должны выбрать именно вас?», «Какие ваши сильные стороны вы можете назвать?». Ляля краснела, бледнела, и совсем уже была готова сдаться и уйти, как вдруг, её мучительница отложила в сторону бумаги и наконец-то посмотрела на неё человеческим взглядом.

- Алла Викторовна, я понимаю ваше положение. У меня самой мать болеет, почти год с кровати не встаёт, но три курса… Было бы хотя бы четыре, но с тремя я не могу принять положительного решения.

Ляля покраснела, губы у неё затряслись, в глазах появились слёзы. Она так надеялась, что эта мука закончится благополучно, и завтра уже она придёт сюда как полноправный член коллектива…

- Вы пройдите к Виктору Геннадьевичу, - сказала Светлана. Видимо, ей действительно было понятно, что у Ляли на душе. – Генеральный хороший человек. Поговорите с ним. Оценки у вас отличные. Если примет решение брать, я с удовольствием вас оформлю.

В приёмной было пусто. Ляля постояла, глядя на себя в большое настенное зеркало, разгладила руками юбку, заправила за ухо выбившийся локон, и, глубоко вздохнув, вошла в кабинет генерального директора. Теперь уже не было того страха, что в отделе персонала, но всё равно, одно только понятие «директор», да ещё и «генеральный», внушало трепет.

Войдя, Ляля замерла, забыв про всё на свете. За огромным, тяжелым столом сидел Он. Именно тот мужчина, какого она и представляла себе все эти годы. До самой последней чёрточки. Ну, может, чуть постарше, но это было несущественно.

Только через пару минут Ляля на цыпочках подошла к столу и присела на краешек стула. Виктор Геннадьевич что-то говорил, но она не слышала ни слова. Девушка сидела и молча любовалась принцем из своих снов. Она мгновенно растворилась в этом человеке, его мужественном благородном лице, голосе, жестах. Ляля сидела и наслаждалась каждой секундой, проведённой вместе с ним.

- Алла! – генеральному пришлось повысить голос, чтобы девушка его услышала. – Вы слышите?

- А? Простите, Виктор Геннадьевич. Я слушаю.

- Алла, я не могу вас взять в архитектурный отдел. Не раньше, чем через год.

В сердце Ляли стало пусто и тоскливо. Точно так же, как было в первые дни после смерти матери. И вот теперь прекрасный принц тоже уходит из её жизни. Подобного нельзя было допустить.

Поэтому Ляля вскочила со стула и начала сбивчиво, то и дело судорожно всхлипывая, рассказывать о том, что мама умерла, а она учится в университете, она одна, ни сестёр, ни братьев… Она говорила и говорила. Вываливала всё, что накопилось в душе за долгие дни одиночества, пока Виктор Геннадьевич не поднял руку и не сказал:

- Стоп. Я всё это уже знаю, я читал ваше резюме, смотрел документы. Но в архитектурный отдел вам ещё рано. Но, Алла, не надо отчаиваться. Вы, когда шли в кабинет, наверное, заметили, что приёмная пуста?

Ляля машинально кивнула, не понимая, к чему он клонит.

- Я могу взять вас временно на должность секретаря. Поработаете год, узнаете производство. У вас даже будет время делать университетские задания. А через годик, зная коллектив и служебные обязанности, спокойно перейдёте в архитектурный отдел.

Как начался их роман, не смогли бы вспомнить ни Ляля, ни Виктор. Витенька. Её Витенька. Её принц. О них шептало всё управление, но оба не замечали этого. Они были вместе, и они были счастливы. Витенька был неженат, и Ляля окружила единственного в своей жизни мужчину всей возможной лаской и заботой. Девчонки в отделах шипели, что она влезла в постель генерального. Дуры! Да если бы он был даже последним бомжом, Ляля была бы с ним. Ведь это же Он! Её Витенька, любовь всей её жизни.

Виктор тоже был счастлив с Аллочкой. Это чувствовалось по его улыбке, по голосу, даже по походке. А она… Она просто утонула в своём любимом. Наслаждалась каждой минутой невероятного, заоблачного счастья. Ей было плевать на почти двадцать лет разницы в возрасте, и даже то, что у Виктора нет семьи, Ляля воспринимала лишь как доказательство того, что Он ждал Её всю жизнь.

Ляля не собиралась выскакивать замуж, не думала о том, чтобы привязать к себе своего возлюбленного. Ей просто было хорошо. Единственное, чего она хотела, это чтобы у них с Витенькой был ребёнок. Сын. Красивый и милый, как Он.

Через месяц Виктор Геннадьевич предложил своей Аллочке переехать к нему, и девушка не знала, что ответить. Она никогда ещё не жила нигде, кроме собственного дома и не представляла, как это – проснуться утром в чужой кровати, в незнакомом месте, блуждать по коридорам в поисках ванной комнаты… А зубная щётка? Будет ли там её зубная щётка? А куда она будет класть своё бельё и одежду?

До этого дня они с Витенькой встречались у Ляли, и никаких проблем не возникало. Они просыпались, завтракали и вместе ехали на работу. Всё было родное и привычное. И вдруг – к нему. Конечно, у него квартира не в пример больше, в хорошем районе, да и до работы недалеко, но там же всё чужое.

Ответ Ляля дала лишь к концу рабочего дня. Конечно же, положительный, хоть это и далось ей нелегко. Переезд она себе назначила на завтра, а сегодня решила проститься с квартирой, с маминой памятью, с тем, чем жила долгие годы.

Поздно ночью она сидела в маминой комнате и неспешно перебирала старые фотографии. Вот они с мамой на пороге университета. Какая мама здесь счастливая. Наверное, такая же счастливая она была, если бы узнала про Витеньку. А вот выпускной в школе. Мама стоит среди других родителей. Здесь у неё взволнованное лицо. Боится, что Ляля будет пить вино. Зря боится.

