Рассказы белого дракона

Серый Шарик или бабушка Зина против Красной Шапочки.

Серый вот уже месяц выслеживал банду опасных браконьеров, во главе с главарем, известным как «Красная Шапочка». Жители окрестных деревень шепотом произносили это прозвище, а лесные твари в ужасе разбегались при одном лишь упоминании.

В свете полной луны Серый, хранитель Вечнозелёного леса, рассматривал очередное место преступления. Его исполинская фигура — более двух метров чистых мышц, покрытых серебристой шерстью — казалась высеченной из камня. Жёлтые глаза хищно сверкали в ночи, а когтистые лапы сжимались в бессильной ярости.

Перед ним лежало маленькое тельце. Крошечный чихуахуа, по-видимому, попытался защитить беззащитных животных от незваных гостей и поплатился за это жизнью.

— Даже магия древних не помогает мне выследить этих мерзавцев, — прорычал Серый, вдыхая воздух. — Они буквально растворяются в темноте.

Он провёл когтистой лапой по земле, где ещё недавно стояли люди. Следы обрывались, словно банда испарилась. Серый знал, что без помощи он не справится. Ему нужно было проникнуть в мир людей, узнать больше.

— Шарик! Шарик! Где же ты, малыш? — донёсся хриплый, взволнованный голос со стороны деревни.

Уши Серого дёрнулись. Это был шанс.

— Покойся с миром, храбрый друг, — произнёс он, отдавая дань уважения павшему защитнику, и, глубоко вздохнув, опустился на четыре лапы.

Для существа, привыкшего ходить прямо, быть квадробером казалось унизительно. Но хранитель леса готов был терпеть любые тяготы. Великий и могучий Серый, крался сквозь кусты к деревеньке, откуда доносился голос.

* * *

— Шарик! Вот ты где, проказник! — воскликнула старушка, когда огромная серая тень возникла у её порога.

Серый едва сдержал смешок. Как можно принять двухметрового волка-оборотня за чихуахуа? Но бабушка Зина, как он скоро узнал, была почти слепа. Она различала лишь смутные очертания и полагалась больше на слух и обоняние.

— Ты, наверное, проголодался, малыш? — проворковала старушка, ковыляя к кухне.

Серый осторожно прошёл в дом, стараясь не задеть ничего своим массивным телом. Он издал тихий звук, похожий больше на рычание, чем на лай, и от которого чуть не вылетели задрожавшие стекла.

— Ох, бедняжка, совсем охрип, — озабоченно произнесла бабушка Зина, ставя перед ним миску с ароматным мясным рагу.

Хранитель с удивлением обнаружил, что еда восхитительна. Может, мир людей не так уж плох?

* * *

Дни складывались в недели. Серый, которому приходилось изображать Шарика, жил двойной жизнью. Ночью он патрулировал лес, а днём «служил» бабушке Зине, собирая информацию.

Однажды утром бабушка взяла его на прогулку, где встретилась с другими старушками на лавочке у забора.

— Зина, почему у твоего Шарика такие большие уши? — спросила одна из них, щурясь.

— Порода такая заморская чихуахуа, Марья Петровна, — пояснила бабушка.

— А глаза то какие большущие! — продолжала любопытная соседка.

Серый лежал рядом, навострив уши. Эти старушки должны были знать всё обо всех.

— А зубы-то какие огромные! — ахнула третья бабушка.

— Чтобы лучше жевать мою отбивную, — гордо ответила Зина. — Я его хорошо кормлю!

Разговор перетекал от одной темы к другой, пока не коснулся того, что интересовало Серого больше всего.

— Слыхали? Красная Шапочка опять наведалась в северную часть леса. Говорят, целый отряд, и все в красных капюшонах, — прошептала одна из старушек.

— Тс-с-с! — зашипела другая. — Нельзя о них говорить!

— Да кто услышит то? Один пёс, да и тот больной какой-то, — махнула рукой первая.

Серый едва сдержал рычание. Но информация уже была бесценной.

— Они обосновались в старом заброшенном замке лесоруба, — продолжила старушка. — Том самом, что на границе леса и болот. Говорят, там есть подземный ход прямо до самого сердца леса…

— Дед Ибрагим клялся, что видел, как они тащили золотые самородки размером с кулак, — добавила Марья Петровна. — А ещё шкуры редких зверей…

Серый мысленно составлял карту. Он точно знал, о каком замке идёт речь. Обветшалое строение, некогда принадлежавшее человеку, который пытался вырубить северный край леса, пока… ну, пока Серый не объяснил ему, почему это плохая идея.

***

Ночью, когда бабушка Зина крепко спала, Серый выскользнул из дома. Его фигура выпрямилась, когти удлинились, а глаза засветились яростным огнём. Хранитель был в гневе.

Полнолуние освещало его путь к заброшенному замку. Замок чернел на фоне ночного неба. Из его окон лился слабый свет, слышались голоса и смех. Банда праздновала очередную удачную вылазку.

— Красная Шапочка! — громогласно прорычал Серый, встав перед воротами. — Выходи!

Голоса стихли. Затем послышался звук множества шагов, и на стене появилась фигура в алом капюшоне.

— Кто смеет прерывать наше веселье? — насмешливо спросила фигура женским голосом.

— Я, Серый, Хранитель Вечнозелёного леса, — ответил волк. — Пришёл положить конец вашим злодеяниям.

— О, великий и ужасный Серый! — рассмеялась Красная Шапочка. — Мы слышали о тебе. Легенда леса, защитник зверей… и всё такое. Знаешь, сколько за твою шкуру дадут на чёрном рынке?

Серый оскалился:

— Знаешь, сколько от вас останется, если я доберусь до вас?

— Смелые слова для одинокого волка, — фигура щёлкнула пальцами, и на стенах появились лучники. — У меня два десятка людей с серебряными стрелами. Что у тебя?

Серый усмехнулся:

— Лес.

По его сигналу земля содрогнулась. Корни деревьев прорвались сквозь старый фундамент замка, оплетая стены. Светящиеся духи взлетели вверх, ослепляя лучников.

Битвы так и не произошло. Пьяная банда не ожидала такого натиска сил природы. Один за другим браконьеры падали и запутывались в живых лианах, призванных Серым.

— Ты не представляешь, с какими силами связался, пёс, — прошипела Красная Шапочка, снимая капюшон и обнажая прекрасное лицо с глазами, светящимися зелёным огнём.

— Ведьма, — прорычал Серый. — Я должен был догадаться.

— Не просто ведьма, — улыбнулась она. — Я та, кого изгнали из этих лесов сто лет назад. И я вернулась за тем, что принадлежит мне.

Она взмахнула рукой, и воздух вокруг Серого сгустился, затрудняя движения.

— Думаешь, ты первый Хранитель, с которым я сражаюсь? — рассмеялась ведьма. — Я убила десятки таких, как ты!

Серый чувствовал, как магия давит на него, но в его венах текла древняя кровь защитников леса. Он прикрыл глаза, соединяясь с энергией земли под лапами.

— Может быть, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Но ты никогда не сражалась с тем, кто одновременно Хранитель и… домашний питомец.

Красная Шапочка нахмурилась:

— Что?

— Шарик! — вдруг раздался знакомый голос бабушки Зины, совсем рядом. — Я везде тебя ищу, негодник! Что ты делаешь с моим малышом?

И в этот миг ведьма ощутила, как клюка прилетает ей точно по голове. Это секундное замешательство Красной Шапочки стоило ей всего. Серый прорвал магическую хватку и одним прыжком оказался рядом с ней. Его когти сомкнулись на её горле.

— За Шарика, — прорычал он.

* * *

К рассвету от банды не осталось ничего. Красная шапочка была повешена на дороге, ведущей в лес — мрачное предупреждение всем, кто осмелится осквернить священные земли.

Бабушка Зина так и не поняла, что произошло той ночью. Она помнила только, что потеряла своего Шарика, а потом чудесным образом нашла его у странного старого здания.

— Шарик, почему у тебя такие грустные глаза? — спрашивала она, гладя огромного волка по голове.

Серый только тихонько скулил в ответ. Он знал, что теперь у него две обязанности: охранять лес… и охранять эту добрую старушку, которая, сама того не зная, помогла ему победить древнее зло. А мясное рагу бабушки Зины, надо признать, того стоило.

Тело к лету или Дуся агрегат.

В одном прекрасном королевстве, жила принцесса Дуся. Королевская дочь славилась не только добрым сердцем и острым умом, но и весьма внушительными формами.

— У меня просто кость широкая, — гордо объясняла Дуся придворным, когда те осмеливались намекнуть на её полноту.

Вот только с каждым королевским банкетом платья принцессы приходилось перешивать, а к весне даже самый искусный придворный портной развёл руками:

— Ваше Высочество, боюсь, нам понадобится ещё пятнадцать локтей парчи и дюжина швей.

Последней каплей стал бал в честь прибытия делегации из соседнего королевства. Когда Дуся вошла в зал, затянутая в платье цвета лососины, хихиканье и шепотки заполнили помещение. А юный принц Эльфийских земель, на которого возлагали надежды как на потенциального жениха, громко прошептал своему свитскому:

— Она, должно быть, съела свою предыдущую невесту.

Дуся услышала. Румянец залил её лицо, но не стыдом, а решимостью. Она объявила отцу-королю:

— К летнему солнцестоянию я стану стройной как тростинка! Вот увидишь!

* * *

Первый фитнес-салон «Эльфийская грация» встретил принцессу холодными взглядами.

— Простите, Ваше Высочество, — пропела администратор с ушами, заострёнными как наконечники стрел, — но наши тренажёры рассчитаны на существ… более воздушной конституции.

Во втором заведении, «Гномья сила», принцессу допустили до беговой дорожки, но когда она только начала разгоняться…

ХРЯСЬ!

Механизм издал душераздирающий скрежет и сложился пополам.

— Уф, — выдохнул мастер-гном, осматривая обломки, — не видал такого со времён драконьих войн!

В третьем месте, модном «Спа-салоне фей», её и вовсе не пустили на порог, сославшись на то, что их мебель сделана из лепестков лотоса и росы.

После шестого отказа Дуся в слезах стояла перед очередным фитнес-центром, спрятавшись за колонной и слушая, как администратор шепчет своему помощнику:

— Представляешь, эта туша ещё и принцессой себя называет!

— Проблемы, красавица? — прогудел рядом низкий голос.

Дуся подняла заплаканные глаза. Перед ней стоял огромный зеленокожий орк с татуировками, покрывающими мускулистое тело. В руках он держал объемную спортивную сумку.

— Они не хотят меня брать, — всхлипнула Дуся. — Говорят, я слишком толстая.

Орк фыркнул, обнажив внушительные клыки.

— Эти доходяги в розовых лосинах? Да что они понимают в настоящих тренировках! — он достал из кармана мятую визитку. — Вот, загляни к моим друзьям. «Рога и Копыта». Реальное место для реальных бойцов.

* * *

Принцесса долго блуждала по лабиринту узких улочек, пока не оказалась перед древним заброшенным замком, чьи башни обвалились от времени. Спускаясь по отполированным ногами ступеням в подвал, она услышала лязг металла и боевые кличи. Над дверью красовалась облупившаяся вывеска «Рога и Копыта»

За тяжёлой дверью оказался просторный зал с мощными каменными стенами, колоннами и арочными сводами. Вместо зеркал — щиты, вместо модных тренажёров — ржавые штанги, гири, цепи и непонятные конструкции из дерева и металла. Посетители самые разношерстные — люди, орки, тролли, гоблины, эльфы — поднимали тяжести, выкрикивая что-то воинственное. Были здесь и известные на лицо личности, рыцари, и даже внушительного размера дворецкий, как оказалось, предпочитал именно это заведение. Да и сам он удивился, увидев принцессу.

За стойкой администрации восседали два огромных минотавра. Один перебирал свитки с расписанием, другой протирал древний кубок.

— Эм… здравствуйте? — робко поздоровалась Дуся. — Мне дали вашу визитку…

Минотавры, похожие как две капли воды, подняли головы одновременно. Первый прогудел:

— Я Горн, — затем указал на брата, — это Молот. Чем можем помочь?

Дуся набрала воздуха и выпалила:

— Хочу похудеть к лету!

— К какому? — спросил Молот и расхохотался так, что в зале все притихли, и теперь смотрели в их сторону.

— Но… — растерялась принцесса, уже понимая, что и здесь будет тоже самое.

Горн отвесил соседу такой подзатыльник, что пол содрогнулся, а с потолка посыпалась пыль. Он вышел из-за стойки, обошёл принцессу по кругу и вдруг положил мощную руку ей на плечо:

— Эндоморф. Классический случай.

— Эндо… что? — переспросила Дуся.

— Эндоморф. Это означает, что у тебя широкие кости, — пояснил минотавр. — И быстро ты не похудеешь, это факт. Но если будешь упорно работать — изменишься. Может и к лету.

Впервые за всё время кто-то подтвердил её слова о широкой кости, а не пошутил! Дуся почувствовала прилив надежды и собственной уникальности.

* * *

Тренировки в «Рогах и Копытах» оказались настоящим испытанием. Никаких розовых гантелек и ароматических масел — только железо, пот и крики поддержки.

— Давай, принцесса! — рычал Горн, когда Дуся пыталась поднять штангу. — Представь, что это тот хлюпик-принц, который над тобой смеялся!

А для кардио братья-минотавры придумали особое развлечение — старую колесницу, которую Дуся тянула по двору за собой, пока минотавры, сидя сзади, барабанили по бортам и скандировали:

— Ты агрегат, Дуся! Ты Дуся-агрегат! Давай-давай, Дуся, выжимай!

И странное дело — никто из других посетителей не смеялся. Наоборот, они уважительно кивали и добавляли свои подбадривающие возгласы.

Дворецкий научил её правильно держать осанку. Орк Громила показал дыхательные техники для выносливости. А старый тролль Камнезуб, который оказался известным повором, составил для неё план питания, где не было ни изнуряющего голодания, ни строгих запретов — только баланс, мера и регулярное питание.

К началу лета принцесса, конечно, не превратилась в тростинку. Но её тело стало крепче, осанка — увереннее, а дыхание — свободнее. Она и сама теперь понимала, что чудес не бывает, и для результата нужна упорная работа, а потому даже незначительные изменения в состоянии или прогресс в упражнениях доставляли ей большое удовольствие.

— Не похудела так, как обещала, ну и ладно — улыбнулась она, глядя на своё отражение в начищенном щите.

— Но ты стала сильнее и стройнее, — возразил Горн.

— И теперь ты действительно выглядишь как принцесса, — добавил Молот. — Не та, что с картинок в книжках, а настоящая — с силой и достоинством.

На летнем балу Дуся появилась в платье, которое не пыталось скрыть её формы, а подчёркивало силуэт. Когда насмешливый эльфийский принц вновь попытался отпустить колкость, она просто подняла его одной рукой за воротник, потрясла в воздухе и вежливо сказала:

— Вы что-то хотели сказать, Ваше Высочество?

Глаза принца округлились от удивления…, а потом от страха… С тех пор на балах его больше не видели.

* * *

Во время тренировок Дуся не только постепенно изменила своё тело, но и обрела новых друзей, которые ценили силу духа, а не внешность. Она поняла, что настоящая красота рождается из принятия себя и упорной работы.

Самый сложный подвиг, или как Геракл своего льва лечил...

Во времена своего первого подвига Гераклу настолько понравился Немейский лев, что он приручил зверя, назвал его Златиком и забрал домой. С тех пор могучий золотистый лев с великолепной шкурой стал настоящим любимцем Геракла. И герой проводил с ним все свободное время. Но однажды утром случилось неладное.

— Златик, смотри, что у меня есть! — пропел Геракл, неся к любимцу поднос с мясом. — Свежая говядина, твоя любимая!

Лев лишь меланхолично моргнул и отвернулся, вздохнув так тяжело, что несколько свитков на столе Геракла разлетелись по комнате.

— Странно, — почесал затылок герой. — Может, рыбки хочешь?

Лев не отреагировал и на рыбу, и на баранину, и даже на любимые львиные лакомства — печень и сердце, припасенные на праздничный ужин…

— О, великий Зевс! — воскликнул Геракл, хватаясь за голову. — Мой лев болен!

Три дня и три ночи Геракл не находил себе места. Златик лежал, уткнувшись носом в угол комнаты, и отказывался от любой пищи. Его некогда блестящая грива потускнела, а глаза, обычно сверкающие янтарным огнём, стали тусклыми.

На четвертый день отчаявшийся герой отправился на рыночную площадь, где наткнулся на торговца Салмонея, который имел репутацию человека, способного продать песок даже берберам.

— А-а-а, Геракл! — воскликнул купец, заметив угрюмого героя. — Какие ветры занесли столь великого мужа на мой скромный прилавок? Неужели новая палица нужна? Или, может, заморские сандалии с амортизацией для бега?

— Мой лев болен, Салмоней, — вздохнул Геракл. — Не ест ничего уже три дня.

— О! — оживился торговец, и в его глазах заплясали золотые драхмы. — У меня как раз есть решение твоей проблемы!

Порывшись в складках своего хитона, купец извлёк странную маленькую пилюлю, переливающуюся всеми цветами радуги.

— Это особое снадобье, привезённое из самой Индии! — торжественно объявил он. — «Королевская пилюля»! Одна такая, и твой котик будет резвиться, как новорожденный львёнок!

— Сколько? — прямо спросил Геракл.

— Для тебя, о великий герой, всего лишь пятьдесят драхм!

— Пятьдесят?! — Геракл так стукнул по прилавку, что несколько амфор подпрыгнули. — Да на эти деньги я могу купить целого быка!

— А на что тебе бык, если твой лев его не съест? — резонно заметил Салмоней.

После непродолжительного торга и угрозы метнуть купца до Крита, Геракл приобрёл пилюлю за тринадцать драхм и устремился домой.

Но оказалось, что купить лекарство — это только полбеды. Льву, как назло, никак не хотелось принимать чудо-пилюлю.

— Ну же, Златик, — упрашивал Геракл, держа в руках кусок мяса с запрятанной внутри пилюлей. — Съешь, это поможет тебе!

Лев лишь фыркнул и отвернулся с таким выражением морды, словно ему предлагали не мясо, а ветхую сандалию.

Геракл попробовал все: подкинуть пилюлю в пасть, пока лев зевал и даже собирался насильно разжать льву пасть. Но каждая попытка заканчивалась неудачей — как только Геракл приближался с лекарством, лев либо изворачивался с неожиданной для его размеров ловкостью, либо рычал так угрожающе, что даже бесстрашный сын Зевса отступал.

— Клянусь бородой отца! — в отчаянии воскликнул Геракл. — Легче было гидру победить, чем заставить этого упрямца принять лекарство!

На счастье героя, в тот день его навестила Зена королева воинов, не раз сражавшаяся бок о бок с Гераклом и знавшая множество хитростей.

— Что, лев не принимает лекарство? — усмехнулась она, выслушав жалобы Геракла. — Типичная звериная натура. Моя лошадь Арго тоже всегда устраивала такое, когда болела.

— И что же ты делала? — с надеждой спросил Геракл.

— Мы ее держали вдвоём с Габриэль, и я засовывала лекарство ей прямо в пасть!

Геракл не узнал ничего нового, но просиял, ведь теперь их стало двое, и они немедленно приступили к осуществлению плана. Но, как оказалось, даже силы Геракла и ловкости Зены было недостаточно, чтобы совладать с Немейским львом. При первой же попытке схватить его, зверь так яростно запротестовал, что перевернул половину мебели в доме и едва не откусил Зене руку.

— Клянусь Тартаром! Это какое-то чудовище, а не кот! — выдохнула Зена, отскакивая и пряча свой чакрам.

— Он обычно ласковый, — пробормотал Геракл, разглядывая огромную дыру в своём любимом плаще. — Наверное, очень плохо себя чувствует.

Положение казалось безвыходным, пока на пороге не появился неожиданный гость — мудрейший из кентавров, Хирон, наставник героев и известный врачеватель животных.

— Я скакал мимо и услышал шум, — объяснил кентавр, заглядывая в разгромленный дом. — Чем вы тут занимаетесь?

Геракл и Зена наперебой рассказали, что занимаются совсем не тем, о чем подумал кентавр. Хирон задумчиво погладил бороду, потом, присев на передние ноги, внимательно осмотрел льва, который при виде кентавра неожиданно присмирел.

— Хм-м, — протянул Хирон. — Классический случай. У него запор, друзья мои. Отсюда и потеря аппетита, и раздражительность.

— И что же делать? — спросил Геракл.

Хирон достал из своей сумки длинную восковую свечу с травяным наконечником.

— Это специальная свеча. Травы на конце расслабляют и облегчают… хм… процесс. Её нужно вставить в… скажем так, задний… выход.

Повисло молчание. Геракл и Зена переглянулись.

— Я предлагаю подождать, вдруг само пройдёт, — предложила Зена.

— Вы двое победили гидру, минотавра и циклопа, а боитесь поставить свечку больному льву? — вздохнул Хирон.

Устыдившись, герои взялись за дело. После долгих приготовлений, тактических обсуждений и нескольких неудачных попыток, Геракл крепко обхватил Златика за передние лапы, Зена надёжно удерживала заднюю часть, а Хирон, призвав на помощь всю свою мудрость и опыт, быстро произвёл нужную манипуляцию.

Рёв льва, последовавший за этим, был слышен, говорят, даже на Олимпе, где Зевс, игравший в кости с Аполлоном, чуть не подавился амброзией.

Но результат стоил всех мучений. К вечеру Златик заметно повеселел, а к ночи с аппетитом умял двух жареных баранов и попросил добавки.

С тех пор славный Немейский лев никогда больше не отказывался от еды. Стоило Гераклу просто показать маленькую свечку, бережно хранимую «на всякий случай», как Златик тут же подбегал к своей миске и с энтузиазмом поглощал всё, что в ней находилось, а запоры у него проходили сами собой.

А Геракл и Зена ещё долго вспоминали этот случай, сидя вечерами у костра и попивая греческое вино. И в те редкие моменты, когда великий герой впадал в уныние или сомневался в своих силах, Зена всегда могла поднять ему настроение простой фразой: «Ну, по крайней мере, это не так страшно, как ставить свечку Немейскому льву».

Майский снегопад и летние когти.

Майские праздники, весна в самом разгаре. Птички щебечут трелями, травка зеленеет, солнышко ласково согревает землю. Геракл в это утро был особенно занят — чистил свою коллекцию палиц

А Зена все присматривалась к его шикарному Немейскому льву Златику, который не давал ей покоя своей красотой. Огромный зверь с непробиваемой шкурой лениво потягивался во дворе, глядя на мир глазами существа, которое совершенно уверено в своем положении на вершине пищевой цепочки.

— Гера-а-акл, — нараспев произнесла воительница, опираясь на дверной косяк с самой очаровательной улыбкой, на какую только была способна. — Можно твоего львика на часок одолжить?

Геракл оторвался от полировки любимой палицы с шипами.

— Зачем он тебе? — подозрительно спросил он. — Златик еще не отошел от запора. Забыла, как тяжело ему пришлось?

— Именно поэтому, — находчиво ответила Зена. — Ему нужна разминка! Неспешная прогулка восстановит его львиный метаболизм. Я обещаю, мы просто чинно прогуляемся вокруг холма.

Геракл колебался. Но перед умоляющим взглядом Зены не устоял бы даже сам Зевс.

— Ладно, только не утомляй его, — сдался герой. — И не позволяй ему есть сатиров, у него от них изжога.

***

Как только Геракл скрылся из виду, Зена подмигнула льву:

— Ну что, пушистик, покатаемся?

Лев посмотрел на нее с выражением, которое явно говорило: «Ты понимаешь, что я непобедимый зверь, а не ослик из соседнего двора?»

— Один круг! — пообещала Зена, запрыгивая на широкую спину. — Никто не узнает.

Немейский лев вздохнул со страдальческим выражением морды, но покорно поднялся на лапы. В конце концов, эта женщина была одной из тех, кто спас его от ужасного запора — он был ей обязан.

Они выдвинулись через ворота усадьбы и направились через небольшой мостик над рекой к живописным холмам. Весеннее солнце пригревало, и Зена чувствовала себя почти счастливой. Она даже начала напевать боевую песню амазонок, покручивая на пальце любимый шакрам.

Внезапно небо потемнело. Один за другим начали падать огромные снежные хлопья.

— Какого Аида? — пробормотала Зена, глядя на стремительно белеющий пейзаж.

Через пять минут снег валил стеной. Через десять минут его было по колено. Где-то на Олимпе явно что-то перепутали с сезонами.

— Ладно, разворачиваемся, — скомандовала Зена, почесывая льва между ушей. — Вернёмся домой, пока не превратились в снежные статуи.

Но тут возникла проблема. Лев, обольстившись на ранний приход весны в этом году, уже сменил свои зимние когти на летние — гладкие и менее цепкие. На внезапно образовавшейся гололедице его лапы начали разъезжаться.

— Осторожнее! — крикнула Зена, когда лев поскользнулся на обледеневшем склоне.

Могучий зверь попытался сохранить достоинство, но физика была неумолима. Они заскользили вниз по холму, набирая скорость. Лев издал звук, подозрительно напоминающий ругательство на львином языке.

— Прекрати паниковать! — кричала Зена, вцепившись в свой шакрам, и накинув его на морду перепуганному льву.

Немейский лев попытался маневрировать хвостом, но это только отправило их в неконтролируемый спиралевидный спуск. Они пронеслись мимо изумлённого Сатира, который от неожиданности чуть не проглотил свою флейту, издав непонятный жалобный набор звуков.

В какой-то момент лев смирился с судьбой и просто распластался на снегу, превратившись в гигантские живые сани с воительницей на спине. Зена, осознав всю комичность ситуации, начала хохотать, направляя льва между деревьями.

— Влево! Вправо! Пригнись под веткой!

Лев зажмурился, но подчинялся командам, как мог.

Огибая деревья, они вылетели на небольшую речушку, проскакав по поверхности как блинчик. Наконец, с оглушительным грохотом врезались в сугроб прямо перед усадьбой Геракла.

Герой как раз вышел на крыльцо, услышав странные звуки, доносившиеся со стороны холма. Перед ним предстала картина: его непобедимый Немейский лев, весь мокрый и в снегу, с шакрамом и совершенно потерянным выражением на морде, и Зена, хохочущая, с шапкой снега в волосах.

— Что… произошло? — только и смог выдавить из себя Геракл.

— Небольшое… метеорологическое недоразумение, — сквозь смех ответила Зена, скатываясь со льва. — Твой Златик оказался отличным снежным сёрфером!

Лев посмотрел на Геракла глазами, молящими о сочувствии и горячем молоке с мёдом.

— Я же просил чинно прогуляться, — вздохнул Геракл, но не смог сдержать улыбку. — Заходите в дом, пока не замёрзли. Кажется, у меня остался подходящий отвар от простуды Хирона.

Зена обняла льва за шею, снимая свой шакрам:

— Прости, пушистик. В следующий раз погуляем.

Лев фыркнул с выражением «Следующего раза не будет», но всё же ласково боднул её головой, прежде чем гордо прошествовать в дом, оставляя за собой мокрые следы и шлепки тающего снега.

Запретные воды любви.

В глубинах Перламутрового моря русалки и тритоны десятилетиями враждовали друг с другом. Русалки, обитавшие в сверкающих коралловых гротах Восточного рифа, считали тритонов неотесанными варварами, разрушающими хрупкие морские экосистемы своими грубыми играми и охотой. Тритоны же, населявшие темные пещеры Западных глубин, презирали русалок за их высокомерие и были убеждены, что те отравляют воду своими ведьмовскими ритуалами.

Камия была не самой обычной русалкой. Ее редкий хвост кораллово-красного цвета выделял ее высокое положение среди сородичей с традиционными сине-зелеными чешуйками. Перламутровая кожа мягко светилась в полумраке океанских глубин, а длинные светлые волосы развевались в воде, словно тончайшие водоросли. Однако больше всего Камию отличала неутолимая жажда приключений, которая часто приводила ее туда, где русалкам появляться не следовало.

В тот день Камия решила изучить величественные руины в Нейтральных водах — зоне, не принадлежащей ни русалкам, ни тритонам. Проскользнув между колоннами, она оказалась в большом зале. Погружённая в исследование древних руин, Камия потеряла счёт времени. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь обрушившийся потолок величественного зала, рисовали на древних барельефах причудливые узоры, словно оживляя их. Она осторожно провела пальцами по покрытому водорослями камню, на котором были высечены странные двуногие существа — люди.

Тишину нарушил едва различимый скрежет. Камия замерла, напрягая слух. Звук повторился, теперь громче, словно камень трётся о камень. Обернувшись, она увидела, как древняя колонна позади неё покрылась сетью трещин. «Просто осыпается», — подумала русалка, но в следующий миг массивный фрагмент откололся и рухнул вниз, вызвав волну, отбросившую её к противоположной стене.

Словно пробудившись от многовекового сна, руины ожили. Вековая пыль поднялась облаком, затуманивая воду. Колонны вдоль стен задрожали, а затем, одна за другой, начали заваливаться внутрь помещения. Камия метнулась к выходу, но её поясная сумка, расшитая жемчугом зацепилась за острый выступ.

— Нет, только не сейчас! — она отчаянно дёрнула ремень, но тот лишь глубже впился в трещину на камене.

Краем глаза Камия заметила движение сверху. Массивная колонна, украшенная змеями, накренилась прямо над ней. Русалка застыла, парализованная ужасом. В панике она попыталась нырнуть вниз, но ремень впился в тело, удерживая её на месте. Зажмурившись, она приготовилась к неминуемому удару.

Вместо этого послышался натужный возглас:

— Ради всех глубин, плыви!

Камия распахнула глаза. В полуметре от её лица нависала древняя каменная махина, а над ней, напрягаясь всем телом, завис тритон. Его фиолетово-синий хвост работал с немыслимой скоростью, создавая мощный поток, который сдерживал падение колонны. Вены на его руках вздулись от напряжения, а лицо исказилось от усилия.

— Быстрее! — прохрипел он, и в его фиолетовых глазах читалась не только боль, но и решимость. — Тяжёлая!

Камия судорожно схватилась за застрявший ремень. Руки дрожали так сильно, что она никак не могла справиться с застёжкой. С третьей попытки она просто рванула сумку с такой силой, что ремень лопнул.

— Свободна! — выдохнула она и рванулась вперёд.

— В другую сторону, тупая русалка! — ругань тритона была полона раздражения.

Только теперь Камия осознала, что бросилась прямо в заваленный ход. Резко развернувшись, она поплыла в указанном направлении, слыша за спиной оглушительный грохот обвала и поднявшуюся взвесь песка и пыли, которая окутала всё вокруг непроницаемой завесой.

Ее охватил первобытный страх — где-то в это мгле скрывался тритон. С детства ей твердили, что одичавшие тритоны охотятся на русалок только для того, чтобы растерзать. Внезапно сильная рука ухватила её за запястье и потянула куда-то вверх. Камия инстинктивно попыталась вырваться.

— Перестань дёргаться! — прошипел её невидимый проводник. — Если не хочешь быть погребённой под этими камнями, плыви за мной!

В его голосе была такая уверенность, что Камия подчинилась. Они поднимались по какому-то узкому проходу, пока не оказались на открытом пространстве — террасе, с которой открывался вид на весь храмовый комплекс. Только сейчас она смогла рассмотреть своего спасителя.

Перед ней был молодой тритон, не намного старше её самой. Его чешуя переливалась оттенками от нежно-лазурного до фиолетового. Небольшие рожки, похожие на причудливые кораллы, венчали его голову, а на предплечьях виднелись характерные для воинов татуировки. Но больше всего её поразили его глаза — не холодные и жестокие, какими описывали тритонов старейшины, а живые, яркие, с искорками любопытства.

— Ты цела? — спросил он, внимательно осматривая её.

Камия кивнула, не в силах произнести ни слова. Она внезапно осознала, что всё ещё держится за руку тритона, и поспешно отдёрнула ладонь.

— Спасибо, — наконец выдавила она. — Ты спас мне жизнь.

Тритон удивлённо приподнял бровь:

— Не ожидал услышать благодарность от русалки. Обычно вы считаете нас монстрами, недостойными даже взгляда.

— А вы считаете нас высокомерными ведьмами, — парировала Камия. — Но ты всё-таки рискнул жизнью ради одной из них.

На его губах появилась лёгкая улыбка, обнажившая острые, но удивительно аккуратные клыки.

— Я Зирнатт, из клана Аквамариновой впадины, — он сделал традиционный жест приветствия тритонов — скрестил руки на груди и слегка наклонил голову.

— Камия, из Восточного рифа, — она ответила русалочьим приветствием — прикоснулась кончиками пальцев ко лбу и сердцу.

Повисло неловкое молчание. Они оба понимали абсурдность ситуации — представители враждующих народов, обменивающиеся любезностями посреди запретной территории.

— Что ты делаешь в этих руинах? — наконец спросил Зирнатт. — Здесь опасно после недавнего землетрясения, вся конструкция нестабильна.

Камия заметила, что у тритона на поясе висела сумка, похожая на её утраченную, только из грубой кожи морского дракона вместо жемчужной ткани. Из неё выглядывал краешек древней таблички с письменами.

— Полагаю, по той же причине, что и ты, — ответила она, кивнув на его сумку. — Интересуешься древними цивилизациями?

Глаза Зирнатта загорелись.

— Ты тоже? — в его голосе звучало неприкрытое изумление. — Я думал, русалки слишком заняты расчёсыванием волос и окрашиванием хвоста, чтобы интересоваться историей.

Камия фыркнула:

— А я думала, тритоны слишком примитивны, чтобы отличить древний артефакт от обычного камня.

К её удивлению, Зирнатт рассмеялся — звонко и искренне. А потом достал из сумки небольшой фрагмент таблички:

— Тогда, возможно, ты поможешь мне разобраться с этими символами? Я нашёл целую библиотеку в северном крыле, но большинство текстов на языке, которого я не знаю.

Камия затаила дыхание. Библиотека! Легендарные хранилища знаний, о которых она читала в старинных свитках!

— Покажи мне, — с трудом сдерживая волнение, попросила она.

И так, среди развалин древней цивилизации, русалка и тритон провели несколько удивительных часов, забыв о вражде своих народов. Они изучали барельефы, разгадывали значения странных символов и делились теориями о тех, кто населял эти воды до них. Когда солнечные лучи начали тускнеть, а вода — темнеть, они неохотно признали, что пора возвращаться.

— Никто не должен знать о нашей встрече, — серьезно сказал Зирнатт. — Моя семья принадлежит к Совету Глубин, если узнают, что я разговаривал с русалкой…

— Понимаю, — кивнула Камия. — Моя мать — главный советник королевы Перламутрового рифа. Меня запрут в коралловой башне до конца жизни, если узнают.

Они посмотрели друг на друга и вдруг расхохотались от абсурдности ситуации.

— Увидимся здесь через три дня? — предложил Зирнатт. — Я нашел еще одни руины недалеко отсюда. Думаю, тебе будет интересно.

* * *

Их тайные встречи продолжались. Со временем они превратились в нечто большее, чем просто исследование древних руин. Поначалу они действительно сосредотачивались на археологических изысканиях — разбирали полустертые письмена, восстанавливали разбитые мозаики, зарисовывали странные архитектурные элементы. Но постепенно, почти незаметно для них самих, разговоры стали углубляться, выходя далеко за пределы научных интересов. Под сводами разрушенных храмов, в мерцающем свете фосфоресцирующих водорослей, они обменивались историями своих народов.

— Скажи, это правда, что ваши хвосты выделяют особый яд, которым вы отравляете наши источники? — спросил однажды Зирнатт, задумчиво водя пальцем по резному барельефу.

Камия не смогла сдержать смех — искренний, мелодичный, отразившийся от каменных стен многократным эхом.

— Конечно нет! Это же нелепо, — она игриво взмахнула своим кораллово-красным хвостом, рассекая воду. — Можешь проверить сам, если не веришь.

В её глазах плясали озорные искорки, когда она подплыла ближе, позволяя Зирнатту рассмотреть переливчатые чешуйки. Она и не думала, что он действительно воспользуется приглашением, но тритон осторожно коснулся кончиками пальцев её хвоста, проводя по гладкой поверхности с научным интересом и едва заметным трепетом.

— Удивительно, — пробормотал он. — На ощупь совсем как наши, только мягче и… теплее.

Камия почувствовала, как румянец окрашивает её щеки перламутровым сиянием. Чтобы скрыть смущение, она поспешно отстранилась и задала встречный вопрос:

— А тритоны правда питаются детёнышами китов? Нам рассказывали, что вы устраиваете на них охоту каждое полнолуние.

Теперь пришла очередь Зирнатта рассмеяться — глубоким, грудным смехом.

— Нет! Это чистейший вымысел, — он покачал головой, и свет, преломляясь сквозь воду, заиграл на его небольших рожках. — Наши народы заключили договор с китами ещё пятнадцать поколений назад. Они наши друзья и самые надёжные союзники. Каждую весну их старейшины приплывают к нам для обмена знаниями и новостями далёких морей.

В его глазах светилась неподдельная гордость, когда он рассказывал о дружбе с этими величественными созданиями, и Камия поймала себя на мысли, что никогда прежде не замечала, насколько выразительными могут быть фиолетовые глаза тритона. Казалось, в них отражались все оттенки морских глубин — от лазурных мелководий до иссиня-чёрных бездн.

* * *

Шли недели, и эти встречи стали для них глотком свежей воды в пустыне условностей и запретов. Однажды, исследуя коралловые сады у южной границы руин, Камия замерла, наблюдая, как Зирнатт бережно поднимает обломок древнего коралла и аккуратно прикрепляет его к месту, откуда тот откололся.

— Что? — спросил он, поймав её взгляд.

Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь толщу воды, создавали вокруг него почти мистическое сияние, подчёркивая каждое движение его стройного тела и переливающегося хвоста.

— Просто… — Камия подплыла ближе, — ты совсем не такой, каким должен быть тритон, согласно всему, что я знала раньше. Ты не разрушаешь, а создаёшь. Не оскверняешь природу, а восстанавливаешь её. Не пугаешь, а… — она запнулась, слова застряли где-то между сердцем и губами.

— А что? — Зирнатт сократил дистанцию между ними до нескольких взмахов ресниц. В его глазах читалось напряжённое ожидание.

— А заставляешь чувствовать себя в безопасности, — тихо закончила она, удивляясь собственной откровенности. — Словно все штормы мира не могут достать меня, когда ты рядом.

Мгновение растянулось в вечность. Их первый поцелуй случился под аркой из светящихся водорослей, древние семена которых пробудились после столетий спячки, словно в ответ на зарождающееся между ними чувство. Казалось, само морское царство замерло на мгновение — рыбы перестали плавать, водоросли прекратили колыхаться, даже вечно беспокойные течения словно затаили дыхание, благословляя союз, который, согласно всем законам их мира, не имел права на существование.

* * *

— Это не может продолжаться вечно, — произнёс Зирнатт несколько месяцев спустя, когда они лежали на песчаном дне под сводом светящихся медуз, которых привлекало тепло их переплетённых хвостов. — Мы прячемся, как преступники, хотя не совершили ничего предосудительного. Мы украдываем моменты счастья, словно воры, тайком вынужденные радоваться тому, что должно быть естественным правом каждого.

Камия повернулась к нему, переплетая свои тонкие пальцы с его крепкими. Мягкие перепонки между их пальцами трепетали от прикосновения.

— Что ты предлагаешь? — в её голосе слышалась тревога, смешанная с надеждой. — Наши народы никогда не примут нас вместе. Слишком глубока пропасть недоверия, слишком свежи раны прошлых конфликтов. Мой отец скорее выбросит меня на сушу, чем позволит быть с тритоном.

— А что если мы покажем им, что они ошибаются? — в голосе Зирнатта звучала уверенность, которой Камия так восхищалась. — Что если мы докажем, что русалки и тритоны могут жить в мире? Не только мы с тобой, но и все наши народы?

В его глазах горел тот же огонь, что и в день их первой встречи — неугасимое стремление к знаниям и истине, которое теперь обрело новую цель.

Так родился их план — дерзкий, опасный, но исполненный надежды. Они начали с малого — Зирнатт познакомил Камию с несколькими своими друзьями, молодыми тритонами, которых он знал с детства и которым мог доверять. Те, хоть и встретили русалку с недоверием и настороженностью, но всё же выслушали её рассказы без предрассудков о самой обычной жизни у Восточного рифа, о песнях, которые русалки поют во время полнолуния, о садах жемчужных устриц, которые они выращивают поколениями.

Камия, в свою очередь, привела двух своих ближайших подруг. Преодолев первоначальный страх и предубеждение, они с удивлением обнаружили, что тритоны могут быть не только интересными собеседниками, но и обладают тонким чувством юмора, а их знания о глубоководных течениях и подводных вулканах превосходят всё, что изучали русалки.

Постепенно их маленькие группы росли. Молодежь обоих народов, уставшая от бессмысленной вражды, начала тайно встречаться у древних руин. Они преображали нейтральную территорию, где можно было свободно общаться, делиться знаниями и историями без страха быть осуждёнными или наказанными. Руины, когда-то бывшие символом забытой цивилизации, стали колыбелью новой надежды.

Конечно, не обошлось без проблем. Старейшины с обеих сторон были возмущены, когда до них дошли слухи об этих встречах. Они видели в них угрозу установленному порядку, подрыв традиций и вековых устоев. Мать Камии, узнав о её причастности к «подрывной деятельности», пришла в неописуемую ярость и попыталась запереть дочь в семейном гроте.

— Они отравят твой разум, дочь! — кричала она, ее хвост вибрировал, производя вихри пузырьков. — Тритоны веками манипулировали нашим народом, используя ложь и обман! Ты думаешь, что нашла друзей, но на самом деле стала марионеткой в их руках!

— Единственный яд здесь — это ненависть, которую мы передаём из поколения в поколение! — Камия не сдавалась, её глаза горели решимостью, которую мать никогда прежде не видела. — Я говорила с ними, мам. Видела их образ жизни. Они не чудовища из наших сказок, они такие же, как мы — со своими мечтами, страхами и надеждами.

Зирнатту тоже пришлось выдержать настоящий семейный суд. Его клан, один из древнейших среди тритонов, славился своими военными традициями. Предки Зирнатта участвовали во всех значимых морских сражениях последних столетий, и отказ от ненависти к русалкам воспринимался как предательство этого наследия.

— Ты позоришь наш род, якшаясь с этими ведьмами! — гремел его дядя, занимавший пост военного советника при дворе морского царя. — Их песни свели с ума твоего прадеда, заставив его бросится на скалы! Их колдовство отравило наши нерестилища!

— Единственное колдовство, которое я видел от русалок, — твердо ответил Зирнатт, выпрямившись во весь рост, — это их способность создавать прекрасные вещи из того, что другие сочли бы мусором. Превращать обломки в искусство, боль в песни, а горе в силу. И если это колдовство — то, возможно, нам стоит научиться ему, а не бояться.

* * *

Все больше тритонов и русалок меняли свои представления о соседях. То, что началось как тайные встречи двух влюбленных, постепенно превратилось в целое движение. Среди руин древнего города образовалось нечто вроде подводной коммуны, где представители обоих народов обменивались знаниями, устраивали совместные празднества и просто наслаждались обществом друг друга. Никакие наказания и запреты не могли это остановить. Чем жестче становились меры, тем сильнее разгоралось пламя непокорности в сердцах русалок и тритонов.

— Они будут встречаться, даже если мы приставим к каждому по охраннику! — в отчаянии воскликнула одна из старейшин русалок на экстренном совете. — Моя внучка сбежала уже трижды, и каждый раз возвращалась с какими-то дикими идеями о совместных танцах и кулинарных фестивалях!