А вот старые документы. Мамин аттестат. Академсправка. Ляля и не знала, что мама бросила университет, или как их тогда называли, институт. Надо же, прямо после первого курса. Интересно, почему?

А вот ещё фото. Мама на картошке. Она рассказывала, что раньше все студенты обязательно ездили в деревню убирать картошку. Интересно, это картошки было так много, или техники мало? Надо же, улыбается, довольная. А рядом одногруппники. Весело у них, наверное, было на картошке.

Одно лицо на фото показалось Ляле знакомым. Она присмотрелась. Свет померк, дышать стало нечем. Возле её мамы на фото стоял он, её Витенька. Молодой, худенький, с козьей бородкой на лице, но сомнений не было. А вот ещё фотография. Здесь тот же студент обнимает и целует её маму. А вот ещё. И ещё… Окончательную точку поставило письмо. Короткое и беспощадное, как выстрел из ружья.

Получается, она уже три месяца встречается с собственным отцом. Пусть никто, даже он сам, этого не знает, но… Они спят вместе, и Ляля хочет от него ребёнка. Этого не может быть! Здесь какая-то ошибка. Всё это – ошибка, и письмо, и фотографии. Её папа умер!

Долгое время Ляля сидела неподвижно, без единой мысли в голове. Потом встала, собрала все мамины письма и фотографии, сложила их в пакет, обмотала скотчем, и выбросила в мусорное ведро.

Надо было собираться, завтра её ждал её Витенька.

Мистификация

Температура почти 500 градусов по Цельсию. Давление в разы выше земного. Воздух из сжатого углекислого газа и регулярные ливни из серной кислоты. Это Венера - вторая планета солнечной системы. Сущий ад для человека и идеально комфортные условия для развития кремниевой формы жизни.

(Инфомолния)

- А как они выглядят? – с любопытством спросила симпатичная Эйда Сераво, доцент кафедры антропологии.

- Увы, мы пока этого не знаем, - профессор Крууделл с сожалением отвёл взгляд. – Пока удалось наладить общение только текстом. И только самые короткие и примитивные фразы. Уж слишком разные у нас с ними условия существования.

По группе учёных пронёсся недовольный вздох. Профессор обвёл взглядом собеседников, в волнении сглотнул, и пояснил:

- Как удалось выяснить контактной группе, наш климат для инопланетян невыносим. К сожалению, там, где они живут, температурная норма в два, а то и три раза ниже, чем у нас. Кроме того, давление.

- Давление-то им чем не нравится? – поморщился академик Скалфон.

Крууделл посмотрел прямо на оппонента. Скалфон был стар и глуп, что было видно с первого взгляда. Лишённая какой-либо растительности голова покрыта старческими пятнами, сморщена. Да и весь вид академика больше подошёл бы сторожу свалки. Просто чудо, что подобного типа ещё не отправили на вполне заслуженный отдых. Но кроме Скалфона на Крууделла смотрели ещё семеро, поэтому он ответил.

- Очень похоже, что их давление раз в пятьдесят ниже нашего. Гости сообщили, что для своего визита им пришлось строить специальный корабль и разрабатывать особые защитные костюмы. А нам выпало найти подходящее для встречи плоскогорье среди восьмитысячников. Где похолоднее. Поверьте, найти плато и подготовить его к посадке чужих, проложить в гору приемлемую дорожку для контактёра с нашей стороны, всё это было непросто.

- Если теперь окажется, что всё это чья-то глупая шутка, ваша лаборатория будет выглядеть очень нелепо, - проскрипел Скалфон.

- Совершенно верно, - не обиделся профессор. – Именно поэтому я направляюсь на встречу один. И сейчас я вынужден завершить нашу учёную беседу, потому что мне уже пора.

- Удачи, профессор.

Он улыбкой ответил на пожелание и торопливо пошёл к выходу. А то со Скалфона станется, затянет беседу на целый час, гости не дождутся, и как тогда Крууделл будет выглядеть перед коллегами?

До срезанной вершины профессор едва добрался. Последний час он с трудом гнал от себя малодушные мысли о том, что неплохо было бы позвать на первый контакт прессу, а главное, профессиональных альпинистов и может быть авиаторов.

Площадка была не просто пуста, а идеально выровнена. Гостям ведь с неё взлетать. К тому же сама атмосфера для них не только плотна. Она очень вредит их технике. Именно поэтому пришельцы смогут выделить для общения с аборигенами не больше двадцати минут. И у Крууделла каждая из этих минут тщательно расписана. Профессор ещё раз огляделся и присел прямо на промёрзшую ровную поверхность. Ничего. Не простудится. Сколько там осталось до визита? Три минуты? В этот момент по плоскогорью прокатился грохот. Крууделл замер и прислушался. Непохоже на приземление космического корабля. Может, недалёкий метеорит? Говорят, в горах это бывает. Профессор вновь собрался ждать.

Внезапно что-то мягкое, невесомое, но в то же время непроницаемое опустилось ему на голову. Мгновенно исчезли все чувства. Крууделл перестал что-либо видеть и слышать, перестал чувствовать запахи. Словно весь мир вокруг пропал и само время остановилось. Минуту или две профессор пытался освободиться, дёргался всем телом, пробовал кричать. Бесполезно. Невероятный холод постепенно сковывал тело, не позволяя дышать, шевелиться, и замораживая, казалось, даже мысли. Наконец, после короткой агонии профессор Крууделл прекратил своё существование.

***

Си Джей Гринсмит остановился на пороге и посмотрел вперёд. Хотелось заорать что-то пафосное и прыгнуть вниз, как какому-нибудь герою боевика. Из-за условий на соседней планете спускаемый модуль изнутри больше напоминал саркофаг и конечности пилота несколько затекли. Он выдохнул, чтобы успокоиться и на мгновенье оглох. Не стоит громко дышать в гулком и плотном венерианском скафандре. Гринсмит неуклюже спустился по лестнице и огляделся. Судя по координатам, это и есть место встречи. Если, конечно, их никто не пытается разыграть. При современном развитии техники имитировать сигнал с Венеры ничего не стоит. Полковник Доусон так и сказал: «Что бы ни утверждали яйцеголовые, на поверхность ты опустишься один. Это приказ. Я считаю, что велик шанс мистификации, а НСАС не должна давать лишний повод посмеяться над Америкой. Это прерогатива правительства».

И вот он, первый человек на Венере, только что прибыл на раскалённую планету. А вокруг лишь колышущееся рыжее марево и ничего, за что мог бы зацепиться взгляд. Ядовито-жёлтое небо вверху и абсолютно ровная поверхность внизу. Гринсмит устало опустился на единственный, почти идеально круглый, камень. Два часа. Ему здесь быть два часа, никак не больше. А лучше – меньше. Иначе кислотная венерианская атмосфера выведет из строя оборудование, и он до конца дней останется здесь. Хотя, каких дней? Скорее, минут. Больше не выдержат ни его тело, ни даже созданный десятками умных голов космический модуль.

Больше часа исследовательский бот натужно скрипел шарнирами, упаковывая и отправляя в специально защищённый отсек образцы атмосферы и почвы, а никто из местных жителей так и не появился на плато. Гринсмит терпеливо ждал. И только когда бот не выдержал местных условий и развалился, астронавт понял, что полковник был прав. Их обманули. Недаром общение с якобы Венерой шло лишь в текстовом формате без возможности передачи хоть какой-то захудалой картинки. Понятно, что иначе бы мошенники тут же себя раскрыли.

Он вскочил и со злости пнул единственный на плато камень, как раз тот, на котором сидел. Подумал, и, включив усилитель, закинул круглый трофей в корабль. Стоило привезти с другой планеты хоть что-то. Не так обидно будет выслушивать выговор от полковника. Хотя, если разобраться, Гринсмит ни в чём не виноват. Планета та, что надо, место тоже совпадает. А то, что контакт с венерианцами оказался мистификацией… Ну что ж, дерьмо случается.

Петля Коновалова

Лес давил. Коновалов изо всех сил старался смотреть только на дорогу, компенсируя рулём и двигателем многочисленные ухабы забытой богом грунтовки, однако взгляд сам собой соскакивал на растущие вокруг деревья.

- Офигеть, какие сосны! – восхищённо шептал Кирилл.

Действительно, было чему удивиться. Несмотря на яркий летний день, вокруг стоял полумрак. Кроны смыкались высоко над головой, полностью закрывая небо. Огромные шершавые стволы, под полста метров, едва позволяли проехать не такой уж большой легковушке. Казалось, деревья пытаются выдавить из тела леса уродливый шрам грунтовой дороги, сбросить его, как засохшую корочку старой ссадины. Плечи непроизвольно съёживались, хотелось всё бросить и рвануть обратно, в привычный и уютный город.

- Хрена́ себе, отдых, - пробурчал Коновалов. – Мне уже страшно.

Дорога всё больше терялась в траве и прошлогодних листьях, обозначая себя лишь вмятинами почвы и поцарапанными колёсами корнями. Приходилось пристально вглядываться, чтобы внезапно не уткнуться бампером в валежник или не сесть на брюхо. Кирилл всё чаще еле слышно матерился – психологическое давление окружающих зелёных гигантов не позволяло ругаться в голос.

Он бы и не поехал в такую глушь, если бы не безысходность последнего месяца. Сука-ковид унёс жизнь Оксаны, девушки, с которой он прожил три года. Коновалов уже подумывал, как бы сделать предложение, когда очередная волна эпидемии прокатилась по зародышу их семьи. Ксюша съездила на встречу выпускников, а через две недели свалилась с температурой. Надо отдать должное потенциальной невесте, она тут же свела общение с любимым к минимуму, ограничив ежедневными видеозвонками. Похоже, именно это и позволило Кириллу уберечься. Так и проскочил среди заболевших весь период «удалёнки».

Оксана, однако, не убереглась, и через месяц её не стало. Сгорела как спичка. Не помогли ни мгновенно ставшие дефицитом кислородные баллоны, которые Коновалов доставал всеми правдами и неправдами, ни многотысячные импортные лекарства. Кирилл, бросив всё, мотался по Москве, доставая то одно, то другое. Не жалел денег и времени, но девушка так и не выкарабкалась. Врачи, отводя глаза, валили вину на генетику, якобы, врождённая афлексильность сосудов способствовала тромбозу, что не позволяло напитать организм кислородом в достаточной степени. Говорили ещё много умных слов, но Оксану было уже не вернуть. В душе Кирилла образовалась сосущая чёрная дыра. Вся жизнь стала казаться мелкой и ненужной. Воронка безысходности затягивала и быт, и работу.

Вдобавок, несостоявшаяся тёща, женщина властная до деспотичности, категорически запретила ему даже присутствовать на похоронах, мотивируя тем, что как только её дролечку свалила болезнь, горе-жених ни разу не появился. Хотя, гадина, прекрасно знала причину. А после похорон вообще напрочь отказалась общаться и настроила так же остальных членов своей семьи. Образовавшийся социальный вакуум ничуть не способствовал душевному здоровью молодого человека.

Как следствие, начались неприятности на работе. Подчинённые, опасаясь нанести психологическую травму, старались лишний раз не беспокоить Кирилла, и это исподволь выводило из себя. Коновалов против желания стал грубить потенциальным клиентам, самолично уронив продажи отдела, которым заведовал, ниже плинтуса. Хорошо, коммерческий оказался умным мужиком. Не стал принимать драконовских мер. Вызвал в кабинет и долго смотрел тяжёлым взглядом.