— Мой брат теперь отказывается есть что-либо, кроме «фирменного салата из водорослей по русалочьему рецепту», — сокрушенно покачал головой один из уважаемых тритонов. — А когда я сказал, что это неподобающе, он заявил, что наши кулинарные традиции «застряли в прошлом тысячелетии»!

* * *

Ситуация накалялась. Царь тритонов, могучий Нептурион с тремя золотыми рогами, символизирующими власть над тремя морскими стихиями, собрал лояльных традициям воинов. Они облачились в доспехи из закаленных раковин и чешуи морских драконов, вооружились трезубцами и выдвинулись в Нейтральные воды. Грозная процессия извивалась в толще воды, словно гигантская морская змея, и мелкие рыбешки в страхе разбегались от их пути.

Точно так поступила и королева русалок, величественная Кораллия III, чья корона из живых анемонов меняла цвет в зависимости от её настроения. Сейчас анемоны приобрели тревожный алый оттенок, отражая решимость правительницы положить конец «нелепому братанию» с исконным врагом. Её армия, хоть и уступала тритонам в физической силе, брала числом и изяществом. Русалки-воительницы несли особые жезлы из морской слоновой кости, способные порождать мощные подводные течения.

— Мы вернем наших детей к истинным ценностям! — провозгласила королева, и её голос грозно разнесся на многие километры под водой.

* * *

Две небольшие армии подошли с разных сторон к древним руинам и… замерли в изумлении. Перед ними открылось интересное зрелище, совершенно не похожее на разврат и хаос, который они ожидали увидеть.

Жизнь в некогда мертвых руинах бурлила. В центральной части, где высилась груда обломков обрушившегося здания, тритоны обучали русалок гонкам на акулах — сложному искусству, требующему не только физической силы, но и особой эмпатической связи с хищниками. Русалки, хохоча от восторга и адреналина, крепко держались за специальные упряжи, направляя послушных акул вокруг препятствий.

Русалки, в свою очередь, обучали тритонов общению с дельфинами. Эти игривые млекопитающие традиционно сторонились тритонов, считая врагов русалок своими врагами. Но сейчас, удивительным образом, они кружили вокруг суровых воинов, выполняя сложные акробатические трюки и позволяя себя гладить.

В старых руинах русалки и тритоны соревновались в скорости и ловкости, преодолевая полосы препятствий. Они создали целую систему конструкций, лабиринтов и ловушек из того, что раньше было грудой камней. Повсюду виднелись следы совместного творчества — скульптуры, сады из редчайших водорослей, принесенных сюда обоими народами, лавки с едой, где смешивались абсолютно разные традиции подводной кухни.

— Что это?.. — пробормотал царь тритонов, опуская свой грозный трезубец.

— Невероятно, — эхом отозвалась королева русалок, наблюдая, как её младшая дочь с восторженным визгом пролетает верхом на небольшой тигровой акуле сквозь каменную арку.

Зирнатт и Камия, заметив прибытие армий, не стали прятаться. Взявшись за руки, они подплыли к правителям.

— Приветствуем вас в Новом Атлантисе, — произнесла Камия с поклоном, который одинаково уважительно выглядел в традициях обоих народов.

— Мы рады, что вы наконец решили посетить нас, — добавил Зирнатт. — Хотя жезл и трезубец — не лучшие подарки для праздника единства.

Царь тритонов нахмурился:

— Праздник единства? Вы празднуете разрушение наших традиций?

— Нет, — спокойно ответил Зирнатт. — Мы создаем новые традиции, не отвергая старых. Разве не вы учили нас, что без роста и перемен наступает смерть?

И царь и королева медленно осознали, что они не правы. То, что происходило в руинах, не было разрушением — это было созиданием. Все они не отвергали свои народы, а обогащали их, привнося лучшее от каждого.

— Позвольте показать вам, чему мы научились друг у друга, — предложила Камия, и в её глазах светилась такая искренняя надежда, что даже суровое сердце королевы Кораллии дрогнуло.

И вот, под изумленные взгляды воинов, правители подключились к общему веселью. Царь тритонов с хохотом участвовал в «боевом балете» — танце с элементами боевых искусств, который придумали вместе тритоны и русалки. Королева с блаженной улыбкой позволила молодому тритону заплести свои волосы особым образом, популярным среди воинов. А к закату солнца вместо двух враждебных армий в Нейтральных водах образовался один большой праздник.

— Возможно, — задумчиво произнесла королева, наблюдая, как её подданные и тритоны вместе зажигают особые светящиеся кораллы, превращая руины в сказочный подводный дворец, — нам есть чему поучиться у наших детей.

— Возможно, — согласился царь тритонов, впервые за столетия позволяя себе улыбнуться в присутствии русалок, — настало время перевернуть страницу нашей общей истории.

Зирнатт и Камия обменялись счастливыми взглядами. То, что началось как случайная встреча в руинах, привело к чуду, о котором они и мечтать не смели — к началу настоящего примирения между русалками и тритонами.

— Знаешь, — сказала Камия, когда они с Зирнаттом устроились на вершине подводной скалы, наблюдая за праздником, — я никогда не думала, что мы добьемся этого.

— А я никогда не сомневался, — улыбнулся Зирнатт, обнимая ее за плечи. — С тех пор, как увидел, как твои глаза загораются при виде древних руин. Я понял тогда, что ты видишь красоту там, где другие видят только камни.

— А я поняла, что влюбилась, когда увидела, как ты изучаешь мой хвост, хотя тебя учили, что он ядовит, — она нежно коснулась его рожек, похожих на причудливые кораллы.

Внизу звучала музыка, русалки и тритоны танцевали вместе, учились друг у друга новым движениям, смеялись над неловкими попытками. А море вокруг необычной пары сверкало тысячами оттенков, от фиолетового до кораллово-красного, словно символизируя их союз, который теперь стал не просто историей двух влюбленных, но началом новой эпохи для двух народов.

Тайна берёзового нектара.

Машенька считалась самой прекрасной девушкой на деревне. Её рыжие волосы, заплетённые в косу, спускались почти до пояса, а голубые глаза сияли, как летнее небо. Но красота была не единственным достоинством крестьянки — свободолюбивый характер и острый язычок многим нравились, но только не помещику Кузьме Петровичу.

Кузьма Петрович, человек угрюмый и властный, не терпел, когда кто-то смел ему перечить. А Машенька, увы, не отличалась покорностью.

— Это несправедливо, барин! — однажды возразила она, когда помещик обвинил её отца в недостаче зерна. — Мой батюшка честный человек!

С того дня Кузьма Петрович невзлюбил девушку и начал давать ей самые тяжёлые и, порой, невыполнимые поручения.

— Машка! — кричал он ей ещё ранней весной. — Бери бутыли и марш в лес за берёзовым соком! Чтоб к вечеру десять бутылей было!

Всю весну Машенька исправно выполняла это поручение. Она находила подходящие берёзы, делала надрезы, устанавливала воронки и собирала прозрачный сладковатый сок. Однако, с появлением почек и первой листвы задача становилась всё сложнее — сок почти перестал течь и быстро закисал.

В один из теплых дней мая Машенька обошла весь лес, но её бутыли оставались пустыми. К вечеру, усталая и отчаявшаяся, она присела у реки и заплакала.

— Что я скажу барину? Опять запрёт в чулан без еды… — всхлипывала девушка.

Вдруг позади раздался странный скрипучий голос:

— Что ж ты, красавица, слёзы льёшь в мой лес? Не к добру это.

Машенька вздрогнула и обернулась. Перед ней стояло странное существо — высокое, с кожей, похожей на бересту, и ветвистыми рогами, на которых зеленели молодые берёзовые листья. Глаза существа светились янтарным светом, а изо рта торчал ряд зубов.

— Ай! — Машенька в испуге отпрянула и чуть не упала в реку.

— Не бойся меня, девица, — существо подняло руку в примирительном жесте. — Я Лешак, хранитель этого леса. Я часто слушаю, как ты поёшь, когда собираешь сок. Твои песни мне по душе. А вот слёзы твои — совсем нет. Рассказывай, что стряслось?

Машенька, немного успокоившись, поведала Лешаку о своей беде.

— …И теперь барин меня накажет. А сок совсем не течёт, хоть плачь!

Лешак задумчиво почесал свои рога.

— Бутыли-то при тебе? — спросил он наконец.

— Да, вот они, — Машенька указала на две пустые бутыли.

— Давай их сюда и отвернись, — проскрипел Лешак. — Я помогу, но только… мне неловко при девушках это делать.

Хоть и было Машеньке странно, но она послушалась и отвернулась. Раздались звуки журчания, затем какое-то бульканье и сопение.

— Готово! — объявил Лешак. — Можешь поворачиваться.

Машенька обернулась и увидела две полные бутыли с жидкостью янтарного цвета.

— Это… берёзовый сок? — недоверчиво спросила она, принимая бутыли.

— Ну, можно и так сказать, — хитро усмехнулся Лешак. — Только предупреждаю: самой не пробовать! Это особый нектар, для плохих людей. Поняла?

Машенька кивнула, хотя догадка о происхождении жидкости вызвала у неё смешанные чувства.

— Спасибо, Лешак! Но… как ты это…

— Меньше знаешь — крепче спишь, — отрезал Лешак. — Иди уже, а то твой барин ждёт. И приходи ещё, я люблю твои песни.

Солнце уже клонилось к закату, когда Машенька вернулась в поместье. У крыльца её встретил мрачный Кузьма Петрович.

— Ну что, Машка? Набрала сока? — спросил он, заранее предвкушая, как накажет нерадивую крестьянку.

— Набрала, барин, — Машенька протянула бутыли. — Только сок нынче уже редкий, густой. Потому и цвет такой… особенный.

Помещик взял бутыль, открыл её и принюхался. Его лицо изменилось — густой древесный аромат с нотками чего-то пьянящего поразил его.

— Что это? — подозрительно спросил он.

— Берёзовый нектар, барин. Его очень трудно найти в это время года.

Кузьма Петрович, не слушая больше объяснений, сделал глоток. Его глаза расширились, лицо покраснело, а потом расплылось в блаженной улыбке.

— Боже правый! Что за чудо! — воскликнул он, делая ещё один глоток. — Это лучше любого вина!

Машеньке стоило немалых усилий сдержать смех, глядя на преобразившегося барина.

— А ещё есть? — жадно спросил Кузьма Петрович.

— Только вторая бутыль, барин.

— Ты мне теперь каждый день будешь носить этот нектар! Слышишь? Каждый день!

С того дня жизнь Машеньки изменилась. Кузьма Петрович запер берёзовый «нектар» в своём кабинете и не делился ни с кем, даже с гостями. Каждый раз, отпив необычного напитка, он становился добрее и веселее.

Машенька же каждый день ходила в лес, где её ждал Лешак. Девушка пела ему песни, а затем отворачивалась, пока лесной дух наполнял бутыли своим особым «нектаром».

— А не боишься, что правда откроется? — спросил однажды Лешак, передавая очередную партию напитка.

— А мы разве обманываем? — лукаво улыбнулась Машенька. — Ты же хранитель берёзовой рощи. Значит, и твоя… жидкость тоже берёзовая!

Лешак расхохотался так, что птицы с ближайших деревьев вспорхнули в испуге.

— Ох, Машенька, недаром тебя помещик невзлюбил — язык у тебя острее шиповника!

— Зато теперь он меня любит больше всех в нашей деревне, — подмигнула девушка. — А кто знает, что я ему на самом деле приношу?

— Только ты да я, — подмигнул Лешак. — Да сами берёзы.

Шли месяцы. Кузьма Петрович стал добрее не только к Машеньке, но и ко всем крестьянам. Барщину сократил, детям разрешил в усадебном саду играть. А всё потому, что каждый вечер пил «берёзовый нектар», который действовал на него лучше любого заморского вина.

А Машенька с Лешаком продолжали своё весёлое сотрудничество, радуясь, что их маленький секрет делает мир чуточку лучше.

И когда кто-то в деревне удивлялся внезапной доброте барина, Машенька только загадочно улыбалась и говорила:

— Всё дело в берёзовом соке. Правильно собранный и приготовленный, он даже самое чёрствое сердце может размягчить.

Конечно, она никому не рассказывала о настоящем происхождении «берёзового нектара». Ведь некоторые тайны лучше хранить… особенно если они приносят столько пользы и веселья!

Древний страх воды.

В тенях старинных руин Дал'Норра притаился Рор'ан — высокий минотавр с пепельной кожей и массивными рогами, отполированными бесчисленными веками. Его могучее тело со стройной мускулатурой покрывали светящиеся янтарные руны, пульсирующие в такт его дыханию и уходящие вглубь мышц мерцающими нитями древней магии. Темные волосы до плеч обрамляли необычно разумное для его вида лицо, а небольшая путаная бородка придавала ему вид умудренного жизнью философа. Светящиеся янтарным пламенем глаза подчеркивали его магическую сущность.

Каждый вечер он занимал позицию у входа в руины, расправлял широкие плечи и принимал грозный вид — такой, какой подобает последнему хранителю забытого знания. Он вдыхал сырой воздух древних камней, наслаждаясь тишиной и своей незаменимостью.

Рор'ан гордился своей работой. За триста шестьдесят два года безупречной службы ни одно живое существо не проскользнуло мимо него в забытые залы. По крайней мере, так он думал до сегодняшнего вечера, когда поднимающаяся луна окрасила руины в серебряные цвета.

* * *

Лотта Веснолист наблюдала за хранителем из-за древнего дуба, обвитого плющом. Девушка с распущенными волосами светлого каштанового цвета осторожно выглядывала, не отводя любопытных карих глаз от массивного стража. Её обсидиановый кулон-ключ, "позаимствованный" у родителей, слегка нагревался рядом с руинами — верный знак того, что внутри есть нечто по-настоящему древнее и магическое.

— Только бы успеть до рассвета, — прошептала Лотта, проверяя содержимое своей маленькой кожаной сумки: любимая книга для записей с медной застежкой, магический фонарик на кристаллах светлячков, печенье с корицей (незаменимая вещь любого исследователя…), маленький кинжал с руной защиты...

Минотавр выглядел устрашающе, возвышаясь над входом как живая скульптура. Однако девушка заметила, как он периодически зевал, прикрывая пасть огромной ладонью, на которой светились те же загадочные руны. Хвост минотавра лениво постукивал по каменной плите.

"Идеально," — подумала она, высматривая путь. Осторожно достав из сумки печенье с корицей, она прицелилась и метнула его дальней дугой, создав шорох в кустах слева от руин.

Рор'ан вздрогнул и резко повернул голову на звук. Его янтарные глаза сузились, а ноздри расширились, улавливая странный запах. Корица? Зачем кому-то приносить корицу к древним руинам? Он настороженно принюхался, изучая окрестности.

— Кто здесь? — прогрохотал минотавр, его глубокий голос эхом отразился от каменных стен, заставив ближайших ночных птиц сорваться с ветвей. — Покажись, или клянусь Кхорном, я найду тебя и сделаю частью этих руин!

Пока страж был отвлечен, Лотта скользнула к противоположной стороне входа. Она двигалась бесшумно, как кошка, держась в тени древних камней. Крепко сжимая свой кулон, девушка проскользнула прямо к ногам минотавра, ощущая жар, исходящий от его массивного тела. Рор'ан заметил, как что-то мелькнуло у самых копыт, и он инстинктивно опустил руку, чтобы схватить нарушителя. Но вместо этого почувствовал, как что-то — или кто-то — проскользнуло под его массивной рукой, оставив после себя лишь легкий аромат полевых цветов и корицы.

— Да что за... — минотавр не закончил фразу, развернувшись всем своим массивным телом к входу. Его руны вспыхнули ярким янтарным светом от раздражения, освещая удаляющуюся фигурку с развевающимися по ветру каштановыми волосами.

— Извини, господин Рогатый! — крикнула Лотта через плечо, не сбавляя шага, а её карие глаза сверкали озорством и восторгом. — Мне только посмотреть и сразу назад! Обещаю ничего не трогать!

За спиной раздалось разъярённое мычание и грохот копыт, сотрясающий древние стены. Казалось, сам воздух вибрировал от гнева хранителя руин. Эльфийка ускорилась, ловко перепрыгивая через обломки и уворачиваясь от низких арок. Преимущество было на её стороне — узкие коридоры руин не позволяли минотавру развить полную скорость, а его рога то и дело задевали свисающие каменные выступы, осыпая его пылью веков.

— Остановись немедленно, дерзкая малявка! — раздавался сзади бас хранителя, от которого дрожали стены и осыпалась древняя штукатурка. — Эти руины не место для твоих игр! Здесь спят древние силы, о которых ты не имеешь понятия!

— А по-моему, тебе как раз игры и не хватает! — отозвалась Лотта, сворачивая в боковой проход и уклоняясь от падающего камня. — Сколько можно стоять столбом у входа? Скукотища! Триста шестьдесят два года, правда? Неудивительно, что ты такой ворчливый!

Неожиданно под ногами Лотты захлюпала вода. Коридор начал спускаться вниз, покрываясь причудливой мозаикой, на которой были изображены странные существа. В свете её магического фонарика эти изображения, казалось, двигались, следуя за ней взглядом. Вскоре она оказалась в частично затопленном зале с высокими колоннами, украшенными узорами из янтаря и обсидиана. Вода доходила ей до щиколоток, но продолжала углубляться дальше, где в центре зала возвышался древний алтарь.

Рор'ан мчался по следам нарушительницы, чувствуя, как внутри закипает гнев, смешанный с страхом неизвестности. Триста шестьдесят два года безупречной службы! И какая-то юная остроухая проныра с каштановыми волосами так легко обошла его! Позор! Руны на его теле пульсировали в такт учащенному сердцебиению, освещая древний коридор пульсирующим янтарным светом.

Его тяжелые копыта застучали по мокрому камню, и тут произошло непредвиденное — минотавр поскользнулся на древней мозаике, отполированной веками, покрытой тонким слоем воды и склизких отложений. Мир перевернулся перед его глазами, массивное тело с грацией падающего дуба заскользило по наклонному проходу, а руны на коже замигали как праздничные фонарики на деревенской ярмарке. Грохот, сопровождавший его падение, наверняка разбудил всех древних духов в округе, а может и парочку демонов в придачу.

ПЛЮХ!

Рор'ан приземлился всей своей внушительной массой прямо в затопленную часть зала, подняв фонтан брызг, разлетевшийся во все стороны. Вода была не глубокой — едва скрывала его копыта — но этого хватило, чтобы пробудить древний ужас в его душе, секрет о котором он хранил все эти столетия.

Лотта обернулась на оглушительный всплеск и увидела зрелище, которого никак не ожидала: могучий минотавр сидел в воде, широко распахнув светящиеся янтарные глаза в немом ужасе, а его руны мерцали беспорядочно, как испуганные светлячки в панике. Испуганный взгляд был прикован к воде, лицо, казавшееся столь грозным минуту назад, исказилось выражением чистого ужаса, а путаная бородка, казалось, встала дыбом. Могучий хранитель руин дрожал, как испуганный телёнок.

— Эй, ты в порядке? — крикнула эльфийка, но минотавр только судорожно хватал воздух, пытаясь отползти от воды, которая окружала его со всех сторон, словно коварная жидкая западня глубиной всего несколько сантиметров.

До Лотты дошло — этот грозный непобедимый страж, чьё имя, должно быть, шепчут с ужасом окрестные деревни, этот монументальный великан с рогами, способными пробить каменную стену... панически боится воды… Обычной воды.

Она не удержалась от смешка, который начал где-то в глубине живота и вырвался наружу серебристой мелодией, эхом разнёсшейся по древнему залу:

— Неужели великий и ужасный страж боится намочить копытца? — она зачерпнула пригоршню воды и игриво плеснула в его сторону, наблюдая, как капли, сверкая в свете магического фонарика, летят по грациозной дуге.

Минотавр вздрогнул, словно она бросила в него раскалённый уголь или вылила кипящую лаву. Руны на его теле замерцали еще более беспорядочным светом, как сигнальные огни на терпящем бедствие эльфийском корабле.

— П-прекрати! — прорычал он, пытаясь сохранить остатки достоинства и одновременно приподняться на дрожащих копытах. — Я н-не боюсь воды! П-просто не люблю её! Она м-мокрая и... и неуважительно хлюпает, когда я иду!

— Конечно-конечно, — пропела Лотта медовым голосом, отступая глубже в затопленный зал с грацией танцовщицы. — А я — королева фей! Тогда догони меня, если не трус! Или, может быть, боишься растворить свои грозные руны?

Это было унизительно. Восемь столетий жизни, сотни побеждённых врагов, десятки эпических битв — две из которых даже вошли в легенды, хоть он и подозревал, что в пересказах его рога описывали размером с дерево — и вот он сидит в луже, дрожа как новорождённый телёнок, перед какой-то эльфийской девчонкой с печеньем в сумке. Воспоминания детства нахлынули без предупреждения: ледяной поток, уносящий его барахтающегося в бурной реке, ощущение беспомощности, когда не за что ухватиться, когда копыта бесполезно перебирают в поисках опоры...

Но насмешка в глазах эльфийки зажгла что-то внутри. Ярость? Нет, скорее... решимость. И крошечный огонек чего-то, что он не испытывал уже несколько веков — желание доказать кому-то, что он на что-то способен. Не себе — другому. И при этом странно, но ему не хотелось сворачивать ей шею одним движением пальца, как положено было бы поступить с назойливым нарушителем.

Рор'ан медленно поднялся на дрожащие ноги. Путаная бородка блестела от воды, придавая ему вид промокшего горного козла, но в глазах появился огонек решимости. Сделал один шаг. Вода чавкнула под копытом. Он вздрогнул, но не остановился. Затем второй. Вода плескалась вокруг, но он продолжал идти, каждый раз немного удивляясь, что не погружается с головой в пучину.

— Ты... ещё... пожалеешь... об этом, — произнёс он, делая каждый шаг всё увереннее, подсвечивая путь своими рунами, которые, казалось, приобрели более ритмичный и спокойный характер свечения. — Никто. Не. Смеет. Называть. Рор'ана. Трусом!

Лотта с удивлением наблюдала за преображением минотавра. С каждым шагом его руны светились всё ярче, а движения становились увереннее. Восемьсот лет жизни, и он преодолевает свой страх из-за поддразнивания какой-то девчонки? В этом было что-то... трогательное. Она отступала глубже, продолжая бросать дразнящие фразы, но внутренне восхищалась его силой воли.

— Вперёд, мистер Непромокаемый! Ещё немного! О, осторожнее, там лужа поглубже! — кричала она, отступая спиной и поглядывая на кулон.

Он светился все ярче и даже вспыхивал, и Лотта полагала, что движется в верном направлении, ориентируясь на реакцию кулона. Внезапно спина девушки уперлась в стену. Развернувшись, она поняла, что коридор резко оборвался тупиком, покрытым древними росписями леса и неизвестных животных. Лотта судорожно замерла, ощутив позади тяжелые грохочущие шаги и шум волн преследователя. Развернувшись, она увидела, как тень минотавра растет на стене, отбрасываемая его собственными пылающими рунами. Девушка вжалась в холодный камень, лихорадочно оглядываясь в поисках выхода, но древние стены были неумолимы и глухи.

Сердце колотилось как бешеное, дыхание превратилось в рваные всхлипы. Страх парализовал конечности, когда огромная фигура заполнила весь проход. Руны на теле минотавра полыхали яростным багровым огнем, их свет плясал на древних стенах, создавая кошмарные движущиеся тени. Каждый символ, казалось, жил собственной жизнью — пульсировал, извивался, готовый в любой момент сорваться с кожи хранителя и устремиться к ней смертоносным проклятием. А глаза... глаза горели такой яростью, что Лотта невольно всхлипнула, забившись в угол и прикрыв лицо руками. Она ощущала жар, исходящий от его рун, слышала тяжелое, гневное дыхание, ощущала запах древней магии, смешанный с ароматом дикого зверя.

— Пожалуйста... — прошептала она едва слышно, чувствуя, как по щекам текут слезы, — я просто хотела...

Минотавр сделал шаг вперед. Копыто с гулким звуком стукнуло по каменному полу под водой, доходившей ему уже почти до середины голени. Ещё шаг заставил её вздрогнуть. Лотта зажмурилась, ожидая неминуемой расправы. Внезапно интенсивность света изменилась — сквозь закрытые веки она почувствовала, как яростное багровое сияние сменилось более мягким, теплым.

Осмелившись приоткрыть глаза, Лотта увидела, что руны на теле минотавра теперь излучали спокойное янтарное свечение. Оно мягко освещало тупик, придавая даже этому устрашающему месту некое уютное, почти домашнее тепло. Черты лица Рор'ана смягчились, а в глазах больше не плясало безумное пламя гнева, в них была странная смесь торжества и... благодарности?

— Знаешь, — произнес он неожиданно мелодичным для своего массивного тела голосом, — за триста шестьдесят два года службы ты первая, кто осмелился проскользнуть мимо меня. — Он склонил голову, изучая эльфийку. — И, должен признать, первая, кто заставил меня бежать по этим коридорам со скоростью молодого быка. Впечатляюще. Теперь скажи, зачем ты проникла в руины? И не пытайся мне рассказывать про детское любопытство, я вижу, твой древний поисковый кулон.

— Я думала тут что-то интересное, — Лотта все еще всхлипывала, показывая побледневший кулон, — а он, кажется, просто реагирует на тебя. Получается, в этих руинах больше ничего нет?

— А давай проверим. — Минотавр склонил голову, изучая эльфийку с неожиданным интересом, который совершенно не вязался с образом грозного хранителя. — Вместе. Ты уже заставила меня преодолеть давний страх, было бы жалко отпускать тебя... непросвещённой.

Глаза Лотты расширились от удивления и предвкушения.

Час спустя глубоко в руинах эхом разносился звонкий смех. Лотта сидела на широких плечах Рор'ана, свесив ноги с обеих сторон его массивной шеи и используя рога как удобный держатель для своей книги записей. Минотавр брёл по пояс в воде, расправив плечи и гордо подняв голову, словно это была его идея — устроить увлекательную экскурсию по затопленной части руин.

— Так, значит, ты специально прикидываешься страшным и мрачным? — смеялась Лотта, делая заметки в свою книгу и время от времени зарисовывая особенно интересные узоры на стенах. — А на самом деле ты, как говорит моя бабушка, "большой плюшевый медведь с рогами"?

— Это называется "создавать профессиональный образ", — важно ответил минотавр, осторожно огибая упавшую колонну и придерживая эльфийку за ногу, чтобы она не соскользнула. — В инструкции для хранителей древних артефактов, пункт третий: "Всегда выглядеть устрашающе и непреклонно". К тому же, если бы не моя "мрачность", сюда бы лезли все кому не лень. Представляешь, сколько бы мне пришлось бегать за нахалами вроде тебя?

— И всё-таки не понимаю, как ты мог бояться воды, живя буквально в двух шагах от затопленных руин, — Лотта опустила руку и побарабанила пальцами по светящейся руне на его плече, ощущая странное тепло и что-то похожее на едва уловимую вибрацию.

— Это как раз понятно, — фыркнул Рор'ан, от чего его ноздри испустили маленькие облачка пара в прохладный воздух руин. — Я сюда именно поэтому и не заходил. Держался сухой части, там комфортнее. Зачем мне охранять то, куда никто всё равно не сунется? Умно, правда?

— Ага, очень умно, — хихикнула эльфийка, пряча улыбку за книжкой. — Пока не появилась я с моим кулоном, который, почему-то откликается только на тебя, а не на какой-то загадочный артефакт внутри, как я думала. Мне родители теперь все уши обгрызут за самовольную "археологическую" экспедицию.

Минотавр остановился на небольшом возвышении, где вода была лишь по скакательный сустав, и слегка повернул к ней голову, чтобы не скинуть рогом:

— Знаешь, у меня к тебе серьёзный разговор, — его голос стал холодным и властным, как у магистра Академии Пяти Башен, обнаружившего ученика за запретными рунами.

— Какой? — Лотта напряглась, готовясь к нравоучениям о безответственности и опасностях древних руин.

— Когда ты в следующий раз решишь проведать руины... — он сделал драматическую паузу, выдержав её ровно настолько, чтобы эльфийка начала нервно ёрзать, — может, просто скажешь "привет"? А не будешь подбрасывать печенье с корицей в кусты. Я, между прочим, три столетия не ел ничего сладкого. А тут такой запах... Знаешь, как трудно сохранять суровый вид, когда под носом у тебя корицей пахнет?

Эльфийка рассмеялась, обнимая его за широкую шею, чувствуя, как тепло его рун приятно согревает в прохладном воздухе руин.

— Только если ты обещаешь не стоять столбом у входа с таким видом, будто собираешься насадить на рога первого встречного, а показать мне остальную часть руин. Я уверена, тут ещё много интересного! И да, — она похлопала по своей сумке, — печенье всё ещё с собой. За вычетом того, которое послужило отвлекающим маневром.

— Договорились, — кивнул минотавр, и руны на его коже засияли тёплым золотистым светом, разгоняя тьму древних коридоров. — Но в следующий раз ты приносишь больше печенья. И не говори никому, что я боялся... хм... воды. Это секрет хранителя, понятно?

— С корицей! — подтвердила Лотта. — И с шоколадными кусочками тоже принесу. А про воду... — она наклонилась к самому его уху и прошептала, — это останется нашей маленькой тайной. Кто знает, может, однажды ты даже научишься плавать?

Минотавр фыркнул, но не стал спорить. Впервые за триста шестьдесят два года службы у входа в руины он обнаружил, что ему есть, чего ждать завтра.

Козочка-Алёнушка, БКД и подрядчик Иванушка.

Жили-были в далёкой деревушке сестрица Алёнушка да братец Иванушка. Остались они сиротами малыми, да только не унывали — держались друг за дружку крепко. Алёнушка была девицей статной, умной не по годам, а косы у неё были словно золото спелое. А Иванушка, хоть и младше сестрицы на три года, зато упрямства в нём хватило бы на целое стадо баранов.

В то лето случилась в их краях засуха великая. Речки обмелели, колодцы старые пересохли, а люди стали поговаривать, что надо бы к дальним родственникам в соседнее село перебираться, где ещё вода есть. Вот и решили наши герои навестить тётушку Марфу, что жила в селе Дальнем за тёмным лесом.

Собрали они нехитрые пожитки в узелок да отправились в путь ранним утром, когда роса ещё травушку покрывала серебряными бусинками. Шли они лесными тропинками, где ещё прохладно было под густыми кронами, птички пели да белки с ветки на ветку прыгали. Иванушка то и дело отвлекался — то за бабочкой погонится, то гриб какой приметит.

— Иванушка, не отставай! — говорила ему Алёнушка. — Знаешь ведь, что в лесу всякое случиться может.

— Да что ты боишься, сестрица! — отвечал братец, беззаботно размахивая палкой. — Я уже большой, сам себя защитить смогу!

К полудню выбрались они из леса на единственную дорогу, что вела в село к тётушке. И тут-то началось самое неприятное! Дорога оказалась в таком состоянии, что даже назвать её дорогой язык не поворачивался. Ямы глубокие, словно кратеры лунные, камни острые торчат, а пыль стоит такая, что дышать нечем.

— Ох, и дорожка же! — вздохнула Алёнушка, стряхивая пыль с сарафана. — Словно здесь никто годами не ремонтировал.

— А может, кроты все изрыли? — предположил Иванушка, разглядывая особенно глубокую яму. — Или стадо медведей пробежало?

— Скорее уж наш староста Кузьма Потапыч деньги на ремонт дороги в карман себе положил, — проворчала Алёнушка.

Солнце припекало нещадно, пот с лица градом катился, а жажда такая разыгралась, что в горле пересохло совсем. Иванушка то и дело облизывал потрескавшиеся губы и жалобно вздыхал:

— Алёнушка, пить хочется! Может, найдём где водицы?

— Потерпи, братец, — отвечала сестрица, хотя и сама уже еле ноги переставляла. — До села недалеко осталось.

Но не тут-то было! Дорога, словно нарочно, петляла и извивалась, как змея пьяная. То в гору поднимется, то под гору скатится, а конца ей не видно.

И вдруг увидели они невдалеке от дороги лужицу дождевую. Но не простую лужицу, а в форме аккуратного козьего копытца. Водица в ней чистая, прозрачная, словно слезинка, на солнышке переливается.

Иванушка как увидел эту лужицу, так сразу к ней кинулся, на коленки упал и руки к воде протянул:

— Вот спасение! Напьюсь сейчас!

А Алёнушка его за рукав хватает и назад тянет:

— Не пей, братец! Не пей копытца, а то козлёночком станешь!

Иванушка от неё отмахивается и смеётся:

— Глупости это всё, сестрица! Сказки бабьи! Откуда ты вообще такое знаешь? В школе что ли учили?

— Бабушка Агафья рассказывала, — настаивала Алёнушка. — Она много чего знает!

— Ха! — фыркнул Иванушка. — Та же бабушка Агафья говорила, что если в полнолуние задом наперёд три раза вокруг дома обойти, то лысым станешь. А дедушка Семён всю жизнь и так и сяк делал, и волосы у него до самой смерти густые были!

— Это другое дело! — возмутилась Алёнушка.

— А чем другое? — не сдавался братец. — Небось и про копытце такая же чушь!

Видит Алёнушка — не слушает её Иванушка, упёрся, как баран. А сама-то от жажды уже совсем измучилась. Рассердилась она на брата неразумного и решила проучить его:

— Вот тебе за глупости твои! Вот тебе за речи пустые! Смотри теперь, что будет!

И, не раздумывая более ни минуточки, взяла да и зачерпнула обеими ладошками белыми студёной водицы из копытца козьего проклятого. Сверкнули очи её карие сердито, и глотнула она воду залпом.

— Вот. Я же говорил ничего не бу… — ахнул Иванушка, да так и замер, словно громом поражённый.

Едва последняя капелька воды заколдованной скатилась по губкам алым Алёнушки, как вдруг окутал её туман сизо-голубой, закружился вихрь колдовской, поднял пыль золотую столбом до самых облаков. Завыл ветер буйный, заскрипели деревья вековые, и когда улеглась вся круговерть лихая, явилось пред очами Иванушки чудо дивное да страшное: стояла на месте сестрицы любимой девушка диковинная — с головушкой белой козочки молоденькой, в сарафанчике своем расшитом, с шёрсткой шелковистой на мордочке беленькой, с ручками тонкими человеческими, да с ножками стройными козлиными, и только глаза остались те же самые — карие, добрые, что у Алёнушки родимой были.

Иванушка так и сел на землю от изумления. Рот разинул, глаза выпучил:

— Ой, мамочки мои! Алёнушка! Что же ты наделала?!

Козочка печально на него посмотрела и жалобно блеянула. Было в этом блеянии столько укора, что Иванушка сразу понял: сестрица на него обижена очень.

— Прости меня, Алёнушка! — заплакал братец. — Я же не знал, что такое и вправду бывает! Думал, ты шутишь!

Козочка-сестрица подошла к нему и ткнулась мордочкой в плечо, словно прощала. Потом села рядом, скрестила ручки, и тоже загрустила.

Сидят они на гнилом дереве у дороги — Иванушка пальцем ствол ковыряет, а козочка-Алёнушка рядышком смотрит на него. Сидят, горюют, не знают, что теперь делать. Иванушка от отчаяния даже забыл про жажду.

— Что же нам теперь делать, сестрица? — спрашивал он козочку. — Как тебя расколдовать? Может, если я тоже из копытца напьюсь, то тоже козлом стану, и будем мы вместе в лесу жить?

Козочка замотала головой и сердито застучала копытцем. Было видно, что такая идея ей совсем не нравится.

— Нееет… — сказала она на смеси козлиного с человечьим.

— Ну хорошо, хорошо, — вздохнул Иванушка. — Не буду. Только что же делать-то?

А тут как раз слышат — стук копыт по дороге, звон колокольчиков. Едет богатый купец на тройке лошадей вороных. Телега у него добротная, резная, а сам он в кафтане дорогом, шапке соболиной. Лицо у купца доброе, умные глаза, борода седая, аккуратно подстриженная.

Увидел купец мальчика с девушкой-козочкой у дороги, остановился:

— Что, молодой человек, случилось? Чего горюете?

Иванушка сначала стеснялся рассказывать — подумает купец, что врёт он или с ума сошёл. Но потом решился и поведал всю историю от начала до конца.

Купец внимательно выслушал, подошёл к копытцу, водицу рассмотрел, на козочку-Алёнушку посмотрел. А козочка на него такими умными глазами смотрит, что сразу видно — не простая это козочка, образованная.

— Ай-ай-ай, — покачал головой купец. — Непорядок это великий! Такие опасные места на дороге — это же безобразие! Люди в зверей превращаются, а власти что? Ничего не делают!

— А что тут сделаешь? — вздохнул Иванушка. — Дорога плохая, но другой-то нет.

— Как это нет? — возмутился купец. — Нужно строить! Ремонтировать! Сейчас сообщим куда надо. Ефим Трофимович, к вашим услугам!

Был Ефим Трофимович человеком деловым и уважаемым, слово своё всегда держал. А главное — имел он связи в губернии и в столице. Уже на следующий день послал он гонца с письмом к губернатору, а ещё через день примчался сам чиновник специальный для осмотра дороги.

Чиновник этот, Петр Степанович, был человеком важным, но честным. Увидел он состояние дороги, козочку-Алёнушку, копытце проклятое, аж руками всплеснул:

— Безобразие! Так дела не делаются! Немедленно выделим средства на ремонт по программе «Безопасные и Качественные Дороги»!

Через неделю уже кипела на той дороге великая работа — сотни землекопов с лопатами и кирками, целые обозы с волами и лошадьми, тащившими тяжёлые каменные катки. Работные люди дружно засыпали то злосчастное копытце песком и щебнем, ямы выравнивали, валуны огромные в сторону откатывали. День и ночь трудились при свете факелов и костров, сменяя друг друга артелями.

Каменщики тёсаными плитами дорогу мостили, плотники мостики через ручьи сколачивали. Землекопы рвы водоотводные по обочинам копали, чтобы дождевая вода стекала, а не размывала путь. Колодезники в самых удобных местах криницы рыли до самых чистых подземных ключей.

Всего через месяц красовался там широкий тракт с ровным каменным покрытием, удобными постоялыми дворами для путников и колодцами с чистой ключевой водой. Даже деревянные столбы с резными табличками установили: «Не пейте из луж и болот! Пользуйтесь колодцами освящёнными!» А на месте копытца того большой расписной столб воздвигли с надписью золотыми буквами: «Благоустроено по программе БКД».

А козочку-Алёнушку тем временем купец к себе в усадьбу забрал. Усадьба у Ефима Трофимовича была что надо — трёхэтажный особняк с колоннами, парк с фонтанами и конюшня на сорок лошадей. Но вот беда: слуги при виде козочки-девушки так перепугались, что половина разбежалась, а оставшиеся крестились и шептали молитвы.

— Барин, — заикался старый дворецкий Семён, — а это... это точно не нечистая сила? А то у нас в доме икона Чудотворца висит...

— Семён, ты что! — возмущался купец. — Это девушка заколдованная! Мы её расколдуем, и всё будет в порядке!

Хотел Ефим Трофимович доктору хорошему показать свою необычную находку. Первым делом вызвал знаменитого губернского лекаря Аристарха Панкратьевича Пилюлькина. Тот явился со своим чёрным саквояжем, в котором гремели склянки с микстурами, и важно водрузил на нос золотые очки.

— Хм, — пробормотал доктор, обходя Алёнушку по кругу. — Случай, прямо скажем, нестандартный. Температуру мерить где будем? В ухе? Под мышкой? Или как у скотины...

— Беее! Доктор! — возмутилась Алёнушка. — Я же не… Беее!, а заколдованная девушка!

Аристарх Панкратьевич так подпрыгнул от неожиданности, что очки слетели с носа и разбились о мраморный пол.

— Мать честная! — воскликнул он, хватаясь за сердце. — Сорок лет практикую, а такого не видывал! Извините, сударыня, но тут уж не медицина нужна, а... как бы это... магия какая-то!

После него приезжал модный столичный врач Борис Борисович Касторкин, который лечил самого губернатора. Тот был ещё хуже — всё время строчил в блокноте заметки и бормотал по-латыни.

— Casus extraordinarius! — восклицал он. — Трансформация хомо сапиенс в капра! Для науки — находка века! А для практики... — он развёл руками, — увы, коллега, бессилен.

Третий лекарь, земский доктор Прохор Иванович, оказался самым честным:

— Ефим Трофимыч, — сказал он, почёсывая бороду, — а не пробовали вы бабку Агафью из Березняков вызвать? Она тут недавно у купца Морозова жену от икоты лечила — заговором. Может, она и козлиное колдовство снять сумеет?

Но бабка Агафья только посмотрела на Алёнушку, покачала головой и изрекла:

— Чары тут сильные, родимая. Тут не мои травки-муравки помогут. Надо искать то, что заклятье наводило. Снимать теми же руками, что накладывали.

Все лекари руками разводили и разъезжались восвояси. Не знали, как облик ей человеческий вернуть. А Ефим Трофимович уже и не расстраивался особо — полюбилась ему Алёнушка своим характером решительным да добрым сердцем.

— Знаете, Алёнушка, — говорил он, сидя с ней в саду за вечерним чаем, — а вы и козочкой прекрасны. Такой умной спутницы у меня отроду не было.

— Ефим Трофимыч, — смеялась она, деликатно прихлёбывая чай из блюдечка, — только вы не привыкайте очень. Я всё-таки надеюсь когда-нибудь в человеческий вид вернуться. А то как я детей рожать буду? Козлят, что ли?

А красотой своей козьей она всех в округе поражала — шёрстка белоснежная, как шёлк переливается, походка грациозная, словно танцует, а глаза такие выразительные и умные, что прямо душу читать можно. Даже суровые конюхи умилялись при виде неё, а кухарка Матрёна каждый день приносила ей особые лакомства — то морковку сахарную, то яблочко антоновское.

— Ах ты, красавица моя, — причитала она, — как же тебя, девонька, угораздило в козочку-то обернуться? Кто ж такую красоту испортил?

Но когда тот красивый плакат «БКД» на место копытца водрузили — так чудо произошло! Сначала воздух вокруг Алёнушки заискрился и окутало опять ее то облачко странное. Обернулась она обратно девушкой прекрасною и стала ещё краше, чем прежде. Волосы у неё золотистые волнами по плечам рассыпались, глаза карие, а румянец во всю щёку играет.

Дворецкий Семён так обрадовался, что заплакал:

— Слава те, Господи! А то я уж думал, как барыню-козочку гостям представлять буду!

Купец на радостях сразу и свадьбу решил сыграть. Упал он перед Алёнушкой на одно колено прямо в парке, при всех слугах:

— Вот это невеста! И красавица, и умница, и храбрая! Выходи за меня замуж, Алёнушка! Будешь хозяйкой моего дома и моего сердца!

— С радостью, Ефим Трофимыч! — ответила она, помогая ему подняться. — Только при одном условии: будешь и дальше народу простому помогать, дороги хорошие строить, школы да больницы выбивать у губернатора, чтобы люди в зверей не превращались от невежества да нищеты!

— Обещаю и клянусь! — торжественно поклялся Ефим Трофимович, целуя ей руку. — Будем вместе край наш обустраивать!

Вскоре и свадьбу сыграли — весёлую, шумную, на всё село. Гостей созвали со всей губернии, приехали даже из соседних уездов поглядеть на диковинную невесту, что козочкой была. Столы под тяжестью угощений ломились — тут и поросёнок с хреном, и осетрина заливная, и пироги с разными начинками, и мёд липовый, и вина заморские.

Музыканты играли до хрипоты — и цыганский хор, и военный оркестр из губернского города, и местные гармонисты. А молодые танцевали до утра — то вальс венский кружили, то польку бойкую отплясывали, то в кадрили народной участвовали.