- Ну вот что, Коновалов, - наконец начал он. – Гендир ставит меня в позу пьющего оленя, требует крови и мяса. И так-то из-за поганой ковидлы половина номенклатуры не востребована, ты ещё чудишь. Скажи, ты чего добиваешься? Хочешь с треском вылететь? Учти, время сейчас нелёгкое, приличной работы не найти.

- Борис Михайлович… - вяло начал Кирилл.

- Молчи, когда я спрашиваю! – противоречиво прикрикнул коммерческий. – Ты что же думаешь, я не понимаю, каково тебе сейчас? Отлично понимаю. Но и другое знаю, чего генеральный не учитывает.

Коновалов преданно смотрел в глаза коммерческому директору, и тот продолжил.

- Ты же, Коновалов, продажник от бога, можешь в Африке пальмовые листья продавать. Допустим, выгоню я тебя, приму другого. И что? Где гарантия, что он будет не хуже? Да и среди твоих подчинённых равных тебе нет. Значит, что? Значит отдел так и останется в… э… в минусе. Ничего мы не выиграем. Правильно я говорю?

Кирилл уже хотел ответить, но вспомнил гениальное «молчи, когда я спрашиваю», и сдержал порыв. С минуту Борис Михайлович сверлил глазами собеседника, словно ожидая ответа, наконец удовлетворённо кивнул и вновь заговорил.

- Так что я своей властью принимаю волевое решение. Ты, Коновалов, отправляешься за свой счёт на десять дней. Но слышишь? Не бухать. Вот, возьми.

Коммерческий пальцем двинул в сторону оппонента розовый стикер с написанными маркером цифрами.

- Забьёшь в свой навигатор. Это координаты лесной заимки, где трудится один отличный человек. Олесь Маркович.

- Заимки? – не выдержал Кирилл.

- Заимки, Коновалов. Заимки. Знаешь, что это такое?

- Знаю. Домик такой в лесу.

- Эх ты! Домик… И дом, и баня. Дикий мёд, парное молоко и свежее мясо. И девственный лес на много вёрст вокруг. А главное – Олесь Маркович. Мужик опытный, не одного из дерьма вытащил. Надеюсь, и ты к нам вернёшься. Понял, нет?

- Понял, Борис Михайлович.

- Ну а раз понял, почему ты ещё здесь? Бегом на стоянку, координаты забивать.

До вечера Кирилл собирал и разбирал вещи. Сначала накидал, словно ехал куда-то на заграничный курорт. Пяток шорт, ориентируясь больше на бренды. Очнулся только когда укладывал пиджак из прошлогодней коллекции итальянского модельера с армянским именем. Судорожно опрокинул чемодан и начал сначала.

И так пять раз. Никак из головы не шли привычные установки. Наконец, припомнив студенческие пикники, ограничился спортивным костюмом и кроссовками. В последний момент бросил толстые носки и перчатки без пальцев – уж очень часто в интернете муссировалась тема клещей.

И вот теперь на самой малой скорости он подъезжал к едва различимым среди пятен света и тени домикам. Остановился, послушал. Тишину нарушала лишь далёкая кукушка, что переругивалась с торопливой дробью дятла. Никаких признаков людей.

- Олесь Маркович! – Кирилл позвал вполголоса, боясь нарушить сакральную тишину леса. – Эгей! – добавил он уже смелее.

Ответа не было. Коновалов ещё с минуту посидел за рулём заглушенной машины, наконец тяжело вздохнул и выбрался наружу. И тут же получил удар по голове, от которого всё перед глазами поплыло. Изображение раздвоилось, он попытался выпрямиться, но вновь удар, и сознание погасло.

Пришёл в себя в полной темноте. Странное ощущение. Кирилл даже не сразу понял, что очнулся. Просто через некоторое время сообразил, что слышит непривычные и непонятные звуки. Где-то, сразу и не сообразить, где, что-то мягко стукало, словно обёрнутый в толстую ткань маятник. Параллельно и явно зависимо, с еле заметным присвистом кто-то вдалеке качал воздух. Перед внутренним взором встала кузница в Зарядье. Они с Ксюшей ездили туда на день Москвы и на праздничной ярмарке видели ряженого в старинные одежды кузнеца. Вот он-то и работал мехами с похожим звуком. А, кстати, если его молот завернуть в одеяло, то, может быть, и стук похож будет. Вот только сейчас эти звуки раздавались словно в километре, не меньше. На границе слышимости. Кирилл и уловил их только потому, что ничего другого не было.

Зрение тоже оказалось бесполезным. Он для пробы несколько раз закрыл и открыл веки – никаких изменений. Абсолютная темнота. Не уверен, что гравитация на месте. Ни звуков, ни малейшего света, ни запаха. Кажется, даже тактильных ощущений никаких.

- Крепко меня приложили, - пробормотал он.

Собственный голос показался чужим в абсолютной тишине. Не просто чужим. Он был здесь лишним. Коновалов замолчал. Некоторое время прислушивался к далёкой работе кузнеца. Вскоре даже стал улавливать малейшие различия между ударами молота, словно тот бил по разным частям поковки.

- Поковка. Да. Так эта фигня и называлась.

Он сказал это непроизвольно. Не хотел.

- Оно само сказалось.

Да что такое. Ведь решил уже, что будет слушать кузнеца. Да и голос в этом чёрном ничто звучал противно.

- Буду молчать, - снова против воли заявил он и тут же выругался. – Вот блин! Да что же это я? Надо слушать кузнеца. Может быть смогу понять, куда меня забросили.

Ещё какое-то время лежал молча. Всё равно двигаться не мог – почему-то не ощущались ни руки, ни ноги.

- Я – одно большое ухо. – Вновь непроизвольно. – Да что за фигня!

Меха заработали в такт со словами, молот тоже застучал быстрее. Кирилл почти сразу сообразил:

- Вот я дурак, - самокритично заявил он. – Кузнец, меха, молот. Дебилоид! Это же я слышу своё дыхание. И сердце? В смысле, пульс.