— Эх, — вздыхали старики, глядя на веселье, — давненько таких свадеб не видывали! И невеста-то какая — умница-разумница! Не то что нынешние барышни — только и умеют, что в обморок падать!

С тех пор никто больше не жаловался на отсутствие питьевой воды и плохие дороги в тех краях. Ефим Трофимович с Алёнушкой не только тот участок дороги в порядок привели, где всё началось, но и по всей губернии дорожную сеть развивать стали.

Алёнушка не только красавицей оказалась, но и женщиной деловой с головой на плечах. Благодаря её энергии и организаторским способностям даже новую программу запустили «Безопасные и Чистые Колодцы».

— Видите ли, господа, — говорила она на губернском собрании, — когда человек измучен плохими дорогами и грязной водой, он теряет человеческий облик в прямом смысле. Мы не должны этого допустить!

Иванушка же, когда подрос и выучился грамоте в новой гимназии, которую Алёнушка с мужем открыли, пошёл по их стопам и стал уважаемым дорожным подрядчиком. Парень вырос сильным, умным и честным.

— Помню я, — часто рассказывал он своим рабочим во время обеденного отдыха, — как сестрица моя в козочку превратилась из-за плохих дорог да нашей с нею глупости. Не допустим, чтобы такое ещё когда-нибудь случилось! Каждая дорога должна быть как ладошка — гладкая и чистая!

И действительно, с тех пор в тех краях дороги стали образцовыми. Путники больше не страдали от жажды, не попадали в ямы, не пачкались в грязи и не глотали пыль. А самое главное — никто больше в козлов не превращался!

Иногда, правда, находились скептики, которые в эту историю не верили.

— Да что вы говорите! — махали они руками. — Не может человек в козла превратиться! Сказки это всё!

Но Алёнушка только улыбалась и отвечала:

— А вы попробуйте по-настоящему проехать по плохой дороге верст сто — сами почувствуете, как звериное в вас просыпается!

И смех её, звонкий и добрый, разносился далеко по округе, напоминая всем о том, что чудеса случаются там, где люди друг другу помогают.

Морграх и Зирелия. Секрет декаменизации.

Подземелья минотавра и медузы находились совсем рядом, по разные стороны бурной горной реки, однако их обитатели никогда не пересекались между собой. Вход в лабиринт Морграха выходил на большую солнечную поляну, усеянную белыми костями незадачливых героев. А древний комплекс зданий Зирелии с изящными колоннами и мраморными террасами величественно возвышался на обрывистом скальном берегу.

Морграх подолгу наблюдал за своей прекрасной соседкой из укрытия древних развалин, и каждый раз его сердце замирало от восхищения. Особенно завораживающим было зрелище после очередного нашествия искателей приключений — Зирелия словно танцевала среди своих жертв, грациозно подхватывая окаменевшие фрагменты тел и с изящным, но раздраженным жестом швыряя их в пенящиеся воды бурной реки.

— Да сколько же вас будет? — её голос звучал как мелодия, даже когда она была недовольна. Зирелия провела тыльной стороной ладони по влажному лбу, оставляя на загорелой коже блестящий след. — И откуда вы только берётесь, проклятые храбрецы?

Маленькие изумрудные змейки в её волосах лениво покачивались, их чешуя переливалась в лучах заходящего солнца тысячами крошечных изумрудов, создавая завораживающую корону из живого света. Когда она наклонялась за очередным обломком, змейки шипели недовольно, и Морграх мог поклясться, что даже это шипение звучало музыкально.

Минотавр не раз порывался выйти из укрытия и помочь — его могучих рук хватило бы, чтобы одним махом расшвырять все эти надоедливые каменные останки. Но каждый раз робость сковывала его копыта свинцовыми путами. Что, если она его испугается? Что, если сочтет грубым варваром, как все остальные?

Чего не ведал застенчивый минотавр, так это того, что карие глаза Зирелии тоже частенько следили за ним. Как он после кровавых схваток с героями погружался в прохладные воды реки, смывая кровь и пот битвы. Его мускулистое тело, молочно-бледное от долгих лет подземной жизни, казалось высеченным из мрамора самим богом войны. Капли воды стекали по рельефным мышцам, задерживаясь в шрамах — почетных отметинах бесчисленных поединков.

— Какой же он величественный, — шептала медуза, укрываясь за обломком колонны, и змейки в её волосах согласно покачивались. — Отчего все твердят, что минотавры безобразны? Слепцы...

Весенним днем наступил удивительный период затишья — герои словно растворились в воздухе, взяв коллективный отпуск от подвигов. Морграх от непривычной скуки бесцельно блуждал по извилистым коридорам своего лабиринта, и тут его взор упал на нечто поразительное. В тех местах, где солнечные лучи пробивались сквозь трещины в сводах и касались земли, пропитанной кровью поколений смельчаков, расцвели невиданной красоты цветы. Алые, как застывшая кровь, розовые, словно утренняя заря, пурпурные… — такого великолепия он не встречал даже на вольных полях поверхности.

Сердце минотавра забилось с силой боевого барабана — озарение пронзило его, как молния. Букет! Вот что нужно прекрасной соседке! Он наконец наберется смелости и познакомится с загадочной красавицей.

— Только бы язык не проглотить, — бормотал он, бережно срывая самые совершенные бутоны массивными, но на удивление деликатными когтистыми пальцами. — Что вообще нужно говорить? «Здравствуйте, я на вас давно подглядываю»? Нет, это звучит жутко...

С букетом в дрожащих руках Морграх принялся осторожно перепрыгивать с камня на камень через пенящийся поток. Каждый удар копыт о мокрый гранит отдавался звонким эхом в ущелье, словно литавры возвещали о его приближении. Зирелия, услышав странную поступь, застыла в полном смятении у входа в свое логово.

— Боги милостивые, неужели он идет сюда? — её сердце билось так, что змейки в волосах встревоженно зашипели. — Но я же его окаменю! Стоит мне взглянуть... Что делать? Что делать?!

Наконец массивная фигура минотавра благополучно достигла противоположного берега. Морграх замер в нерешительности, сжимая букет дрожащими руками. Он сам толком не представлял, что делать дальше, поэтому просто молча протянул цветы вперед, стараясь выглядеть как можно менее угрожающе — опустил голову, расправил плечи, и даже попытался улыбнуться.

— Я Морграх… это... это для тебя, прекрасная дева, — выдавил он сквозь внезапно пересохшее горло, и густой румянец разлился по его бледной коже, доходя до самых кончиков ушей.

Зирелия неуверенно приблизилась, каждый шаг давался ей с трудом. За всю свою долгую жизнь никто не приходил к ней с дарами — обычно незваные гости жаждали лишь её смерти или головы как трофея. Её руки дрожали, когда она протягивала их к букету, не веря в искренность жеста.

— Я... Они восхитительны, — прошептала она, вдыхая сладкий аромат странных цветов. — Но зачем ты...?

— В моём лабиринте есть секрет, — неловко пояснил Морграх, переминаясь с копыта на копыто. — Солнечный свет проникает сквозь трещины в потолке. И эти цветы растут там… они напомнили мне о тебе — красивые, растущие в одиночестве.

В этот роковой момент их взгляды встретились. Его глаза цвета янтаря с красноватыми искорками и её бездонные тёмно-карие, в которых плескались древние тайны. Мгновенно по телу Морграха прокатилась волна окаменения. Зирелия никогда не знала, как сдерживать свой проклятый дар, и даже могучее тело минотавра не смогло противостоять магии медузы. Плоть превращалась в безупречный белый мрамор, начиная с кончиков пальцев. Так застыл он изваянием с букетом в протянутых руках, а на его морде навеки запечатлелось выражение удивления, смешанного с робкой, почти мальчишеской улыбкой.

— Что я наделала?! — крик Зирелии разнёсся эхом по окрестным холмам. В её голосе звучали отчаяние и ужас, какие может испытать лишь тот, кто только что разрушил единственную надежду на счастье. — Нет, нет, нет! Только не сейчас!

Следующие дни и ночи стали для медузы мучительным испытанием. Она не отходила от статуи ни на шаг, отчаянно пытаясь исправить непоправимое. Змейки в её волосах тревожно шипели, чувствуя горе хозяйки. Впервые в жизни Зирелии хотелось обратить своё проклятие, но она понятия не имела, с чего начать. Она пробовала всё: оставляла статую под ярким солнечным светом и таинственными лунными лучами, поливала водой из священных источников, перебрала все свитки в древней библиотеке в поисках знаний — но ничего не возвращало Морграха к жизни.

— Я же предупреждала себя — не смотри в глаза, — всхлипывала она, обхватив руками колени. — Глупая, проклятая Зирелия! Первый за столетие, кто пришёл с добром, и я его...

Она пробовала концентрироваться изо всех сил, представляя, как камень снова становится плотью, моргала в разном ритме, даже танцевала древние ритуальные танцы — всё впустую. На третий день, обессилев от бесплодных попыток, медуза в отчаянии прижалась к холодной статуе.

— Прости меня, мой дорогой Морграх, — слёзы жемчужинами катились по её щекам, оставляя солёные дорожки. — Я так мечтала узнать тебя лучше, так хотела, чтобы у меня появился друг...

И тут произошло чудо. Одна из маленьких изумрудных змеек, словно откликнувшись на призыв хозяйки, стрелой метнулась вперёд и вонзила свои крошечные клыки в мраморное запястье статуи. К изумлению Зирелии, зубки легко прокололи твёрдый камень, словно он был мягким воском. От места укуса мгновенно пошли живые круги, и в их границах холодный мрамор чудесным образом обретал тепло плоти, розовый румянец и мягкость живой кожи.

— Боги древние... Как это возможно? — ахнула медуза, не веря собственным глазам.

Остальные змейки в её волосах последовали примеру первой. Они атаковали статую со всех сторон, и волны оживления побежали быстрее. Мрамор отступал, уступая место живой плоти, и вскоре Морграх содрогнулся, делая первый вдох за три дня.

— Что... что со мной было? — пробормотал он, моргая янтарными глазами и пытаясь сфокусировать взгляд. В его руках по-прежнему покоился букет, хотя цветы изрядно увяли за прошедшие дни. — Мне показалось, что я заснул стоя, и мне снились удивительные сны...

— Ты был камнем целых три дня! — всхлипнула Зирелия, смеясь и плача одновременно. — Я думала, потеряла тебя навсегда!

— Камнем? — минотавр недоверчиво ощупал себя, проверяя, всё ли на месте. — Странно... Для меня прошло лишь мгновение. Я помню твои глаза, а потом... сны.

— Это моё проклятие, — печально объяснила медуза, опустив взгляд. — Все, кто смотрит мне в глаза, превращаются в камень. А вот вернуть их обратно я никогда не могла.

— Никогда не могла? — Морграх с восхищением наблюдал за змейками, которые довольно шипели, вернувшись в волосы хозяйки. — Тогда как же я...?

— Понятия не имею! — Зирелия изумлённо покачала головой, заставляя серьги мелодично зазвенеть. — За всю мою долгую жизнь такое случилось впервые.

— Значит, мы действительно созданы друг для друга, — неожиданно заявил минотавр, и медуза вспыхнула румянцем. — То есть... подходим друг другу как друзья!

— Не говори глупостей, — смущённо пробормотала она, но сердце её пело от радости.

* * *

Счастливая Зирелия пригласила спасённого друга в свой дом, и с гордостью принялась показывать ему древние чертоги. Они прошли через мраморные залы, украшенные фресками, на которых запечатлены были сцены из жизни её предков, заглянули в библиотеку со свитками на языках, забытых смертными, полюбовались садом, где росли диковинные растения со всех концов света.

— Невероятная красота, — восхищался Морграх, осторожно касаясь когтем изысканной мозаики. — А я представлял себе обычную пещеру с костями.

— Мой дом — наследие многих поколений медуз, — с гордостью объяснила Зирелия. — Мы не всегда были чудовищами. Когда-то моя семья покровительствовала искусствам и наукам.

Они расположились на мягких подушках на террасе, откуда открывался завораживающий вид на излучину реки и холмы, тонущие в вечерней дымке. Завязалась неспешная беседа — Морграх рассказывал о своём лабиринте, о том, как тоскливо коротать дни в одиночестве, слушая лишь эхо собственных шагов. Зирелия делилась воспоминаниями о назойливых героях и своей заветной мечтой когда-нибудь обрести контроль над проклятым взглядом.

— Знаешь, — осмелел минотавр, — у тебя действительно прекрасные глаза. В них отражается вся мудрость веков.

— Только не смотри на них долго! — испуганно воскликнула медуза, но предупреждение прозвучало слишком поздно.

Их взгляды встретились вновь, и волна окаменения поползла по телу Морграха. Но тут же змейки в волосах Зирелии, словно почувствовав опасность, дружно атаковали минотавра, жаля его в руки, плечи и шею. Тёплые волны пробежали по его телу, мгновенно возвращая подвижность.

— Больно? — тревожно спросила медуза.

— Совсем наоборот, — признался Морграх, растирая места укусов. — Это похоже на... тёплые иголочки. Очень даже приятно.

— Невозможно! — поразилась Зирелия. — Мой яд должен быть смертельным для всех живых существ.

— Кажется, мы действительно идеально подходим друг другу, — улыбнулся минотавр, и его улыбка осветила всё лицо.

С этого дня между ними расцвела крепкая дружба. Морграх регулярно навещал Зирелию, принося ей цветы из своего тайного сада и диковинные плоды, растущие в глубинах лабиринта. Медуза отвечала взаимностью, хотя добираться до его владений было сложнее — копыт-то у неё и таких прыгучих ног не было. Зато галантный минотавр всегда помогал ей, бережно перенося через бурный поток на руках.

— Как удобно иметь такого сильного друга, — смеялась медуза, обнимая его за могучую шею и вдыхая запах его кожи — смесь подземной прохлады и дикого зверя.

— А мне нравится быть твоей опорой, — честно признавался Морграх, стараясь не смотреть ей в глаза слишком долго, но наслаждаясь близостью.

Герои продолжали периодически наведываться в их владения. Однако теперь друзья превратили защиту территории в увлекательную игру. Морграх возвел небольшой каменный мост над рекой, и вместе они украсили его статуями неудачливых приключенцев.

Теперь герои попадали в лабиринт Морграха, где он гонял их по запутанным коридорам, особо не стараясь поймать — больше для устрашения. Затем, измотанные и деморализованные, смельчаки выбирались наружу и направлялись по мостику прямиком к Зирелии, где избранных ожидала участь пополнить коллекцию уникальных мраморных статуй в её саду.

— Сегодняшний оказался особенно забавным, — рассказывала медуза, устраиваясь рядом с минотавром на их любимой скамье. — Всю дорогу кричал что завоюет сердце принцессы благодаря моей голове.

— А мой вообще заблудился и два часа плакал в тупике, — смеялся Морграх. — Пришлось подсказать дорогу.

— Ты слишком мягкосердечный для чудовища, — ласково заметила Зирелия, и её змейки одобрительно зашипели.

— Зато ты достаточно грозная за нас обоих, — поддразнил её минотавр.

— Эй! — возмутилась медуза и игриво толкнула его в плечо, восхищаясь твёрдостью его мускулов.

— Ладно, ладно... Ты очень умная. — Морграх повернул к ней голову. — Табличка со стрелочкой «Начало маршрута» работает идеально.

Их отношения крепли и углублялись с каждой встречей. Морграх научился выдерживать её взгляд всё дольше, наслаждаясь приятными укусами змеек и тёплым чувством, разливающимся по телу волнами блаженства. Зирелия впервые познала радость настоящей близости с тем, кто принимал её полностью, со всеми её тёмными сторонами.

Однажды вечером, когда закатное солнце окрашивало небо в оттенки красного и золотого, они сидели особенно близко друг к другу на террасе. Воздух был наполнен ароматом цветущих садов и прохладой приближающейся ночи.

— Знаешь, — тихо сказала Зирелия, любуясь тем, как последние лучи света играют на рогах Морграха, — я больше не чувствую себя одинокой. Впервые за столетия.

— И я, — согласился минотавр, осторожно взяв её руку в свою. Контраст был поразительным — его огромная ладонь с острыми когтями нежно обхватывала её изящные пальцы. — Знаешь, я никогда не думал, что чьё-то прикосновение может быть таким... тёплым.

Зирелия ощутила, как сердце забилось быстрее. Она подняла свободную руку и осторожно коснулась его лица, ощущая под пальцами жёсткую щетину и тёплую кожу.

— Ты такой... интересный, — прошептала она. — Мягкий внутри, несмотря на всю эту силу.

Морграх закрыл глаза, наслаждаясь её прикосновением. Затем он медленно повернул голову и поцеловал её ладонь.

— А ты прекрасна, — прошептал он. — Даже твои змейки красивы. Они защищают тебя, как верные стражи.

Словно отвечая на комплимент, изумрудные змейки мягко зашипели и потянулись к минотавру. Одна особенно смелая обвилась вокруг его рога, а другая нежно коснулась его виска, словно ласкаясь.

— Они тебе доверяют, — удивилась Зирелия. — Никогда такого не видела.

— Может, приняли за своего? — предположил Морграх, осторожно погладив змейку, которая довольно извивалась под его прикосновением.

Зирелия почувствовала, как щёки пылают. Она никогда не испытывала ничего подобного — это желание быть ближе, узнать каждую деталь его могучего тела, понять, как устроено это удивительное существо.

— Можно... можно я? — прошептала она, протягивая руку к его груди.

Морграх кивнул, не в силах произнести ни слова. Её прикосновения были как электричество — везде, где проходили её пальцы, кожа словно оживала. Она исследовала рельеф его мускулов, осторожно обводила шрамы, удивляясь тому, как много боли пришлось пережить ему.

— Этот откуда? — спросила она, коснувшись особенно заметного шрама на плече.

— Герой с зачарованным мечом, — хрипло ответил Морграх. — Три года назад. А этот — указал он на отметину возле сердца — от стрелы с серебряным наконечником.

— Как же тебе было больно, — сочувственно прошептала Зирелия и наклонилась, чтобы разглядеть шрам ближе.

Морграх едва сдержал стон, почувствовав её дыхание. Никто никогда не касался его с такой нежностью.

— Теперь моя очередь? — попросил он, и она кивнула.

Его большие руки с удивительной деликатностью исследовали её плечи, скользили по рукам, изучали изгиб талии. Каждое прикосновение было преисполнено благоговения, словно он боялся повредить бесценное сокровище.

— Твоя кожа как шёлк, — восхищённо прошептал он. — И она так тепло пахнет... жасмином и речным бризом.

— А ты пахнешь землёй после дождя и чем-то очень звериным, — призналась Зирелия, прижимаясь ближе.

Они исследовали друг друга с трепетным любопытством — она удивлялась мощи его тела, тому, как нежно он умел прикасаться, несмотря на массивные руки. Он восхищался каждой линией её фигуры, тем, как змейки в её волосах создавали живую корону, переливающуюся в лунном свете.

— А у них есть имена? — вдруг спросил минотавр, нежно проводя рукой через пряди и змеек, которые обвивались вокруг его конечности.

— Нет... Я никогда не думала об этом, — ответила Зирелия, наслаждаясь каждым движением, — ты можешь придумать, если хочешь.

— Хочу... Я никогда не думал, что смогу кого-то полюбить, — прошептал Морграх, глядя ей в глаза и наслаждаясь укусами змеек.

— А я думала, что обречена на вечное одиночество, — ответила Зирелия, целуя его в губы с робкостью и страстью одновременно.

Так два одиноких существа нашли друг в друге не просто родственную душу, но настоящую любовь. Их чувство, рождённое из взаимного понимания и принятия, оказалось сильнее любых проклятий и предрассудков. Каждое утро минотавр срывал самые красивые цветы, чтобы порадовать свою необычную подругу, их совместные радостные крики и смех теперь были слышны по всей округе, отпугивая даже самых отважных героев. Но их это нисколько не расстраивало — ведь у них появилось нечто гораздо более ценное.

Морграх и Зирелия. Вечерняя тренировка.

Солнце клонилось к закату, окрашивая древние колонны в медные и золотые тона. Медуза Зирелия возвращалась с корзиной, полной спелых ягод — темно-фиолетовых, почти черных, с той самой поляны у ручья, что она обнаружила неделю назад. Змеи на её голове лениво покачивались в такт её шагам, довольные и сытые после удачной охоты хозяйки.

Но у самого входа в их общий дом — некогда величественный комплекс зданий, а ныне уютные руины — она замерла.

Морграх висел между двух мраморных колонн на толстом ржавом металлическом стержне, который закрепил там несколько дней назад. Его массивные ладони со сточенными о камень когтями крепко обхватывали опору. Мускулы спины перекатывались под гладкой кожей, словно живые существа: широчайшие разворачивались крыльями, когда он подтягивался вверх, а между лопатками проступали четкие рельефы, похожие на горные гряды в миниатюре.

Медуза не могла оторвать взгляда и с интересом обошла вокруг.

Его торс являл собой совершенную анатомическую карту силы: косые мышцы живота чётко очерчивали линии, уходящие под край набедренной повязки, а грудные мышцы ритмично напрягались и расслаблялись с каждым движением. Руки — стройные, но исполненные невероятной мощи — демонстрировали выразительную игру бицепсов и трицепсов. Предплечья, покрытые короткой тёмной шерстью, были испещрены венами, которые отчётливо проступали от напряжения.

Длинный хвост — не просто украшение — активно работал, смещая центр тяжести, помогая балансировать при каждом подъеме. Кисточка на конце хвоста описывала плавные восьмерки в воздухе. Вечерний свет превращал каждую каплю пота в крошечный бриллиант. Влага стекала по впадине позвоночника, чертя блестящие дорожки по рёбрам. Там, где шерсть была гуще, она темнела от влаги; там, где кожа оставалась обнажённой — на торсе и плечах, — лоснилась, словно полированная бронза. Его изначальный белый оттенок, приобретённый за годы жизни в лабиринте, постепенно уступал место ровному загару.

«Ммму…» — мускулы собрались, сжались. Подбородок поднялся над перекладиной. Из груди вырвалось низкое мычание — не от боли, а от усилия, первобытное и мощное. Затем плавный спуск — руки разгибались контролируемо, тело опускалось с достоинством, без рывков. И снова вверх.

Корзина с ягодами чуть не выскользнула из онемевших пальцев Медузы. Змеи на её голове приподнялись, заинтересованные, некоторые высунули раздвоенные язычки, пробуя воздух. Даже они, казалось, загипнотизированы зрелищем.

— О, привет! — голос минотавра прервал её транс.

Он плавно опустился вниз, но не спрыгнул с перекладины — продолжал висеть, согнув колени так, что копыта не касались земли. Грудь его вздымалась от учащённого дыхания. Благородная бычья морда с тёмными, красноватыми глазами повернулась к ней — и в этих глазах плясали искорки веселья.

— Чем занимаешься? — её голос прозвучал чуть охрипло, и она поспешно прочистила горло.

Он фыркнул — забавный звук, очень по-бычьи, — ноздри раздулись, и на морде появилась улыбка, насколько это возможно для такого лица. Рога слегка наклонились в её сторону в жесте приветствия.

— Решил немного размяться, — ответил он, и снова потянулся вверх.

На этот раз Зирелия наблюдала осознанно. Как его пальцы — удивительно ловкие для такого крупного существа — перехватывали перекладину. Как напрягались мышцы кора, удерживая всё тело в идеальной линии. Как хвост выписывал контрбалансирующие движения.

— Сколько… сколько ты уже? — спросила она, наконец приближаясь и ставя корзину на обломок древней колонны.

— Это… — выдох, подъём, мычание, — …третий… — вдох, спуск, — …подход. По двадцать.

Шестьдесят подтягиваний. Она присела на ступени, не сводя глаз. Змеи устроились поудобнее, свесившись вперёд — зрители в первом ряду. Две самые маленькие даже зашипели восхищённо.

— Не останавливайся, — прошептала Медуза, сама не понимая, зачем сказала это вслух.

Минотавр снова фыркнул — на этот раз явно довольный — и продолжил. А закатное солнце всё ещё золотило его движущееся, сильное, прекрасное в своей мощи тело.

— Не буду, — он выдохнул между повторениями, голос прерывался от усилия. — Иначе… как я буду… носить тебя на руках… через реку?

Ещё один подъём. Подбородок над перекладиной. Пауза на секунду. Спуск.

— К тому же… — продолжил он, явно разговаривая, чтобы отвлечься от нарастающей усталости, — ещё нужно… расчистить завал… в восточном крыле. Там камни… тяжёлые даже для меня.

Медуза почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Улыбка сама появилась на её губах — редкое явление для того, чьё лицо обычно внушало ужас.

— О, — её голос прозвучал мягко, почти нежно. — Ты такой заботливый.

— Ага, — коротко бросил он, экономя дыхание.

И продолжил. Но теперь она видела — её слова подстегнули его. Словно её поддержка вдохнула в него новые силы.

* * *

Семьдесят первое повторение далось тяжелее.

Широчайшие мышцы спины, до этого работавшие плавно и мощно, теперь вздрагивали под кожей мелкой дрожью. Волокна достигали предела, молочная кислота начинала накапливаться в тканях. Каждый подъём требовал не просто силы — требовал воли.

Семьдесят второе. Бицепсы — эти могучие холмы на руках — теперь дрожали заметно. Пальцы побелели от напряжения хвата. Предплечья, испещрённые венами, пульсировали — кровь приливала к работающим мышцам, раздувая сосуды до предела.

— Мммрррр… — мычание стало громче, протяжнее. Уже не просто выдох, а настоящий рёв усилия.

Семьдесят третье. Подъём замедлился. То, что раньше занимало секунду, теперь растянулось на три. Тело поднималось рывками — сантиметр за сантиметром. Мышцы кора — пресс, косые — напряглись до предела, превратившись в рельефную броню, пытаясь стабилизировать корпус. Но тело всё равно слегка раскачивалось.

Хвост перестал выписывать плавные восьмёрки. Теперь он бился из стороны в сторону, словно пытаясь помочь инерцией, компенсировать слабеющие руки.

— МММООООО! — вырвалось из груди на семьдесят четвёртом.

Пот лился ручьями. Капли срывались с локтей, с подбородка, с кисточки хвоста. Там, где шерсть была гуще — на бёдрах, предплечьях — она вся слиплась, потемнела. Голая кожа торса блестела, как после дождя. По желобку позвоночника стекали целые струйки, исчезающие под повязкой на бёдрах.

Семьдесят пятое. Руки тряслись. Не мелко — крупно, заметно. Трицепсы подёргивались при спуске, не в силах контролировать вес плавно. Плечи — дельтовидные мышцы — горели, их контуры стали ещё резче, каждый пучок проступал отдельно.

Лопатки теперь торчали острее при подъёме, кожа натягивалась на них, как на крыльях. Между ними, вдоль позвоночника, мышцы-разгибатели спины превратились в два каменных столба, дрожащих от перегрузки.

— Давай! — выпалила Зирелия, сама не заметив, как подалась вперёд. — Ещё немного!

Семьдесят шестое. Он завис на полпути. Подбородок на уровне перекладины, но не выше. Секунда… две… Руки тряслись так, что перекладина ходила ходуном. Шея напряглась — толстые мышцы проступили канатами. Даже челюсти сжались — она слышала скрежет зубов.

— МММРРРАААААХХХ! — последний рывок, и подбородок поднялся на сантиметр выше перекладины.

Спуск был почти падением. Контроль терялся. Мышцы отказывались слушаться.

Семьдесят седьмое он даже не начал. Повис, пальцы разжались — и он спрыгнул.

* * *

Копыта ударились о каменные плиты с громким звоном — кость о камень. Звук эхом разнёсся по руинам, спугнул пару голубей с карниза.

Из ноздрей вырвались два мощных выдоха — клубы пара в остывающем вечернем воздухе. Грудная клетка вздымалась и опускалась часто, глубоко. Весь торс ходил ходуном от дыхания.

Он разминал руки — тряс кистями, вращал запястьями. Пальцы медленно разжимались-сжимались, возвращая чувствительность. Плечи он откатывал назад, растягивая забитые мышцы. Каждое движение сопровождалось тихим стоном облегчения.

Медуза поднялась со ступеней. Ноги несли её сами, словно притягиваемые магнитом. Она подошла вплотную — настолько близко, что чувствовала жар, исходящий от его тела. Волнами, как от печи.

Рука поднялась сама собой и нежно опустилась в гриву между рогов. Жёсткие волосы, мокрые от пота, путались между пальцев. Она провела ладонью вниз, по загривку, по шее.

Вдохнула.

Этот запах. Мускус, пот, что-то земляное и первобытное. Аромат усилия, силы, жизни. Каждый раз, когда он тренировался или работал, этот запах сводил её с ума. Она закрыла глаза, вдыхая глубже.

Несколько змеек с её головы — самые нахальные — воспользовались близостью. Они вытянулись, извиваясь, и вцепились клыками в его плечо, в основание шеи, одна добралась до предплечья.

Морграх дёрнулся — и рассмеялся. Глубокий, раскатистый смех.

— Это щекотно, — он повернул голову, глядя на змеек с искренним весельем. — Спасибо, малышки.

Яд струился в его кровь. Сладкий, тёплый, защитный. Иммунитет к её взгляду обновлялся с каждым укусом.

Медуза провела рукой по его плечу. Кожа всё ещё горячая, влажная. Под ладонью перекатывались мышцы. Вены всё ещё вздувались на поверхности — толстые, наполненные, пульсирующие. Дельтовидная мышца под пальцами была твёрдой, как…

— О, — она усмехнулась, обводя контур бицепса. — Как камень. И без моей помощи превращаться можешь.

Он фыркнул, довольный.

— Нравится? — в его голосе звучало лукавство.

— Ещё бы, — она не стала скрывать восхищения.

Пауза. Он перевёл дыхание, вены начали постепенно уходить под кожу. Сердцебиение замедлялось. Но жар оставался.

— Пойдём купаться? — предложил он внезапно.

— Конечно, — начала она, но не успела договорить.

Одно мгновение — и мир перевернулся. Мощные руки подхватили её — одна под коленями, другая под спиной. Он поднял её, как пёрышко, прижал к всё ещё разгорячённой груди.

— Эй! — она рассмеялась, обвивая руками его шею.

Змеи зашипели от неожиданности, а потом успокоились, укладываясь поудобнее.

Минотавр уже шагал к выходу из руин, к тропинке, ведущей к реке. Копыта цокали по камню размеренно. Его дыхание, всё ещё учащённое, обдувало её лицо теплом.

Закатное солнце провожало странную пару длинными тенями.

Тайна катаны Хасимото.

В сумеречных переулках давно покинутой деревни Ханакагэмура, где тени поросших зеленью стен скрывали опасных ёкаев, Хасимото Акеми преследовала свою цель. Полная луна окутывала разрушенные дома холодным серебристым светом, отражаясь в безупречно отполированном лезвии катаны, доставшейся ей от деда.

Акеми двигалась бесшумно, словно сама была тенью. Стройная, невысокая девушка с волосами цвета вороньего крыла, собранными в тугой хвост. Её лицо — тонкое, с высокими скулами и большими карими глазами — выражало сосредоточенность и решимость. На ней были потрёпанные хакама тёмно-синего цвета и чёрное хаори с вышитым на спине символом клана Хасимото — огненным цветком лотоса. На поясе висели мешочки с солью, офуда и другими инструментами охотницы на демонов, а шею украшал потёртый кожаный шнурок с нефритовым амулетом.

— Выходи, ёкай! Я чувствую твой запах, — произнесла Акеми, крепче сжимая рукоять катаны. — Хватит прятаться.

Погоня длилась уже несколько часов, и усталость начинала брать своё. Катана ощущалась тяжёлой в натруженных руках, но девушка не позволяла себе расслабиться. На лезвии клинка мерцали загадочные символы — не обычные кандзи или хирагана, но что-то гораздо более древнее. Они пульсировали бледно-голубым светом, словно реагируя на близость нечисти.

Внезапно воздух сгустился, наполнившись запахом гнили и серы. Из тени выскользнули три демона-бакэнэко — кошки-оборотни с раздвоенными хвостами, алыми глазами и искривлёнными человеческими чертами на мордах. Они окружили Акеми, издевательски скаля острые, как иглы, зубы.

— Маленькая охотница заблудилась? — промурлыкал первый, самый крупный, с шерстью цвета черной ночи. — Какая прелесть.

— И катану прихватила, — прошипел второй, тощий и длинный, с выпирающими рёбрами под серой шерстью. — Слишком большая игрушка для такой девочки.

Третий, с пятнистой шкурой и шрамом через всю морду, просто облизнулся, глядя на Акеми голодными глазами.

Девушка приняла боевую стойку, катана в её руках описала идеальную дугу:

— Сегодня вы вернётесь туда, откуда пришли. Я обещаю вам быструю смерть.

Первый бакэнэко атаковал молниеносно — прыжок, когти, нацеленные в горло. Акеми парировала удар, лезвие катаны высекло искры из когтей демона. Существо отлетело назад, шипя от боли.

Второй демон напал сзади, бесшумно скользнув по стене дома. Акеми почувствовала движение воздуха за спиной и инстинктивно пригнулась. Когти рассекли пустоту там, где секунду назад была её голова. Разворот, взмах — и катана оставила глубокий порез на боку нападавшего.

Но третий оказался хитрее. Он выждал момент, когда Акеми потеряла равновесие, уворачиваясь от второй атаки, и нанёс удар. Когти прошлись по плечу девушки, разрывая ткань хаори и кожу под ним. Алая кровь брызнула на лезвие катаны, попадая прямо на древние символы.

Акеми отступила к полуразрушенной стене, зажимая раненое плечо. Бакэнэко медленно приближались, чувствуя слабость жертвы.

— Уже не такая смелая? — насмешливо прошипел черный бакэнэко.

И тут произошло нечто странное. Капли крови, попавшие на символы катаны, не стекли вниз, а словно впитались в металл. Древние знаки вспыхнули ярко-алым светом, пульсируя в такт сердцебиению Акеми. Лезвие засветилось изнутри, будто внутри клинка зажглось пламя.

Воздух вокруг катаны задрожал, искривился, словно поверхность воды от брошенного камня. Световые узоры сплелись в сложный геометрический рисунок, который начал вращаться, расширяясь. Из центра этого водоворота света и тени медленно выступило нечто массивное.

Сначала появилась огромная рука с когтями цвета обсидиана, сжатая в кулак размером с голову Акеми. Затем — широкое плечо с выступающими костяными шипами. Свет вокруг клинка пульсировал всё ярче, и постепенно из катаны, словно из портала в иной мир, выступила вся фигура.

Перед изумлёнными демонами возник Они — древний демон, существо из легенд, которыми пугали детей. Больше двух метров ростом, с кожей цвета запекшейся крови, испещрённой шрамами. Два изогнутых рога цвета слоновой кости венчали его массивный лоб. Грива чёрных волос, стоящих дыбом, словно наэлектризованных, обрамляла суровое лицо с выступающей нижней челюстью, из которой торчали два клыка. Широкие плечи и грудь переходили в мускулистые руки с длинными пальцами, заканчивающимися смертоносными когтями.

Его единственной одеждой была набедренная повязка, и наплечники из потемневшей от времени и потрескавшейся кожи, скрепленные металлическими пластинами с выгравированными символами — похожими на те, что были на катане. В жёлтых глазах с вертикальными зрачками пылал огонь первобытной ярости.

Последние капли света втянулись в материальное тело, и демон сделал первый вдох в этом мире, выпустив из ноздрей струйки дыма.

— Кадзуто где? — прорычал он, схватив ближайшего бакэнэко за горло. Его голос был низким и хриплым, словно звук камнепада в горах.

Кошка-оборотень задёргалась в его хватке:

— Я н-не знаю! Клянусь всеми богами подземного мира!

— Плохо, — прогремел Они, сжимая пальцы. Хруст костей прозвучал как треск сухих веток. Демон рассыпался чёрным пеплом, который Они презрительно стряхнул со своей руки.

Они обернулся к остальным, в его жёлтых глазах полыхнул опасный огонь:

— Кадзуто где?

Второй бакэнэко попятился, шерсть на его загривке встала дыбом. Он бросил отчаянный взгляд на товарища, затем развернулся и попытался убежать, прыгнув на стену соседнего дома. Но Они настиг его одним прыжком, перехватив за хвост в воздухе:

— Кадзуто где?

— Мы не знаем никакого Кадзуто! — завыл демон, извиваясь в железной хватке. — Мы просто охотились!

Они раздражённо оскалился:

— Бесполезная тварь, — и сжал кулак. Бакэнэко обратился в облако тёмного пепла, разнесённого ночным ветром.

Третий бакэнэко, видя судьбу своих сородичей, бросился на Они в отчаянной атаке. Его когти удлинились, став похожими на кинжалы, а пасть раскрылась неестественно широко, обнажая три ряда зубов. Но Они поймал его в воздухе одной рукой, как котёнка:

— Где… Кадзуто? — каждое слово было произнесено с нарастающим рычанием.

— Пощади… я ничего не знаю… — промяукал демон, уже понимая свою участь.

Они раздражённо фыркнул, выпустив из ноздрей две струйки дыма, и сжал кулак. Третий бакэнэко исчез так же, как и его товарищи — облаком пепла, развеянным ветром.

Расправившись с врагами, Они медленно вернулся к Акеми. Его тяжёлые шаги отдавались гулким эхом в пустынных переулках заброшенной деревни. Он возвышался над ней, как живая гора мускулов и ярости, заслоняя лунный свет.

— Ты, — его голос звучал как рокот далёкого грома. Жёлтые глаза изучали девушку, словно оценивая добычу. — Кадзуто. Где?

Акеми прижалась к стене, но катану держала крепко. Её мысли лихорадочно метались — она видела много демонов, но таких древних и могущественных вживую — никогда.

— Я… я не знаю никакого Кадзуто, — произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Они сделал ещё один шаг вперёд. Акеми почувствовала жар, исходящий от его тела, и запах — странную смесь горелой серы, железа и чего-то древнего, напоминающего запах старых свитков.

— Врешь, — прошипел он, наклонившись так близко, что Акеми увидела своё отражение в его зрачках. — Его катана. Где он?

— Это моя катана! — возразила Акеми, собирая остатки храбрости. — Точнее, моего деда…, а он умер три года назад.

Они замер, его массивная грудь поднялась и опустилась:

— Дед твой Кадзуто?

— Нет, Хасимото Исао. Он оставил мне эту катану перед смертью. Сказал, что она защитит меня… — Акеми запнулась, осознав иронию ситуации.

Демон отступил на шаг, его глаза сузились, изучая каждую черту лица девушки, что-то похожее на осознание промелькнуло в его взгляде:

— Кадзуто мёртв тогда… — он втянул воздух, принюхиваясь. — Кровь его в тебе. Чую. Вкусная кровь. Сладкая. Сильная.

Он протянул когтистую руку и прикоснулся к окровавленной ткани на плече Акеми. Девушка вздрогнула, но не отстранилась. Прикосновение было очень странным. По какой-то причине, она его просто не почувствовала, словно между его рукой и её плотью существовал какой-то невидимый барьер. Демон поднёс палец с её кровью к лицу, рассматривая в лунном свете, затем медленно слизнул длинным, раздвоенным языком.

— О чём ты говоришь? Кто ты вообще такой? — Акеми попыталась отодвинуться, но спиной уже упиралась в стену. Она оценила противника и поняла, что в текущем состоянии у неё нет ни единого шанса. Да и сама катана ощущалась теперь… странно пустой, будто из неё вытянули всю суть. Символы на лезвии погасли.

Они указал на катану:

— Имя тут. На железе. Символ третий.

Акеми опустила взгляд на таинственные знаки:

— Я не могу это прочесть. Это какой-то древний язык. Дед никогда не объяснял, что это за письмена.

— Глупая Хасимото, — проворчал демон, скрестив массивные руки на груди. Мышцы перекатывались под красной кожей, как живые существа. — Рюмаку я. Кадзуто засунул меня в железо.

— Кадзуто? Тогда… должно быть, прапрапра…дед. Исао никогда не рассказывал о нём. И уж тем более о тебе.

— Хасимото всегда так, — Рюмаку презрительно фыркнул, и из его ноздрей вырвались две струйки дыма. — Секреты. Плохо. Слабаки.

— Так что теперь? — Акеми выпрямилась, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовала себя на самом деле. — Что тебе нужно?

Рюмаку протянул огромную руку к катане, но остановился в нескольких сантиметрах от неё. Воздух между его пальцами и клинком задрожал, словно от сильного жара, и демон отдёрнул руку, будто обжёгшись. На его лице отразилось раздражение.

— Нет. Заклинание не сломано, — прорычал он, рассматривая невидимую преграду между ним и оружием. — Кровь твоя освободила мало. Железо держит меня…

Акеми непроизвольно отступила в сторону:

— Держит? Что это значит?

— Я застрял, девчонка, — Рюмаку наклонился, его жёлтые глаза оказались на уровне глаз Акеми. — Пока заклинание не сломается совсем, — он раздражённо фыркнул, выпустив из ноздрей две струйки дыма.

Демон попытался решить эту проблему и схватить Акеми за горло, но его пальцы остановились в миллиметре от кожи, словно натолкнувшись на невидимую стену. Он зарычал от ярости, обнажив внушительные клыки.

— Ты… демон из моей катаны, — Акеми попыталась осмыслить ситуацию, глядя то на Рюмаку, то на клинок в своей руке. — И ты не можешь причинить мне вред. Это… хорошая новость, наверное?

Рюмаку закатил глаза, в их жёлтой глубине мелькнула тысячелетняя усталость:

— Найду способ. Сломаю цепи. Потом…

Он не закончил фразу. Его тело внезапно задрожало, контуры размылись. Рюмаку попытался сделать шаг назад, но невидимая сила потянула его обратно, к катане. Он рыкнул, сопротивляясь, но тщетно.

Его тело начало меняться — сначала кожа засветилась изнутри, становясь полупрозрачной. Затем он стал распадаться на сотни крошечных частиц алого света. Вихрь этих частиц закружился вокруг клинка катаны, постепенно втягиваясь в древние символы, которые снова начали светиться — теперь кроваво-красным.

— Увидимся, Хасимото-девчонка, — прогремел его голос, уже частично бестелесный.

Последние частицы света впитались в клинок. Символы мерцали ещё несколько секунд, а затем потускнели до едва заметного свечения.

Акеми осталась одна в тёмном переулке, сжимая катану, которая казалась одновременно и роднее, и чужероднее, чем когда-либо прежде. Рана на плече пульсировала болью, напоминая, что всё произошедшее не было сном.

Она посмотрела на мерцающие символы на лезвии — теперь они выглядели почти… живыми.

— Рюмаку, — прошептала она имя, которое, как она теперь понимала, всегда было перед ней — выгравированное на клинке древним языком, который никто из ее знакомых не понимал.

Тысяча вопросов роилась в её голове, но ответы могли быть только у одного существа — того, что всегда жило в её катане.

* * *

Акеми сидела в маленькой комнате храмовой библиотеки, окруженная стопками древних свитков. Тусклый свет масляной лампы выхватывал из полумрака ее сосредоточенное лицо. Третий день поисков не принес результатов.

— Ничего, — пробормотала она, захлопывая очередной пыльный манускрипт. — Ни слова о демоне Рюмаку, ни упоминания о запечатывании Они в оружии.

Ей конечно удалось найти отчеты о нескольких уничтоженных красных Они, и в каждом случае они сеяли хаос и разрушение. Она взглянула на катану, стоящую у стены. Символы на клинке едва заметно светились в темноте, словно насмехаясь над ее бесплодными попытками.

— Пожалуй, это следует держать в тайне, — вздохнула девушка, потирая заживающее плечо.

Ознакомившись с древними текстами и истоками многовековых традиций, она теперь понимала Кадзуто — за такие эксперименты с демонами его в лучшем случае ждала бы легкая смерть.

* * *

Спустя неделю Акеми вернулась к привычной работе, словно пытаясь заглушить беспокойные мысли рутиной. В горах к северу от Киото объявился голодный дух — гаки, терроризирующий жителей небольшой деревушки. Обычное дело для демоноборца: найти, изгнать, упокоить.

Поднимаясь по извилистой горной тропе между древних кедров, Акеми ощущала знакомую тяжесть катаны за спиной. После той единственной встречи с Рюмаку она ни разу больше не призывала демона своей кровью, используя меч лишь по прямому назначению — как безупречное оружие против ёкаев. Но теперь она понимала истинную природу необычных свойств клинка.

И все же… любопытство медленно, но верно побеждало осторожность.

Гаки обнаружился там, где ему и полагалось быть — в полуразрушенном храме на вершине холма. Истощенная до костей фигура с копной спутанных волос и пустыми провалами глазниц металась между покосившихся колонн, оглашая окрестности душераздирающим воем.

Акеми достала привычный арсенал: освященную соль, бумажные талисманы-офуда, начала читать очистительную молитву. Но этот дух оказался куда сильнее обычных голодных призраков. Заметив экзорциста, он не стал дожидаться окончания ритуала, и ринулся в атаку — его руки противоестественно вытянулись, пальцы обратились в желтые костяные когти, готовые разорвать плоть.

Уклонившись от первой атаки, Акеми выхватила катану, рассекая воздух. Клинок прошел сквозь призрачный след, оставленный духом. Дух захохотал, появившись в стороне от удара — звук напоминал скрежет ржавых гвоздей по стеклу.

— Демоноборец, — прошелестел он. — Твоя плоть насытит меня…

Существо ринулось вперед. Акеми отскочила от медленной для её рефлексов атаки, укрывшись за колонной, глядя, как символы на мече начинают светиться алым. В этот момент любопытство окончательно пересилило осторожность. Место было более чем подходящее для экспериментов.

— Давай посмотрим, насколько ты полезен, — прошептала она, проводя рукой по лезвию, и размазывая кровь по древним знакам.

Воздух задрожал. Из клинка вырвался алый свет, сплетаясь в знакомую массивную фигуру. Рюмаку материализовался между Акеми и духом, разминая могучие плечи.

— Ты. Опять, — проворчал демон, даже не взглянув на девушку. Его желтые глаза с вертикальными зрачками уставились на голодного духа. — Что за жалкая тварь?

Дух отпрянул, его призрачное тело затрепетало от страха перед древним Они.

— Он нападает на деревню, — сказала Акеми. — Нужно его уничтожить.

Рюмаку повернулся к ней, оскалив клыки:

— И что? Сама дерись.

Он сделал шаг к выходу из храма, но вдруг остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. Рюмаку зарычал, ударив кулаком по пустоте — воздух пошел рябью, но барьер не поддался.

— Не могу уйти! — взревел демон. — Плохо.

Акеми подавила улыбку:

— Какая жалость. Ты похож на дикую собачку на привязи.

Рюмаку бросил на нее испепеляющий взгляд:

— Убить можно… хитро.

Его глаза сверкнули, и он резко обернулся к голодному духу:

— Эй! Жри её! Давай! Быстрее!

Дух заколебался, переводя взгляд с Рюмаку на Акеми.

— Да не слушай его, — Акеми сделала шаг вперед. — Он всего лишь слабак, запечатанный в моей катане.

— Слабак?! — Рюмаку возмущенно проревел, выпустив из ноздрей дым. — Я, Рюмаку, Я, пожиратель тысячи душ! Деревни жёг! Я…

Голодный дух, не стал слушать дальше, а просто атаковал Акеми. Девушка хотела перекатиться, уходя от примитивной атаки — когти духа уже летели в её сторону.

Но удар не достиг цели. Рюмаку перехватил руку духа.

— Перебил меня? — прорычал он, сжимая призрачную конечность.

Дух завыл от боли, пытаясь вырваться. Рюмаку резко дернул, и рука оторвалась, растаяв в воздухе.

— Твой приказ! — взвизгнул дух. — Ты сказал убить!

Рюмаку замер, осознав всю абсурдность ситуации, и злобно посмотрел на улыбающуюся Акеми, а затем на духа. Одним стремительным движением демон схватил его за горло и поднял в воздух. Тот извивался, хрипя и царапая красную руку Рюмаку своими когтями.

— Ты! Ты слабая тварь для приказов!

Его ладонь вспыхнула огнем, который мгновенно охватил призрачное тело. Дух закричал пронзительно, когда пламя пожирало его сущность. Через несколько секунд от него остался лишь белый пепел, медленно опустившийся на каменный пол храма.

Акеми наблюдала с невольным восхищением:

— Впечатляюще. Мне бы пришлось провести сложный ритуал.

Рюмаку презрительно прорычал:

— Ритуалы ваши — ерунда.

Он сделал шаг к Акеми, нависая над ней:

— Найду способ…

Внезапно Рюмаку схватил опорную колонну храма и с рычанием вырвал ее из пола. Потолок зловеще затрещал.

— Что ты делаешь?! — воскликнула Акеми, когда куски штукатурки посыпались сверху.

— Убить не могу, — Рюмаку злорадно ухмыльнулся, ломая вторую колонну, — а храм может…

Акеми бросилась к выходу, когда потолочные балки начали падать. Рюмаку, ограниченный невидимой привязью, был вынужден следовать за ней. Он раздраженно рычал, когда его тело против воли двигалось к выходу.

Они выскочили из храма за мгновение до того, как крыша обрушилась с оглушительным грохотом.

— Доволен? — ухмыльнулась Акеми, отряхивая пыль с одежды. — Будешь продолжать?

Рюмаку скрестил руки на массивной груди:

— Попытка первая. Будут ещё.

— Уверена, будут, — кивнула девушка. — Но пока ты связан со мной, почему бы не извлечь из этого пользу? Ты явно силен. А я охочусь на демонов.

— Использовать меня как оружие? — Рюмаку выпрямился во весь свой двухметровый рост. — Меня, древнего Они?

— Почему нет? Ты можешь или иногда выходить или дальше вечно сидеть в своей катане. Поможешь в любом случае.

Демон задумчиво потер подбородок когтистыми пальцами:

— Да… Позволить врагам почти убить тебя… Не до конца. Боль научит…

— Послушай, — Акеми сделала шаг к нему, не выказывая страха, — мы могли бы заключить сделку. Я помогу тебе узнать больше о заклинании, которое тебя сковывает. А ты поможешь мне в охоте.

Рюмаку прищурил желтые глаза:

— Думаешь, поверю? Освободишь меня?

— Не освобожу, — поправила Акеми. — Вместе узнаем больше о заклинании. Мне тоже интересно, что сделал мой предок и почему.

Рюмаку фыркнул, но не ответил. Он прекрасно знал почему. Его тело начало светиться и распадаться на частицы алого света, которые втягивались обратно в катану.

— Подумай об этом, — успела сказать Акеми, прежде чем демон полностью исчез в клинке.

* * *

Теперь Акеми все чаще призывала Рюмаку. Ей было интересно, какой способ придумает демон, чтобы попытаться «случайно» избавиться от нее. Очередная попытка произошла в заброшенном монастыре, где Акеми выслеживала стаю демонических волков. Рюмаку материализовался с привычным недовольным рычанием.

— Опять зовёшь. — Проворчал он, разминая шею с характерным хрустом. — Что теперь?

— Семь волков-ёкай, — кратко объяснила Акеми, указывая на тени, скользящие между древних надгробий. — Они перерыли все могилы.

Рюмаку оценивающе посмотрел на стаю:

— Слабаки.

Но вместо того чтобы атаковать волков, демон схватил огромный надгробный камень и метнул его в стену позади Акеми. Девушка едва успела отпрыгнуть — каменные осколки пролетели в сантиметрах от ее головы.

— Стой на месте, — с довольным видом произнес Рюмаку.

— Серьезно? — Акеми укрылась за колонной, когда он запустил второй камень. — Это лучшее, на что ты способен?

Стая волков окружила демона плотным кольцом. Эти твари никогда не блистали умом, полагаясь лишь на звериные инстинкты и численное превосходство. В отличие от увертливой Акеми, Рюмаку просто стоял и казался им легкой добычей. Огромный вожак стаи, чья шерсть отливала серебром в лунном свете, издал утробный рык и метнулся вперед. Его мощные лапы оттолкнулись от земли, посылая комья грязи во все стороны.

Рюмаку даже не шевельнулся. Только когда массивное тело волка зависло в воздухе прямо перед ним, демон молниеносно выбросил руки вперед. Его пальцы сомкнулись на хребте зверя с глухим хрустом — позвоночник переломился пополам, словно сухая ветка.

— Не конец! — возмутился демон, швыряя тушку.

— Спасибо, — ухмыльнулась Акеми, наблюдая, как он с раздражением расправляется с остальными волками. — Как мило.

Рюмаку зарычал, но продолжил бой, его когти рассекали воздух, превращая демонических хищников в клочья тумана.

* * *

В следующий раз Рюмаку только успел материализоваться, как увидел перед собой стремительно приближающуюся пасть размером с телегу. Она распахнулась, обнажив ряды острых зубов. Рюмаку спиной ощутил, как Акеми перекатилась в сторону, уходя с траектории неминуемого удара.

Эта битва была короткой и жестокой. Рюмаку в ярости разорвал змеиного дракона на части, его рычание эхом отдавалось в горах.

— ПЛОХО! — рявкнул он, отшвыривая верхнюю часть головы поверженного противника. — ПЛОХО! Опять я… не хотел…

Смеющаяся Акеми вытерла брызги крови и улыбнулась:

— Начинаешь привыкать ко мне?

— МОЛЧИ!

* * *

А затем случилась последняя капля. В рыбацкой деревне объявился водяной они — демон с зеленой кожей, покрытой слизью, костяными шипами и брюхом размером с рыболовную шлюпку. Он терроризировал местных жителей, требуя дань в виде девушек. На этот раз Рюмаку появился уже в состоянии предельной фрустрации.

— Хватит! — рявкнул он, что птицы взмыли с окрестных деревьев. — Не буду больше!

— Тогда просто помоги мне, — предложила Акеми. — Добровольно.

— НЕТ! — Рюмаку плюхнулся на перевернутую рыболовную лодку, отчего она издала жалобный треск. — НЕ ПОЙДУ! И не буду… как это говорится… инструментом!

— Какая трогательная сцена, — водяной демон поднялся из прибрежных волн, отряхивая водоросли с костяных наростов. Вода стекала с его раздутого живота, образуя лужи. — Семейная ссора? Как романтично.

— РОМАНТИЧНО?! — желтые глаза Рюмаку вспыхнули, а от его кожи повалил пар. — УБЬЮ ОБОИХ! НАЧНУ С ТЕБЯ, ЖИРНАЯ РЫБИНА!

Он рванулся в атаку с таким рвением, что не обратил внимания на разложенную для просушки рыболовную сеть. Длинные когти ног запутались в веревках, и двухметровая туша демона головой вперед полетела в деревянный причал.

— ПЛОХО! — проревел Рюмаку, размахивая руками.

Конструкция не выдержала натиска разъяренного Они и с оглушительным треском рухнула, увлекая за собой Рюмаку прямо в воду. Брызги взметнулись до самых крыш ближайших домиков.

— ААААА! — его вопль заглушил плеск воды.

Водяной демон расхохотался, его смех напоминал бульканье забитой канализации:

— О, могучий Они решил принять ванну? Или ты думал, что умеешь летать, сухопутная крыса?

— ИДИ СЮДА, ЗЕЛЕНАЯ ТВАРЬ! — Рюмаку вынырнул, яростно отплевываясь и отряхивая водоросли с рогов.

Водяной только сильнее заржал:

— Ты даже плавать не умеешь! Смотри, как барахтаешься!

Рюмаку молотил руками по воде с видом утопающего медведя, его грива черных волос прилипла к лицу, а грозные рога болтались над водой как жалкие палочки.

Акеми наблюдала за этим представлением с растущим изумлением. Два древних демона орали друг на друга как базарные торговки, совершенно забыв о ней. И она незамедлительно решила напомнить о себе, подлив масла в этот огонь.

— Рюмаку! — крикнула она, театрально всплеснув руками. — Уходи оттуда, ты совсем ослаб! И плавать не умеешь. А он такой… большой. Такой мускулистый. — Последние слова она произнесла, игриво подмигнув водяному и даже слегка покраснев.

Эффект превзошел все её ожидания.

— ЧТО?! — красный демон развернулся к сопернику так резко, что создал водоворот. — ПОКАЖУ ТЕБЕ СЛАБОСТЬ! Я САМЫЙ СИЛЬНЫЙ! САМЫЙ СТРАШНЫЙ Я!

— Какая заботливая у тебя жена, — водяной демон похотливо облизнулся длинным, покрытым слизью языком. — И красивая. Пожалуй, я заберу ее себе, раз ты такой жалкий…

Договорить он не успел…

Вода вокруг Рюмаку вдруг начала кипеть и пузыриться. Пар повалил столбом, словно из жерла вулкана, а желтые глаза загорелись таким адским огнем, что даже лунный свет померк. Температура воды поднялась так резко, что мелкие рыбешки всплыли кверху брюхом.

— НЕ СЛАБЫЙ Я! — взревел он голосом, от которого задрожали постройки на берегу.

Рюмаку буквально выстрелил из воды, как извергающийся гейзер. Капли закипевшей воды разлетелись во все стороны, шипя и дымясь. Водяной даже не успел моргнуть, как двухметровая туша красного демона врезалась в него с силой катапультного снаряда.

Костяные шипы зеленого демона встретились с когтями красного, высекая искры. Началось побоище, от которого содрогалась сама земля. Волны расходились от эпицентра схватки, заливая причал.

— СМОТРИ — РОГА! — рычал Рюмаку, пытаясь пробить противника. — МЫШЦЫ! КОГТИ! ВСЕ У МЕНЯ ЕСТЬ!

Его удар пришелся точно в раздутое брюхо водяного. Тот согнулся пополам, изрыгая зеленоватую жижу.

— Отвали, сухопутная крыса! — булькал противник, хватая Рюмаку своими перепончатыми лапами за горло.

Они сплелись в смертельных объятиях и рухнули в воду с таким грохотом, что волна докатилась до самых дальних лодок. Кувыркались в пенной пучине, разнося в щепки остатки причала и переворачивая рыбацкие шлюпки. Рюмаку впился когтями в скользкую шею водяного, тот в ответ сжимал красного демона в мощных объятиях, пытаясь раздавить ребра.

Вода вокруг них то закипала и вспыхивала багровым светом от ярости Рюмаку, то покрывалась мерзкой болотной тиной от темной магии водяного. Зловонные пузыри лопались на поверхности, распространяя гнилостный запах.

— ЖИРНАЯ РЫБИНА! ПОКАЗАТЬ — КТО ЖАЛКИЙ! — рычал Рюмаку, нанося серию ударов, от которых костяные наросты водяного начали трещать и осыпаться.

— Пощади! — хрипел водяной, его голос давно потерял прежнюю самуверенность.

В рыбацкой деревушке все попрятались от жутких звуков, доносившихся с разрушенного причала — скрежета когтей, треска костей и яростного рева. И только Акеми невозмутимо присела на валун и наслаждалась зрелищем схватки двух древних чудовищ, словно смотрела представление бродячих актеров.

Финал был предсказуем. Водяные демоны хоть и сильны в своей стихии, но Рюмаку горел чистой яростью уязвленной гордости и раненого самолюбия — а это сила поистине разрушительная.

ХРУСТ! БУЛЬК! РРРРРР! ТРЕЩЩЩ!

Последний удар Рюмаку буквально проломил череп водяного. Битва закончилась полным разгромом зеленого демона. Рюмаку, тяжело дыша и выплевывая болотную тину, брел к берегу по колено в мутной воде, окрашенной растворяющимися зелеными останками противника. Его грива торчала во все стороны растрепанными космами, по мускулистому телу стекали потоки воды, смешанной со слизью поверженного врага, а в желтых глазах все еще плескалось неистовое безумие битвы.

Он медленно повернулся к Акеми. В его взгляде было столько ярости, что воздух вокруг дрожал от жара, а вода испарялась с его тела.

— Ты… — прошипел он, выбираясь на берег и оставляя за собой дымящиеся следы. — СПЕЦИАЛЬНО…

— Использовала твое эго против врага? — Акеми пожала плечами с невинным видом. — Возможно. А что, сработало же.

— ХВАТИТ! — взревел Рюмаку. — Не буду больше! Не буду убивать тебя! Не буду терпеть эти… эти… как их… унижения!

Он подошел к ней вплотную, его массивная фигура нависла над девушкой. Капли слизи падали с его тела, шипя при соприкосновении с песком.

— Соглашаюсь! На сделку твою.

Акеми моргнула:

— Серьезно?

— НЕ ЗАСТАВЛЯЙ ПОВТОРЯТЬ! — рыкнул он, а затем тише добавил, отводя взгляд: — Буду выглядеть сильным, а не как… как…

— Как неуклюжий придурок, который спотыкается о рыболовные сети и дерется, как мокрая курица?

— ЗАМОЛЧИ! — но в его голосе было больше смущения, чем гнева. — Не как курица Я! Я как… как тигр! Водяной тигр!

— Конечно, Рюмаку. Грозный водяной тигр.

* * *

— Итак, — сказала Акеми, когда они вернулись в ее небольшой дом на окраине Киото. — Обговорим условия.

Рюмаку сидел на полу, словно гигантская статуя в буддийском храме, только куда более зловещая. Татами под его массивным телом жалобно скрипели, а когтистые пальцы уже оставили борозды на деревянных досках. Встань он во весь рост — его изогнутые рога, заставляя демона сутулиться, упёрлись бы в балки потолка, украшенные резьбой журавлей.

— Первое условие, — продолжила девушка. — Никаких попыток убить меня. Ни прямых, ни косвенных.

— Ладно, — проворчал Рюмаку. — Всё равно не работает.

— Второе — ты помогаешь мне охотиться на демонов и злых духов.

— Тоже ладно. Слабые твари меня бесят.

— Третье — мы вместе ищем информацию о заклинании, которое тебя связывает.

Рюмаку кивнул, его жёлтые глаза заинтересованно сверкнули в свете масляных светильников.

— Четвёртое — ты не показываешься на публике.

— Почему? — спросил он.

— Потому что другие охотники в отличие от меня не будут задавать вопросы.

— Ладно. Но хочу ходить по дому, — неожиданно сказал демон. — В железе тесно.

— Хорошо, но с условием — ничего не ломать.

— НИЧЕГО НЕ ЛОМАТЬ?! — возмутился Рюмаку. — Тут всё хрупкое.

— Тогда научись быть аккуратнее.

Рюмаку помрачнел, но кивнул:

— А если сломаю случайно…

— Будешь чинить.

— Не умею чинить! Умею ломать и убивать!

— Время учиться новому, — улыбнулась Акеми.

Демон тяжело вздохнул, выпустив из ноздрей два облачка дыма, которые поднялись к потолку и растворились среди теней:

— Ладно.

Акеми поднялась с сейдза и протянула руку. Рюмаку недоумённо уставился на её ладонь, потом обратил взгляд на лицо девушки.

— Что это? — буркнул он, наклонив голову набок, отчего грива чёрных волос упала ему на плечо.

— Рукопожатие. Скрепляем договор.

— Как?

— Протяни руку, — терпеливо объяснила Акеми.

Рюмаку с осторожностью зверя, впервые видящего огонь, медленно поднял свою когтистую лапу. Кожа цвета запёкшейся крови была испещрена шрамами, а острые когти могли разорвать человека пополам одним движением.

— Теперь возьмись за мою руку, но осторожно, — сказала девушка.

Демон неуклюже обхватил её ладонь, и маленькая рука Акеми полностью исчезла в его огромной лапе, словно цветок сакуры, зажатый в железных тисках. Рюмаку замер, боясь пошевелиться — человеческие кости казались такими хрупкими.

— А теперь потряси, — подсказала она.

— Зачем трясти? — озадаченно проворчал Рюмаку, но послушно покачал их сцепленные руки вверх-вниз, как ребёнок, играющий с куклой.

— Очень приятно, союзник, — сказала Акеми, когда странный ритуал завершился.

— НЕ СОЮЗНИК! — немедленно взъерошился Рюмаку, и его жёлтые глаза вспыхнули огнём. — Я! Древний демон! Я…

— Союзник, — твёрдо повторила девушка.

Рюмаку буркнул что-то нецензурное на древнем демоническом языке, от чего в воздухе запахло серой, но спорить дальше не стал.

* * *

Под алебастровым диском полной луны руины древнего храма восставали из тьмы, словно призраки ушедшей эпохи. Лунный свет превращал разрушенные колонны в серебряных стражей, тянущихся к россыпи звёзд, а от обломков некогда величественных статуй падали глубокие тени, в которых, казалось, дремали духи прошлого. Ночной ветер шептал среди развалин, перебирая листья бамбука. Акеми опустилась на замшелую каменную ступень, её тёмно-синие хакама зашуршали в тишине. Между тонких пальцев она вращала маленький лиловый цветок — последнее, что осталось от демона-лианы, чьи ядовитые побеги ещё недавно извивались в смертельном танце. Лепестки мерцали в серебристом свете.

— Неплохо сработали, — проронила она, наблюдая, как цветок отбрасывает крошечные тени на её ладонь.

Рядом с лёгким стуком когтей на ступени опустился Рюмаку. Его исполинская фигура — темно красная кожа, изогнутые рога слоновой кости, чёрные волосы — странно гармонировала с древними руинами. Демон уселся, поджав мускулистые ноги, и жёлтые глаза с вертикальными зрачками задумчиво устремились на звёздное небо. В эту минуту Рюмаку больше походил на синтоистского ками, размышляющего о бренности мира, чем на древнее чудовище с клыками и когтями.

Ночь обволакивала их мягким покровом, и только цикады пели свою вечную песню в зарослях вокруг.

— Ты двигаешься быстро, — неожиданно признал он. — Не как слабачка.

— Спасибо… кажется, — Акеми покосилась на него. — А ты перестал пытаться убить меня. Прогресс налицо.

Рюмаку фыркнул, из ноздрей вырвалось небольшое облачко дыма:

— Мы договорились. Я держу слово.

Они помолчали, наслаждаясь редким моментом покоя. Где-то вдалеке ухала сова, а ночной ветерок шелестел листвой.

— Рюмаку, — Акеми повернулась к демону. — Расскажи мне о Кадзуто.

Жёлтые глаза демона потемнели:

— Кадзуто… — он помолчал, подбирая слова. — Победил меня. Считал дураком. Говорил: «Катана, кусок железа, умнее и полезнее тебя».

— Он ошибался, — твёрдо сказала Акеми. — Если бы он видел тебя сейчас, обязательно изменил бы мнение.

— Думаешь? — в голосе демона промелькнула неожиданная неуверенность.

— Уверена. Ты сильный боец и… — она запнулась, — хороший союзник. Пусть и немного упрямый.

Рюмаку довольно заурчал, но тут же спохватился и нахмурился:

— Я. Я страшный демон!

— Конечно, — Акеми еле сдержала улыбку. — Просто ужасающий.

Настроение изменилось, когда она снова заговорила, её голос стал серьёзным:

— Рюмаку, есть кое-что, что ты должен знать. С каждым новым призывом сила заклинания слабеет. Я это чувствую. Рано или поздно ты окончательно освободишься.

Демон поднял голову, в его глазах загорелся интерес:

— И?

— И тогда… — Акеми сжала цветок в кулаке, — тогда мне придётся тебя убить. Таков долг охотника на демонов.

Рюмаку расхохотался — низкий, раскатистый смех эхом отразился от колонн:

— Ты? Убить меня?

— Что смешного?

— Не сможешь, — он ткнул когтистым пальцем в сторону катаны, лежащей рядом с девушкой. — Кусок железа без меня. Слабый кусок железа.

Акеми театрально вздохнула:

— Тогда придётся искать новое оружие. Может, нагинату? Или копьё?

— ЧТО?! — Рюмаку подскочил на ноги так резко, что птицы проснулись и взметнулись с ближайших деревьев. — МЕНЯ ПРОМЕНЯТЬ?! НА НАГИНАТУ?!

— А что такого? — невинно пожала плечами Акеми. — Если ты станешь свободным демоном, который хочет всех убивать…

— САМЫЙ ЛУЧШИЙ КЛИНОК Я! — возмущённо проревел Рюмаку, размахивая руками. — САМЫЙ ОСТРЫЙ! САМЫЙ СИЛЬНЫЙ! Никто не лучше меня!

— Тогда не заставляй меня тебя менять, — хитро улыбнулась девушка.

Рюмаку открыл рот для очередного возмущённого крика, но осёкся, поняв, что его опять переиграли. Он медленно опустился обратно, бормоча что-то про хитрых людей и коварных женщин.

— Ладно, — проворчал он.

— Ну так что, — мягко сказала Акеми. — У тебя есть выбор. Остаться со мной как союзник или уйти…

— А если выберу остаться?

— Тогда будешь лучшим оружием в Японии. И лучшим… другом.

Последнее слово заставило демона замереть. Он повернулся к ней, в жёлтых глазах мелькнуло что-то непонятное:

— Друг?

— Да. А что, у демонов не бывает друзей?

Рюмаку долго молчал, глядя на луну:

— Не знаю.

— Ну, теперь знаешь, — Акеми поднялась и отряхнула хакама. — Пора возвращаться. Завтра у нас новое задание.

— Акеми, — окликнул её демон.

— Да?

— Если… если останусь. Всё равно буду страшным демоном?

— Самым страшным, — заверила его девушка.

Красная шапочка и танец огня.

В горах Чёрного Кряжа, в пещере, куда почти не проникает свет, жил лохматый черт по имени Таррок. Чудовище с янтарными глазами, горящими в темноте, обладало волчьей мордой и крыльями, покрытыми плотными темными перьями. Таррока боялись. Говорили, будто по ночам он летает над долиной, высматривая непослушных детей, чтобы утащить их в свою пещеру.

Крестьяне исправно оставляли подношения у подножия горы — корзины с лучшим мясом, свежим молоком и даже редкими фруктами. Однако когда черту становилось скучно, он отправлялся наводить ужас в окрестные поселения. По ночам Таррок спускался в долину. Он скрёбся в окна, выл на крышах и пугал скот, поджигал стога сена огненным дыханием. Жители деревни прятались по домам, закрывали ставни и молились, чтобы черт побыстрее наигрался и улетел обратно. Никто не смел выступить против Таррока, и это ему нравилось.

А на другом конце долины, в роще древних ив, жила фея Лилинетта. Фея была прекрасна: голубые глаза, длинные серебристые волосы и прозрачные крылья, переливающиеся на солнце всеми цветами радуги. Но главным её украшением была маленькая красная шапочка, подаренная бабушкой. Шапочка была связана из особой пряжи, которая светилась в темноте, отпугивая темных существ, помогая фее находить безопасную дорогу домой, если та задерживалась до заката.

С шапочкой была одна проблема — она никак не хотела удерживаться на буйных локонах Лилинетты, особенно во время полёта. Фея пыталась крепить её заколками, перевязывать лентами, но ничего не помогало. Шапочка как будто жила своей жизнью и частенько срывалась с головы хозяйки в самый неподходящий момент. В один из ветреных вечеров, когда луна только начала подниматься над горизонтом и проглядывать между быстро несущимися облаками, Лилинетта собирала капли, оставленные дождем, с листьев деревьев — лучшее средство для волшебных зелий. Она летала от дерева к дереву, наполняя маленький хрустальный флакон. Внезапный порыв ветра, и красная шапочка, как обычно, слетела с головы феи. Лилинетта попыталась поймать её, но ветер оказался проворнее. Он подхватил шапочку и понёс в сторону гор.

— Стой! Вернись! — кричала фея, изо всех сил работая крыльями.

Но шапочке естественно, было все равно. Она кружилась в воздушных потоках, поднимаясь всё выше и выше к горной пещере, где как раз в этот момент Таррок готовился к своему очередному ночному визиту в деревню. Черт сидел у выхода, точил когти о камень, высекая искры, и думал, что бы такое новое придумать сегодня. Вдруг что-то красное мелькнуло перед его глазами и приземлилось прямо на морду. Таррок взревел от неожиданности, попытался сорвать с себя неведомый предмет, но он словно прилип к его носу. Неприятный свет ослепил глаза и обжигал кожу.

— Щито за хрень?! — рычал он, вертясь волчком и пытаясь избавиться от красной напасти.

В этот момент в пещеру влетела запыхавшаяся Лилинетта.

— Простите, это моя шапочка! — пропищала она, но тут же замерла, увидев, к кому попала её вещь.

Таррок наконец стянул с морды шапочку и уставился на хрупкую фею. Янтарные глаза сузились, острые зубы оскалились в подобии улыбки.

— Чё? — хрипло усмехнулся черт. — На заклание приперлась?

Лилинетта набралась храбрости и, расправив крылышки, подлетела ближе.

— Вовсе нет! Я пришла за своей шапочкой, — она указала на красный комочек в лапе черта. — Она очень дорога мне, её связала моя бабушка.

Таррок хмыкнул и поднёс шапочку к глазам, разглядывая.

— Тьфу, что за мусор, — ее слепящий магический красный свет почему-то угас.

— Это волшебная пряжа, — пояснила Лилинетта. — Она светится в темноте, чтобы отпугивать таких как ты, но ты ее сломал…

Черт задумчиво почесал когтем за ухом.

— Не ломал дура, — хитро прищурился он, — если верну тряпку, что я получу взамен?

Лилинетта растерялась. Она не ожидала, что придётся торговаться с чертом. Что она могла предложить ужасному существу, которого боялась вся долина?

— Я… я могу собрать для тебя росу с волшебных цветов, — предложила она. — Или принести горсть пыльцы фей — она отлично помогает от блох!

— Блох?! — возмутился Таррок. — Нет блох! Я черт! Не шавка!

Фея прикусила язык, понимая, что сказала лишнее. Таррок крутил в лапах шапочку, разглядывая её со всех сторон. Внезапно его осенило.

— Тряпку верну… — сказал он с хитрой улыбкой. — За услугу.

Лилинетта нервно сглотнула.

— Какую?

— Полнолуние. Хотел деревню попугать, — буркнул Таррок. — Одному скучно. Давай напугаем этих деревенских так, чтоб дрищали до весны?

Фея нахмурилась. Она не хотела пугать людей. Наоборот, феи обычно помогали людям и приносили удачу. Но шапочка была слишком дорога ей…

— А может, мы придумаем что-нибудь другое? — осторожно предложила она. — Не обязательно пугать людей до смерти.

Таррок фыркнул.

— А чё ещё делать-то? Я ж чёрт, дура! Моя доля — страх разводить.

— Но разве тебе никогда не хотелось… — Лилинетта запнулась, подбирая слова, — чтобы люди не боялись тебя, а, например, уважали?

Таррок задумался. Никто никогда не говорил с ним так. Обычно при его появлении все разбегались с криками ужаса.

— Уважали? — хрипло посмеялся он. — На хрен мне их уважение? Страх есть сила.

— Страх порождает ненависть, — мягко сказала фея. — А ненависть однажды может обернуться против тебя. Что если люди соберутся вместе и решат избавиться от тебя?

Таррок нервно дёрнул ухом. Эта мысль никогда не приходила ему в голову.

— А чё предлагаешь-то? — спросил он с подозрением.

— Давай покажем им что-то красивое вместо страшного, — глаза Лилинетты загорелись энтузиазмом. — Твои глаза светятся как два огонька, а у меня есть волшебная пыльца. Вместе мы можем создать в небе настоящую световую феерию!

Таррок хмыкнул, но идея заинтересовала его. Он никогда не пробовал использовать свои особенности для чего-то кроме запугивания.

— Ладно, — недовольно согласился он, скрестив когтистые руки. — Попробуем по-твоему. Если чё, я потом оторвусь по полной!

Когда наступила ночь, жители деревни, как обычно, заперлись в домах, ожидая появления черта. Вместо этого в небе вдруг вспыхнули два янтарных огня, а потом небо озарили сотни искрящихся огоньков. Люди с опаской выглянули из окон и увидели удивительное зрелище: огни кружились в воздухе, создавая причудливые узоры, словно кто-то рисовал на чёрном полотне ночи огненные картины.

Таррок понял, что когда он использовал свою огненную магию, шапочка вспыхивала ярким красным светом. Взяв Лилинетту за руку, он летал над деревней, выписывая в воздухе замысловатые фигуры. Сначала люди боялись, но постепенно, видя, что ничего страшного не происходит, они начали выходить из домов, чтобы лучше рассмотреть необычное представление.

Дети хлопали в ладоши, старики качали головами, не веря своим глазам, а молодёжь даже начала танцевать под эту импровизированную иллюминацию. Никто не узнал в летающих огнях страшного черта и крошечную фею.

Когда представление закончилось, Таррок и Лилинетта вернулись в пещеру. Черт был необычно задумчив.

— На… — сказал он, возвращая шапочку фее, — тьфу… Оказывается, их рожи довольные даже… не противно смотреть.

Лилинетта улыбнулась и, к удивлению Таррока, обняла его за шею своими маленькими ручками.

— Это потому что радость делает счастливыми не только тех, кто её получает, но и тех, кто её дарит, — сказала она.

С той ночи всё изменилось. Таррок больше не пугал жителей деревни. Вместо этого, в полнолуние, он и Лилинетта устраивали в небе волшебное представление. Люди с нетерпением ждали появления красного объекта в вечернем небе — ведь это означало предстоящее ночное световое шоу. Никто и представить не мог, что этим объектом была шапочка Лилинетты, которая вечером спешила к своему необычному другу.

Сама красная шапочка Лилинетты, хоть и продолжала слетать с её головы при первом же порыве ветра, теперь всегда находила путь обратно — в надёжных лапах Таррока.

* * *

Сегодня наступала особенная весенняя ночь — время Серебряной Луны, когда небесное светило становилось вдвое больше обычного и заливало долину мистическим сиянием. Как раз установилась ясная погода, и ветер гнал аромат сухой прошлогодней травы из долины внизу.

Таррок, сидел у входа в свою пещеру, рассеянно перебирая когтистыми лапами подношения крестьян.

— Опять молоко и мясо, — проворчал он, принюхиваясь к корзине. — Хоть бы раз что-нибудь интересное положили.

Таррок вздохнул. С тех пор как они с феей Лилинеттой подружились и стали устраивать для деревенских световые представления, его жизнь изменилась. Крестьяне больше не дрожали от страха, а подношения оставляли скорее из уважения. Черту нравилось видеть восхищение в глазах людей вместо ужаса, но иногда… иногда он скучал по былым временам, когда был грозой долины.

— Тук-тук! Можно войти? — раздался звонкий голосок, и в пещеру впорхнула Лилинетта, голубоглазая фея.

Как обычно, ее знаменитая красная шапочка съехала набок, угрожая вот-вот слететь с головы.

— Чё? С каких пор ты стучишься? — фыркнул Таррок, но его янтарные глаза заметно потеплели.

— С тех пор, как ты завел себе занавеску из лиан на входе, — улыбнулась фея, поправляя шапочку. — Прекрасная идея, кстати. Очень… уютно.

Таррок смущенно дернул ухом.

— Да не… просто свет мешает, — буркнул он.

— Конечно-конечно, — хихикнула Лилинетта, приземляясь на камень рядом с чертом. — Готов к сегодняшнему выступлению? Я придумала нечто особенное для Серебряной Луны!

Таррок отвел взгляд.

— Хм… — он задумчиво почесал между рогов, — может пропустим?

Лилинетта удивленно взмахнула крылышками.

— Пропустим? Но все ждут! Дети в деревне всю неделю только и говорят о нас. Они даже нарисовали нас! — фея достала из крошечной сумочки свиток бумаги.

На нем был неумелый, но полный любви детский рисунок: огромный черный силуэт с оранжевыми глазами обнимал лапой девушку в красной шапочке, а вокруг них кружились разноцветные огоньки.

Таррок бережно взял рисунок, и что-то дрогнуло в его обычно суровом взгляде.

— Они думают, что мы… друзья? — спросил он тихо.

— А разве нет? — фея наклонила голову, и в этот момент красная шапочка решила сделать то, что у нее получалось лучше всего — сорваться с головы хозяйки.

Порыв ветра подхватил её и понес к выходу из пещеры. Таррок рефлекторно взмахнул лапой и поймал шапочку буквально в сантиметре от пропасти.

— Эх, доведет эта штука тебя до беды, — проворчал он, возвращая шапочку фее.

— О, она уже довела, — Лилинетта лукаво улыбнулась. — До тебя.

Черт хмыкнул, пытаясь скрыть смущение.

— Так что случилось? Почему ты не хочешь устраивать представление сегодня? — мягко спросила фея.

Таррок отошел к краю скалы и посмотрел на долину, залитую лунным светом.

— Эх… Бывало — чихнёшь, а они уже крестятся. А теперь… — Он махнул в сторону деревни. — Тогда я был… свободен делать что хочу.

— Тебе не нравится то, что мы делаем вместе? — в голосе Лилинетты послышалась обида.

— Ну нравится. — Быстро ответил Таррок. — Вот только — чёрт ли из меня теперь?

Лилинетта подлетела к нему и аккуратно обняла. Ее маленькая ладонь легла на его лохматую щеку.

— Ты — это ты, — серьезно сказала она. — Ты стал собой. Настоящим собой, а не тем, кем тебя считали другие.

Таррок посмотрел на нее с сомнением.

— Когда ты пугал деревню, ты это делал потому, что тебе было одиноко, верно? — продолжила фея. — Ты хотел, чтобы тебя замечали.

Черт никогда не думал об этом в таком ключе, но… возможно, она была права.

— М-м… может и так… — проворчал он, отводя глаза.

— А теперь тебя не просто замечают — тебя ждут! — воскликнула Лилинетта. — И потом… — она заговорщически понизила голос, — быть добрым не значит быть слабым. На самом деле, это требует гораздо больше храбрости, чем быть страшным.

Таррок задумался. В словах феи была правда, которую он раньше не замечал.

— Я придумал! — на морде вдруг появился довольный оскал. — Сегодня устроим такое, что даже старые чёрты обзавидуются!

— Правда? — глаза Лилинетты засияли от восторга.

— Только… — Таррок хитро прищурился. — Найдём несколько… помощников.

* * *

Когда над горами взошла огромная Серебряная Луна, жители деревни собрались на центральной площади, глядя в небо в ожидании привычного светового шоу. Но время шло, а ничего не происходило.

— Может, они не придут сегодня? — с разочарованием протянул маленький мальчик, держа в руках самодельный фонарик.

И вдруг темноту прорезал янтарный свет — два сияющих глаза появились высоко в небе. Следом за ними вспыхнул красный огонек — шапочка Лилинетты. Но на этот раз огни не остались в небе. Они начали спускаться… прямо к деревне!

Люди встревоженно зашептались. Никогда прежде Таррок не приближался к ним настолько близко.

Когда внушительная фигура черта приземлилась на краю площади, некоторые женщины испуганно вскрикнули, а мужчины инстинктивно потянулись за вилами. Но Таррок остался неподвижен, а Лилинетта, парившая перед ним, подняла вверх руки:

— Не бойтесь! Мы пришли не пугать вас, а попросить о помощи.

— О помощи? — удивленно переспросил староста деревни.

— Сегодня Серебряная Луна дарит особую магию, — объяснила фея. — И мы хотим создать вместе с вами нечто удивительное. Каждый из вас получит частичку волшебного огня. Когда луна поднимется, вы выпустите его в небо, и тогда…

— Чудо случится, — закончил Таррок, и его голос, обычно рыкающий и пугающий, звучал почти мягко. — Ну че стоите? За мной!

И люди последовали за ним. Черт, виляя хвостом, вел их через долину, к небольшому озеру рядом с деревней.

Когда все собрались у берега, Серебряная Луна отразилась в воде, превратив её в огромное зеркало света.

— Сейчас! — воскликнула фея.

В тот же миг Таррок запрокинул голову и исторг из своей пасти величественный столп пламени. Оно взвилось к ночному небу ослепительным алым гейзером, разрывая тьму и заставляя звезды померкнуть в своем великолепии. Лица собравшихся озарились трепещущим светом, глаза расширились в страхе и одновременно восхищении. Еще никогда они не видели черта и его огонь столь близко.

Не успело пламя достичь своей высшей точки, как грациозный силуэт Лилинетты устремился ввысь. Фея пронеслась сквозь огненный столп, оставляя за собой шлейф пыльцы, сверкающей всеми оттенками лунного серебра. Там, где пыльца соприкасалась с пламенем, происходило чудо — рождались мириады крошечных огненных светлячков, переливающихся подобно живым самоцветам.

Завороженные люди замерли, наблюдая, как волшебный звездопад медленно опускается к земле. Точно повинуясь безмолвному зову, они подняли ладони к небу. Огненные искры, словно обладая собственным разумом, бережно опускались на протянутые руки, зависая над кожей в нескольких миллиметрах. Вопреки всем законам природы, эти осколки пламени дарили лишь нежное тепло, не причиняя ни малейшего вреда.

Поляна преобразилась — десятки людей держали на ладонях танцующие огоньки, которые мерцали в такт их восторженному дыханию. Ночь наполнилась изумленными возгласами и мелодичным смехом, а лица собравшихся светились не только отраженным пламенем, но и неподдельным счастьем перед лицом настоящего чуда.

Но продолжалось это великолепие совсем недолго. Озорной порыв весеннего ветра, словно шаловливый ребенок, решил вмешаться в волшебство момента. Несколько огненных светлячков, подхваченные невидимым потоком, отнесло в сторону, где они с невинным любопытством опустились на сухую весеннюю траву сразу в нескольких местах.

— Пожар! Пожар! — вдруг послышались встревоженные возгласы. Мгновение — и прекрасная сказка обернулась хаосом.

Руки Таррока бессильно опустились, а его довольное лицо приобрело выражение такой комичной растерянности, какую невозможно увидеть у нормальных чертов. Они допустили досадную оплошность и испортили всё волшебство вечера.

Люди, ещё секунду назад зачарованные волшебством, теперь с поразительной скоростью превратились в импровизированную пожарную бригаду. Они кинулись затаптывать разгорающуюся траву, чтобы огонь не добрался до деревни, расположенной совсем рядом.

— Топчите топчите, господин булочник! — кричала молодая женщина в цветастом платье, сама яростно работая ногами. — Вот и пригодился ваш вес!

— На себя посмотрите, госпожа Марта, — сухо ответил запыхавшийся булочник, тщетно пытаясь сохранить достоинство, прыгая на одной ноге.

От суматохи огоньки, ещё мгновение назад покоившиеся на ладонях людей, взмыли вверх, словно испуганная стая светлячков. Они кружились над головами, будто растерянные, не понимая, что происходит внизу.

Таррок, преодолев минутное замешательство, решительно направился к самому большому очагу возгорания.

— Разойдись-разойдись! — вежливо, но твёрдо произнёс он, размахивая когтями. — Моя стихия. Я ж тут… ну, разбираюсь.

Лилинетта, сверкая крылышками, опустилась рядом.

— Только не делай хуже, мой огнедышащий друг. Хватит с нас одного переполоха.

— Чё? Это твои огоньки! — уголки его пасти непроизвольно дрогнули в ухмылке, — ладно… чёрт с тобой.

Лилинетта, доселе наблюдавший за происходящим с воздуха, внезапно присоединилась к общим усилиям, обнаружив в себе неожиданный талант пожаротушения. С небольшим палом довольно быстро было покончено, не без помощи Таррока, который, к удивлению многих, оказался удивительно ловким в укрощении своей же стихии.