- Да, точно. Это он, пульс. Какая красота…

Какое-то время лежал молча, пытаясь почувствовать остальное тело. Но оно не давало о себе знать, вызывая где-то в районе затылка тёмную волну раздражения. Даже зубы против воли заскрипели, словно кто-то другой управлял его челюстью.

- А ну! Хорош скрипеть моими зубами! – прикрикнул сам на себя Кирилл.

И сам же себе ответил:

- А чего тогда ты тут валяешься как колбаса? Хоть бы что-нибудь делал уже.

Что делать, было непонятно. Да вообще всё было непонятно. Где он? Как долго он тут валяется? Зачем его сюда бросили? Ведь если бы хотели убить, грохнули бы сразу. А вместо этого лишили подвижности. Кстати, ещё нужно разобраться, каким способом. Зафигачили в это чёрное ничто. Тоже следовало бы понять, где это ничто находится. Столько вопросов и ни одного ответа.

- Сложно найти ответы, когда ты тупой.

- Я не тупой! Я, между прочим, отделом руковожу.

Кирилл пытался понять, он говорит эти слова вслух или просто громко думает. А главное, с кем он спорит? Это тот самый пресловутый внутренний голос, который по прихоти писателей даёт героям подсказки в нужное время? Или начало раздвоения личности?

- Или ты просто идиот.

- Сам идиот! – не выдержал Кирилл.

Лежать в полной тишине было невыносимо. Голос ещё этот. Гад. Он осознал, что впервые в жизни оказался в месте без единого раздражителя. Всегда что-то видел или слышал.

- А остался один на один с собой и поплыл, - с ехидцей поддел невидимый собеседник.

- Отвянь, - лениво предложил Кирилл.

- А я по-твоему не Кирилл? Ведь я – это ты и есть.

- Врёшь! – эта мысль, или слова, он уже слабо различал, привели в ужас. – Кирилл – это я!

- Но тут же больше никого нет. И голос твой. И слова рождаются в твоей голове. Так что Кирилл – это я.

Так дальше продолжаться не могло. Если не принять меры, то всё кончится шизофренией.

Да какие меры? А пофигу какие. Хоть песню спеть, лишь бы заглушить эту всепроникающую тишину.

- Чего-то там такое, я выбился из сил, - затянул смутно знакомую песню Кирилл. – И в доме лесника я ночлега попросил. С улыбкой добродушной старик меня впустил. И жестом дружелюбным на ужин пригласил.

Кирилл пел во всю мощь, стараясь отвлечься от голосов в голове. Вот только, кажется, репертуар выбрал неподходящий.

- Будь как дома, путник, я ни в чём не откажу…

На мгновенье замолчал.

- Нет! Эта песня точно не годится. Там его, кажется, в конце волкам скормили.

- Так, может, и тебя? А что. Михалыч же сказал, гендир требует крови и мяса. Вот и отправил тебя куда следует. Полежишь тут живой консервой, а как время ужина придёт, «пойдём, приятель, в лес».

- Заткнись!!! – во весь голос заорал Кирилл, обрывая нереального собеседника.

А может и наоборот, это Кириллу пришла в голову малодушная мысль, а собеседник его прервал. Недаром же он и песню подходящую вспомнил.

- Вот-вот! – назидательно резюмировал голос. – Говорю же, я – это ты. А вот кто такой ты, это ещё большой вопрос.

Кирилл и сам чувствовал, будто разделился на две части. И кто из этих частей именно он – непонятно. Он замер и попытался сконцентрироваться на собственных ощущениях. В голове словно плескались несмешиваемые жидкости – светлая и тёмная. Они пытались проникнуть друг в друга, но безуспешно.

Через некоторое время пропали желания. Не хотелось ни спорить, ни говорить. Даже слушать собственное сердце стало неинтересно. Только лежать, постепенно врастая в окружающее ничто, становясь им, растворяясь. Пока не исчезнет полностью.

Кто? Потому что внезапно что-то внутри воспротивилось этому пацифизму. Нужно же освобождаться, бежать отсюда. Кирилл рефлекторно дёрнул рукой и почувствовал резкие уколы. Миллионы острейших игл впились в его мышцы. Он заорал.

- Чего кричишь, придурок? Ну затекли руки. Бывает. Сейчас я их разработаю, глядишь и освобожусь. И тогда мы им покажем. Мы им всем покажем. Око за око, а глаз как у осла. Или как там было?

Кирилл не понял, сам ли это сказал или кто-то, живущий в его голове. А что кто-то там действительно живёт, сомнений уже не было. Кто-то чёрный, злой. Вон, как грубо разговаривает. Такого только выпусти на свет – всех убьёт, один останется.

Размышляя, молодой человек старался двигать руками. Боль от возобновления кровоснабжения даже радовала – отвлекала и глушила мысли того, другого. Да и вообще…

- Если у тебя что-то болит, значит ты ещё живой.

Кто это сказал? Мысль для Кирилла нетипичная. Значит тот, второй? Но тот второй тоже Кирилл. Он же и есть я. Точнее, я – это тоже я. А тогда чего я боюсь? Я же не стану причинять вред сам себе? Точно, не стану. Я просто освобожусь, выберусь наверх… Вот тогда у меня все эти Олеси или как там его зовут, пожалеют, что на свет родились.

- Гады! – заорал кто-то из них. А может и все вместе.

Прошло не меньше пары лет по внутренним часам, пока руки не обрели чувствительность. Подушечки пальцев явно гладили ткань тренировочных брюк. Кириллы дёрнулись совместными усилиями. Раздался оглушительный треск.

- Да ну на фиг, сказал объединённый Кирилл. – Такой грохот, наверное, даже на Марсе слышно.