Когда последний уголёк был затушен, наступила блаженная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием уставших пожарников-добровольцев. Кто-то первым поднял глаза к небу и замер в восхищении. За ним — другой, третий… Вскоре все стояли, запрокинув головы, с открытыми ртами.

В тёмном весеннем небе тысячи огненных светлячков, словно обретя единое сознание, выстраивались в завораживающий танец, поднимаясь в симфонии света к Серебряной Луне. Они то собирались в плотные созвездия, то рассыпались каскадами искр, создавая иллюзию падающих звёзд. Всё это великолепие отражалось в зеркальной глади озера и дополнялось клубами белого дыма, который, остывая, медленно стелился над водной поверхностью, превращая её в мистическое полотно.

— Этого же… не должно было… — Таррок застыл с открытой пастью, зачарованный зрелищем.

— В этом и прелесть настоящего волшебства, — улыбнулась Лилинетта. — Оно всегда идёт немного не по плану.

Люди переглядывались, всё ещё не веря своим глазам. В их взглядах читалось не только изумление от красоты происходящего. Несмотря на всю курьёзность и одновременную опасность ситуации, они вместе спасли деревню и одновременно стали свидетелями и участниками настоящего чуда, историю о котором будут рассказывать своим детям и внукам долгими зимними вечерами.

— В следующий раз, — сказал староста, отряхивая пепел со своей рубахи, — может, устроите представление на воде?

Таррок лишь загадочно улыбнулся в ответ.

* * *

Позже той ночью, когда люди вернулись в деревню, а Серебряная Луна начала свой путь к горизонту, Таррок и Лилинетта сидели на берегу озера. Фея удобно устроилась в его теплых объятиях.

— Знаешь, — задумчиво произнес Таррок, глядя на звезды, — я был не прав.

— В чем? — спросила Лилинетта сонным голосом.

— Я ж думал — или страх, или ничто. — Чёрт сжимал и разжимал когти, будто пробуя на ощупь новую мысль. — Ну ты видела этих дурней… Я чувствую себя… Я сейчас… — он осекся, подбирая слова.

— Сейчас ты часть чего-то большего, — мягко закончила фея. — Часть нашей долины. И моей жизни.

Таррок кивнул, не решаясь сказать вслух, как много для него значат эти слова. А Лилинетта улыбнулась, прижимаясь к теплому меху черта. В этот момент от озера поднялся легкий туман, окутывая их серебристой дымкой. Словно сама природа накрывала одеялом этих двоих.

Не аленький цветочек.

Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки золота. Алые цветы, оплетавшие каменные перила балкона, источали тонкий аромат, смешивавшийся с прохладным вечерним воздухом. Настенька сидела на широком каменном парапете, поджав под себя ноги, и украдкой поглядывала на своего необычного спутника.

Он расположился неподалёку, опершись спиной о каменное ограждение балкона. В лучах заходящего солнца его чёрная грива отливала тёмным золотом, а янтарные глаза казались расплавленным металлом. Витые рога, венчавшие его голову, поблёскивали в предзакатном свете.

— Знаешь, — тихо произнесла Настенька, играя краем сарафана, — я совсем не ожидала, что день закончится так… мирно.

Чудовище повернул голову в её сторону, и уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. Когда он говорил, его голос звучал глубоко и чуть хрипло:

— А как ты ожидала, что он закончится?

— Я думала, ты хочешь меня съесть.

Чудовище фыркнул, и это прозвучало почти по-кошачьи.

— Глупая девчонка. Зачем мне тебя есть? Ты же вся из костей.

— Эй! — возмутилась Настенька, но в голосе слышался смех. — Я вполне упитанная, между прочим.

Витые рога Чудовищеа слегка блеснули, когда он повернул голову. Его глаза вспыхнули янтарным огнем.

— Упитанная? — в его голосе послышались нотки веселья. — Я видел более мясистых воробьев.

Настенька театрально охнула и толкнула его в плечо. Ее рука коснулась теплой кожи, покрытой короткой шерсткой, и она невольно замерла. Прикосновение было неожиданно приятным.

— Извини, — быстро отдернула руку девушка.

— За что?

— Ну… за то, что трогаю без разрешения.

Чудовище удивленно приподнял бровь.

— Это… необычно, — медленно произнес он.

Настенька помолчала, затем набралась смелости:

— А можно… можно мне тебя погладить?

Чудовище моргнул. Его кошачьи черты исказились от недоумения.

— Погладить? — переспросил он, словно услышал что-то на незнакомом языке.

— Ну да, — Настенька покраснела, но продолжила. — Ты же как большая кошка. А у меня дома был кот… Рыжий такой, наглый. Он обожал, когда его гладили за ушами.

— Я не кот, — сухо заметил Чудовище.

— Знаю. Но… можно?

Он пожал плечами, все еще не понимая, что она собирается делать.

— Делай что хочешь.

Настенька осторожно протянула руку и прикоснулась к его плечу. Рука медленно погрузилась в короткую шерстку, пока не достигла теплой кожи под ней. Чудовище напрягся от неожиданного ощущения.

— Больно? — тут же забеспокоилась девушка.

— Нет, — хрипло ответил он. — Просто… странно.

Настенька начала медленно водить рукой по его плечу, пальцы массировали мышцы. Чудовище непроизвольно выгнулся под ее прикосновением, и из его груди вырвался низкий звук.

— Ты… мурлычешь? — изумленно спросила Настенька.

— Я не мурлыкаю! — возмутился Чудовище, но в тот же момент издал еще один подозрительно похожий на мурчание звук.

Настенька рассмеялась, продолжая поглаживать его. Ее рука скользила по мощным мышцам спины, чувствуя, как они сокращаются под пальцами. Чудовище постепенно расслаблялся, его дыхание становилось глубже, а из груди доносилось все более отчетливое мурчание.

— Хорошо? — шепнула девушка.

— Мм-м, — промычал он в ответ, прикрыв глаза.

Рука Настеньки медленно опускалась ниже, поглаживая его бок. Мех здесь был еще более мягким, а кожа под ним горячей. Чудовище весь подался к ее прикосновениям, мышцы живота сокращались под ее ладонью.

Тут её рука наткнулась на что-то твёрдое и горячее.

— Ой, — вырвалось у неё.

Румянец мгновенно залил ее лицо огнем. Она боялась пошевелиться, боялась посмотреть вниз, боялась убрать руку.

Чудовище тоже замер, мурчание оборвалось на полуслове. Воздух между ними вдруг стал густым и тяжелым.

— Настенька… — его голос звучал хрипло и напряжённо.

— Я… я не специально, — пролепетала девушка, все еще не решаясь пошевелиться. — То есть… я не знала, что там…

— Уберешь руку? — голос Чудовища звучал странно.

Время словно остановилось. Настенька замерла, и убрать руку не могла — словно оцепенела.

— А…, а ты хочешь, чтобы я убрала?

Его янтарный взгляд был полон смущения, желания и чего-то ещё, что заставило её сердце биться ещё быстрее.

— Наверное, — согласился он, но в его голосе не было убеждённости.

Они смотрели друг на друга в молчании. Алые цветы вокруг них светились всё ярче в сгущающихся сумерках, создавая вокруг балкона подобие волшебного кокона.

— Но я не хочу, — честно призналась Настенька.

Что-то горячее вспыхнуло в его глазах.

— Тогда не убирай, — хрипло сказал он.

Её ладонь слегка сжалась, и он издал звук, в котором смешались стон и рычание. Настенька почувствовала, как что-то сладкое и тёплое разливается внизу живота.

— Я совсем не это имела в виду, когда просила погладить тебя, — призналась она со смущённым смехом.

— Я тоже, — в его голосе проскользнули нотки юмора. — Но мне… мне это нравится.

— Мне тоже, — прошептала она.

Солнце окончательно скрылось за горизонт, оставив их наедине с мерцающими цветами и звёздами, появляющимися на тёмном бархате неба. И в этой мягкой тьме, полной волшебства и возможностей, между красавицей и чудовищем зарождалось нечто новое — нежное, страстное и удивительно правильное.

Карликовый Пудель.

В гильдии искателей приключений города Сторожевая Падь всегда было шумно и многолюдно. Доска объявлений пестрела листками с заданиями: «Требуется уничтожить гнездо гарпий», «Сопроводить караван через Мглистые Пустоши», «Найти пропавшую дочь старосты»… И среди всего этого многообразия виднелся потрёпанный листок с надписью, сделанной неровным почерком: «Карликовый Пудель терроризирует деревни в предгорьях. Награда — 300 золотых».

Три искателя приключений — полуэльф-лучник Финиан, гном-воин Громбас и человек-чародей Марвин — стояли перед доской, изучая объявление.

— Карликовый Пудель? — переспросил Финиан, поправляя свой зелёный капюшон. — Что за странное имя для монстра?

Громбас почесал рыжую бороду.

— Может, это какой-то код? Или перевод с гоблинского?

Марвин, поправив очки на носу, задумчиво произнёс:

— А может, это просто… пудель? Собака такая. Карликовая порода.

Громбас и Финиан уставились на товарища, а потом расхохотались.

— Собака! — утирая слезы, проговорил Громбас. — За которую дают триста золотых! Ты в своей библиотеке совсем с ума сошёл, книжный червь!

— И почему тогда с большой буквы? — заметил Финиан.

Громбас пожал плечами:

— Может, уважительно. Или, может, это имя собственное? Карликовый Пудель из клана Ужасных Пуделей?

Все трое снова рассмеялись.

— Как бы там ни было, — сказал Громбас, срывая объявление с доски, — триста золотых за какого-то пуделя — это легкие деньги. Берём заказ!

* * *

На следующее утро троица отправилась в путь. Кроме обычного снаряжения, они прихватили клетку-переноску для собак и пакет с сосисками.

— Не могу поверить, что мы тащим эту хрень, — проворчал Громбас, размахивая клеткой. — Я воин, а не собачник!

— Зато подумай, сколько эля можно купить на триста золотых, — подмигнул ему Финиан.

— И новые книги по алхимии, — мечтательно добавил Марвин.

Деревня Сосновый Ручей, указанная в объявлении, встретила их тишиной. Двери домов были закрыты, а окна заколочены. Ни единой живой души.

— Странно, — заметил Финиан, озираясь. — Что-то мне не верится, что обычная собака могла так напугать целую деревню.

— Может, у неё бешенство? — предположил Марвин.

Громбас достал из мешка сосиску.

— Эй, пёсик! Пёсик-пёсик-пёсик! Смотри, что у меня есть!

Финиан, посмеиваясь, тоже начал подзывать собаку:

— Пудель! Иди сюда, хороший мальчик! Сосисочка!

Марвин, чувствуя себя слегка глупо, всё же присоединился:

— Карликовый Пудель! У нас для тебя угощение!

В этот момент земля под ними задрожала. Сначала легко, потом всё сильнее. С крыш начала осыпаться черепица.

— Это что, землетрясение? — спросил Финиан, пытаясь удержать равновесие.

И тут из-за холма показалась огромная фигура. Пятнадцать метров чистых мышц, покрытых местами кудрявой серой шерстью. Голова существа напоминала собачью, но с огромными клыками, с которых капала слюна. Горящие глаза размером с тележное колесо уставились на троицу.

—АААФ! — прогремело над деревней.

Марвин выронил сосиски.

— Это… это…

— Карликовый Пудель, — прошептал Финиан.

— Но он же огромный! — воскликнул Громбас.

— Так с большой буквы, — слабым голосом напомнил Марвин.

Существо наклонилось и принюхалось к рассыпанным сосискам. Затем облизнулось и уставилось на троицу.

— АААААААААФФФФ! — прогремел голос, от которого задрожали оставшиеся стёкла в окнах.

Финиан посмотрел на клетку-переноску в руках Громбаса, потом на чудовище.

— Думаю, нам понадобится переноска побольше.

Громбас уронил клетку.

— Предлагаю тактическое отступление.

— Согласен, — кивнул Марвин.

— На счёт три, — сказал Финиан. — Раз… Два…

Но не успел он досчитать до трёх, как все трое уже неслись прочь от деревни, оставив позади недоуменно моргающего Карликового Пуделя.

* * *

В гильдии Сторожевой Пади троицу больше не видели. А объявление о «Карликовом Пуделе» до сих пор висит на доске. И каждый раз, когда новички спрашивают о нём, старожилы гильдии только загадочно улыбаются…

Секрет копыта горного сатира.

Маленькая Соня сжалась у подножия исполинского дуба, её щёки блестели дорожками слёз, а пальцы комкали подол летнего сарафана. Её взгляд, полный отчаяния, был прикован к почти неразличимой оранжевой искре, дрожащей на фоне изумрудного океана листвы. Марсик — её верный пушистый друг превратился в крохотную точку, балансирующую на ветке, уходящей, казалось, в само небо.

— Что случилось, малышка? — раздался низкий, чуть хрипловатый голос.

Соня вскинула голову, и её заплаканные глаза расширились от удивления. Перед ней, словно сошедший со страниц забытой легенды, стоял удивительный гость: от пояса вверх — молодой мужчина с дикой гривой волос цвета осенней листвы, украшенной закрученными рогами. Его лицо обрамляла косматая борода. Ниже пояса — мощное тело горного козла, с крепкими, покрытыми глянцевой шерстью ногами, заканчивающимися раздвоенными копытами, отполированными до блеска.

— Кто… кто вы? — выдохнула Соня, забыв на мгновение о своём горе.

— Я Сильван, сатир из горного клана, — существо изогнуло губы в улыбке, обнажая удивительно белые зубы. Опускаясь на корточки, он двигался с грацией дикого животного. — Пришёл в ваши края собирать лекарственные травы.

— Мой Марсик залез на дерево и не может спуститься, — Соня показала вверх. — Там, видите? Оранжевое пятнышко на самой верхушке.

Сильван прищурился, разглядывая крошечное существо, балансирующее на тонкой ветке почти у самой верхушки дуба.

— Не плачь, малышка. — произнёс сатир, и его голос стал мягким, как шелест молодой листвы. — Мои предки танцевали на горных пиках, где даже орлы не решаются свить гнёзда. Для копыт, знающих края пропастей, это дерево — лишь лестница к небу.

С текучей грацией хищника Сильван приблизился к древнему стволу. Его пальцы, длинные и цепкие, коснулись коры. Раздвоенное копыто, созданное самой природой для невозможных восхождений, нашло опору в незаметной для человеческого глаза трещине. Его копыто представляло собой совершенный инструмент скалолаза: жёсткий внешний край мог зацепиться за малейший выступ, а мягкая внутренняя подушечка создавала почти магическое сцепление с поверхностью, словно живая присоска, позволяющий удерживаться там, где, казалось, нет никакой опоры.

Сатир начал подъём, и Соня замерла от удивления. Мощные мышцы его ног сокращались с невероятной точностью, толкая Сильвана вверх. Каждое копыто находило опору там, где ее глаз не замечал даже намёка на выступ. Сатир двигался не только вверх, но и из стороны в сторону, выбирая оптимальный путь. Девочка с восхищением наблюдала за подъёмом. Движения Сильвана были похожи на танец. Его стройные руки с длинными пальцами цеплялись за сучки и выступы коры, а корпус постоянно находился в равновесии, как у канатоходца.

— У нас, горных сатиров, особое строение суставов, — объяснял Сильван, продолжая подниматься. — Наши лодыжки могут вращаться под разными углами, а связки эластичнее, чем у людей. Это позволяет копытам принимать наилучшее положение на любой поверхности.

Копыта Сильвана действительно работали как высококлассные альпинистские крюки. Когда он достигал гладкого участка ствола, то слегка разворачивал копыта, используя их острый край для создания опоры в мельчайших трещинах коры. Его центр тяжести всегда оставался близко к стволу дерева, а мощные мышцы бёдер и поясницы позволяли поддерживать равновесие даже на самых неудобных позициях.

Соня слушала эти объяснения, не отрывая глаз от ловкого сатира. Тем временем Сильван добрался до нижних ветвей дуба и теперь перемещался ещё быстрее. Его руки и копыта работали в идеальной координации, перераспределяя вес между четырьмя точками опоры.

— А сейчас самое интересное, — крикнул он девочке. — Смотри, как я буду использовать инерцию!

Сатир раскачался на крепкой ветке и совершил молниеносный прыжок на соседнюю, моментально зафиксировав позицию. Его копыта буквально приклеились к дереву благодаря уникальной структуре: жёсткая внешняя оболочка обеспечивала прочность, а мягкая сердцевина адаптировалась к форме опоры, создавая эффект присоски.

— У нас особые мышцы-стабилизаторы вдоль позвоночника, — продолжал объяснять Сильван, поднимаясь всё выше. — Они как амортизаторы — гасят колебания при прыжках.

Наконец, сатир добрался до перепуганного котёнка, который жалобно мяукал на одной из тонких веток.

— Иди сюда, малыш, — ласково позвал Сильван. — Не бойся, я тебя не обижу.

Котёнок настороженно смотрел на странное рогатое существо, но когда сатир протянул руку и почесал его за ушком, напряжение спало. Марсик осторожно перебрался на плечо своего спасителя.

— Держись крепче, маленький исследователь, — улыбнулся Сильван. — Сейчас спустимся.

Спуск оказался не менее зрелищным, чем подъём. Сатир перемещался по дереву с грацией акробата, используя своё уникальное строение тела. Его раздвоенные копыта работали как страховочные крюки, а мощные ноги амортизировали каждое движение при прыжке на ветви ниже.

— Сатиры — дальние родственники горных козлов, — объяснял он Соне, ловко спускаясь. — У нас схожее строение копыт и суставов.

Когда до земли оставалось несколько метров, Сильван не стал осторожничать — он оттолкнулся от ствола и совершил элегантный прыжок, мягко приземлившись на свои уникальные конечности. Его копыта идеально погасили удар благодаря особому строению суставов и мышц.

— Марсик! — радостно закричала Соня, когда сатир бережно снял котёнка с плеча и передал ей.

— Держи своего храбреца, — улыбнулся Сильван. — Но, кажется, ему нужно объяснить, что не все могут лазать по деревьям так же хорошо, как горные сатиры.

— Спасибо вам огромное! — девочка прижимала к себе мурлыкающего питомца. — Вы так хорошо лазаете.

— Это всё эволюция, малышка, — подмигнул сатир. — За тысячи лет жизни в горах наши тела приспособились к передвижению по отвесным скалам. Наши копыта — это настоящее чудо природы!

Сильван присел и показал девочке своё копыто вблизи:

— Смотри, у него есть жёсткий край, который может вклиниваться даже в миллиметровые трещины. А внутренняя часть мягкая и эластичная — она действует как присоска, когда нужно удержаться на гладкой поверхности.

— А ваши ноги такие сильные! — заметила Соня.

— Да, наши мышцы устроены особым образом, — кивнул сатир. — У нас очень развиты четырёхглавые мышцы бедра и икроножные мышцы. Они позволяют не только мощно отталкиваться, но и долго удерживать тело в неудобных позициях.

— Здорово! — Соня внимательно слушала, поглаживая Марсика. — А можно мне будет нарисовать вас в моем дневнике?

— Конечно, — засмеялся сатир. — Только не забудь правильно изобразить мои копыта!

Сильван помахал на прощание и неспешно удалился в направлении леса, оставив Соню с массой новых знаний и желанием узнать ещё больше об удивительных существах, населяющих этот мир.

p.s.

Эта история основана на реальной физиологии и уникальном устройстве копыт горных козлов. Кто видел их вживую, наверное поражался, как они спокойно ходят по почти отвесным скалам, тонким веткам деревьев или подоконникам и кондиционерам в городе :).

Шоколадная магия.

Десятилетняя Алиса осталась дома одна в пятницу вечером. Сквозь окна гостиной проникал приглушённый свет уличных фонарей, отбрасывая причудливые тени на стены. Родители, нарядно одетые, ушли в гости к семье Петровых, живущих через два дома.

— Вернёмся за полночь, ложись спать не позже десяти, — сказала мама, целуя дочь в лоб.

Алиса кивнула, но в её глазах уже плясали озорные искорки. У неё давно зрел план, который можно было осуществить только в полном одиночестве. Когда щелчок замка возвестил об уходе родителей, девочка выждала пять минут, прислушиваясь к затихающим шагам, а затем, схватив фонарик, стремглав помчалась к лестнице, ведущей на чердак.

На старом скрипучем чердаке, где пахло пылью и временем, в дальнем углу громоздились сундуки и коробки с вещами прадедушки Михаила. Алиса знала о нём очень мало — лишь то, что он умер за пятнадцать лет до её рождения. В семейном альбоме хранилась единственная выцветшая фотография: высокий мужчина с проницательным взглядом и окладистой бородой, одетый в старомодный костюм. Бабушка иногда рассказывала, что прадед был учёным и много путешествовал по миру, но всякий раз, когда Алиса просила рассказать подробнее, бабушка менялась в лице и переводила разговор на другую тему. Это только разжигало любопытство девочки.

Луч фонарика выхватил из темноты древний сундук с медными уголками, покрытый резьбой странных символов. Алиса опустилась на колени перед ним и с трепетом провела пальцами по затейливым узорам. К её удивлению, замок не был заперт. Внутри обнаружились старинные книги в кожаных переплётах с текстами на непонятных языках, странные инструменты с циферблатами и стрелками, сушёные травы в мешочках и, наконец, маленькая шкатулка из чёрного дерева. Она выделялась среди других вещей — на её крышке были вырезаны символы, притягательные и загадочные, а по краям шли металлические вставки с мелкими кроваво-красными камнями. Девочка осторожно открыла шкатулку. На бархатной подушечке лежал невероятной красоты амулет — пятиконечная звезда, вписанная в круг, с большим рубиново-красным камнем в центре.

— Какой красивый! — восхищённо прошептала Алиса, бережно беря амулет в руки. Камень был тёплым на ощупь, словно живой. — Интересно, а если его надеть…

Недолго думая, девочка повесила амулет на шею. В тот же миг камень вспыхнул ярким алым светом, словно внутри него загорелось пламя. По чердаку пронёсся порыв горячего ветра, раскидав книги Михаила. Воздух сгустился, наполнился запахом тлеющего костра. Фонарик предательски погас. И в полной темноте перед Алисой возник кружащийся вихрь тёмно-багрового пламени. Из этого вихря медленно формировалась высокая фигура.

Когда пламя рассеялось, перед девочкой предстало существо, от вида которого у любого взрослого остановилось бы сердце. С рогами, оно возвышалось почти до потолка — не менее двух с половиной метров ростом. Во мраке чердака его кожа казалась почти черной. Широкие кожистые крылья, похожие на крылья гигантской летучей мыши, были сложены за спиной, но даже так их размах впечатлял. Длинные изогнутые когти на руках и ногах, и из челюстей выступали слегка загнутые клыки. В глазницах пылал зловещий оранжевый огонь, освещавший чердак лучше любого фонаря.

— МЫ ЖЕ ДОГОВАРИ… — начало существо грохочущим голосом, похожим на раскаты грома, но внезапно замолчало, уставившись на Алису. Его горящие глаза сузились. — КТО ЗДЕСЬ? МЕЛКОЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ОТРОДЬЕ? ГДЕ МИХАИЛ?

Каждое слово существа сопровождалось клубами дыма, вырывающимися из его пасти. Голос словно состоял из нескольких голосов, наложенных друг на друга, и отдавался эхом даже в захламленном пространстве чердака, где эха никогда не было.

Вопреки всякой логике, Алиса не испытывала ужаса. Она стояла, широко раскрыв глаза, и с нескрываемым интересом разглядывала невероятное создание.

— Здравствуйте! — произнесла она с детской непосредственностью. — Я Алиса. А вы настоящий демон? Как в сказках и фильмах?

Существо отшатнулось, явно не ожидая такой реакции. Его пылающие глаза моргнули, и на мгновение огонь в них стал тусклее от удивления.

— Я АЗАРАК, ПОЖИРАТЕЛЬ ДУШ, ПОВЕЛИТЕЛЬ ПЯТОГО КРУГА ПЛАМЕНИ! — прогрохотал демон, разворачивая крылья во всю ширь и демонстрируя когти. — СМЕРТНЫЕ ТРЕПЕЩУТ, УСЛЫШАВ МОЁ ИМЯ! ДРОЖИ, ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ДЕТЁНЫШ! СТРАХ ТВОЙ — УСЛАДА МНЕ!

Он наклонился вперёд, обнажая ряды острых, как бритва, зубов, а из ноздрей вырвались струйки дыма. Но вместо крика ужаса Алиса только склонила голову набок и улыбнулась.

— Вы не можете быть таким страшным, — уверенно заявила она, теребя кончик своей косички. — Вы были в вещах моего прадедушки Михаила, а бабушка Вера говорила, он был очень добрым и умным человеком. Он бы не хранил что-то злое или вредное.

Демон замер на месте, словно громом поражённый. Его крылья медленно опустились, а пламя в глазах изменило цвет с оранжевого на более спокойный золотистый.

— МИХАИЛ… ТВОЙ ПРЕДОК? — проскрежетал он, подойдя ближе и внимательно вглядываясь в лицо девочки своими пылающими глазами. — ВИЖУ СХОДСТВО… ТЕ ЖЕ ГЛАЗА… БЕССТРАШНЫЕ.

— Да, он мой прадедушка, — кивнула Алиса. — Только я его никогда не видела. Он умер давно, ещё меня не было. Мама говорит, что бабушка очень любила его, но почему-то не любит о нём рассказывать.

Азарак обошёл девочку по кругу, словно изучая её со всех сторон. Его длинный хвост с острым наконечником в форме стрелы нервно подёргивался, царапая половицы.

— ТАК ТЫ НЕ ВЕДАЕШЬ, КЕМ БЫЛ ТВОЙ ПРЕДОК? — спросил демон с явным любопытством в голосе.

—Бабушка сказала, он был учёным и много путешествовал, — пожала плечами Алиса. — А ещё у него была большая борода, как у волшебника.

Демон издал странный звук — нечто среднее между рычанием и хохотом. Из его ноздрей вырвались искры.

— УЧЁНЫЙ… ПУТЕШЕСТВЕННИК… — прорычал он, и в его голосе явно слышалась насмешка. — ТАК ТЕПЕРЬ ЭТО НАЗЫВАЮТ СМЕРТНЫЕ?

Он прошёлся по чердаку, задевая рогами балки перекрытий, и остановился возле сундука, из которого Алиса достала амулет. Длинным когтистым пальцем он провёл по символам на крышке.

— ЭХ, А Я ДУМАЛ, ОН НАКОНЕЦ ПРИНЁС МНЕ ОБЕЩАННЫЙ ДАР… — проворчал Азарак, и его голос на мгновение стал почти печальным.

Повернувшись к Алисе, он внезапно оскалился, обнажив все свои устрашающие зубы, и из его пасти появился длинный, язык тёмно-фиолетового цвета, извивающийся, словно змея. Демон облизнулся, издав при этом влажный чавкающий звук.

— Так вы голодны? — спросила Алиса с искренним беспокойством в голосе.

Азарак застыл, его язык замер в воздухе. Пламя в глазницах демона вспыхнуло ярче, а затем снова потускнело, выражая крайнее удивление.

— ГОЛОДЕН? Я… — он запнулся, словно не зная, что ответить. — ДА! ПЛАМЯ МОЕГО ЧРЕВА ТРЕБУЕТ ПИЩИ! Я ПОЖИРАЮ ДУШИ СМЕРТНЫХ И ПИТАЮСЬ ИХ СТРАДАНИЯМИ! Я…

— Пойдёмте на кухню! — перебила его Алиса, неожиданно схватив демона за огромную когтистую лапу. — У нас есть яблочный пирог, мороженое, и — самое главное — шоколад! Много шоколада!

Не дожидаясь ответа, она потянула опешившего демона к лестнице. Азарак, явно сбитый с толку таким поведением, невольно последовал за ней, сложив крылья и пригнувшись, чтобы пройти в дверной проём.

Спуск с чердака для огромного демона оказался настоящим испытанием — узкая лестница скрипела и прогибалась под его весом, а рога постоянно цеплялись за всё подряд. На кухне Азарак едва не снёс люстру, выпрямившись во весь рост, и в итоге был вынужден сесть на пол, скрестив ноги, поскольку человеческие стулья не были приспособлены под его хвост.

Кухня, обычно такая уютная и светлая, в присутствии демона казалась меньше и темнее. Его массивная фигура заполняла пространство, а сложенные крылья задевали шкафчики. Алиса, нисколько не смущаясь, открыла шкафчик и выложила на стол большую плитку тёмного шоколада, коробку шоколадных конфет для взрослых (с ликёром) и шоколадный торт, испечённый мамой к воскресному чаепитию.

— Угощайтесь, господин Азарак! — радостно предложила она, придвигая угощения к демону. — Это самое вкусное, что есть в нашем доме!

Азарак с подозрением посмотрел на шоколад. Он наклонился ближе, принюхиваясь к сладостям своими широкими ноздрями, из которых вырывались тонкие струйки дыма.

— ЧТО ЭТО? КОЛДОВСТВО? ЯД? — прорычал он, тыкая когтем в плитку шоколада. — ДЕМОНЫ НЕ ЕДЯТ ПИЩУ СМЕРТНЫХ!

— Это шоколад! Самое волшебное лакомство на свете! — воскликнула Алиса с искренним восхищением. — Неужели вы никогда не пробовали шоколад?

Демон поднял плитку, внимательно осмотрел её со всех сторон и подозрительно понюхал.

— ДЕМОНЫ ПИТАЮТСЯ СТРАХОМ, БОЛЬЮ И ОТЧАЯНИЕМ, — пробормотал он. — ИНОГДА ПЕЧЕНЬЮ. В ОСОБЫЕ ДНИ — СЕРДЦАМИ ВОИНОВ.

— Но шоколад намного вкуснее! — уверенно заявила Алиса. — Попробуйте, вам понравится! Мама говорит, что шоколад поднимает настроение лучше всего на свете.

Азарак колебался, но любопытство, видимо, пересилило. Он схватил плитку шоколада своими огромными когтистыми пальцами и целиком запихнул её в пасть — прямо в обёртке. Его мощные челюсти с хрустом разгрызли лакомство вместе с фольгой.

Алиса ахнула и всплеснула руками:

— Нет-нет! Так нельзя! Обёртку нужно снимать!

Демон скосил на неё пылающие глаза, но продолжал жевать. Через мгновение изо рта Азарака вырвалось пламя — короткая, но яркая вспышка огня, мгновенно испепелившая бумагу и фольгу. По его заострённому подбородку стекала тонкая струйка растопленного шоколада. Длинный фиолетовый язык демона медленно высунулся и обвился вокруг его челюсти, собирая каждую каплю сладости.

В глазах Азарака что-то изменилось — пламя в них стало мягче, теплее, приобрело золотистый оттенок. Он замер, словно прислушиваясь к новым ощущениям внутри себя.

— Никогда… не вкушал подобного, — проговорил он, и впервые его голос, хоть и оставался рычащим и глубоким, не сотрясал стены. — Что за колдовство в этой субстанции?

— Это не колдовство, там написано это какао-бобы и сахар, — засмеялась Алиса. — Смотрите, как надо правильно есть конфеты.

Она взяла шоколадную конфету в блестящей обёртке, аккуратно развернула её и показала демону:

— Видите? Сначала снимаете обёртку, потом кладёте шоколад в рот и медленно жуёте, чтобы распробовать вкус.

Азарак внимательно наблюдал за её действиями. Его когтистые пальцы неуклюже потянулись к коробке, выбирая конфету покрупнее. Удивительно, но несмотря на свои огромные когти, он сумел достаточно ловко снять обёртку, хотя и порвал её в нескольких местах. Затем демон осторожно положил конфету в пасть, стараясь не раздавить её преждевременно.

Как только шоколад растаял на его языке, глаза Азарака расширились, а пламя в них вспыхнуло ярче. Его рогатая голова откинулась назад, и из горла вырвался звук, похожий одновременно на рычание и стон удовольствия.

— Эта пища… она наполняет меня странным теплом, — произнёс демон, разглядывая остальные конфеты в коробке. — Не таким, как жар Преисподней. Иным… приятным.

— Это называется «радость», — улыбнулась Алиса. — Шоколад делает людей счастливыми. Может, он и демонов тоже делает счастливыми?

Азарак не ответил, но взял ещё одну конфету, на этот раз обращаясь с ней более бережно. Его рога слегка качнулись, когда он наклонил голову, чтобы рассмотреть содержимое коробки.

— Хотите чай? — предложила Алиса. — С шоколадом очень вкусно пить чай.

— Чай? — переспросил демон. — Это зелье безумных магов? Мы используем такие для пыток.

Алиса звонко рассмеялась:

— Нет, это для удовольствия! Вот, смотрите.

Она поставила чайник, достала из шкафчика две чашки — папину большую для него и маленькую для себя. Азарак наблюдал за её действиями с неподдельным интересом, его хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как у заинтригованного кота.

Когда чай был готов, демон осторожно взял чашку своими огромными пальцами. Чашка казалась игрушечной в его лапе. Он поднёс её к носу, принюхался, а затем одним глотком опустошил.

— Горячо…, но приятно, — прорычал он, облизываясь. — У нас в Пятом Круге есть лавовые ключи, но они не такие… вкусные.

Следующий час прошёл удивительно мирно. Алиса показывала демону, как правильно есть шоколадный торт, используя тарелку и вилку, как пользоваться салфеткой. Азарак, несмотря на свой устрашающий вид, оказался на удивление способным учеником. Его движения становились всё более аккуратными, а рычание — тише.

— Ваш прадед Михаил был необычным человеком, — произнёс Азарак, когда от торта осталась только четверть. — Один из немногих смертных, заслуживших моё уважение.

— Вы хорошо его знали? — с любопытством спросила Алиса, придвигаясь ближе.

Демон помедлил, вертя в когтях чашку.

— Мы были… связаны договором, — ответил он наконец. — Он призвал меня много лет назад, когда был немногим старше тебя. Смелый был детёныш… не испугался, как и ты.

— А что он делал? Почему бабушка не любит о нём рассказывать?

Пламя в глазах Азарака потускнело, он отвёл взгляд.

— Не всё должны знать маленькие человеческие детёныши, не сейчас — проворчал он.

— А почему вы появились сейчас? — продолжила сыпать вопросы она.

Демон задумчиво постучал когтем по столу, выпуская струйки дыма из носа.

— Амулет активируется от крови его рода, — объяснил он. — Михаил должен был передать его своему преемнику, но… видимо, не успел. Когда ты надела амулет, он почувствовал родство и призвал меня.

— И что теперь будет? — спросила Алиса, касаясь амулета на шее.

— Теперь? — Азарак пожал плечами, от чего его крылья слегка расправились. — Теперь я должен вернуться. Моё время в вашем мире ограничено.

Он поднялся на ноги, возвышаясь над девочкой, и его тень заполнила всю кухню.

— Но сначала скажи мне, маленькая Алиса, — добавил он, наклоняясь к ней. — Ты хранишь этот… шоколад… постоянно в своём жилище?

Алиса улыбнулась, заметив искренний интерес в его пылающих глазах.

— Конечно! Мама всегда покупает шоколад. А на следующей неделе мой день рождения, и у меня будет целая гора сладостей!

Азарак медленно кивнул, и на его суровом лице появилось что-то, отдалённо напоминающее улыбку — хотя с такими клыками это выглядело довольно пугающе.

— Запомни, маленькая наследница Михаила, — произнёс он, выпрямляясь. — Никому не рассказывай обо мне. Не показывай амулет. Храни его в тайне и безопасности. Это важно.

— Обещаю, — торжественно кивнула Алиса. — А вы… вы ещё вернётесь?

Демон молчал несколько секунд, а затем протянул свою огромную лапу и осторожно, почти нежно коснулся когтем её макушки.

— Возможно… если у тебя будет достаточно этого шоколада, — проворчал он, но в его голосе слышалась скрытая теплота. — Береги себя, маленькая Алиса.

Красный камень амулета внезапно вспыхнул ярким светом. Вокруг Азарака закружился вихрь огня и дыма, постепенно поглощая его массивную фигуру. Последним исчез его длинный хвост, а затем комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь тиканьем кухонных часов.

Алиса несколько минут стояла неподвижно, глядя на место, где только что был демон. Затем она посмотрела на стол, заваленный обёртками от конфет и шоколада, и тихо рассмеялась. Она аккуратно сняла амулет и спрятала его в карман своего платья.

— До свидания, господин Азарак, — прошептала она. — До скорой встречи.

Когда родители Алисы вернулись домой далеко за полночь, они обнаружили дочь крепко спящей в своей постели. Её лицо было безмятежным, а в уголках губ притаилась загадочная улыбка. Заглянув на кухню, чтобы выпить чаю перед сном, мама Алисы всплеснула руками.

— Ох, эта девочка! — воскликнула она, обнаружив гору фантиков от конфет и пустую коробку из-под шоколада. — Опять все сладости умяла, проказница! Как после этого она вообще уснула?

Отец только улыбнулся, собирая обёртки.

— Ничего страшного. Растет девочка…

P. S. 11 июля отмечается один из самых вкусных праздников — Всемирный день шоколада!

Шоколад имеет древнюю историю, насчитывающую более 4000 лет:

— первыми шоколад начали употреблять ольмеки, затем майя и ацтеки;

— в Европу какао-бобы привез Христофор Колумб, но настоящую популярность шоколад обрел благодаря Эрнану Кортесу;

— изначально шоколад был исключительно напитком и лишь в 1847 году появилась первая плитка твердого шоколада, созданная британской компанией J.S. Fry & Sons;

— молочный шоколад изобрел швейцарец Даниэль Петер в 1875 году.

Как Перун медведя 2 августа купал.

В чертогах небесных, где облака служили подушками, жил бог грома и молнии Перун. Статный, с пышной бородой цвета созревшей пшеницы, пронизанной серебряными нитями, он восседал на троне из дубовых стволов, а рядом с ним всегда находился его любимец — белый, словно свежевыпавший снег, медведь.

Этот медведь был настоящим исполином среди своих собратьев. Его шерсть казалась сотканной из самих облаков, а глаза цвета летнего неба смотрели на мир с той особой медвежьей мудростью, которая обычно скрывается за маской лени и неуклюжести. У этого великолепного зверя была, однако, одна пикантная особенность — у него часто случалось несварение желудка, сопровождавшееся звуками, которые могли бы сойти за раскаты грома во время средней силы грозы. За эту звучную особенность Перун нежно назвал его Громом. И неспроста, ведь смертные, слыша, как божественный медведь переваривает очередную порцию малины, ошибочно полагали, что это настоящий гром далекой сухой грозы.

— Гром, мохнатая твоя душа, ты бы хоть изредка в приличных местах газы выпускал, — ворчал Перун, когда медведь в очередной раз оглашал небесные палаты раскатистым «громовым салютом» прямо посреди важного совещания с другими богами.

В ответ Гром лишь довольно урчал и, словно белое облачко, переворачивался на другой бок, иногда для полноты эффекта сопровождая переворот ещё одним раскатом.

Но помимо желудочных особенностей, у Грома была еще одна странность — он панически боялся воды. Не просто не любил, а именно боялся. При виде любого водоёма крупнее лужи медведь начинал нервничать, а если ему приходилось дотрагиваться лапой до воды, он тут же отскакивал и бежал прочь с такой скоростью, что позавидовал бы сам Велес на своей колеснице.

— Да как же так? — недоумевал Перун. — Ты же медведь! Медведи рыбу ловят, в реках купаются! А ты… тебя даже дождиком не обмыть!

Гром в ответ лишь жалобно смотрел на хозяина своими небесно-голубыми глазами и ещё сильнее сворачивался в белоснежный клубок, из которого торчал лишь чёрный влажный нос.

Год за годом Перун пытался приучить своего любимца к воде, но все попытки оканчивались неудачей. Медведь начинал так жалобно реветь, что у сурового бога грома и молнии просто не хватало духу настаивать.

И вот настало 2 августа — день, который сейчас люди называют Ильиным днём в честь пророка, после того как старые боги отошли в тень. Перун был особенно зол в то далекое утро: лето, его любимая пора, уже перевалило за середину, приближалась осень, а его медведь так и не искупался ни разу.

— Нет, так продолжаться не может! — громыхнул Перун, стукнув кулаком по подлокотнику трона. — Сегодня, клянусь своей бородой, ты окунёшься в воду, хочешь ты этого или нет!

Он попробовал уговоры:

— Гром, душа моя, в воде очень хорошо, прохладно. Жара ведь какая стоит! Тебе в твоей шубе наверняка жарко.

Медведь лишь отрицательно мотнул головой и попятился.

Он попробовал подкуп:

— А я тебе целый бочонок мёда дам, только окунись разочек!

Гром, хоть и облизнулся при упоминании мёда, решительно отказался.

Он даже попробовал хитрость:

— Смотри, Гром, в воде рыба плещется! Вон какая большая! Тебе такую и не поднять будет!

Медведь сделал вид, что заинтересовался, подошёл к кромке воды, осторожно опустил лапу… и тут же отпрыгнул назад, недоверчиво поглядывая на Перуна.

К полудню терпение бога иссякло. «Хватит нежностей,» — решил он. «Иногда суровая любовь — лучшее воспитание.»

Перун заметил, что Гром, задумавшись о чём-то своём медвежьем, снова подошёл к берегу и опустил лапу в воду, словно проверяя температуру. Бог тихонько подкрался сзади, собрал в ладони небольшую, но яркую молнию, и…

— А ну-ка, купайся, лежебока! — прогремел Перун и со всей дури шандарахнул молнией прямо над головой медведя.

Эффект превзошёл все ожидания. Гром от неожиданности и страха подпрыгнул на месте, издал звук, больше напоминающий писк мыши, чем рёв медведя, и рыбкой нырнул в Великую реку. Перун уже готовился праздновать победу, как вдруг…

От испуга и стресса у Грома мгновенно обострилось несварение. Прямо в воде медведь выдал такой мощный залп газов, что вода вокруг него забурлила и заметно потемнела. Мелкая рыбёшка всплыла кверху брюхом, лягушки в ужасе повыпрыгивали на берег, а водяной, обитавший на дне, со скоростью пущенной стрелы вылетел на поверхность, хватая ртом воздух и ругаясь так, что даже Перун, знавший толк в крепких выражениях, покраснел.

— О Перун всемогущий, что же ты наделал?! — простонал водяной, выбираясь на берег и отряхиваясь от тёмной воды. — Да в моих водах теперь месяц ничего живого не будет!

Перуну стало стыдно. Он извинился перед водяным и помог очистить Великую реку. Пришлось вызвать сильный ливень, который привёл к самому сильному в истории наводнению. А Грома, который после купания оказался бурым, Перуну пришлось отмывать до конца лета. В тот год небеса грохотали каждый день, а дожди лились стеной.

— Эх, Гром-Громушка, — вздыхал Перун, почёсывая медведя за ухом, — из-за тебя люди без купания в самую жару остаются.

Медведь в ответ лишь довольно жмурился и выдавал очередной раскатистый «гром», от которого в ясном небе появлялись тучки, а внизу, на земле, люди, услышав далёкие раскаты, спешили покинуть реки и озёра, приговаривая: «Ишь, Гром опять в воду лапу опустил!»

С тех пор среди людей повелось поверье: 2 августа медведь опускает лапу в воду, а если в этот день случается гроза — в воду лучше не заходить до самого конца лета. Говорят, что в этот день Перун пытается искупать своего медведя, а тот от страха «мутит воду» во всех земных водоёмах.

Сильварис. Последний плод.

Прекрасная дриада Сильварис возвращалась домой после долгой прогулки по лесным тропам. Её изящное тело, окутанное полупрозрачной вуалью из утренней росы и свежей листвы, плавно скользило между деревьями. Солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны, играл на её изумрудных волосах, создавая впечатление, будто в них запутались сотни маленьких светлячков.

Яблочная роща, где росли самые вкусные плоды круглый год, была её домом, её сердцем, её сутью. Каждое дерево откликалось на прикосновение хозяйки тихим шелестом листьев — особым приветствием, понятным лишь ей одной. Ветви склонялись к ней, словно желая погладить по волосам, а корни чуть заметно поднимались из земли, чтобы коснуться её босых ступней.

Подойдя ближе, Сильварис замерла на опушке, увидев нечто совершенно неуместное в идиллической картине своего сада. На одной из самых старых и могучих яблонь, небрежно развалившись на толстой ветке, лежал… демон.

Его красная кожа, покрытая причудливыми огненными рунами, мягко пульсировала, словно под ней текла не кровь, а жидкое пламя. Длинный хвост с треугольным наконечником лениво свисал с ветки, покачиваясь в такт дыханию незваного гостя. В руках демон небрежно вертел яблоко, разглядывая его с любопытством ребёнка, впервые увидевшего что-то новое.

Один бок яблока был зелёным, а второй уже налился красным цветом и почти сливался с кожей незваного гостя. Его тёмный язык иногда показывался, но он никак не мог определиться, с какой стороны — с зелёной или красной — подступиться к плоду. Каждый раз, когда язык приближался к яблоку, на его кончике появлялись крошечные всполохи настоящего пламени.

Сильварис с ужасом заметила, что трава под деревом, где демон оставил отпечатки своими когтистыми лапами, уже начала желтеть и скручиваться от жара. Листья на ближайших ветках тоже поникли, словно в предчувствии беды. Даже воздух вокруг демона дрожал и переливался, как над раскалённым камнем в летний зной.

Она поняла, что если ничего не сделает, он спалит здесь всё — специально или случайно. Гнев вспыхнул в сердце дриады мгновенно, как лесной пожар. Запах свежей смолы и влажной земли, обычно едва уловимый, усилился, наполняя воздух — природа отвечала на её эмоции.

— Прочь из моего сада! — голос Сильварис, обычно мелодичный, как звон маленького ручейка, сейчас гремел подобно грозе, заставляя дрожать даже самые крепкие стволы вековых деревьев.

Не раздумывая ни секунды, она атаковала нарушителя. Почва под яблоней вспучилась, выбрасывая десятки толстых корней, которые устремились к демону, словно змеи к добыче. Они извивались, словно живые существа, их кончики заострились, превращаясь в настоящие копья. Одновременно с этим кроны ближайших деревьев ожили, их ветви превратились в гибкие лианы, готовые схватить и сдавить незваного гостя. Листья на них затвердели, став острыми, как лезвия бритвы.

Демон, поглощённый созерцанием яблока, в последний момент заметил опасность. Его глаза, похожие на две капли расплавленного золота, расширились от удивления. Он молниеносно сжал яблоко, словно драгоценность, и приготовился к битве, которая обещала быть не на жизнь, а на смерть. Одним плавным движением он соскользнул с ветки, умудрившись при этом избежать столкновения с атакующими корнями. Его стройное тело двигалось с грацией хищника, каждое движение было отточенным и экономным.

— Пылающие бездны! — выругался он, и из его ноздрей вырвались две струйки дыма. — Ты совсем больная?

В ответ на ругань демона дриада послала в него новую волну корней и лиан. Однако на этот раз незваный гость не стал уклоняться. Вместо этого его свободная рука вспыхнула ярким пламенем, которое он направил на приближающиеся растения. Огонь мгновенно испепелил зелёные побеги, оставив после себя лишь горстку пепла.

Битва разгорелась не на шутку. Сильварис призывала на помощь всю мощь своей рощи — корни пробивали землю, ветви хлестали, как плети, листья сгущались в непроницаемую завесу, пытаясь ослепить противника. Но демон парировал каждую атаку потоками огня, который, отражаясь хаотично от преград, уничтожал деревья и плоды вокруг.

Время шло, и силы начали покидать Сильварис. Её роща, опалённая демоническим пламенем, начала увядать. Листья теряли свой яркий изумрудный цвет, становясь болезненно-жёлтыми, а некогда сочные плоды сморщивались и падали на землю.

Дриада чувствовала, как слабеет связь между ней и её деревьями. Ещё немного — и она будет полностью обессилена, беззащитна перед этим огненным созданием.

В момент, когда Сильварис окончательно обессилела и упала на землю, демон внезапно прекратил атаку. Пламя в его руке погасло, а на лице появилось выражение, которое можно было бы назвать… любопытством?

— А чё ты хотела-то? — спросил он, склонив голову набок.

Вопрос был настолько неожиданным, что Сильварис на мгновение растерялась.

— Дабы ты не осквернял своим прикосновением плоды моего сада, порождение тьмы, — наконец произнесла она мелодичным, но исполненным достоинства голосом, всё ещё готовая к продолжению боя.

Демон удивлённо приподнял бровь.

— Тебе жалко, что ли? Их там 879 штук… — он сделал паузу и уточнил: — Было.

Сильварис поразилась тому, что он пересчитал все яблоки в её саду. Какая скрупулёзность для существа, созданного из хаоса и разрушения!

— Воистину, каждый плод драгоценен, — упрямо ответила она, расправляя плечи. — А твоё присутствие противно этому светлому миру. Твой смрадный дух отравляет саму землю.

Она прервалась, заметив странную реакцию демона на её слова. Его золотистые глаза расширились, вертикальные зрачки сузились до тонких линий, а на лице появилось выражение такого искреннего недоумения, что это почти обезоружило дриаду.

— Смрадный дух? — переспросил он тихо, и в его голосе Сильварис с удивлением уловила нотки… обиды?

Демон неуверенно поднёс руку к носу. Его движения, секунду назад полные смертоносной грации, вдруг стали неловкими и неуверенными, кончики когтей слегка дрожали. Он сделал глубокий вдох, морща нос и сосредотачиваясь, словно столкнулся с древней загадкой, которую не в силах разгадать. Золотистые глаза затуманились растерянностью, когда он посмотрел на свою ладонь — будто видел её впервые в жизни.

Сильварис застыла, наблюдая за этим странным ритуалом. Её изумрудные волосы, обожжённые битвой, медленно колыхались на лёгком ветру. Она не могла понять — шутит он так или действительно воспринял её слова всерьёз? Может, это какой-то хитрый демонический трюк, чтобы усыпить её бдительность перед финальным ударом?

Но демон, казалось, полностью забыл о её присутствии. Он был поглощён исследованием собственного тела, словно впервые задумался о том, как воспринимают его другие существа. Ловко изогнувшись, он схватил собственный хвост — гибкий и подвижный, как живое существо. Медленно, с выражением глубокой задумчивости, он поднёс его треугольный кончик к лицу. Ноздри его дрогнули, когда он осторожно принюхался, будто ожидая обнаружить там что-то ужасное.

Лучи солнца, пробивающиеся сквозь полуобгоревшие ветви, играли на его красной коже, высвечивая причудливый узор огненных рун. В этом свете его фигура выглядела почти величественно, если бы не комичность ситуации.

Сильварис прикрыла рот рукой, не зная, как реагировать. Демон, только что с лёгкостью противостоявший всей силе её рощи, теперь крутился на месте, пытаясь обнюхать собственный хвост, как какой-то странный кот, озабоченный своей гигиеной.

Демон бросил на неё быстрый взгляд — в нём читалась удивительная смесь смущения, оскорблённого достоинства и твёрдой решимости докопаться до истины. Затем, явно не удовлетворённый результатами предыдущего исследования, он склонил голову к груди, выпятив её вперёд, и снова принюхался, раздувая ноздри. Эта поза, неуклюжая и неестественная, настолько не вязалась с его прежней грациозностью, что Сильварис пришлось прикусить губу до боли, чтобы не рассмеяться в голос.

— Ты врёшь! — пробормотал он, выпрямляясь и глядя на дриаду с искренним недоумением. В его низком голосе смешались обида и вызов. — Я ничего такого не чувствую.

Сильварис вновь стала серьёзной. Она поняла, что он воспринял её слова абсолютно буквально. Не как образное выражение, не как оскорбление, брошенное врагу, а как конкретное утверждение о его физических свойствах. Она почувствовала острый укол стыда, пронзивший её подобно тонкой иглице. Её слова, сказанные в гневе, по-настоящему задели его — существо из другого мира, которое, по идее, должно быть совершенно равнодушным к мнению какой-то лесной нимфы. Но он явно был озадачен и, кажется, даже глубоко оскорблён её замечанием.

Ведь на самом деле от него не пахло ничем неприятным — скорее, тёплым вулканическим камнем и экзотическими пряностями, чем-то необычным, но не отталкивающим. В его аромате чувствовались дым костра из редких пород дерева, мускатный орех и, может быть, тонкая нотка чего-то металлического, словно раскалённая медь — странное, но завораживающее сочетание.

— Забери, — демон внезапно протянул руку, прерывая её размышления.

Его голос звучал сдержанно, а выражение лица стало отстранённым, словно он воздвиг между ними невидимую стену. Сильварис с удивлением осознала, что её необдуманные слова действительно задели его гордость намного глубже, чем она могла предположить.

На его ладони лежало яблоко. Несмотря на весь бой, он каким-то образом сохранил его невредимым. Плод был удивительно красив — одна его сторона сияла изумрудной зеленью, а другая полыхала алым, почти сливаясь с кожей демона. Граница между цветами была чёткой, словно кто-то провёл невидимую линию, разделив яблоко на две равные части — зелёную, как волосы дриады, и красную, как кожа демона. Это было последнее яблоко рощи, уцелевшее в пылу сражения.

Сильварис удивлённо уставилась на протянутый плод. Её изумрудные глаза расширились, отражая недоверие и замешательство. Она не могла понять, что происходит. Почему демон, существо из иного мира, созданное из огня и хаоса, существо, с которым она только что сражалась не на жизнь, а на смерть, предлагает ей яблоко? И почему, спрашивается, он вообще заботился о сохранности этого плода во время их яростной битвы, когда вокруг гибли деревья и сгорали плоды?

А затем, внимательно наблюдая за ним, она заметила его внутреннюю борьбу. Ту самую странную нерешительность, которую видела ранее, когда он лежал на ветке и не мог выбрать, с какой стороны откусить плод. Его глаза, похожие на расплавленное золото, жадно впились в яблоко, а раздвоенный язык невольно показался из-за губ, оставив мимолётный влажный след.

В конце концов, он просто не выдержал этой мучительной неопределённости. Демон с необычайной ловкостью подбросил яблоко высоко в воздух, где оно на мгновение зависло, ярко блеснув на солнце обеими своими сторонами — зелёной и красной. А затем, когда оно начало падать по идеальной дуге, он одним молниеносным движением, слишком быстрым для глаз дриады, подставил свой хвост. Острый шип на его конце с хирургической точностью рассёк плод ровно на две половинки, разделив его точно по границе между красным и зелёным. И он поймал каждую половинку своей рукой — движение было настолько отточенным, что ни одна капля сока не пролилась на землю.

— Какую хочешь? — спросил он с хитрой улыбкой, обнажившей ряд острых белоснежных зубов, странно контрастирующих с его рубиновой кожей.

Не дожидаясь ответа, он с неожиданной непринуждённостью сел прямо на выжженную землю рядом с ней, скрестив ноги. Его хвост беспокойно подёргивался, оставляя лёгкие борозды в пепле.

Сильварис колебалась. С одной стороны, принимать что-либо от демона было опасно — древние легенды предупреждали об этом. С другой… это было её собственное яблоко из её собственного сада. К тому же, она была настолько истощена битвой, что нуждалась в немедленном восстановлении сил. Её зелёные волосы, обычно полные жизни и движения, теперь безжизненно свисали, а кожа утратила здоровое сияние.

— Красную, — произнесла она после короткого внутреннего спора. Её мелодичный голос звучал тише обычного, выдавая усталость.

Дриада медленно протянула руку и взяла красную половинку яблока из его ладони. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и она с удивлением отметила, что его кожа вовсе не обжигающе горячая, как она ожидала, а приятно тёплая, словно нагретый солнцем камень.

— Сильварис, — представилась она с достоинством перед тем, как откусить, словно давая имя было актом доверия.

— Игнифирус, — ответил демон, и его глаза, цвета расплавленного золота с вертикальными зрачками, встретились с её изумрудными. В его взгляде промелькнуло нечто похожее на уважение, когда он откусил от зелёной половинки яблока, не разрывая зрительного контакта.

Так они сидели, дриада и демон, посреди пострадавшей от их битвы рощи, и молча ели яблоко — каждый свою половинку. Странное перемирие, скреплённое разделённым плодом. Лучи закатного солнца пробивались сквозь обожжённые ветви, окрашивая их фигуры в тёплые оттенки золота и меди.

К облегчению Сильварис, с каждым укусом силы возвращались к ней, струясь по венам подобно весеннему соку деревьев. Она чувствовала, как живительная энергия наполняет её тело, как восстанавливается священная связь с землёй — та самая связь, что питала её существо с момента рождения из первого весеннего цветка. Медленно, но верно, листья вокруг начали вновь зеленеть, расправляя свои опалённые края. Обгоревшая кора затягивалась на глазах, как живая кожа, а в воздухе появился лёгкий аромат свежести и возрождения.

— Ты… что-то сделал с яблоком? — подозрительно спросила она, наблюдая за удивительным восстановлением рощи. Её голос звучал мелодично, но в нём всё ещё слышалась настороженность.

Игнифирус медленно дожевал последний кусочек своей половинки, словно смакуя каждую частичку вкуса. Затем пожал плечами с непринуждённой грацией.

— Я просто выбрал самое красивое, — ответил он, и в его глазах на мгновение промелькнуло что-то, что можно было бы принять за смущение.

И этот простой ответ, лишённый какой-либо хитрости или двусмысленности, заставил её улыбнуться. Впервые за всю их встречу на её лице появилось выражение, не связанное с гневом или подозрением.

В последующие дни роща постепенно восстановилась, словно сама природа спешила залечить раны, нанесённые случайной битвой двух не понявших друг друга существ. Деревья, получившие ожоги от демонического пламени, не только зажили, но и стали давать плоды даже лучше прежних — чуть более сладкие, с лёгким пряным послевкусием, напоминающим о том самом аромате, который исходил от кожи Игнифируса.

А сам Игнифирус… что ж, он стал частым гостем в яблоневом саду. Он появлялся неожиданно, порой материализуясь из теней между деревьями, порой спускаясь с неба в вихре искр, похожих на падающие звёзды. И неизменно находил Сильварис, где бы она ни была — словно между ними протянулась невидимая нить, связавшая их сущности.

Они разговаривали — сначала неловко, с паузами и недоговорками, как два существа, принадлежащих разным мирам и не имеющих общего языка. Потом всё свободнее и откровеннее, находя удивительные созвучия в своих таких разных жизнях. Он рассказывал ей о мирах, которые видел, о существах столь странных, что их невозможно было описать словами обычного языка — и тогда он рисовал их образы в воздухе огненными линиями, создавая причудливые светящиеся фигуры, которые танцевали между деревьями, прежде чем раствориться в воздухе.

А она делилась с ним тайнами леса, учила понимать шёпот древесной коры и мелодичный язык листьев, показывала, как по изменению оттенка зелени можно предсказать погоду на неделю вперёд. Однажды она привела его к древнему дубу, старше самой рощи, и позволила прикоснуться к его сердцевине — жесту доверия, который не оказывался ни одному существу за пределами круга дриад.

И конечно, они ели яблоки. Много яблок. К удивлению Сильварис, Игнифирус оказался настоящим ценителем — он мог с закрытыми глазами определить, с какого именно дерева сорван плод, и даже сказать, сколько солнечных дней видело это яблоко до момента сбора. Его чувствительность к оттенкам вкуса поражала дриаду, привыкшую считать демонов грубыми созданиями, способными лишь разрушать, но не ценить.

Иногда, когда они сидели вместе под старой яблоней — той самой, на которой Сильварис впервые увидела его — в тишине летних сумерек, дриада ловила себя на странной мысли. Она думала о том, что, возможно, вторжение демона в её рощу было не катастрофой, а неведомым подарком судьбы, переплетшей их пути. Когда золотистый свет заката проникал сквозь ветви и играл на его рубиновой коже, а его глаза отражали звёздное небо, она чувствовала необъяснимое умиротворение — чувство, которого никогда не ожидала испытать рядом с существом из огня и тьмы.

Конечно, она никогда не призналась бы в этом вслух. Гордость не позволяла ей признать, что присутствие Игнифируса стало для неё важным, почти необходимым, как солнечный свет для её яблонь. Но судя по хитрой улыбке, которой Игнифирус встречал её взгляд, по тому, как его хвост невольно обвивался вокруг её лодыжки, когда они сидели рядом, он и так всё прекрасно понимал.

Сильварис. День подсолнуха.

Игнифирус материализовался посреди яблоневой рощи в облаке искр, держа в руках нечто столь огромное, что Сильварис сначала подумала — уж не притащил ли он целое дерево. Демон сиял от гордости, его золотистые глаза горели триумфом первооткрывателя.

— Смотри, что нашёл! — воскликнул он, протягивая дриаде цветок размером с большое блюдо. — Такой большой! И жёлтый, как мой огонь!

Сильварис рассмеялась серебристым смехом, принимая подарок. Подсолнух действительно был впечатляющим — его головка достигала почти тридцати сантиметров в диаметре, а толстый стебель возвышался более чем на два метра.

— Игнифирус, — мелодично произнесла она, любуясь золотистыми лепестками, — он и правда похож на твоё пламя. Только представь — тысячи маленьких солнц, собранных в один цветок.

Демон смущённо дёрнул хвостом, оставляя лёгкие царапины на земле.

— Ну... он красивый же. И большой. Правда, немного колючий, — добавил он, показывая на иголки.

— Ах ты, великий демон, — засмеялась Сильварис, — радуешься простому цветку, как ребёнок! И ещё умудряешься приносить такие прекрасные подарки.

— А что в этом плохого? — буркнул Игнифирус, но по довольной улыбке было видно, что похвала ему приятна.

— Ничего плохого, — мягко ответила дриада, осторожно поглаживая лепестки. — Просто ты меня удивляешь. Знаешь ли ты, что держишь в руках один из самых удивительных цветков в природе?

Демон заинтересованно склонил голову набок, вертикальные зрачки сузились от любопытства.

— То, что ты принял за один большой цветок, на самом деле — тысячи крошечных цветочков, — начала свой рассказ Сильварис, указывая на тёмную серединку подсолнуха. — Видишь эти маленькие точки? Каждая — отдельный цветок. Их может быть от тысячи до двух тысяч в одной головке.

— Тысячи? — Игнифирус осторожно приблизил лицо к цветку. — Пылающие бездны, и правда! Как я раньше не замечал?

— А знаешь, почему он называется подсолнухом? — продолжала дриада, наслаждаясь неподдельным интересом демона. — Молодые цветы поворачивают свои головы вслед за солнцем — с востока на запад. Словно влюблённые, что не могут оторвать взгляда от возлюбленного.

— Как я на твои яблоки, — пробормотал Игнифирус, и тут же покраснел ещё больше обычного.

Сильварис притворилась, что не расслышала, хотя её губы предательски дрогнули в улыбке.

— Когда подсолнух взрослеет, он перестаёт следовать за солнцем и замирает лицом к востоку, — продолжила она. — А эти семена в серединке расположены по удивительным спиралям. Природа использует особую математику, чтобы уместить их как можно больше.

— Математику? — демон выглядел озадаченным.

— Да, волшебную математику золотого сечения. Тринадцать спиралей в одну сторону, двадцать одна в другую. Или двадцать одна и тридцать четыре. Числа всегда следуют древней закономерности.

Игнифирус внимательно всматривался в серединку цветка, пытаясь разглядеть спирали.

— И ещё, — Сильварис игриво подмигнула, — подсолнух может вырасти до шести метров в высоту. А самая большая головка, что мне доводилось видеть, достигала восьмидесяти двух сантиметров в поперечнике.

— Больше меня ростом? — изумился демон.

— Намного больше. Есть сорта, которые растут для красоты, а есть те, что выращивают ради семян — из них получается замечательное масло.

Дриада задумчиво покружила цветок в руках, любуясь игрой света на лепестках.

— Знаешь что, Игнифирус? Раз уж тебе так понравился этот цветок, пусть он растёт в моём саду.

Она опустилась на колени и нежно коснулась земли свободной рукой. Почва под её пальцами заструилась зелёным светом, корни подсолнуха, уже начавшие увядать, ожили и потянулись в плодородную землю рощи. Стебель распрямился, листья расправились, а сам цветок засиял ещё ярче.

— Теперь он будет расти здесь, среди яблонь, — произнесла Сильварис, поднимаясь. — Пусть твой огненный цветок дружит с моими плодами.

Игнифирус смотрел на укоренившийся подсолнух с таким восторгом, словно видел настоящее чудо.

— И будет поворачиваться за солнцем?

— Будет, — пообещала дриада. — А когда даст семена, мы их посеем. И через лето вся поляна зацветёт золотыми солнцами.

Демон довольно махнул хвостом, представляя рощу, где между изумрудными яблонями возвышаются жёлтые гиганты.

— Тогда это будет наш сад, — тихо сказал он. — Твои яблоки и мои солнца.

Сильварис улыбнулась, и в её изумрудных глазах отразился свет заходящего солнца — почти такой же тёплый, как пламя в глазах Игнифируса.

Сильварис. Яблочный спас.

Ранним утром, когда сонный туман еще стелился между яблонями, окутывая их белёсой дымкой, Сильварис обнаружила нечто странное. Среди ветвей её любимого сада мелькали всполохи огня, яркого, как светлячки в летние ночи.

Дриада бесшумно скользила между деревьями, её изумрудные волосы сливались с листвой, позволяя оставаться незаметной. Чем ближе она подходила, тем отчётливее становились звуки: приглушённое ворчание, шорох крыльев и… тихая ругань на древнем языке Бездны.

В самой гуще яблоневой рощи, на толстой ветви старой яблони, пристроился Игнифирус. Демон находился в странной позе — выпрямившись в полный рост, с распростёртыми крыльями, которые он пытался растянуть как можно шире. Так он казался ещё внушительнее и страшнее. Его хвост беспокойно подёргивался, а глаза внимательно следили за чем-то в небе.

— Только попробуйте, твари пернатые, — бормотал он себе под нос. — Опять прилетели? Да я вас спалю на месте!

Сильварис подошла ближе, прислонившись к стволу дерева. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву, играли на её коже, создавая причудливые узоры света и тени.

— Что ты делаешь, Игнифирус? — спросила она мелодичным голосом, не скрывая удивления.

Демон от неожиданности дёрнулся, чуть не потеряв равновесие. Его глаза расширились, а на лице отразилась целая гамма эмоций — от смущения до гордости.

— Сильварис! — воскликнул он, быстро садясь и пытаясь принять более приветливую позу. — Я… ну… спасаю твои яблоки!

Дриада недоумённо наклонила голову, разглядывая своего странного друга.

— Спасаешь? От кого же, позволь спросить?

Игнифирус спрыгнул с ветки, приземлившись рядом с ней с грацией хищника. Его золотистые глаза горели праведным возмущением.

— От этих! — он драматически указал рукой в небо, где кружила стайка птиц. — Стоит мне отвернуться или отойти, как сразу появляются эти страшные чёрные монстры! А ещё те быстрые существа из леса, с пушистыми хвостами и острыми зубами. Они воруют твои прекрасные яблоки!

Сильварис прикрыла рот ладонью, пытаясь скрыть улыбку, но её изумрудные глаза выдавали веселье.

— И сколько же яблок ты уже спас? — поинтересовалась она, глядя на демона с нескрываемой нежностью.

— Все 1174 штуки! — с гордостью объявил Игнифирус, выпячивая грудь. — Я даже придумал способ, чтобы яблоки не падали с веток на землю. Смотри!

Он щёлкнул пальцами, и несколько созревших плодов, готовых упасть, вдруг замерли в воздухе, окутанные лёгким красноватым сиянием.

— Антигравитация! — пояснил демон, довольно помахивая хвостом. — Пусть эти прожорливые твари знают, что у этих яблок есть защитник!

Сильварис не выдержала и рассмеялась — звонко и мелодично, как весенний ручей по камням. Её смех заставил птиц, кружащих над садом, на мгновение замереть в воздухе, словно заслушавшись.

— Ох, Игнифирус, — наконец произнесла она, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Это вовсе не страшные монстры и существа. Это обычные дрозды, скворцы и сойки. А те, с пушистыми хвостами — белки. Они не воруют яблоки, они просто… живут.

Демон недоверчиво сощурился, его вертикальные зрачки сузились до тонких линий.

— Но они же… забирают то, что им не принадлежит, — неуверенно произнёс он. — Разве это не воровство?

Дриада покачала головой, изумрудные пряди мягко колыхнулись вокруг её лица.

— Пойдём, я покажу тебе кое-что, — она протянула руку, и Игнифирус, помедлив лишь мгновение, вложил свою ладонь в её.

Они шли через рощу, и Сильварис показывала демону то, чего он раньше не замечал: маленькие яблоньки, пробивающиеся сквозь траву вдали от основного сада; птичьи гнёзда, свитые на ветвях; следы животных, ведущие от деревьев в лес и обратно.

— Видишь ту маленькую яблоньку? — указала дриада на тонкий росток, выглядывающий из-под опавших листьев. — Как думаешь, откуда она взялась?

Игнифирус задумчиво почесал рогатую голову.

— Твоя магия? — предположил он.

— Нет, — мягко улыбнулась Сильварис. — Это сделали те самые «воры», которых ты так усердно отгонял. Птицы съедают мякоть яблок, но семена проходят через их пищеварительную систему неповреждёнными. Они разносят их по всему лесу. А белки и другие грызуны прячут яблоки в своих тайниках, и некоторые семена прорастают.

Демон внимательно слушал, его золотистые глаза расширились от удивления.

— То есть… они помогают яблоням распространяться? — спросил он с искренним любопытством.

— Именно! — кивнула дриада. — Это называется круговорот жизни. Яблони дают плоды, животные и птицы питаются ими и разносят семена, из семян вырастают новые деревья… И так бесконечно. Если бы не наши пернатые и пушистые друзья, яблони никогда не смогли бы распространиться так широко.

Игнифирус медленно опустился на землю, задумчиво проводя когтем по мягкой почве.

— И ты… не злишься, когда они берут твои яблоки? — спросил он тихо.

Сильварис присела рядом, её движения были плавными, как течение спокойной реки.

— Нет, конечно. Яблок хватит на всех, — она указала на деревья, ветви которых гнулись под тяжестью спелых плодов. — Тем более что в моей роще деревья цветут и плодоносят постоянно. Это часть природы — делиться тем, что имеешь.

Демон поднял глаза, в которых отражалось осознание чего-то нового и важного.

— Я думал… — он запнулся, подбирая слова. — В Бездне всё иначе. Там если что-то твоё, то нужно защищать это любой ценой. Иначе другие демоны отберут и не оставят ничего.

— Здесь не Бездна, — мягко напомнила Сильварис, осторожно касаясь его руки. — Здесь мы живём в балансе и гармонии. Каждое существо важно и играет свою роль.

Игнифирус некоторое время молчал, переваривая услышанное. Затем вдруг его лицо озарилось улыбкой — не хищной усмешкой, а искренней.

— Значит, не буду их гонять — согласился он. — Этих… как ты их назвала? Дрозды? Скворцы?

— И сойки, и белки, и еноты, — кивнула дриада с улыбкой. — Не забудь про ежей и барсуков, они тоже любят яблоки. А ещё бывают олени — они особенно любят молодые листья и нежные побеги.

— Пылающие бездны! — воскликнул демон. — Сколько же их! И всем нужны яблоки?

— Не только яблоки, — рассмеялась Сильварис. — Кому-то нужны листья, кому-то кора, кому-то тень или убежище. Природа щедра, она даёт каждому то, что ему необходимо.

Игнифирус задумчиво посмотрел на яблони, затем на кружащих в небе птиц. Его взгляд стал мягче, а напряжение в плечах ослабло.

— Тогда я сам понаблюдаю за процессом издалека, — решительно заявил он. — Хочу увидеть, как эти… дрозды и белки… помогают твоим яблоням.

Сильварис светло улыбнулась, её изумрудные глаза сияли теплом и одобрением.

— Яблочный Спас, — шутливо произнесла она, легонько толкнув его плечом.

— Кто? — демон озадаченно поднял бровь.

— Ты, — пояснила дриада. — Очень подходит тебе, мой ревностный защитник.

Игнифирус смущённо фыркнул, выпустив из ноздрей две струйки дыма, но было видно, что прозвище ему понравилось.

— Ладно, Яблочный Спас так Яблочный Спас, — проворчал он, но его глаза светились удовольствием. — Только… научи меня отличать этих твоих дроздов от скворцов. А то вдруг среди них затесался какой-нибудь по-настоящему опасный птиц!

Сильварис рассмеялась и, взяв его за руку, повела вглубь леса — туда, где на ветвях старого дерева устроила гнездо семья соек, и можно было наблюдать, как птицы кормят своих птенцов.

И впервые демон смотрел на этих существ не как на врагов, а как на важную часть удивительного мира, который с каждым днём открывался ему всё больше благодаря мудрой дриаде с изумрудными волосами и доброй улыбкой.

Гроза над Волгой.

Деревня Кривоборье приютилась на высоком берегу Волги, словно горстка подберезовиков под старым пнем. Покосившиеся избы с потемневшими от времени бревенчатыми стенами казались продолжением самой земли — такие же древние, такие же молчаливые. Резные наличники смотрели на реку пустыми глазницами окон, а крыши, покрытые замшелой дранкой, горбились, как спины стариков.

Августовский полдень плавился от последней летней жары. Река текла лениво, будто не желая покидать эти места. На песчаной косе, выступающей в реку, сидели трое рыбаков. Старый Прохор подрёмывал, привалившись к перевёрнутой лодке, его узловатые пальцы перебирали потёртые бусины деревянных чёток. Молодой Фома чинил сеть, изредка сплёвывая в воду. Кряжистый, немногословный Еремей неторопливо курил самокрутку, выпуская сизые колечки дыма, которые тут же таяли в раскалённом воздухе.

— Тяжко нынче будет, — вдруг проговорил Прохор, не открывая глаз.

— Почему, дед? — спросил Фома, поднимая взгляд от сети.

— Чуешь, как воздух густеет? — старик шумно втянул воздух расширенными ноздрями. — Гроза идёт. Сильная.

Еремей молча кивнул, разглядывая горизонт. Там, где небо сливалось с землёй, действительно темнело. Сначала едва заметно, но с каждой минутой всё явственнее проступала синевато-чёрная полоса.

— И он придёт, — добавил Прохор так буднично, словно говорил о дожде.

Фома вздрогнул и нервно огляделся.

— Кто придет, дед?

— Увидишь, — уверенно ответил старик. — Чую я. Третий год засуха, земля трескается, колодцы пересыхают. Он не стерпит.

Еремей загасил самокрутку о подошву лаптя и поднялся.

— Пойду баню растоплю, — сказал он, глядя на приближающуюся тучу. — Хозяин желает.

Солнце скрылось внезапно, будто кто-то набросил на него тёмное покрывало. Ветер поднялся резкий, порывистый, с запахом озона и речной тины. Волга потемнела, пошла рябью, а потом вдруг вспучилась посередине, словно под водой ворочалось что-то огромное.

В деревне зазвенели медные колокольцы, подвешенные у каждой избы — не церковный благовест, а какой-то древний, нутряной звон, от которого по коже бежали мурашки. Жители не спешили укрыться от надвигающейся бури. Наоборот, они выходили на берег, неся с собой узелки с подношениями: кто каравай хлеба, кто солонку с солью, кто бутыль с медовухой.

Первая молния распорола небо, высветив на мгновение силуэт чего-то исполинского на середине реки. Громовой раскат прокатился над водой, отдаваясь эхом от прибрежных скал. И тогда оно вышло.

Сначала из воды показалась массивная голова, покрытая чем-то, напоминающим водоросли или шерсть цвета речного ила. Затем выступили широкие плечи. Существо продолжало подниматься, обнажая могучий торс и длинные руки с когтями, похожими на обломки старых вёсел.

Оно было огромным — не меньше двадцати саженей в высоту. Передвигалось на двух ногах, но странной, перекатывающейся походкой, словно не привыкло к хождению. Молодой Фома побледнел и попятился, но Прохор удержал его за рукав.

— Стой смирно, — прошипел старик. — Не показывай страха. Он это чует.

Жители деревни выстроились вдоль берега полукругом, держа свои подношения. На их лицах не было ужаса — только сосредоточенность и какое-то странное благоговение. Дети жались к матерям, но не плакали. Собаки, обычно шумные и задиристые, молча лежали у ног хозяев.

Существо остановилось, вода стекала с его тела ручьями, впитываясь в песок. Оно повело головой, принюхиваясь, и издало низкий, утробный звук, похожий на скрип старой лодки.

— Здравствуй, Хозяин, — произнёс седобородый староста, выступая вперёд. — Мы ждали тебя.

Существо склонило голову, разглядывая человека. Его глаза были огромными, лишёнными век, пронизывающей глубины.

— Засуха нынче, Хозяин, — продолжил староста. — Третий год бьёмся, а толку нет. Помоги, как встарь помогал.

Существо выпрямилось во весь рост, раскинуло руки, и новая молния осветила его силуэт, делая похожим на древнее божество. Оно открыло рот, обнажая ряды острых, как осколки кремня, зубов, и испустило крик — не человеческий и не звериный, а будто сама река заговорила всеми своими водоворотами и омутами.

И тогда хлынул дождь. Не обычный летний ливень, а сплошная водяная стена, обрушившаяся с неба. Существо запрокинуло голову, подставляя лицо потокам воды, и казалось, что оно пьёт этот дождь, впитывает его всей своей сущностью.

Люди стояли неподвижно, позволяя воде стекать по лицам. Никто не прятался, никто не выказывал страха или удивления. Будто подобное случалось здесь из поколения в поколение, задолго до того, как на этих берегах появились первые церкви с крестами.

— Что он такое? — шёпотом спросил Фома у Прохора, перекрикивая шум ливня.

Старик посмотрел на молодого рыбака глазами, вдруг ставшими такими же древними и бездонными, как у существа из реки.

— Он — Волга, — просто ответил Прохор. — А Волга — это он. Был здесь до нас. Будет после.

Когда дождь начал стихать, существо продолжало разглядывать людей внизу. Жители деревни молча складывали свои подношения на берегу. Еремей вышел вперёд с деревянной чашей, полной чего-то дымящегося.

— Баня готова, Хозяин, — сказал он низким голосом. — Как всегда.

Существо повернуло голову и издало звук, похожий на довольное ворчание. Затем оно внезапно превратилось в густой туман, который тек над поверхностью реки прямиком к деревне. Люди расступались перед ним, кланяясь, но без раболепства.

— Куда он? — спросил потрясённый Фома.

— В баню, — пожал плечами Прохор. — Любит он нашу баньку. Говорят, ещё прадед моего прадеда его первый раз попарил.

Странный туман скрылся за избами, направляясь к видневшейся на краю деревни приземистой бане, опускаясь прямиком в дымящую трубу.

— И никто… никто не боится? — Фома всё ещё не мог поверить происходящему.

— Чего бояться? — удивился Прохор. — Он — наш. Мы — его. Сколько деревень по Волге смыло за века, а Кривоборье стоит. Он хранит нас, мы — его тайну.

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Тучи расступились, пропуская закатное солнце, окрасившее реку и мокрые крыши изб в золотисто-багряные тона. Жизнь в деревне возвращалась в привычное русло: женщины развешивали для просушки бельё, мужчины оценивали рыболовные снасти после непогоды, а дети любовались радугой, раскинувшейся над рекой.

А из старой баньки на краю деревни доносился странный звук — не то пение, не то плеск воды, не то довольное урчание существа. Никто не знал, откуда оно приходит и куда уходит. Лишь старики шептались, что где-то в глубинах Волги есть древний затонувший город, где Хозяин обитает среди руин, храня сокровища и тайны давно исчезнувших народов.

Еремей вышел из бани, вытирая мокрое лицо и руки. Он был странно умиротворён.

— Доволен, — коротко сказал он подошедшему Прохору. — Говорит, урожай будет.

— Он… говорит? — Фома никак не мог привыкнуть к обыденности, с которой здесь относились к невероятному.

Еремей посмотрел на него с лёгким презрением:

— Не словами, конечно. Как река говорит. Понимать надо.

К утру баня опустела. На берегу не осталось ни одного подношения. Река текла спокойно и величаво, хранящая свои тайны до следующей встречи с теми, кто помнит древние обычаи и не боится заглянуть в глаза самой Волге.

Неожиданный дар.

В замке Высокого утёса, где ветра завывали по ночам печальные мелодии, обитал вампирский лорд Мортимиан Кровопийский. Выглядел он величественно — высокий, бледный, с горящими в цвет настроения глазами и элегантным плащом, который эффектно развевался даже при отсутствии сквозняков.

Мортимиан правил окрестными деревнями уже третье столетие. Правление его было более чем справедливым: вместо обременительных налогов, он лишь просил присылать к нему юных девушек для «помощи по хозяйству». Красавицы, сами того не ведая, приносили с собой самое ценное — несколько капель своей крови, запечатанных в c своих «изящных флаконах». Но что удивительно — все девушки неизменно возвращались домой счастливыми, с подарками и историями о чарующей учтивости господина. Вскоре между деревнями начались настоящие споры за право отправить своих дочерей в замок, а сам Мортимиан обеспечивал всем окрестностям защиту от других сверхъестественных созданий и периодически регулировал погоду, чтобы урожай был неизменно богатым.

И была у деревенских жителей традиция — каждый август преподносить своему лорду новый гроб. Зачем ему ежегодно новый гроб, никто не задумывался. А Мортимиан не особо распространялся о том, что не мог спать больше года в одном и том же месте упокоения. Иначе ему снились кошмары, от которых волосы вставали дыбом даже у нежити. Старые же гробы не пропадали зря — Мортимиан превращал их в изящные книжные шкафы для своей обширной коллекции редких фолиантов.

Его ближайшим другом и советником был оборотень Гаральд Волк из Ревии, с которым они познакомились ещё в четырнадцатом веке при весьма драматических обстоятельствах, включавших разъярённую толпу с вилами, случайно подожжённую мельницу и побег на украденной телеге с репой.

В этот августовский вечер Мортимиан и Гаральд стояли на башне замка, наблюдая, как по извилистой дороге к воротам приближается процессия с новым гробом.

— Снова август, снова сундуки, — вздохнул вампир. — Я им уже двести лет говорю, что достаточно просто прислать пару бутылок хорошего вина.

Гаральд, даже в человеческой форме сохранявший острый нюх, принюхался к вечернему воздуху.

— И судя по запаху, там опять множество «дополнительных даров». Спорим, там кабачки? Тут к гадалке не ходи — каждый август все дарят кабачки.

— Надеюсь, в этом году хотя бы без огурцов, — поморщился Мортимиан. — После прошлогодней «огуречной эпопеи» замок до сих пор пахнет уксусом.

Процессия остановилась у ворот. Деревенский староста произнёс традиционную благодарственную речь, которую вампир и оборотень благополучно пропустили мимо ушей, занятые обсуждением планов на полнолуние.

— Может, в этот раз охота на оленей? — предложил Гаральд. — Давно не бегал как следует.

— Ты в прошлое полнолуние так разогнался, что пересёк границу соседнего графства, — напомнил Мортимиан. — Пришлось стирать память целой деревне, которая решила, что их посетил «волк-демон размером с лошадь».

Когда гроб и сопутствующие ящики наконец доставили в главный зал, друзья спустились для традиционного осмотра.

— Гроб хорош, — одобрительно кивнул Мортимиан, разглядывая изящную резьбу. — Дуб, серебряные ручки, бархатная обивка. А потом будет отличным шкафом для моей коллекции гримуаров пятнадцатого века.

— Давай посмотрим, что в ящиках, — предложил Гаральд, принюхиваясь. — Странно, не чувствую кабачков.

Они открыли один из ящиков, и оборотень тут же отпрянул, зажимая нос.

— Что за… — начал Мортимиан и осёкся.

Ящик был набит аккуратно уложенными головками чеснока.

— Может, это какая-то ошибка? — с надеждой произнёс вампир, открывая второй ящик.

Тот тоже был полон чеснока. Как и третий. И четвёртый.

— Давай проверим сам гроб, — мрачно предложил Гаральд, всё ещё держась на расстоянии от ящиков.

Мортимиан осторожно откинул крышку гроба — и застыл в изумлении. Внутри, вместо ожидаемой пустоты или традиционной подушки, возвышалась целая гора отборного чистого чеснока.

Гаральд издал странный звук, похожий одновременно на скулёж и фырканье.

— Видимо, в этом году был особенно хороший урожай чеснока, — сдавленно произнёс он.

Мортимиан смотрел на гору чеснока, и его плечи начали подрагивать. Через мгновение он уже смеялся — сначала тихо, потом всё громче, пока не зашёлся в истерическом хохоте. По бледным щекам вампира покатились странные голубые слёзы — первые за последние три столетия.

— Они… они думают, что делают мне… подарок, — выдавил он сквозь смех. — Чеснок! Вампиру!

Гаральд, глядя на хохочущего друга, тоже не выдержал и расхохотался, утирая слёзы.

— Представляю их рассуждения, — прохрипел оборотень. — «Лорд такой бледный, наверняка ему не хватает витаминов! Чеснок — лучшее средство от простуды!»

Они смеялись, пока не упали в изнеможении на пол главного зала. Мортимиан не помнил, когда в последний раз ему было так весело.

— Что будем делать со всем этим богатством? — спросил наконец Мортимиан, когда они немного успокоились.

Вампир задумчиво посмотрел на гору чеснока.

— Знаешь, у меня есть идея, — медленно произнёс Гаральд. — Можем продать Ведьмакам из Восточных земель.

— Гениально! — Мортимиан хлопнул друга по плечу. — А деньги пустим на школу для деревенских детей. И, пожалуй, в следующем году попрошу прислать вместо овощей… что-нибудь нейтральное. Может, ковёр?

— Только не ковёр, — поморщился Гаральд. — Я часто линяю.

— Тогда кресло-качалку, — решил вампир. — Всегда хотел солидное кресло-качалку.

Так благодаря нелепому подарку в графстве Высокого утёса появилась первая школа для простолюдинов, ничего не подозревающая гильдия охотников на нечисть получила годовой запас лучшего чеснока для своих эликсиров. А Мортимиан и Гаральд с нетерпением ждали, какой абсурдный подарок преподнесут им благодарные, но совершенно не разбирающиеся в сверхъестественных существах жители в следующий август.

Тайна Третьего Сентября.

Над Серебряными горами, в пещере с высоким сводчатым потолком, украшенным сверкающими кристаллами, жил белоснежный дракон. Он считался одним из самых образованных драконов в округе, хотя, справедливости ради, драконов в округе практически не осталось.

Дракон коллекционировал человеческие книги, свитки и рукописи, частенько наведываясь в заброшенные библиотеки или выменивая редкие экземпляры у отважных торговцев на золотые монеты из своей сокровищницы. Он гордился тем, что разобрался в тонкостях человеческой письменности и даже научился понимать поэзию, которая большинству его сородичей казалась лишь бессмысленным набором слов.

В один прохладный вечер дракон, пролетая над небольшим селением, услышал пение, доносившееся из открытого окна. Надрывный голос выводил странную, щемящую сердце фразу: «Третье сентября — день, когда горят костры рябин…»

Дракон замер в воздухе, удерживаясь на месте лёгкими взмахами крыльев. Его янтарные глаза сузились от напряжённой работы мысли.