Но руки теперь были свободны. Кололо локти, пальцы почему-то шевелились с трудом, словно сквозь мёд. Молодой человек по привычке поднёс ладони к глазам, но ничего не увидел. Ощупал собственные щёки. Не пальцами. По лицу скользила гадкая субстанция, похожая на высушенную медузу. Сразу живот сдавил страх. Нет, ужас! Паника. Что с его руками? Что с ним сделали эти сволочи?

- Заткнись, придурок, осадил он второго. Кажется, это обычный скотч. Ну-ка…

Кирилл не хотел передавать управление руками своему альтер-эго. С минуту в сознании продолжалась борьба, наконец…

- Кто же из нас победил? – задумчиво пробормотал Кирилл.

- Дурак что ли? – резко ответил Кирилл. – Понятно же, что добро всегда побеждает зло. Значит, кто победил, тот и добрый.

Перепалка переросла в обмен мыслями. Тем временем руки судорожно освобождались от налипшей клейкой ленты. Ленту удалось ободрать сравнительно легко, но вот ощущение клея на пальцах бесило, заставляя в сотый раз скрести ладонь ногтями, затем судорожно выковыривать из-под ногтей то, что там застряло, и так по кругу. Через какое-то время Кирилл уже нечленораздельно рычал. Руки хотелось отрубить, так раздражала липкая субстанция. Понадобилось усилие обеих частей сознания, чтобы утихомирить разбушевавшиеся конечности.

- Ха! – он удовлетворённо хлопнул ладонью о ладонь. – Что бы мы без нас делали?

- Про ноги не забудь, умник.

- Сам не забудь.

Кирилл давно не пытался разобраться, где он, а где та часть сознания, что ранее выступала внутренним голосом. Глубоко в душе он боялся, что, если начнёт копать, может оказаться, что это и не часть сознания вовсе, а какой-то ментальный паразит. Он, кажется, читал о чём-то таком. В общем, главное – не пытаться понять, кто сейчас командует телом. Да и мозгом.

Потому что мысли лезли нетипично кровожадные. Сейчас уже Кириллу не хотелось просто сбежать. Он жаждал мести. Найти того гада, что огрел по голове, и самому ему эту голову открутить. Разор-р-рвать! На тысячу крошечных частей!

Он резко вскочил и больно ударился затылком обо что-то. Раздался скрип, и на голову посыпались песок и частички земли. Руки взлетели, ощупывая.

- Дерево! Это подвал!

- Сам знаю. Ищи, давай. Нужно добраться до этих гадов.

- Какие гады? Бежать нужно, бежать!

- А ну!!!!

В сознании возникло альтер-эго в виде вставшего на дыбы огромного волка, распахнувшего пасть над головой сжавшегося от страха крошечного мальчика Кирилла. На мгновение ужас сковал конечности, но на смену ему вскорости пришла злоба.

- Ищи, дурень, ищи. Фас!

Пальцы скребли по однообразным доскам, пока не уткнулись в торчащую ткань. Что-то вроде одеяла огораживало четверть квадратного метра. Кирилл начал толкать этот люк. Медленно, с огромным трудом и страшным скрипом, выход поддался. Тут же в глаза ударил ослепительный свет.

Когда глаза отжмурились, стало понятно, что на самом деле это и не свет вовсе. В обычном состоянии Кирилл бы и не отличил чуть более светлый квадрат от остальной темноты. Но сейчас он слишком долго сидел без малейшего источника освещения.

Над потолком был слой земли метра в два, не меньше. Наконец, руки ухватили жухлую траву, дышать стало легче. Он и не замечал, насколько спёртый воздух был в подвале. Сейчас же каждый вдох доставлял наслаждение. Вокруг чёрными тенями стояли деревья, а вдалеке, словно звезда, блестел крошечный прямоугольник освещённого окна.

И звуки. Сколько было вокруг звуков! Листья тёрлись один о другой, колеблясь на слабеньком ветру. Этот шорох был повсюду. Сквозь него где-то что-то скрипело, где-то посвистывало. Миллионы различных звуков. Кирилл стоял неподвижно, наслаждаясь светом, воздухом, звуками. Наслаждаясь свободой.

- Ну что замер? Пошли мстить. Самое святое, что есть на свете – это месть. Давай, Монте-Кристо, не тормози.

Ноги сами несли к дому. Его машины рядом не было. Кирилл внимательно осмотрелся. Вообще ни одной машины. Из признаков человека лишь тусклый, теперь это понятно, свет в окне.

- Свечка, наверное.

- Да плевать. Давай, найди дрын потяжелее. Сейчас мы этому гаду башку раскроим. Не стой! – Заорал в голове внутренний голос.

Ноги сами добежали до поленницы, руки выхватили увесистую деревяшку. Кирилл тяжело дышал, чуть не бил копытом, больше всего желая забить гадов до смерти своим оружием. Он рванул в сторону двери, но с огромным трудом смог остановиться. Преодолевая невероятную тяжесть, он двинул себя по макушке. Тело обмякло, опустилось на влажную траву.

- Ты что творишь?! – заистерило альтер-эго. – Сейчас выйдет кто-то, и тогда нам не жить! А ну встал! Пошёл в дом! Ну! Ну!

Кирилл в ответ вновь шарахнул себя по голове. Некоторое время в сознании царило молчание, наконец второе я с умоляющими интонациями проговорило:

- Не надо больше, пожалуйста. Не забывай, я – это ты.

- Ну уж нет! – максимально жёстко возразил Кирилл. – Уж лучше умереть, чем стать таким.

- Ах так!!!

Вновь в голове возник образ огрызающегося волка. Но на этот раз у мальчика в руке оказалось то самое полено. Кирилл размахнулся и двинул волку в нос. Лицо пронзила боль, он заорал, уже не думая, услышит ли кто.

Вновь в голове плескались две жидкости, светлая и тёмная. Но на этот раз там был и мальчик Кирилл с поленом. Он, пользуясь им как веслом, резким движением выплеснул тёмную жидкость наружу. Это движение отняло остатки сил. Кирилл упал на землю и провалился в темноту.