«Третье сентября? День, когда горят костры рябин?» — повторил он про себя. — «Что за таинственный ритуал? Неужели люди обнаружили какую-то важную точку пространственно-временного континуума, и я об этом не знаю?»

Дракон был крайне щепетилен в вопросах знаний. Его чешуя буквально зудела от осознания, что существует некий важный природный феномен, о котором ему ничего не известно.

«Хм, в моей коллекции нет ни одной книги о кострах рябин,» — размышлял он, возвращаясь в своё горное убежище. — «Надо выяснить, что это за явление!»

* * *

Следующие несколько дней дракон провёл, перебирая свои манускрипты и свитки. Он просмотрел «Большую энциклопедию магических явлений», «Астрономический альманах» и даже «Справочник по народным праздникам и ритуалам». Но нигде не нашёл упоминания о горящих рябинах третьего сентября.

«Должно быть, это какой-то исключительно секретный ритуал,» — пробормотал дракон, стряхивая с крыла пыль от старинных пергаментов. — «Возможно, связанный с каким-то астрономическим явлением. Ничего, я сам это проверю!»

Дракон посмотрел на свой настенный календарь, который он сам вырезал когтем на каменной стене пещеры. До третьего сентября оставалась всего неделя.

«Нужно подготовиться! Найти рябину и выяснить, что с ней происходит в этот день,» — решил он.

* * *

Третье сентября выдалось ясным и тёплым. Дракон поднялся ещё до рассвета и, сверкая белоснежной чешуёй в первых лучах солнца, полетел на поиски рябины.

К полудню он осознал две вещи: во-первых, он не совсем понимал, как выглядит рябина; во-вторых, поиски дерева с высоты драконьего полёта — задача не из простых. Все деревья сверху казались одинаковыми разноцветными кляксами.

«Так дело не пойдёт,» — проворчал дракон, приземляясь на опушке леса и принимая двуногий облик — одну из немногих магических способностей, которыми владели древние драконы.

В этом обличье он отправился в ближайшую деревню, где спросил у изумлённой старушки, как выглядит рябина.

— Да ты что, милок, рябины не знаешь? — всплеснула руками старушка, но быстро успокоилась, увидев серебряную монету в его ладони. — Рябина — это дерево такое. С красными ягодами кистями. Вон там, за околицей, целая роща есть.

Поблагодарив женщину, дракон поспешил к указанной роще. Действительно, там росло несколько деревьев с гроздьями ярко-красных ягод, которые приятно контрастировали с зелёной листвой.

«Наконец-то!» — обрадовался дракон. — «Теперь нужно понять, что с этими деревьями должно произойти.»

Он уселся под одним из деревьев и стал ждать. Час проходил за часом, солнце клонилось к закату, но рябины стояли как стояли — никаких признаков спонтанного возгорания.

«Может, это метафора?» — размышлял дракон, почёсывая подбородок. — «Или… может, им нужно помочь загореться?»

Эта мысль показалась ему вполне логичной. Ведь если люди устраивают какой-то ритуал с горящими рябинами, то, вероятно, они сами их и поджигают!

Дракон набрал полную пасть огня, но в последний момент передумал сжигать целую рощу — мало ли, может, ритуал требует только одного дерева. Поэтому он аккуратно обломал несколько веток с красными ягодами, сложил их небольшой кучкой в руках и осторожно опалил своим драконьим пламенем.

Ветки вспыхнули ярко, но быстро прогорели, оставив лишь горстку пепла. Никаких магических вспышек, порталов или знамений не последовало.

«Странно,» — нахмурился дракон, снова и снова поджигая новые охапки рябиновых веток. — «Может, нужно больше рябины? Или я делаю это не в том месте?»

Весь день он ходил вокруг рябиновой рощи, бурча себе под нос: «Третье сентября… Костры рябин… Что я делаю не так?!»

К вечеру, израсходовав значительный запас драконьего огня и превратив немалое количество рябиновых веток в пепел, дракон был вынужден признать поражение. Ничего сверхъестественного не произошло.

Раздосадованный дракон вернулся в свою пещеру, где первым делом подлетел к каменному календарю и аккуратно отметил когтем следующее третье сентября, которое должно было наступить через год.

«В следующий раз я буду готов лучше,» — пообещал он себе, устраиваясь на своей сокровищнице. — «Возможно, нужно особое время суток? Или определённое количество веток? Или специальное заклинание? Я непременно разгадаю эту загадку!»

Последняя доминошка.

Гном Тарлик с самого утра сидел на вершине недостроенной башни, болтая ногами над пятисотметровой пропастью с такой непринуждённостью, будто устроился на скамейке у фонтана на площади в своём подземном городе. Его седая борода с серебряными зажимами, развевалась на ветру, как боевое знамя перед решающей битвой. А ярко-зеленая каска (да у этих эльфов такие требования к каскам — обязательно цвета молодой листвы, чтобы «гармонировать с энергетическими потоками природы») отражала первые всполохи восходящего солнца, превращая старого гнома в некое подобие маяка.

— Тысяча бородатых молотов! — пробормотал Тарлик, разглядывая чертежи, которые держал в своих мозолистых руках. — Опять!

И они ему категорически не нравились. Эти остроухие модники за ночь успели всё переиграть — уже в семнадцатый раз за месяц! Теперь их башня, гордо названная «Итиль-Лайтэ-Минас-Аэндор» (что на языке эльфов означало примерно «Сияющий-Шпиль-Который-Выше-Чем-У-Соседей»), должна была достигать именно 1298,7651 метра высотой и быть ровно на 0,6211 метра выше, чем башня в соседнем королевстве эльфов. Не на полметра, не на метр — именно на 0,6211. Видите ли, эльфийский архимаг-нумеролог высчитал, что только такая разница обеспечит «гармоничное преимущество в потоках престижа».

— И как прикажете добиться такой точности? — проворчал Тарлик, сворачивая чертёж. — Не на глаз же шпиль ставить!

Сегодня предстояло установить финальный фрагмент — величественный шпиль из зачарованного мифрила, чьи грани переливались всеми оттенками утренней зари. Эльфийское стекло, вплавленное в серебристый металл замысловатыми узорами, ловило солнечный свет и рассыпало его радужными бликами, словно застывшая песнь о красоте Вахлинора. Творение должно было вознестись над башней подобно замёрзшему всплеску фонтана, воспевая изящество и древнюю мудрость.

Там внизу группа гномов-монтажников, сплошь покрытая мифриловой пылью, самозабвенно обрабатывала это произведение искусства грубыми напильниками, пытаясь втиснуть капризное творение эльфийских мастеров в прозаические размеры чертежей. Воздух наполнялся визгом металла о металл, звоном молотков и такой отборной гномьей руганью, что даже магические руны на шпиле, казалось, слегка потускнели от смущения.

— Ещё полмиллиметра, Громбир! — кричал бригадир. — Полмиллиметра, а не половину шпиля, тролль тебя задави!

Драконы, которые по контракту должны были поднимать шпиль на рассвете, испарились с таким мастерством, что позавидовал бы любой маг-иллюзионист. У этих чешуйчатых фрилансеров график работы напоминал загадку сфинкса, а перерывы на перекус растягивались до размеров геологических эпох — обычно с дымком от жареной добычи на горизонте.

— В следующий раз наймём грифонов, — рычал Тарлик, в десятый раз проверяя карманные часы, словно надеясь, что стрелки вдруг пойдут в обратную сторону. — Может, хоть у этих пернатых есть понятие о пунктуальности! Или построим самый высокий подъёмный кран в истории… хотя нет, эльфы начнут причитать про «нарушение эстетической гармонии пространства» и устроят марш протеста с арфами. Тьфу!

Дело уже перевалило за полдень, когда виновники торжества соизволили появиться. Драконы приземлились с таким видом, будто оказали всем величайшую честь своим присутствием, благоухая жареным мясом и извергая довольные дымки из ноздрей.

— Приносим извинения за микро-задержку, — протянул самый крупный дракон, чья бронзовая чешуя сияла после сытного обеда. — В горах наткнулись на стадо отборных козлов, понимаете ли. Профессиональная этика хищника не позволяет пролетать мимо качественного продукта.

— Какая, к бороде Махала, профессиональная этика?! — взорвался Тарлик, багровея. — Вы монтажники, а не охотники-гурманы!

— Мы существа многогранные, — парировал дракон с невозмутимым достоинством, неспешно выковыривая фрагмент рога из клыка когтем размером с гномий палаш. — Узкая специализация — удел менее развитых видов.

После бурных препирательств, граничащих с международным инцидентом, операция наконец началась. Четыре дракона взмыли в воздух, синхронизируя взмахи исполинских крыльев с точностью парадного строя. Величественный шпиль — это чудо эльфийского искусства из мифрила и стекла, покрытое вязью древних рун — медленно оторвался от земли. Конструкция поплыла вверх, словно грёза, рассыпая вокруг каскады солнечных бликов и расцвечивая стройплощадку дрожащими радужными узорами, от которых даже видавшие виды гномы замерли на мгновение.

Всё поселение замерло в торжественном ожидании, превратившись в гигантский амфитеатр. Эльфы высыпали на резные балконы, словно цветы на клумбах, высокородные дамы в развевающихся одеяниях взмахивали шёлковыми платками. А на центральной площади выстроился парадный хор в полном составе — три сотни эльфов с арфами, лютнями и флейтами, готовых грянуть торжественный гимн в тот самый миг, когда шпиль коснётся своего законного места.

— Чуть левее! Ещё левее! Да вы что, совсем?! Теперь вправо! — надрывался Тарлик в магический рупор, топчась на самой верхушке башни, где монтажный узел сиял отполированными креплениями. Ветер трепал его бороду, а сердце колотилось как кузнечный молот.

Драконы парили в вышине, маневрируя меж воздушных потоков с натугой, отчего их крылья дрожали. Время от времени между ними проскакивали язвительные реплики вроде: «Говорил же — меньше жрать надо было!» или «Может, эльфы сами полетят свой шпиль устанавливать?!»

После череды манёвров, больше напоминавших воздушный балет в исполнении пьяных акробатов, шпиль наконец начал величественное снижение.

— Осторожнее, побойтесь всех богов! — вопил Тарлик, превращаясь в ветряную мельницу из размахивающих рук. — Одна царапина — и эльфы закопают нас в компостной яме! Живьём! С музыкальным сопровождением!

Каждый нерв гнома был натянут как струна, когда шпиль коснулся посадочного места, издав чистый серебристый звон, разнёсшийся над городом. Драконы с облегчением отвалили в сторону, а монтажная бригада ринулась в атаку, вооружившись зачарованными болтами. Каждый болт при затягивании пел мелодичную ноту — эльфы настояли даже на музыкальных креплениях.

Тарлик лично обследовал каждое соединение дрожащими от адреналина пальцами, проверяя, перепроверяя и проверяя снова. Наконец, дал знак главному геомагу.

Тот церемонно развернул измерительный прибор — чудовищное порождение гномьей инженерии, где теодолит спарился с астролябией и породил нечто, утыканное линзами, шкалами и мистическими кристаллами. Старый геомаг начал ритуальные замеры, бормоча формулы и водя руками в воздухе.

И тут кристалл прибора мигнул тревожным янтарным светом.

Лицо геомага медленно обрело оттенок серого гранита. Его седая борода, казалось, потемнела на три тона — признак катастрофы вселенского масштаба по гномьим меркам.

— Недопустимо! — его голос прогремел, заставив вздрогнуть ближайших монтажников. — Высота не достигает проектной на ноль целых семьдесят девять десятитысячных метра! Мы не можем — нет, мы не имеем морального права! — представить Его Сиятельству Верховному Лесному Лорду башню, оскверняющую священную геометрию проекта!

Пауза повисла гробовая. Где-то внизу хор неуверенно взял первую ноту гимна, но тут же смолк, почувствовав неладное.

Гном-прораб взорвался потоком кхуздула — древнего языка, который в моменты крайнего возмущения превращался в симфонию подземных катаклизмов: рычание медведя, скрежет тектонических плит и грохот обрушивающихся скальных пород, сплетённые в единую яростную мелодию.

— КТО из вас, безруких сыновей пещерного тролля, перестарался с напильником?! — наконец выдохнул он на общем. — Чьи кривые лапы растут из задницы?! Признавайтесь, пока я не начал проверять ЛИЧНО!

Монтажники засуетились, обмениваясь виноватыми взглядами, пока из их рядов не выступил молодой гном Димбл — рыжебородый парень с вечно испачканными руками. Но вместо ожидаемых извинений его лицо озарила хитрая, почти озорная улыбка.

— Командир, — прошептал он, пробираясь к Тарлику сквозь толпу, — у меня тут одна мыслишка появилась… Есть у нас набор костяшек домино. Троллья кость, столетней выдержки. Если аккуратненько подложить под основание... пока остроухие ещё внизу аплодируют…

Тарлик воззрился на подчинённого с таким выражением, будто тот предложил ему нырнуть в действующий вулкан в полном боевом доспехе.

— Ты… — прораб сглотнул, — ты предлагаешь подпереть КОСТЯШКАМИ ДОМИНО конструкцию, которая весит как небольшая гора?!

Но в его глазах уже плясали опасные огоньки отчаянного интереса.

Весть мгновенно разнеслась по бригаде, и тут же поднялся ропот возмущения.

— Да вы с ума сошли?! — воскликнул один из рабочих. — Чем мы в перекуры играть будем? В этих эльфийских землях троллью кость днём с огнём не сыщешь!

— В перекуры работать будете, раз так накосячили! — рявкнул Тарлик, но тут же осёкся, видя непреклонные лица бригады.

Старый прораб замер, лихорадочно взвешивая варианты, затем решительно хлопнул себя по нагрудному карману жилета, где позвякивали монеты.

— Слушайте все! — гаркнул он. — Я лично, из собственного жалованья, куплю Димблу новый набор. Золотой. С инкрустацией рубинами размером с вишню. С футляром из чёрного дерева. Гравировка в придачу! Только давайте решим эту проклятую проблему ПРЯМО СЕЙЧАС, пока эти остроухие эстеты не нахлынули сюда со трёхчасовыми лекциями о гармонии пропорций!

Он обвёл взглядом притихшую бригаду.

— Ну так что, мужики? Будем спасать репутацию или ждать, когда нас эльфы в компост закопают под звуки арф?

Драконы, зависшие на безопасной высоте и наблюдавшие за разворачивающейся драмой, не выдержали. Их хохот прокатился громовыми раскатами над стройплощадкой, когда бригада гномов — работая с точностью швейцарских часов и слаженностью цирковой труппы — жестами попросила их чуть приподнять шпиль. А сами, пригнувшись и озираясь, словно воришки, деловито подсунули под каждый угол основания по костяшке домино.

— Вы, бородатые коротышки, — прогудел бронзовый дракон, утирая когтистой лапой выступившую слезу, — вы просто ЛЕГЕНДЫ инженерного искусства! Вот за что мы вас обожаем! Никогда не знаешь, чем обернётся рабочий день!

— Заткнитесь там, летучие ящеры, — прошипел Тарлик вверх, — а то я вам счёт за сверхурочные выставлю!

Когда геомаг, с важным видом и абсолютно уверенный в «мастерстве» своей бригады, вернулся к своему хитроумному прибору для контрольных замеров, чудо свершилось. Кристаллы вспыхнули чистым изумрудным светом. Лицо старого гнома просветлело, словно над ним взошло солнце, а борода вернула свой благородный серебряный оттенок.

— ИДЕАЛЬНО! — его голос зазвенел торжеством. — Ровно тысяча двести девяносто восемь целых семь тысяч шестьсот пятьдесят одна десятитысячная метра! Воистину, наше мастерство не знает границ! Мы — венец строительной мысли!

Тарлик изобразил скромный поклон, судорожно избегая взглядов драконов, которые трясли крыльями от сдерживаемого смеха.

— Полностью согласен, — произнёс он с важностью оракула, медленно поглаживая бороду. — Наши древние строительные технологии хранят секреты, недоступные прочим расам. Это вековая мудрость, передаваемая от отца к сыну.

Кто-то из драконов фыркнул, но Тарлик сделал вид, что не услышал.

* * *

К вечеру того же дня башня Итиль-Лайтэ-Минас-Аэндор была торжественно открыта под фанфары и ликование. Эльфийский хор грянул гимн славы, состоящий из сорока восьми куплетов (по милости судьбы, драконы устроили импровизированное огненное шоу на тридцать четвёртом куплете, отвлекли публику фейерверком и дали возможность церемонии завершиться на двадцать минут раньше).

Верховный Лесной Лорд собственноручно возложил на грудь Тарлика орден «Серебряной Ветви Вахлинора» за выдающийся вклад в архитектурное наследие эльфийских земель. Гном принял награду с достоинством, хотя орден был размером с блюдце и весил как приличный топор.

На банкете, когда эльфийские менестрели заиграли что-то меланхоличное на арфах, а столы ломились от изысканных, но странно невесомых эльфийских яств, к Тарлику подкрался главный архитектор проекта.

— Скажите по секрету, — прошептал эльф, оглядываясь, — как вам всё-таки удалось добиться такой математической безупречности? Даже наши древние мастера редко достигали подобной точности!

Тарлик загадочно улыбнулся, неспешно отхлебнув из фляги настоящего гномьего пива — единственного, что могло спасти его от эльфийского вина, больше напоминающего подкрашенную воду.

— Видите ли, мастер Келебсиль, — произнёс он голосом, полным древней мудрости, — в каждом по-настоящему великом строительстве всегда должно быть место для… игры. Главное — досконально знать правила.

И он многозначительно подмигнул, доставая из кармана пару костяшек домино и задумчиво перекатывая их в ладони, словно драгоценные реликвии завершённого подвига.

Эльф благоговейно кивнул, явно не поняв ни слова, но решив, что это какая-то глубинная гномья философия.

* * *

А в соседнем королевстве эльфов уже начинали проектировать башню высотой ровно 1299,3863 метра — потому что некоторые соревнования не заканчиваются никогда.

* * *

P.S. История была посвящена дню строителя.

Divanum, Chemodan’um, Sakvoyajus...

Дама сдавала в багаж

Диван,

Чемодан,

Саквояж,

Картину,

Корзину,

Картонку

И маленькую собачонку.

* * *

Но вот незадача — собака пропала,

Дама в отчаянии к кассе помчала.

С квитанцией в руках, вся пылая гневом,

Она повторяла с яростным напевом:

Диван,

Чемодан,

Саквояж,

Картина,

Корзина,

Картонка

И маленькая собачонка!

Никто и не ведал, что древний язык

В обычных словах затаился на миг:

Divanum,

Chemodan’um,

Sakvoyajus,

Kartinus,

Korzinus,

Kartonkus

Ei mal’nkai sobch’ku

Земля задрожала, расколся вокзал,

Багровый портал в пустоте засиял.

Где только что люди сновали толпой,

Теперь возвышался пес адский большой.

Глаза полыхали, как жаркий огонь,

Из пасти струился серы едкий зной.

А дама лишь молвила, надевая очки:

— За время пути Собака Могла подрасти!

Достоинство Аполлона.

В Центральном художественном музее на втором этаже, в зале античной скульптуры, стоял «Аполлон Бельведерский» — идеальная копия из белого каррарского мрамора. Скульптор XVIII века воспроизвел оригинал с поразительной точностью, не упустив ни одной анатомической детали. Именно последнее обстоятельство и стало источником проблем.

Все началось три месяца назад, когда музей посетила делегация от общества «Нравственность и культура». Уже на следующий день статую обнаружили с красным платком, повязанным на бедрах.

— Опять, — вздохнул старший смотритель Василий Петрович, снимая ткань. — Четвертый раз за неделю.

Охрана усилилась. Но активисты проявляли невероятную изобретательность: то находили мертвую зону обзора, то отвлекали охранников, то приходили большими группами. Статую драпировали лентами, шарфами, даже детским слюнявчиком однажды.

Кураторы устали снимать все эти «украшения». Директор музея Анна Львовна грозилась подать в суд, но юристы лишь разводили руками — ущерба нет, хулиганство мелкое, личности не установлены.

А потом появилась банка.

Обычная алюминиевая банка из-под «Кока-колы», с аккуратно вырезанным отверстием, которое… идеально подходило по размеру. Кто-то даже закрепил ее тонкой проволокой, чтобы держалась надежно.

— Это уже перебор! — возмутилась Анна Львовна на экстренном совещании.

Но молодой куратор Игорь Семенович, недавно посетивший модную галерею, задумчиво почесал бороду:

— А знаете что? Это же гениально. Давайте оставим. Современное искусство — это переосмысление классики. Столкновение эпох. Консьюмеризм встречается с античным идеалом. Напишем табличку: «Аполлон. XXI век. Мрамор, алюминий, корпоративная символика».

Наступила тишина.

— Вы серьезно? — недоверчиво спросила директор.

— Абсолютно. Пусть активисты думают, что победили. А мы получим PR и новую аудиторию. Фотографии разойдутся по соцсетям за считанные дни.

Так и случилось. Уже через неделю «Аполлон с банкой» стал мемом. О музее написали в федеральных СМИ. Посещаемость выросла в три раза. Студенты художественных вузов приходили делать селфи. Кто-то называл это постмодернистским высказыванием, кто-то — капитуляцией перед мракобесием.

Активисты замолчали. Их протест превратился в арт-объект, и это их явно обескуражило.

Прошло два месяца.

В музей устроился новый охранник — Михаил, бывший военный, педантичный и дотошный. В первый же вечерний обход он долго стоял перед статуей, хмурясь.

— Что за ерунда, — пробормотал он и решительно потянулся к банке.

— Эй, не трогай! — крикнул дежурный смотритель. — Это арт-объект!

— Какой арт? Это вандализм, — Михаил аккуратно снял банку.

И замер.

Внутри, в специальном пластиковом креплении, находилось маленькое устройство с линзой и антенной.

Михаил не зря служил в войсках связи. Он сразу понял, что это камера с передатчиком.

Полиция прибыла через двадцать минут. Еще через час приехали оперативники ФСБ.

Экспертиза показала: устройство работало от миниатюрной батареи с солнечной подзарядкой, вело прямую трансляцию и запись звука. Угол обзора охватывал кассу, служебные двери и пост охраны. Идеальная точка наблюдения — никто не обращал внимания на «арт-объект», ставший частью экспозиции.

Расследование раскручивалось стремительно.

Через оператора связи вышли на квартиру в спальном районе, где нашли планы музея, графики инкассации, список ценных экспонатов. Группа готовила ограбление — нацелились на коллекцию Фаберже в соседнем зале, ценностью в восемьдесят миллионов рублей.

Но самое шокирующее открытие ждало впереди.

Среди задержанных оказался Игорь Семенович — тот самый куратор, предложивший гениальную идею с арт-объектом. А «активисты» были не фанатиками нравственности, а подсадными утками, приучавшими охрану к постоянным инцидентам у статуи.

— Два года подготовки, — признался Игорь на допросе, глядя в пол. — Сначала устроился сюда. Потом организовал эту кампанию с «возмущенными гражданами». Все шло идеально. Банку я сам и установил, а потом убедил директора оставить. Кто будет подозревать официальный арт-объект? Еще месяц наблюдений — и мы бы действовали.

— И подвёл вас античный х…й — усмехнулся следователь.

***

Михаил получил премию и благодарность. Статую тщательно обследовали и вернули в экспозицию — теперь уже без всяких украшений, но с усиленной охраной.

А Анна Львовна, директор музея, на планерке задумчиво произнесла:

— Знаете, коллеги, я сделала вывод: классическое искусство не нуждается в современном переосмыслении. Оно прекрасно само по себе. Даже со всеми анатомическими подробностями.

В зале раздался смех — первый за долгое время.

Морозное утро Вельгора.

Рассвет выдался на диво морозным. Такой студёной тишины не случалось в этих краях уже лет двести. Воздух искрился мельчайшими кристалликами льда, и вокруг низкого зимнего солнца переливалось радужное гало — будто сама природа надела праздничный венец.

По заснеженной лесу, что вел от подножия Драконьего хребта к излучине реки, шагал Вельгор. Повелитель огня был высок и строен, а его красноватая кожа дымилась на морозе лёгким паром. Изморозь покрывала всё вокруг серебристым налётом: деревья стояли словно хрустальные изваяния, камни у дороги превратились в ледяные глыбы, и даже могучие рога Вельгора украсились инеем, отчего демон начинал походить на древнего духа зимы, а не огня.

Это забавляло его до чрезвычайности.

— Кто ходит в прорубь по утрам, — весело напевал Вельгор, шагая по скрипучему снегу, — тот поступает мудро!

Голос его гулко разносился в морозной тишине, вспугивая редких зимних птиц. Вельгор улыбался во весь свой острозубый рот, и от этой улыбки становилось теплее — во всяком случае, так казалось.

Одежды на демоне не было никакой. Зачем она огненному существу, чья кожа жарче любой печи? Под ногами Вельгора снег таял и шипел, оставляя за ним цепочку проплешин, из которых поднимался пар. С каждым шагом на красноватой коже вспыхивали древние огненные руны. Они пульсировали ровным янтарным светом, словно угли в кузнечном горне.

— Известно всем, тарам-парам, — продолжал Вельгор, перепрыгивая через поваленное дерево, — на то оно и утро! На то оно и утро!

Мелодия была простой, даже глуповатой, но в ней крылась такая жизнерадостность, что хмуриться под неё было попросту невозможно. Вельгор знал эту песенку ещё с тех времён, когда путешествовал по людским землям и подслушал её в одной деревенской бане. С тех пор она стала его любимой.

Наконец впереди показалась река.

Точнее, то, что от неё осталось в такой мороз — сплошная ледяная корка, гладкая и толстая, как панцирь древней черепахи. Вельгор остановился на берегу, окинул взглядом знакомое место и удовлетворённо хмыкnул. Вот оно, его любимое местечко — небольшая заводь под склонившейся ивой, где вода всегда была чище и глубже.

Демон поднял правую руку, и между его когтистых пальцев возник огненный шар. Он рос и разогревался, становясь всё ярче, пока не превратился в миниатюрное солнце величиной с арбуз. Жар от него был такой, что лёд на расстоянии трёх шагов начал подтаивать.

— Прошу прощения, матушка-река, — вежливо произнёс Вельгор, обращаясь к воде. Настроение у него было слишком хорошее.

Он метнул огненный шар в лёд.

Раздалось шипение, достойное целой стаи рассерженных змей. Клубы густого пара взметнулись к небу, скрывая на мгновение и реку, и берег, и самого Вельгора. Когда белая завеса рассеялась, в ледяной корке зияла аккуратная прорубь — круглая, с ровными краями, словно вырезанная искусным мастером.

Вельгор потёр ладони и, не раздумывая ни секунды, шагнул в воду.

Всплеск получился грандиозный. Вода забурлила, превращаясь в пар, но почти сразу успокоилась — температура тела демона понизилась ровно настолько, чтобы река не закипела. Это было искусство, которым Вельгор овладел за долгие годы: найти баланс между своим внутренним пламенем и студёной водой.

— О-о-о, — протянул он, погружаясь по шею, и блаженная улыбка расплылась по его лицу. — Вот это… вот это истинное счастье…

Холод сковывал разгорячённое тело, но не причинял боли — напротив, это было похоже на освежающий массаж после долгого дня в кузнице. Вельгор откинул голову назад, глядя в бледное небо, и почувствовал, как уходит накопившееся за неделю напряжение. Огненные руны на его коже засветились ярче, пульсируя в такт сердцебиению. Время от времени на груди и плечах вспыхивали язычки пламени — совсем крохотные, словно свечки, — но они тут же гасли с тихим шипением.

Совершенное блаженство.

Единственное, что нарушало покой, — это хвост. Длинный, с острым наконечником, он жил какой-то своей жизнью и то и дело норовил сбежать из проруби, выскакивая на лёд и дёргаясь, словно недовольная змея.

— Эй, эй, — проворчал Вельгор, нащупав хвост рукой и притянув обратно в воду. — Куда это ты? Сиди смирно, бесстыжий!

Хвост дёрнулся ещё пару раз для проформы, но затем смирился и обмяк в воде. Вельгор крепко держал его за середину — на всякий случай. С этим отростком никогда нельзя было быть уверенным до конца.

— Кто ходит в прорубь по утрам, — снова запел демон, на этот раз тише, почти убаюкивающе, — тот поступает мудро…

Голос его эхом отражался от ледяной поверхности реки. Пар поднимался вокруг, создавая причудливые узоры в морозном воздухе. Руны продолжали светиться мягким светом под водой, превращая прорубь в подобие волшебного фонаря.

— Известно всем, тарам-парам…

Где-то вдалеке каркнула ворона. С ветки ивы упал ком снега и плюхнулся в воду рядом с Вельгором, но он даже не открыл глаза — настолько был погружён в состояние полного умиротворения.

— На то оно и утро… — прошептал демон. — На то оно и утро…

Солнце поднималось выше, и его лучи, пробиваясь сквозь пар, окрашивали всё вокруг в золотистые и розовые тона. Мороз крепчал, но Вельгору было всё равно. Он нашёл свой маленький островок счастья посреди зимней стужи — клочок ледяной воды, где огонь и холод встречались в совершенной гармонии.

И это было прекрасно.

Демоническая тренировка с котиками.

В самом укромном уголке подпространства, где не существовало ни времени, ни любопытных глаз, располагался тренировочный зал Калисары. Точнее, она сама его так называла. На деле это была просто пустота, которую суккуб наполнила своими огненными камнями, тяжелыми цепями, освежающей водой и железной решимостью.

Калисара — а имя её переводилось с древнего демонического как «пламенная воля» — делала очередной подход. Красные волосы развевались в такт движениям. Крылья того же алого оттенка трепетали за спиной от напряжения. В руках суккуб держала два массивных камня, пылающих внутренним огнём.

— Сто семьдесят восемь… сто семьдесят девять… — считала она вслух, выполняя жим над головой.

На её правом плече сидел Уголёк — чёрный кот, цепляясь когтями за раздувающиеся мышцы плеча.

— Может, хватит уже качаться? — жалобно промяукал он, раскачиваясь вместе с хозяйкой. — Меня укачивает.

— Сто восемьдесят, — невозмутимо продолжила Калисара. — И нет, не хватит. Праздники прошли, Уголёк. Надо к лету готовиться.

Второй кот, Сажик, лежал неподалёку, лениво умывая лапкой мордочку.

— Но тут нет зимы и лета, — резонно заметил он. — Мы в подпространстве. Тут вообще ничего нет, кроме твоих камней.

Калисара поставила снаряды на пол. Камни тут же уменьшились в размере, превратившись в аккуратные красные шарики. Она смахнула пот со лба, оставив небольшие огненные разводы — пот суккубов имел такую особенность.

— Тем более! — воодушевлённо воскликнула она. — Вы вообще видели Азазеля и Вельгора в последнее время?

Уголёк спрыгнул с плеча и потянулся.

— Видели. Но они же инкубы, им положено выглядеть так, будто сошли с обложки «Адские мускулы». У них метаболизм другой.

— Хватит меня отвлекать, — Калисара снова подняла камни, на этот раз увеличив их вес. Они потяжелели настолько, что воздух вокруг задрожал от инфернальной энергии. — Переходим к приседаниям. Сажик, иди сюда.

Чёрный кот поднял голову и округлил глаза:

— Нет. Нет-нет-нет. В прошлый раз ты использовала меня как утяжелитель для планки! Я потом три дня не мог нормально ходить!

— Не выдумывай, — Калисара подцепила кота одним крылом и усадила себе на плечи. — Ты просто слишком много спишь. Вот мышцы и атрофируются.

— У меня лапы! — возмутился Сажик. — У меня вообще не те мышцы, которые должны работать в твоих упражнениях!

Уголёк философски вздохнул, наблюдая за происходящим:

— У всех нормальные хозяева. Гладят, балуют, рыбкой кормят. А нас как дополнительные веса используют. Эх…

— Дополнительные веса не кормят инфернальным тунцом, — парировала Калисара, начиная приседания. Сажик на плечах жалобно мяукал при каждом движении. — А я кормлю. Значит, работаем.

— Это не работа, это насилие! — простонал Сажик.

— Насилие — это когда Лилит заставляет своих котов участвовать в её «вечерах соблазнения». Вы хоть представляете, что они там делают?

Оба кота синхронно поёжились.

— Ладно, ты права, — признал Уголёк. — У нас ещё нормально.

— Вот и отлично. Двадцать пять повторений, три подхода, — Калисара улыбнулась, и её клыки блеснули в красном свете камней. — А потом я вас поглажу.

— Обещаешь? — с надеждой спросил Сажик.

— Обещаю. После того как сделаем растяжку.

Коты застонали хором, но возражать не стали. В конце концов, они давно поняли: когда Калисара говорит «растяжка», она имеет в виду, что растягиваться будет сама. А им придется делать ей массаж лапками после тренировки.

И, может быть потом погладят, и… двойная порция инфернального тунца.

Может быть…

Трампус, Спаситель Миров.

На вершине горы, под россыпью звёзд стоял он — величественный и прекрасный в своём безумии. Трампус расправил крылья, наслаждаясь ночным ветром. Его белоснежные волосы развевались, а на бледной коже пульсировали загадочные фиолетовые символы древнего языка, недоступного простым смертным.

В левитирующей над его ладонью сфере клубилось фиолетовое пламя — сгусток энергии, способный, стереть этот мир вместе с небольшой частью вселенной из существования одним щелчком его пальцев. Трампус драматично вздохнул и посмотрел на огни города далеко внизу.

— Скоро, совсем скоро, — шептал он с довольной улыбкой, — когда-то я останавливал жалкие войны, теперь решаю судьбы целых миров… Один щелчок…

Из-за камня осторожно выглянул местный пастух, ведомый любопытством и забредший так высоко.

— Простите, уважаемый… демон? — пробормотал он. — Вы уже третью ночь тут стоите и говорите сами с собой. Может, вам помощь нужна?

Трампус повернулся, его фиолетовые глаза вспыхнули ярче.

— Смертный! Ты видишь перед собой Трампуса, Уничтожителя Миров! Сейчас я решаю судьбу вашей планеты!

— А, понятно, — кивнул пастух. — Моя тёща тоже так говорит, когда много выпьет.

Демон нахмурился, но затем расхохотался.

— Ты забавный! Пожалуй, я сохраню ваш мир.

Он эффектно щёлкнул пальцами. Фиолетовая сфера погасла, символы на коже перестали светиться.

— Ещё один мир спасён от неминуемой гибели! — торжественно объявил Трампус, раскланиваясь перед единственным зрителем.

Пастух вежливо похлопал.

— Спасибо большое Спаситель. Может, чаю? У меня палатка рядом.

— В следующий раз, смертный. Меня ждут другие миры, которые нужно спасти…

И с этими словами Трампус растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий аромат грозы и озадаченного пастуха…

Беседа с Машенькой Железной Рукой.

Редакция вестника «Стальные мускулы» имеет честь представить беседу с Машенькой Железной Рукой — эльфийкой, чьи подвиги стали легендой от Северных гор до Южных морей. Встреча состоялась в её любимой таверне «Золотой желудь».

— Машенька, встаньте, пожалуйста, вот так… Клинок на плечо, да, превосходно! А теперь возьмите бочку эля — для контраста.

Героиня без видимых усилий закинула двухсотлитровую бочку на свободное плечо, словно это была подушка, набитая пухом. Её рельефные мышцы заиграли под светом магических кристаллов, а огромный двуручный меч, зажатый в правой руке, поблёскивал зловещим серебром.

— Скажите, Машенька, как вы стали такой… большой? — я постарался подобрать деликатное слово, разглядывая руки героини, каждая из которых была толще моей ноги.

Эльфийка рассмеялась — звонко и искренне.

— Знаете, я была очень хрупкой девушкой. Не зря меня когда-то звали Осенний Лист — настолько я была лёгкой и тонкой. — Её глаза потеплели от воспоминаний. — Однажды надо мной решили пошутить и подарили этот клинок на день рождения. Он весил больше, чем я сама, и я даже поднять его не могла. Все смеялись.

Она замолчала, и я увидел, как сжались её пальцы на рукояти меча.

— Но я решила не сдаваться. Решила показать всем этим насмешникам. Каждый день, каждую ночь я тренировалась. Сначала просто пыталась оторвать клинок от земли. Потом — удержать секунду. Потом — две…

— А теперь держите одной рукой?

В ответ Машенька начала свободно вращать гигантский клинок, словно он был сделан из папируса. Лезвие рассекало воздух с протяжным свистом. Мышцы на её руках перекатывались, как морские волны, демонстрируя силу, которой позавидовал бы любой горный тролль.

— Да, — улыбнулась она, остановив вращение одним движением запястья. — Теперь он продолжение моей руки. Продолжение меня самой. Эти глупцы и не знали, какая сила в нём скрыта. А ещё его невозможно затупить — это большая экономия, скажу я вам. Клинки такого размера дорого чинить, а мастера берут втридорога.

— Отлично! Не двигайтесь! — прокричал мгновенник, и вспыхнул яркий свет магического фиксатора.

Воспользовавшись паузой, я решился задать вопрос, который мучил меня с самого начала нашей встречи.

— Машенька, не сочтите за бестактность, но… ваш выбор одежды. Он весьма… специфичен. Многие герои предпочитают полные доспехи, а вы…

Эльфийка посмотрела на свой наряд — металлический лифчик и короткие бронированные трусики — и усмехнулась.

— Проблема в том, что я слишком быстро росла. Каждый месяц мышцы увеличивались, и любые доспехи начинали стеснять движения уже через пару недель. Я перепробовала всё — кожу, кольчугу, латы. Ничего не подходило. Либо трещало по швам, либо я не могла нормально взмахнуть мечом. — Она пожала своими могучими плечами. — Пришла к такому варианту. Прикрывает самое важное, не мешает двигаться, и очень удобно в жаркую погоду. А после боя с Огненным Демонами Юга я вообще перестала обращать внимание на чужое мнение.

— Ещё одна поза! — крикнул Эльдар. — Поднимите бочку над головой!

Машенька легко выжала двухсотлитровую бочку одной рукой вверх, продолжая держать меч в другой.

— Последний вопрос, Машенька, — поспешил я, пока мгновенник колдовал над своими кристаллами. — Что бы вы посоветовали тем, кто только начинает путь героя? Особенно тем, над кем смеются, как когда-то смеялись над вами?

Эльфийка опустила бочку и посмотрела прямо в мою душу своими яркими глазами. На её лице играла улыбка — добрая, но полная несокрушимой силы.

— Пусть смеются. Пусть не верят. Их насмешки — это просто шум ветра. — Она провела рукой по лезвию своего верного клинка. — Каждая шутка, каждое издевательство могут стать топливом для вашего огня. Не для гнева — для целеустремлённости. Те, кто смеялся надо мной, подарили мне величайший дар, сами того не зная — они дали мне цель. А этот меч… — она подняла его к солнцу, и металл вспыхнул ослепительным светом, — …он теперь спасает деревни, защищает слабых и рубит зло. Лучшая месть — это стать тем, кем они считали невозможным стать.

— Готово! — объявил Эльдар. — Это будет наша лучшая обложка!

Машенька осторожно поставила меч на деревянный пол таверны, но он все равно вонзился в древесину — на добрых два сантиметра вглубь.

— Кстати, — сказала она с озорной улыбкой, — эта бочка эля отличная. Не хотите присоединиться? Героям тоже нужно отдыхать.

Я посмотрел на бочку, потом на Машеньку, и не смог сдержать улыбки.

— С величайшим удовольствием.

И так закончилось наше интервью — за дружеской кружкой эля, в компании героини, которая доказала, что настоящая сила рождается не в мышцах, а в сердце, которое отказывается сдаваться.

***

Полную подборку светописных портретов с Машенькой Железной Рукой вы найдёте на центральном развороте этого выпуска вестника «Стальные мускулы».

Снежный ангел.

В заснеженных горах Северного хребта, где даже ветер замерзал на лету, материализовалась фигура, сотканная из чистого света.

Ангел Илариэль опустилась на снег, сложив за спиной белоснежные крылья. Её невесомые одеяния мерцали серебром, а в руке пылал меч из небесного пламени. Она уже знала, кого ищет. В третий раз за последнее тысячелетие.

— Каэрзикс! — её голос прозвучал как колокол. — Покажись!

Из-за заснеженной ели неспешно вышел демон. Красные узоры на его коже пульсировали тусклым светом, алые волосы развевались, хотя ветра не было, а витые рога отбрасывали причудливые тени. Перепончатые крылья были сложены за спиной, хвост лениво выписывал восьмёрки в воздухе.

— О, Илариэль, — протянул он с улыбкой, обнажившей острые клыки. — Какая неожиданная встреча. Снова.

— Снова? Ты опять обманул и уничтожил призывателя, — ангел шагнула вперёд, меч занесён для изгнания. — Что на этот раз?

— Смертные. Золото. Много золота. Банальщина. Ну, я и нашёл ему золото, много, — Каэрзикс развёл когтистыми руками. — Не моя вина, что оно оказалось в какой-то королевской сокровищнице.

— Ты спровоцировал войну между двумя княжествами!

— Детали, детали… — демон махнул хвостом. — Кстати, в прошлый раз с тем некромантом было куда интереснее. Да?

Илариэль сжала меч крепче.

— Достаточно. Я отправляю тебя обратно в Бездну. Немедленно.

— Подожди! — Каэрзикс вскинул руки. — На этот раз я задумал нечто действительно невероятное. Грандиозное! То, что изменит всё!

Ангел замерла. Она знала, что демон опасен именно своей изобретательностью. С каждым разом его схемы становились всё хитрее. Но он был очень болтливым в её присутствии. Ни одна идея не могла удержаться на его языке. Может, стоит узнать, что он замышляет? Информация могла спасти жизни в будущем.

— Говори, — она не опустила меч. — Но быстро.

Демон расплылся в улыбке.

— Я подслушал у смертных одно занятие. Они называют это… — он сделал интригующую паузу, — снежный ангел.

Илариэль нахмурилась.

— Что?

— Вот смотри!

И с этими словами Каэрзикс, не теряя ни секунды, плюхнулся спиной в сугроб. Снег взметнулся облаком. Демон растопырил руки и ноги и начал энергично махать ими, как перевернутый жук.

Илариэль стояла, не веря своим глазам.

Крылья демона неловко заламывались под спиной, путаясь в снегу. Когтистые руки выцарапывали рваные борозды вместо плавных дуг. Ноги, тоже с когтями, оставляли угловатые траншеи. А хвост, которому явно некуда было деться, извивался и рисовал на снегу какие-то абстрактные спирали. Красная магическая аура, постоянно окружавшая демона, оставляла алые символы и странные руны на белоснежной поверхности.

— Смотри, смотри! — кряхтел Каэрзикс, пыхтя и извиваясь. — Почти получается!

Он наконец встал, отряхиваясь. Снег осыпался с рогов и крыльев. На земле остался отпечаток, который больше всего напоминал результат битвы пьяного осьминога с медведем. С элементами тёмной магии.

Илариэль смотрела. Искала подвох. Анализировала каждую деталь. Это не могло быть настоящим планом демона. Слишком глупо. Слишком…

Внезапно из её груди вырвался звук. Сначала она не поняла, что это. Потом звук повторился. Смех. Она смеялась. Впервые за всю свою долгую жизнь.

— Ты… — она с трудом переводила дыхание, — ты полный идиот, Каэрзикс! Это не снежный ангел! Это не пойми что! Посмотри на эти отпечатки!

Демон обиженно надул губы.

— Ничего подобного. Это прекрасный снежный ангел. Просто… демонический вариант.

— У тебя даже крылья неправильно легли!

— А ты сама попробуй! — огрызнулся Каэрзикс. — Давай, покажи, раз такая умная!