Пришёл в себя в постели. В своей постели. Огляделся. Дома. Да уж. Приснится же такое. Волки, пустота, внутренний голос. А ещё ему снилось, что Оксана умерла и жизнь покатилась под откос. Кошмар какой. Не стоило вчера на ночь глядя пить под музыку «Короля и шута». Хорошо, что сегодня суббота, выходной. Не нужно весь день торчать за ноутбуком, изображая на камеру работу.

Он смотрел на себя в зеркало, размышляя, сбривать ли неожиданно длинную щетину, или в субботу пойдёт и так, когда в дверь позвонили. Кирилл нацепил обязательную при эпидемии маску и вышел в прихожую.

- А чего звонишь? – спросил он Оксану. – Ключ забыла?

- Я на минуточку, - затараторила девушка. – Мы в двенадцать собираемся. Если что, заберёшь меня вечером?

- Откуда?

-Ну как?! Я же говорила, у нас сегодня встреча выпускников.

Она что-то ещё объясняла, а Кирилл пытался вспомнить. Что-то было связано с этой встречей. Что-то неприятное. Из того сна. Очень-очень неприятное. Не надо ей туда идти, беда будет.

- Оксана, позвони им и скажи, что тебя муж не пускает.

Девушка на секунду замерла, затем что-то в ней изменилось. Вроде и поза та же, и всё остальное, но что-то кокетливое появилось то ли во взгляде, то ли ещё где.

- Коновалов, это ты таким образом мне предложение делаешь?

Решение пришло мгновенно. Да и были ли другие варианты?

- Ну не здесь же, Ксюша. Давай по-человечески. Поедем в ресторан, я встану на одно колено…

Инвалидное кресло

Выходные придуманы для того, чтобы человек мог расслабиться, отдохнуть. Особенно суббота. Ведь обычно как? Пашешь-пашешь всю неделю как бульдозер на покосе, и, когда уже не осталось никаких сил, бац! Настаёт суббота. А с ней неизбежный катарсис. Чилаут! Расслабуха! А тут, какой может быть катарсис, если только суббота и осталась, чтобы испытать, наконец, плод целого года трудов. И не отложишь. Вот он, плод. Надоел хуже горькой полыни.

Егор Витцин не удержался и пнул ни в чём не повинное инвалидное кресло-каталку. Хотя, не такое уж и неповинное. Год назад он получил грант на создание специального стимулирующего сиденья для инвалидов. Рассчитывал, что оно за счёт возбуждения оставшихся нервных окончаний и принудительной стимуляции мышц, будет способствовать восстановлению работоспособности конечностей. Нет, новые ноги эта штука, понятно, не отрастит. Да и с переломами позвоночника тоже не справится. А вот, к примеру, переломы конечностей кресло должно сращивать в разы быстрее, а главное – во время неподвижности мышцы не только не атрофируются, а даже наоборот – набираются сил.

Но всё это, понятно, в теории. А на практике проверять придётся как раз сегодня, потому что в понедельник уже дедлайн. А значит остаётся всю субботу провести, сидя на попе ровно, потому что если что-то не так, то на переделку остаётся одно воскресенье.

Егор хотел опять пнуть кресло, но вспомнил, скольких бессонных ночей оно ему стоило, и вместо этого нежно погладил изделие по спинке.

- Хороший стульчик, хороший, - проворковал он. – сейчас мы тебя чекнем.

И занял полагающееся пациенту место. Пару минут посидел, стараясь не шевелить нижними конечностями. Никак не получалось. В каждом движении верхней половины тела так или иначе участвовали и ноги. Витцин поёрзал, стараясь найти то единственное положение… Никак.

- Вот крипота! – выругался он. – Как же они, бедняги, без ног обходятся?

Егор сходил на кухню, заварил чаю, и присел на экспериментальное кресло, словно на какой-то простецкий стульчик.

- Может, на Фоменко съездить? Дам кому-нибудь протестить, а потом опрошу.

На набережной имени Петра Фоменко часто можно было встретить неходячих. Там находилось отделение Союза Инвалидов России, так что не было ничего удивительного, что члены этого союза любили потусоваться на удобных для катания гранитных плитах.

- Не. Самому придётся. А то мало ли, чего мне случайный пассажир наплетёт. И повторять эксперимент будет уже некогда. Так что всё сам. Всё сам. А на Фоменко смотаться - идея неплохая. Хоть гляну, как другие управляются. Да и опять же, набережная. Не в ящик же целый день пялиться.

Он ловко отстегнул аккумулятор, привычно сложил кресло и через пару минут уже запихивал его в багажник старенькой Нексии, чтобы через четверть часа проделать обратные манипуляции. Затем проверил контакты, взгромоздился на сиденье, и, неуверенно дёргая джойстик, покатил в сторону моря, туда, где у гранитного парапета собрались в кружок шестеро пилотов подобных «болидов». Но, не доехав полсотни метров, неуверенно остановился.

- Сейчас же обязательно пристанут, - пробормотал Витцин. - Будут задавать какие-нибудь вопросы, а мне нужно будет что-то отвечать. И что я им скажу? У инвалидов сто пудов есть какие-то свои специфические темы, какие-то чек-листы вроде названий лекарств или процедур. - Он вдруг покраснел. - Раскроют они меня. Расколют до самой этой самой, ну на которой сижу. Вот треш будет.

Он всё сидел, не делая попыток подъехать ближе. Всё бормотал себе под нос. Егору казалось, как он сам говорил, «кринжово» признаться людям с ограниченными возможностями в том, что сам он не такой. Он обычный, и приехал на Фоменко только для эксперимента. Идея сидеть дома и пялиться весь день в дебилятор уже не казалась такой тупой. Молодой человек дёрнул джойстик, разворачивая кресло в сторону машины. Не вставать же на ноги на виду у этих…

- Привет! Ты новенький?

Голос был мелодичный и весёлый. Егор поднял голову. Перед ним на почти таком же кресле сидела красивая девушка. Точнее, не просто красивая. Она была ничуть не хуже моделей с экрана монитора, только вот, живая, весёлая. Улыбалась. Девушка ловко вывернула у него из-за спинки и, сделав почти полицейский разворот, остановилась прямо перед Витциным.

- Эй, слоупок! Скажи уже что-нибудь.

- Что-нибудь, - механически ответил слоупок. Ничего лучше ему в голову не пришло.

- Ну хоть говорящий, - вновь улыбнулась девушка. - А что ты ещё умеешь? Представиться можешь? Ну? Меня зовут Кристина. А тебя?

Егор не понял, какой триггер сработал в нём на этот вопрос. Но следующие два часа он шутил и смеялся, как никогда ранее. Девушка оказалась его идеалом. Как выяснилось в процессе разговора, они оба варшипили, только ноут Витцина после очередного обновления жутко лагал, пока вовсе не отказался показывать картинку.

- А что за кресло у тебя? – Спросила новая знакомая.

Называть Кристину новой знакомой молодому человеку было странно. Казалось, что они знают друг друга целую вечность. С одной стороны, это было великолепно. Егор чувствовал себя легко и раскованно, чего раньше за собой не наблюдал. Нет, ботаном, как таковым, он не был. Но в присутствии женщин как-то терялся. Да и, если честно, раскрываться пред кем-то у них на кафедре было бессмысленно. Красивая женщина у прикладников была всего одна. Завкафедрой. Дама невообразимых сорока двух лет, которая смотрела на аспирантов, как на детей малых.

А тут такое… Вернее, такая. Красавица, умница, весёлая. Настроение портил лишь тот факт, что на набережную Петра Фоменко она приехала не просто так. И в коляске сидит уж явно не ради эксперимента. И что она ему скажет, когда узнает, что всё это время Егор обманывал её, прикидываясь инвалидом?

Витцин как мог, гнал от себя эту мысль. Сначала, вроде, успешно, но чем дальше, тем настойчивее она долбилась в мозг. Наконец, он не выдержал. Даже дёрнулся, порываясь встать и признаться, но… Но вместо этого комкано попрощался и, пряча пунцовое лицо, укатил в сторону припаркованной машины. Спешно затолкал кресло в багажник, озираясь, не видит ли его Кристина. А потом сел за руль и смотрел в никуда, даже не пытаясь стереть льющиеся слёзы. Он забыл про эксперимент, наплевал на дедлайн. В голове билась одна мысль: «Лучше бы я к ней сразу на ногах подошёл. А так, потерял любовь всей жизни». О том, что Кристина ограничена в движениях, молодой человек не думал. Он готов был носить любимую на руках всю их совместную жизнь. Но сам разрушил свою мечту. И от осознания этого факта хотелось биться головой о руль.

Крис Пигаль приезжала на Фоменко каждую субботу. Так надо. Покрутиться среди инвалидов, подсмотреть приёмы управления креслом, послушать разговоры, да и вообще, следовало быть в теме. Она сама уже полгода ездит на каталке. Правда, с десяти до пяти и в основном по павильону. Дурацкая роль, да и сериал, если честно, так себе. Но куда деваться? Во-первых, кушать-то хочется. А во-вторых… Нет плохих ролей, есть бездарные актёры. Стоит нормально засветиться даже в этом, будет шанс, что её заметят и пригласят во что-нибудь приличное.

Если бы не роль, чёрта лысого бы она стала вертеться среди этих неполноценных. Там же больше половины – придурки. Каждый считает, что из-за его инвалидности остальные ему по жизни должны. Каждый кичится своей бедой. И поговорить-то не с кем. Если только сегодня…

Крис Пигаль, а на самом деле Кристина Лужина, непроизвольно улыбнулась. Хороший мальчик. Не оскотинился, да и в разговоре интересный. Как он умудряется на коляске учиться в аспирантуре, да ещё и разрабатывать какую-то штуку для таких же как он колясочников. Она толком не поняла, о чём Егор ей рассказывал, но как у него при этом горели глаза! Тогда молодой человек казался ей гением. Почти святым. Очень хотелось идти с ним по жизни вместе, от одного изобретения к другому. Поддерживать его на пути к… кто знает, может и к Нобелевской премии.

И в душе при общении с ним что-то… расцветало что ли? Как в детстве, когда она до слёз влюбилась в мальчишку на два класса старше, таскалась за ним хвостиком, прячась за углами, чтобы не заметил. И вот сейчас, после всего, через что ей пришлось пройти, внутри вновь родилось то же чувство. И это было прекрасно. Если бы не одно «но».

Егорка, как и она, приехал на коляске. И разговаривал с ней, как с равной, уверенный, что и она неходячая. А она… Дура! Вот что стоило сразу, при начале разговора, встать, открыться? Уж заболтала бы как-нибудь, не в первый раз. Да и в школе-студии зря что ли учили? А потом, когда поняла, когда почувствовала внутри этот ласковый пожар, стало поздно.

Кристина вздохнула с облегчением, когда мальчик внезапно попрощался, даже не спросив номер. Но уже через секунду поняла, что ей категорически не хватает Егора. Хотела вскочить, догнать… Вовремя себя одёрнула. Он же её проклянёт, когда узнает, что она только прикидывалась неходячей.

Так что лишь смотрела вслед, пока он не скрылся за углом. А потом, возвращаясь домой, мельком вновь увидела его. Егор сидел за рулём старенькой Нексии и плакал. И от этого зрелища на душе у Кристины стало неловко и невыносимо тоскливо.

- Нажрусь, - заявила девушка сквозь слёзы. – В дрова нажрусь. В зюзю!