Илариэль открыла рот, чтобы отказаться. Это было абсурдно. Она — ангел небесного воинства, страж границ миров, не будет валяться в снегу, как…

Меч исчез в воздухе…

— Отойди, — велела она.

Каэрзикс послушно отошёл, и его глаза загорелись любопытством.

Илариэль осторожно опустилась на спину в чистый снег. Холод её не беспокоил также как и его. Она аккуратно расправила крылья — настоящие, пернатые — и начала плавно двигать руками и ногами. Движения были точными, выверенными, как и всё, что она делала.

— Вот видишь? — она поднялась. — Вот так это делается.

На снегу остался идеальный отпечаток с симметричными крыльями и плавными линиями.

— Скучно, — заявил Каэрзикс. — Слишком правильно. Где креативность? Где индивидуальность?

— Это называется «делать правильно», — парировала Илариэль.

— А вот если добавить хвост… — демон снова плюхнулся в снег, на этот раз стараясь уложить крылья ровнее. — И немного магии… Смотри!

Красные искры посыпались из его пальцев, рисуя узоры.

Илариэль наблюдала. Потом, вздохнув, легла рядом.

— Если делать магию, то вот так, — белое свечение окутало её тело, и на снегу проявился светящийся контур.

— О, это красиво! А если совместить с моим?

— Твой слишком хаотичный.

— Зато живой!

Они спорили, смеялись и падали в снег снова и снова. Илариэль показывала правильную технику взмахов руками. Каэрзикс экспериментировал с положением хвоста, обнаружив, что если обернуть его вокруг тела, получается интересный эффект. Они пробовали делать отпечатки в разных позах. Демон даже умудрился создать что-то, отдалённо напоминающее снежного дракона, используя когти и магию.

Солнце клонилось к закату, окрашивая снег в розово-золотые тона. Вокруг них образовалась целая галерея снежных отпечатков — от идеально правильных до совершенно безумных.

Илариэль лежала на спине, глядя в темнеющее небо. Снежинки медленно опускались на её лицо.

— Знаешь, — сказала она задумчиво, — я не помню, когда в последний раз мне было так… легко.

— Значит, тебе надо чаще гоняться за мной, — хмыкнул Каэрзикс, лёжа неподалёку. Его красные волосы веером разметались по снегу.

Ангел повернула голову.

— Не воспринимай это как поблажку. Ты всё равно нарушил законы и освободился от договора обманом.

— Я знаю, — демон вздохнул. — Ты должна отправить меня обратно.

Илариэль села. Меч снова материализовался в её руке, но как-то неохотно.

— Да. Должна.

Каэрзикс поднялся, отряхивая снег с крыльев и хвоста. Красные узоры на его коже пульсировали ярче.

— Ладно. Но знай — в следующий раз, когда очередной тупой призыватель вызовет меня, а это обязательно случится, — он ухмыльнулся, — я придумаю что-нибудь ещё более невероятное.

Илариэль подняла меч. Белое пламя окутало лезвие.

— Или, — добавил демон, пока печать изгнания формировалась вокруг него, — на этот раз ты придумаешь! Когда придёшь меня искать снова, приноси идеи!

— Я страж небесный, а не твой компаньон по развлечениям! — возмутилась Илариэль, но в её голосе проскользнули смешливые нотки.

— Ну да, конечно, — Каэрзикс начал растворяться в воздухе, его фигура становилась прозрачной. — Поэтому ты полдня провела, валяясь в снегу с демоном. Очень по-стражески.

— Это было… тактическое исследование!

— Конечно, конечно. Тактическое, — голос демона звучал всё тише. — Увидимся, Илариэль. И подумай над…

— Исчезни уже! — но она улыбалась.

Последнее, что она увидела, был его насмешливый взгляд и довольная улыбка.

Каэрзикс исчез в вихре красного света и тьмы, изгнанный обратно в Бездну.

Илариэль осталась одна в заснеженных горах. Она посмотрела на поле отпечатков вокруг — свидетельство самого странного дня в её существовании.

Но она знала Каэрзикса. Он найдёт способ вернуться. Он всегда находил.

И где-то в глубине души, в месте, о существовании которого она предпочитала не думать, Илариэль поймала себя на мысли, что, возможно, совсем не против.

— Снежный демон, значит?

Она взмахнула крыльями, поднимаясь в небо. В следующий раз она обязательно принесёт идею получше…

Искусство ублажения.

Эвтерпа шла по пыльной дороге, прижимая к груди свиток с печатью. Наследство от дальней тетушки оказалось неожиданным — дом в предгорьях, о котором она никогда не слышала. Девушка поправила выбившуюся из-под платка темную прядь и вздохнула. Ну что ж, посмотрим на это богатство.

Дом встретил ее запустением. Стены скрывались под толстым ковром дикого винограда, ставни висели на одной петле, а во дворе буйствовали заросли, в которых с трудом угадывались остатки сада. Эвтерпа осторожно толкнула дверь — та жалобно скрипнула, но поддалась.

Внутри царил полумрак. Пахло землей, прелыми листьями и чем-то еще, каким-то диким, живым запахом. Девушка сделала шаг — и замерла.

На старом каменном столе развалилось существо. Мужская фигура с заостренными ушами, небольшими рожками и козлиными ногами, заканчивающимися копытцами. Хвост лениво подрагивал в такт дыханию. Существо дремало, прижимая к груди тростниковую флейту.

Эвтерпа ахнула. Уши существа тут же встрепенулись, словно встревоженные птицы.

— Кто здесь? — существо вскочило на ноги с неожиданной грацией, и глаза его — золотистые, с хитринкой — впились в незваную гостью.

— Я… я Эвтерпа! — девушка попятилась к двери, инстинктивно выставив руки вперед. — Это мой дом! А ты… ты кто вообще такой?

Существо выпрямилось, и на его лице отразилось неподдельное удивление. Уши дернулись, выражая недоумение.

— Ты не знаешь? — он почесал за рожком. — Я сатир. Калликрон. Слуга Диониса, дитя природы, мастер флейты и… ну, многого другого.

— Сатир? — Эвтерпа нахмурилась, пытаясь вспомнить, слышала ли она это слово. Что-то смутное, из старых историй, которые рассказывала бабушка… — Не важно. Кем бы ты ни был, ты должен уйти. Немедленно. Или я позову стражу!

— Стражу? — Калликрон фыркнул, но уши его встревоженно прижались к голове. — Здесь до ближайшего поселения полдня ходьбы. Да и что ты им скажешь? Что в твоем доме поселился сатир? Они скорее тебя сочтут безумной.

Эвтерпа сжала кулаки. Он был прав, и это бесило.

— Тогда просто уходи. Это мой дом. У меня есть документ!

— А я живу здесь двадцать лет! — возразил Калликрон, и голос его прозвучал почти жалобно. Он обвел рукой помещение, заросшее диким виноградом, где корни пробивались сквозь трещины в полу. — Посмотри вокруг. Это часть природы. Моего мира. Здесь идеальное место — тихое, вдали от людей, рядом с лесом. Виноград, ручей неподалеку…

Он замолчал, глядя на непреклонное лицо девушки. Потом уши его внезапно приподнялись, словно его посетила блестящая идея.

— Послушай, — Калликрон сделал шаг вперед, и в золотистых глазах его мелькнуло что-то хитрое и обнадеживающее одновременно. — Ну это… давай договоримся?. Я останусь, но взамен… взамен я буду тебя ублажать.

— Что? — Эвтерпа непонимающе моргнула.

— Ублажать! — повторил сатир с энтузиазмом. Хвост его довольно качнулся. — Это то, что сатиры умеют лучше всего. Мы созданы для этого. Я могу ублажить любую девушку, поверь мне. Особенно такую красивую, как ты. У тебя потрясающие глаза, кстати. Цвета вечернего неба. И эти волосы…

Эвтерпа слушала, покраснев. Она не совсем понимала, что именно он имеет в виду, но что-то в его тоне, в этой уверенности и восхищенном взгляде заставило ее сердце биться быстрее. Может быть, он имел в виду какую-то особую службу? Он упомянул Диониса? Может, он умеет готовить изысканные блюда? Делать вино? Или петь? Флейта у него была…

— Ты правда сможешь… меня ублажить? — осторожно спросила она.

— Абсолютно точно! — уши Калликрона радостно встали торчком. — Это у нас в крови. Ты даже представить не можешь, на что способен настоящий сатир. Каждый день ты будешь довольна, обещаю!

Эвтерпа задумалась. Дом был большой и явно требовал работы. Одной ей не справиться. А если этот странный козлоногий тип действительно может помочь…

— Хорошо, — наконец сказала она. — Уговор. Ты остаешься и ублажаешь меня. Но если мне не понравится — уходишь без разговоров. Договорились?

— Договорились! — Калликрон сиял. Он протянул руку, и Эвтерпа, помедлив, пожала ее. Ладонь сатира была теплой, чуть шершавой, но рукопожатие — крепким и честным.

***

Следующее утро началось с того, что Эвтерпа распахнула ставни, впуская солнечный свет, и оглядела главную комнату критическим взглядом.

— Начнем с уборки, — объявила она бодро.

Калликрон, зевавший в углу, резко очнулся.

— Уборки?

— Ну да. Посмотри, сколько здесь мусора. Вынеси вот эти сломанные ящики. И эти кувшины битые. И доску вон ту, она совсем прогнила.

Сатир моргнул, но послушно подхватил охапку хлама. К полудню он уже таскал сгнившую от времени мебель из дальних комнат, а к вечеру — расчищал двор от зарослей, которые Эвтерпа решительно признала лишними.

— Ты такой сильный, Калликрон! — восхищенно говорила девушка, подметая пол рядом. — Смотри, как легко ты справляешься с этими тяжелыми балками! А я бы ни за что не смогла.

Уши сатира довольно подрагивали от похвалы. Он действительно был сильным — работа спорилась, мышцы играли под загорелой кожей, и Эвтерпа время от времени бросала на него одобрительные взгляды.

— И выносливый какой, — добавила она, когда солнце начало клониться к закату, а Калликрон все еще таскал камни для укрепления дорожки в саду. — Даже не устаешь!

— Еще бы! — сатир распрямился, вытирая пот со лба. — Я же не простой смертный. У меня силы хоть отбавляй.

Он подошел ближе, и в золотистых глазах его мелькнула надежда. Весь день они работали бок о бок. Эвтерпа смеялась над его шутками, благодарила за помощь, однажды даже коснулась его плеча, показывая, куда передвинуть тяжелый стол. Прикосновение было легким, но оно обожгло сильнее полуденного солнца.

— Так что, — Калликрон сделал шаг ближе, понижая голос до бархатного шепота, — может быть, теперь я могу как следует тебя ублажить? День был долгий, ты, наверное, хочешь расслабиться…

— О да, день был очень долгий! — Эвтерпа зевнула, прикрывая рот ладонью. — Спасибо тебе огромное, Калликрон. Ты так мне помог. Я ужасно устала. Пойду-ка я спать.

— Но…

— Спокойной ночи!

Дверь в ее комнату мягко закрылась.

Калликрон стоял посреди двора, глядя на закрытую дверь. Уши его растерянно дернулись. Хвост бессильно обвис.

Он сел на крыльцо и тихо заиграл на флейте — грустную мелодию о несбывшихся надеждах.

***

На следующий день все повторилось.

— Калликрон, ты не мог бы починить крышу? — просила Эвтерпа за завтраком. — А то там несколько дыр, и когда пойдет дождь…

Сатир лазил по крыше, пока девушка снизу восхищалась его ловкостью.

— Ты как горный козел! Совсем не боишься высоты!

— Ну, у меня козлиные ноги, — пытался шутить Калликрон, хотя уши его уже не выглядели такими бодрыми.

К вечеру, когда последняя черепица была уложена, и они сидели на крыльце, любуясь закатом, сатир снова попробовал.

— Эвтерпа, — начал он осторожно. Девушка сидела совсем рядом, и пахло от нее медом и лавандой. — Ты довольна моей работой?

— Очень! — она повернулась к нему, и в глазах ее светилась искренняя благодарность. — Ты потрясающий, правда. Я никогда не думала, что сатиры такие… трудолюбивые.

Сердце Калликрона забилось сильнее. Надежда вспыхнула вновь, яркая и теплая.

— Тогда, может быть…

— Знаешь, — Эвтерпа встала, отряхивая подол, — я сегодня тоже очень устала. День был такой длинный. Спасибо тебе за все, Калликрон. Спокойной ночи!

И снова дверь. И снова флейта под звездами.

***

Третий день. Четвертый. Пятый.

Калликрон носил воду из ручья, и Эвтерпа говорила, что у него такое стройное тело. Он вскапывал огород, и она замечала, что рожки ему очень идут. Он отмывал стены, и она признавалась, что он даже красивый по-своему, особенно когда так старается.

Каждый вечер в его глазах загоралась надежда. Они сидели рядом, обсуждали проделанную работу, и Эвтерпа касалась его руки, убирая занозу, или поправляла спутавшиеся кудри, и Калликрон замирал, не смея дышать.

— Сегодня был особенно длинный день, — говорила она каждый раз. — Спасибо тебе, Калликрон. Ты такой молодец. Но я так устала… Спокойной ночи.

И дверь.

И флейта.

Мелодии становились все грустнее.

***

Неделя прошла. Дом преобразился до неузнаваемости. Стены сияли чистотой, виноград был аккуратно обрезан и пущен по специально установленным опорам, двор расчищен, в саду появились ровные дорожки. Даже старый колодец снова работал.

Калликрон сидел на крыльце с флейтой, выводя особенно тоскливую мелодию. Уши печально свисали почти до плеч. Хвост безжизненно лежал на ступеньках.

Может быть, она вкладывала в слово ублажить совсем другой смысл? Может быть, для смертных девушек ублажение — это и есть таскание мусора и починка крыш? Может быть, он чего-то фундаментально не понимает в людях?

Или, что еще хуже, может быть, он просто… недостаточно хорош? Недостаточно красив по человеческим меркам, с этими рогами и копытами? Может, она просто не хочет его, но слишком вежлива, чтобы сказать прямо?

Флейта запела песню о печали и непонимании.

Дверь скрипнула.

Эвтерпа вышла на крыльцо и села рядом. Так близко, что плечи их соприкоснулись.

— Красивая музыка, — сказала она тихо.

— Грустная, — поправил сатир, не поднимая глаз.

— Почему?

Калликрон помолчал, все еще сжимая флейту. Уши его безвольно свисали.

— Я думал… я думал, что знаю, как ублажать. Я сатир. Это у нас в крови, нас этому учит сама природа. Но, видимо, я ошибался. Видимо, я просто… не умею.

Эвтерпа молчала, глядя на звезды. Потом вдруг тихо рассмеялась — не насмешливо, а мягко, почти нежно.

— Глупый, — сказала она. — Посмотри вокруг.

Калликрон неохотно поднял взгляд. Чистый двор. Ухоженный сад. Дом, который больше не казался руинами, а выглядел как настоящий дом — уютный, живой, готовый принять своих обитателей.

— Ты создал все это, — продолжала Эвтерпа. — Каждый день, с утра до вечера, ты делал меня счастливой. Я просыпалась и знала, что не одна. Что есть кто-то, кто поможет, поддержит, рассмешит глупой шуткой. Ты превратил развалину в дом. Наш дом. Разве это не ублажение?

Уши Калликрона недоверчиво дернулись, слегка приподнимаясь.

— То есть… ты довольна? Правда довольна?

— Очень, — Эвтерпа повернулась к нему, и в глазах ее плясали отблески звездного света. — На днях я сходила и узнала истории про вас — про веселье, про вино, про погони за нимфами… Но никто не говорил, что сатир может быть таким… надежным. Терпеливым. Заботливым. Может быть рядом не на одну ночь пира, а день за днем.

— Это не самые популярные качества среди сатиров, — признался Калликрон, и уши его смущенно дернулись. — Старый Силен однажды сказал мне, что я слишком серьезный для нашего племени. Что слишком много думаю.

— Тем ценнее, — Эвтерпа положила голову ему на плечо, и Калликрон замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. — Сыграй мне что-нибудь веселое. И оставайся. Здесь достаточно места для нас обоих. Если ты хочешь, конечно.

— Хочу, — выдохнул сатир. — Очень хочу.

Он поднес флейту к губам, и полилась мелодия — легкая, радостная, полная надежды и нежности. Виноград шелестел листьями в такт музыке, словно подпевая, звезды мерцали над чистой крышей, а дом больше не казался заброшенным.

— Калликрон, — сонно произнесла Эвтерпа, не поднимая головы с его плеча. — Завтра нужно будет заняться амбаром. Там совсем все развалилось.

Сатир засмеялся — впервые за эту неделю по-настоящему, от всего сердца.

— Что угодно для моей повелительницы.

— Я не повелительница. Я просто… — она помолчала, подбирая слово.

— Друг? — предложил Калликрон.

— Да, — Эвтерпа улыбнулась. — Друг.

А может быть, и нечто большее…

Дракон и очень наглый котик.

Дракон устал.

Это была не та благородная усталость, о которой слагают песни — когда герой опускается на колено после великой битвы, и алый закат красиво освещает его потрепанную броню. Нет. Это была самая обыкновенная, постыдная, молодая усталость. Такая, от которой подгибаются лапы, крылья волочатся по земле, а в голове вместо гордых драконьих мыслей — только одно протяжное: «хочу спааааать».

Звали его Эррих. Ему было чуть больше двух сотен лет — по меркам людей это звучит внушительно, но по меркам драконов означает примерно «вчера вылупился, молоко на губах не обсохло». Старшие сородичи называли его «птенцом», что Эррих считал оскорбительным, хотя и не мог ничего возразить по существу.

Он летел уже третий день. Куда — и сам толком не знал. Молодые драконы часто так делают: уходят из родного гнезда, чтобы найти что-то своё. Территорию. Смысл. Себя. Обычно они находят неприятности, но это уже детали.

Впереди показалась долина. В долине — поселение. Несколько десятков домов, дымки над крышами, мычание коров. Самое обычное человеческое место.

А чуть в стороне от поселения, у подножия невысокого холма — пещера. Маленькая, тёмная, уютная.

Эррих даже не успел толком подумать. Что-то в нём — древнее, чешуйчатое, абсолютно инстинктивное — радостно встрепенулось и сказало: «пещера. Наша. Хорошо».

Разум попытался возразить, что он только что видел деревню и что люди могут не обрадоваться соседству с драконом, но инстинкт уже тащил тело вперёд, и разум безнадёжно отстал.

Эррих приземлился, кое-как сложил крылья, протиснулся в пещеру — она оказалась впритык, хвост пришлось заворачивать неловкой спиралью — и тяжело опустился на каменный пол.

Хорошо.

Прохладно снаружи, внутри — тихо. Пахнет землёй и мхом.

Он зевнул.

Зевнул по-настоящему, от всей драконьей души, так что в пещере загудело эхо, откуда-то с потолка посыпалась мелкая крошка, а снаружи, в деревне, наверное, дрогнули стёкла. Пасть распахнулась во всю ширину — клыки, язык, бездна горла — и в таком вот великолепном состоянии Эррих и уснул.

Просто отключился. Мгновенно. Со всей молодой беспечностью существа, у которого чешуя толщиной с палец и которому пока не снятся тревожные сны.

* * *

Проснулся он от крика.

— Ты что творишь?!

Эррих не сразу понял, что происходит. Сначала был сон — тёплый, бессвязный, про что-то приятное. Потом — голос, резкий и возмущённый. Потом — осознание того, что он лежит в тесной пещере с открытой пастью, что в пасти у него что-то есть, и это что-то мягкое, тёплое и слегка мурчит.

Он открыл один глаз.

Потом второй.

На пороге пещеры стояла девочка. Лет десяти, не больше. Рыжеватые косы, сбившиеся набок. Передник в пятнах от ягод. Руки — уперты в бока с такой решимостью, словно она собиралась прямо сейчас переставить гору на новое место.

Она смотрела на него.

Он смотрел на неё.

Во рту у него что-то завозилось, устраиваясь поудобнее, и снова засопело.

— Я тебя спрашиваю! — повторила девочка, нисколько не снижая тона. — Что ты с ним сделал?!

Эррих медленно, очень осторожно, скосил взгляд вниз — туда, где предположительно находился его собственный рот. Увидеть содержимое собственной пасти, как известно, физически невозможно, но что-то там определённо было. Тёплое. Мягкое. Периодически топтавшееся на его языке маленькими острыми коготками.

— Хм, — сказал Эррих — или попытался сказать. Вышло примерно следующее: — Хмммф.

Девочка прищурилась.

— Что?

— Хмф, — повторил он виновато. — Фо… фо фам у мфя… — Он остановился. Пошевелил языком самую чуточку, почувствовал, как что-то тёплое немедленно переступило лапками и снова угнездилось, и поспешно замер. — Хм. Ф фроте у мфя фто-фо ефть.

Девочка уставилась на него.

— Ты… говоришь?

— Фа, — согласился Эррих и на всякий случай добавил: — Фрофтите.

Несколько мгновений девочка молчала. Затем медленно моргнула — раз, другой, словно зритель, которому только что явили чудо, и теперь она напряжённо вглядывается в реальность, пытаясь отыскать нить обмана.

— Ты разговариваешь, — повторила она медленно. — Ты — дракон — разговариваешь.

— Фа, — Эррих кивнул, стараясь двигать только головой и ни в коем случае не тревожить то, что устроилось у него во рту. — Фсе фраконы рафгофаривают. Фто у мфя во рту?

Девочка, словно подчиняясь внутреннему импульсу, приняла решение. Плавным, почти невесомым движением она шагнула вперёд, приподнялась на цыпочки и осторожно заглянула в приоткрытую пасть. Мгновение — и она отступила, но не в испуге, а с выражением внезапного прозрения на лице, будто перед ней разом раскрылась тайная истина, до того сокрытая от взора.

— Рыжий, — сообщила она.

— Рыфий?

— Мой кот.

Пауза.

— Коф? Фто эфо? — медленно спросил Эррих без всякого выражения, потому что выражения у него сейчас особо не было — только тихий ужас, медленно поднимающийся откуда-то из желудка.

— Кот — это кот... Рыжий кот, — пояснила девочка слегка растерянно. — Он у тебя на языке спит. Свернулся, — она показала руками, — вот так. Калачиком.

Эррих медленно закрыл глаза. Потом открыл.

— Как он фам офуфился?

— Откуда я знаю? — девочка небрежно пожала плечами, и в этом движении читалась попытка смириться с необъяснимым, словно она приняла мир, где логика порой отступает перед таинственными законами. — Ты, наверное, много зевал… А он всегда ищет самое тёплое место. Всегда. Это его принцип. Такой уж он.

— Мне… мне нафо фыплюнуть…

— Не смей! — девочка снова уперла руки в бока, и во взгляде её появилось что-то очень похожее на панику, тщательно замаскированную под строгость. — Не смей его трогать! Ты хоть понимаешь, кто это?!

Эррих не понимал, никогда ничего не слышал про котов, а тем более рыжих котов. Он помотал головой — осторожно.

— Это священный зверь! — девочка сделала ещё шаг вперёд, и теперь она стояла совсем рядом, маленькая и сердитая, и смотрела на дракона снизу вверх с таким видом, как будто именно она тут была старшей. — У нас в деревне все знают: куда Рыжий ляжет — то место и есть самое лучшее! Самое удобное, самое правильное! Понимаешь? Он никогда не ошибается!

— Фа? — вежливо уточнил Эррих.

— Да! Три года назад он улёгся спать прямо на мешки посреди двора у мельника. Все смеялись. А потом выяснилось, что там родник под землёй. Теперь там колодец и лучшая вода в деревне! — она ткнула пальцем куда-то в сторону. — А вчера он завалился на мой столик, и я не сделала уроки. А сегодня школа закрыта из-за протекающей крыши. И я не получила двойку понимаешь?

Эррих слушал это всё, и внутри у него что-то происходило. Что-то нехорошее. Медленное, холодное и неизбежное — как рассвет, только неприятный.

— То ефть, — произнёс он медленно, — мне не фледует…

— Двигаться, — подтвердила девочка. — Особенно языком. Рыжий очень не любит, когда его тревожат во сне. Он может поцарапать.

— Он. Может. Поцарапать, — повторил Эррих с расстановкой.

— Ну да. Больно очень. Я знаю, — она продемонстрировала руку со старым шрамиком на запястье. — Это когда я его из-под одеяла вытаскивала. Спать хотела.

Эррих медленно поднял передние лапы и обхватил голову когтями. Получилось трагично и немного нелепо — огромный дракон, вжавшийся у входа в тесную пещеру, зажавший голову лапами с видом полного отчаяния.

— О, горррре, — прорычал он — видимо, в момент высшего потрясения набитость во рту перестала мешать, но быстро опомнился. — О, феликое гофе. О, неффафный я.

Девочка смотрела на него с любопытством.

— Ты чего?

— А фколько, — Эррих поднял на неё один мерцающий янтарный глаз, — фколько он фпит? Обычно. В фелом. Кофда оффуффит яфик?

Девочка задумалась. Наморщила нос. Начала было загибать пальцы, потом бросила — пальцев явно не хватало.

— Ну, — сказала она осторожно, — часов шестнадцать. Примерно. Иногда больше. Смотря насколько место хорошее.

Эррих закрыл глаза.

— Фтнадцать, — прошептал он.

— Шест-над-цать, — поправила девочка.

— Фто и ефть, — согласился Эррих, — кафафтрофа.

Снаружи садилось солнце. Где-то в деревне мычала корова. В драконьей пасти священный рыжий кот вздохнул во сне, поплотнее свернул хвост и затопотал лапками — совсем как обычные коты делают, когда им снится что-то хорошее.

Эррих сидел неподвижно, как статуя, обхватив голову лапами, и смотрел на девочку взглядом существа, которое только что осознало всю глубину своего положения.

— Как тфоя фовут? — спросил он наконец.

— Марта, — сказала девочка.

— Марта, — повторил дракон. — Оченф приятно. Меня фофут Эррих. — Он помолчал секунду, потом добавил с такой осторожной вкрадчивостью, с какой обычно просят об очень неловком одолжении: — Марта, ты… ты не фобираефься никого фвать?

Марта нахмурилась.

— В каком смысле?

— Ну, — Эррих неопределённо повёл лапой, стараясь не тревожить голову, — героев факих. Или рыфарей. Или… волфебников ф мофниями они фобенно неприятны. Просто хочу фнать заранее. Чтобы морально подгофофиться.

— Зачем мне звать рыцарей?

— Ну, — дракон замялся, — я фсё-таки драфон. Многие начинают именно ф этого. Фидят драфона — фразу за рыцарями.

Марта смотрела на него с нарастающим удивлением.

— Ты боишься, что я позову рыцарей?

— Не боюфь! — Эррих немедленно выпрямился с оскорблённым видом, что потребовало изрядной осторожности, потому что выпрямляться с котом во рту — то ещё искусство. — Просто… — пауза, — фейфас это было бы крайне неуфдобно. Понимаефь, обычно если ко мне прифодят ф мечами, я могу… ну… — он неловко пошевелил пальцами, — реагировать фоответфтвенно. А фейфас у меня фо рту…

— Священный зверь, — подсказала Марта.

— Фа! — дракон моргнул с облегчением. — Фо! Я же не могу фражаться когда у меня внутри… — он осторожно скосил взгляд вниз и понизил голос до громкого шёпота, — …фвященный зферь. Это же… это нефтично как минимум. И опафно. Для фсех.

Марта открыла рот.

Потом закрыла.

Внутри неё нарастало неясное беспокойство — тяжёлое, назойливое, словно крошечный камешек, незаметно закатившийся в сапог. Поначалу она старалась не обращать на него внимания, убеждая себя: «Ничего страшного, можно потерпеть». Но с каждой минутой ощущение становилось всё невыносимее, будто время медленно, но верно превращало этот едва заметный дискомфорт в нестерпимую муку. Теперь уже невозможно было делать вид, что всё в порядке — тяжесть внутри требовала выхода, взывала к разрешению.

Дракон смотрел на неё большими янтарными глазами — растерянный, явно испуганный происходящим, старательно неподвижный — и ждал.

«Священный зверь», думала Марта.

Рыжий не был священным зверем. Рыжий был просто котом. Наглым, рыжим, вездесущим котом, которому действительно всегда было нужно самое лучшее место — но исключительно потому, что он был котом.

Она придумала это всё за те несколько секунд, пока стояла на пороге пещеры и видела перед собой огромного дракона. Это был страх — самый обыкновенный страх, который очень быстро ищет способы защититься. «Не тронь его, это священный зверь, не двигайся, иначе…»

Дракон поверил. Сразу. Целиком. И теперь сидел, несчастный, с котом на языке и боялся шевельнуться.

Марта почувствовала, что краснеет.

Но тут же, сразу, пришла другая мысль — холодная и практичная: «а если я скажу правду и он разозлится?» Рядом — деревня. В деревне — люди. Рыжий у него во рту. Злой дракон — это совсем не то, что растерянный дракон.

Марта прикусила губу.

Думала она недолго. Примерно столько, сколько нужно, чтобы принять решение, которое одновременно и честное, и не катастрофическое.

— Рыцарей я звать не буду, — сказала она твёрдо. — Никаких рыцарей. И волшебников тоже. Обещаю.

Эррих медленно выдохнул — очень осторожно.

— Фпафибо, — сказал он с искренним чувством.

— Но мне нужно сходить домой. Ненадолго. Ты… — она указала на него пальцем, — не двигайся. Жди.

— Я никуда не денуфь, — согласился дракон с обречённым смирением человека — то есть, дракона — который уже принял своё положение.

* * *

Марта вернулась через четверть часа.

В руках она держала глиняную миску молока, аккуратно перед собой, обеими руками. Над миской поднимался лёгкий пар — парное молоко, только от Пёстрой, лучшей коровы в их хозяйстве.

Дракон сидел ровно так же, как она его оставила. Даже, кажется, не дышал лишний раз.

— Это тебе, — сказала Марта и поставила миску перед ним на землю.

Эррих посмотрел на странную жидкость. Потом на неё. Потом снова на миску.

— Фне? — переспросил он с интонацией существа, которое не уверено, что правильно понимает происходящее.

— Молоко, — объяснила Марта. — Тёплое… в общем, коты любят молоко. Может, если он учует, то сам проснётся и выйдет.

Пауза. Ноздри расширились. Вдох...

— Фкуфно пахнеф. Ты принефла эфо, — медленно произнёс Эррих, — чтобы фыманить сфящефнофо кофа.

— Да.

— Эфо… — он помолчал, — это оченф умно, Марта.

Марта немного расправила плечи.

Эррих осторожно, очень медленно опустил голову к земле. Потом остановился.

— Мне нафо шире открыть роф, — сообщил он с некоторой тревогой.

— Ну да.

— Коф не напафет?

Марта задумалась. Потом опустилась на колени рядом с миской, протянула руки и сказала деловито:

— Я помогу. Отвлеку внимание. Открывай медленно.

То, что произошло дальше, выглядело бы довольно странно для любого случайного свидетеля. Огромный дракон медленно-медленно, с выражением крайнего сосредоточения на чешуйчатой морде, открывал пасть. Маленькая девочка стояла перед ним на коленях с вытянутыми руками. Из пасти тянуло теплом, где-то в глубине отражались всполохи внутреннего пламени.

И вдруг — движение. Рыжий клубок зашевелился, потянулся, выпустил когти — Эррих отчаянно зажмурился — потом кот потянул носом воздух, открыл один зелёный глаз, увидел молоко, встал и совершенно невозмутимо вышел из драконьей пасти на руки Марте.

Как будто так и надо.

Как будто это было совершенно обычное место для сна.

Эррих выдохнул. По-настоящему выдохнул — длинно и с чувством, и в пещере слегка запахло горячим воздухом и чем-то отдалённо напоминающим дым.

— Свободен, — прошептал он.

— Свободен, — согласилась Марта, почёсывая кота за ухом. Рыжий устроился у неё на руках, уже склонив голову к молоку.

Рыжий вытянул шею и начал лакать с видом существа, которое просто делает одолжение всему миру.

— Слушай, — сказала Марта, не глядя на дракона.

— Да?

— Он не священный зверь. Рыжий. Я это выдумала...

Тишина.

Эррих смотрел на неё. Марта смотрела в миску с молоком.

— Я испугалась, — добавила она тихо. — Ты большой. И я не знала, что ты… ну. Что ты нормальный. — Она наконец подняла глаза. — Извини.

Эррих молчал ещё секунду. Потом — неожиданно — фыркнул. Тихо, без дыма, почти по-человечески.

— Нормальный, — повторил он с каким-то странным выражением — не обиженным, а скорее удивлённым. Как будто это слово было для него неожиданно приятным. — Меня ещё никто так не называл.

— Ну, — Марта пожала плечами, — ты же сидел и боялся пошевелиться, чтобы кот не проснулся. Это довольно нормально.

— Это было недостойно, — сказал Эррих с достоинством.

— Это было мило, — не согласилась Марта.

Дракон открыл рот, закрыл и предпочёл сменить тему.

* * *

Они просидели так ещё долго.

Рыжий закончил лакать молоко, перебрался на колени к Марте и снова задремал — теперь уже в законном месте, никого не вводя в затруднительное положение. Марта чесала его за ухом привычным круговым движением, и кот урчал с таким самодовольством, словно весь мир существовал исключительно для его удобства.

Эррих наблюдал за этим с непонятным выражением на морде.

— Это всегда так работает? — спросил он наконец. — С котами?

— Что — так?

— Ну. Чешешь — и они… — он неопределённо кивнул на Рыжего, который превратился в совершенно бесформенную урчащую массу.

— Обычно да, — Марта усмехнулась. — Рыжие особенно. Рыжие коты вообще сами по себе — явление особое.

— В каком смысле?

— Ну, — она почесала кота немного энергичнее, и он блаженно уронил голову, — говорят, рыжие коты наглее прочих. Наш дед говорит: рыжий кот в доме — значит, кот в доме хозяин. Просто все остальные ещё не знают.

— Кот — хозяин, — повторил Эррих медленно, как что-то пробуя на вкус.

— Ага. Ты вот спал, а он зашёл и устроился. Он не спрашивал. Он просто решил, что так будет.

Эррих подумал об этом.

— Нахально, — заключил он.

— Ну да, — согласилась Марта. — Но он же маленький. Ему можно.

— А почему маленьким можно, а большим нельзя?

Марта открыла рот, задумалась и честно ответила:

— Не знаю. Наверное, потому что большие могут за себя постоять сами. А маленькие — нахальством берут.

Эррих снова уставился на кота.

Рыжий лежал на коленях у Марты — расплавленный, довольный, урчащий на весь пещерный свод — и являл собой образец такого полного и безоговорочного счастья, что смотреть на него было почти неловко. Ни забот. Ни тревог. Только тепло, молоко и чьи-то руки, которые знают, где чесать.

— Ему хорошо, — сказал Эррих.

В голосе у него было что-то такое — очень тихое, почти незаметное — отчего Марта подняла глаза.

Дракон смотрел на кота. Не с завистью даже — с каким-то детским, растерянным узнаванием. Как человек, который видит что-то, чего сам никогда не пробовал и не знал, что хочет попробовать, — а теперь вдруг знает.

Марта смотрела на него секунду. Потом ещё секунду.

Затем она спросила — очень осторожно, словно этот вопрос был хрупким:

— Тебе тоже почесать?

Эррих немедленно выпрямился.

— Что? — сказал он с таким достоинством, с каким говорят только тогда, когда хотят скрыть нечто противоположное. — Нет. Я дракон. Мне не нужно…

— Ага, — сказала Марта без всякого выражения.

— Я просто наблюдал, — повторил Эррих, на всякий случай. — За котом. С научным интересом. Я изучаю… повадки местной фауны.

— Конечно, — согласилась Марта.

Пауза.

— Но если ты всё же решишься… — дракон понизил голос, и в его тоне проскользнула едва уловимая нерешительность, словно он нечаянно выпустил из лап нечто драгоценное и теперь изо всех сил старается сделать вид, что так и было задумано. — …то я, пожалуй, не стану возражать. В порядке эксперимента. Пока вокруг ни души.

Марта встала. Рыжий недовольно мяукнул, покрутился на месте и улёгся прямо на её сапог — что было воспринято всеми сторонами как компромисс.

Эррих сидел неподвижно и смотрел в сторону с таким независимым видом, словно происходящее его совершенно не касалось. Разве что чешуя на затылке чуть приподнялась — сама по себе, не по его приказу, просто так.

Марта была девочкой практичной. Она подошла, встала рядом — голова дракона находилась примерно на уровне её плеча, — и деловито почесала его за тем местом, где у кошек бывает ухо. У Эрриха там был небольшой костяной гребень, и чуть ниже — тёплая ложбинка между гребнем и чешуёй, куда, по всей видимости, никогда ничего не доставало.

Эррих замер.

Потом медленно — очень медленно, как будто это происходило без его ведома — голова у него слегка наклонилась набок.

— Хм, — сказал он.

Марта почесала немного сильнее.

— Хмм, — повторил дракон — и в этом звуке, если прислушаться, было что-то отдалённо напоминающее кошачье урчание. Совсем чуть-чуть. Почти неслышно.

Рыжий на сапоге приоткрыл один зелёный глаз, посмотрел на дракона и закрыл снова. С видом существа, которое давно всё знало и никому ничего не собирается говорить.

Они помолчали немного. Хорошо помолчали — так, как молчат двое, которые познакомились странно, но уже решили, что это, пожалуй, нормально.

— Эррих, — сказала наконец Марта.

— М?

— Ты надолго сюда? В пещеру?

Дракон подумал. Голова у него всё ещё была наклонена набок.

— Не знаю, — ответил он честно. — Я искал место. Своё. Драконы так делают — уходят и ищут. — Он помолчал. — Я не очень понимаю, как это — своё место. Как его узнать.

Марта перестала чесать. Эррих не сразу это заметил, а когда заметил — выпрямился и снова сделал независимое выражение морды, но уже без особого убеждения.

— Наверное, — сказала Марта медленно, — своё место — это где тебе хорошо. Где спокойно. — Она посмотрела на кота, на дракона, на тесную пещеру с тёплым каменным полом. — Рыжий всегда находит своё место. Сразу. Ложится и всё — это его.

— Он нашёл его у меня во рту, — заметил Эррих.

— Ну, — Марта чуть улыбнулась, — он котом родился. У них это нормально.

Эррих фыркнул — на этот раз с тонкой струйкой дыма, которую тут же смущённо разогнал лапой.

— Марта, — сказал он, — а тебя не будут ругать? Что ты здесь?

— Будут, — согласилась она беззаботно. — Но не сильно. Скажу, что искала Рыжего.

— Это правда.

— Вот именно.

Она подобрала кота, который немедленно перекинулся через её руку как большой рыжий шарф и снова закрыл глаза, и повернулась уходить. Потом остановилась.

— Я завтра приду, — сказала она. — Если ты будешь. Принесу молока. Тебе, не коту. Коту — тоже, но отдельно.

Эррих смотрел на неё.

— Зачем?

Марта небрежно пожала плечами — в этом движении читалась спокойная уверенность человека, которому не требуются замысловатые объяснения там, где всё и так ясно.

— Потому что интересно. Я никогда раньше не видела, как дракон пьёт молоко.

— Не пробовал, — признал Эррих.

— Вот, — она кивнула, как будто это всё объясняло. — До завтра, Эррих.

— До завтра, Марта.

Она ушла — маленькая фигурка с большим рыжим котом на руках, вниз по тропинке к деревне, в золотистый вечерний свет.

Эррих смотрел ей вслед ещё долго. Потом перевёл взгляд на пещеру. На каменный пол, ещё хранящий её тепло. На миску у входа, который Марта забыла забрать.

Он лёг. Осторожно сложил крылья. Положил голову на лапы.

За холмами садилось солнце. В деревне внизу зажигались огни, тянуло дымом из труб и чем-то съедобным. Где-то мычала корова, и лаяла собака, и смеялся кто-то невидимый.

Тихо было хорошей тишиной. Не пустой, а полной.

«Своё место,» — подумал Эррих, — «это где спокойно. Где хорошо».

Он зевнул — на этот раз коротко и аккуратно, предусмотрительно оглянувшись, — и закрыл глаза.

Снаружи первая звезда проколола тёмно-синее небо над долиной.

В пещере тихонько, почти неслышно, что-то похожее на урчание само собой свернулось где-то в драконьей груди и затихло вместе с ним.

День Всеобщего Дурачества.

Шляпа волшебницы Изабеллы сегодня находилась в особенно игривом настроении, видимо предвкушая начавшийся День Всеобщего Дурачества. В этот головной убор, сшитый из ткани цвета полночного неба и украшенный звёздами, в ходе неудачного эксперимента по призыву вселился какой-то дух и никак не хотел покидать свой новый дом. С тех пор шляпа буквально жила своей собственной жизнью.

Но Изабелла любила свою необычную шляпу, а та в свою очередь имела привычку менять форму в зависимости от настроения хозяйки. Когда Изабелла была весела, шляпа покрывалась разноцветными звездочками и могла даже запустить несколько искорок в воздух. Когда же волшебница грустила, высокая конусная верхушка обвисала, а звёзды на ней тускнели, превращаясь в обычную темную ткань.

— Ты сегодня невыносима, — проворчала Изабелла, пытаясь удержать шляпу, которая норовила превратиться в гигантскую бабочку и улететь. — Мы опаздываем на ежегодную Ярмарку Чудес, а ты тут развлекаешься!

Шляпа в ответ лишь хихикнула и выпустила из своей макушки маленький фейерверк с белым дымом, который сложился в воздухе в неприличное слово.

Тем временем, на другой стороне города, в таверне «Пьяный единорог», сидел орк по имени Грунтаг. Несмотря на свои внушительные размеры и зелёную кожу, покрытую боевыми шрамами, Грунтаг был известен как самый чувствительный орк в королевстве. Он писал стихи, коллекционировал фарфоровых кошечек и мог расплакаться, увидев особенно красивый закат.

В это утро Грунтаг потягивал чай с мятой из крошечной фарфоровой чашечки, которая смешно смотрелась в его огромных руках, и размышлял о превратностях судьбы. Дело в том, что накануне он получил приглашение на Ярмарку Чудес, где должен был прочитать свою новую поэму «Рассвет в лепестках розы». Само по себе это было большой честью, но Грунтаг ужасно боялся публичных выступлений.

— Может быть, мне сказать, что заболел? — пробормотал он, допивая свой чай. — Я мог бы сказать, что у меня… эм… эльфийская лихорадка?

Хозяин таверны, маленький гном с бородой цвета мёда, лишь покачал головой.

— Грунтаг, друг мой, ты самый талантливый поэт в Кирнорете. Твои стихи заставляют даже камни плакать от умиления. Ты не можешь просто так взять и не пойти.

Орк вздохнул так тяжело, что чашка в его руках чуть не лопнула.

— Ты прав, Фрондибаль. Я пойду. Но думаю, это будет катастрофа.

* * *

Ярмарка Чудес развернулась на главной площади города Кирнорета, превратив её в калейдоскоп цветов, звуков и магических явлений. Палатки торговцев лакомств и безделушек соседствовали с шатрами, где показывали удивительные эксперименты и продавали магические артефакты. Воздух был наполнен ароматом кулинарных шедевров и магических зелий.

Изабелла прибыла на ярмарку, когда солнце уже стояло высоко. Её шляпа, наконец, угомонилась и приняла форму элегантного конуса, по которому бегали разноцветные огоньки.

— Извините, пропустите пожалуйста, — говорила волшебница, протискиваясь сквозь толпу. Она была одной из почётных гостей ярмарки и должна была продемонстрировать новое заклинание, которое, как она утверждала, могло оживить музыкальные инструменты.

В то же самое время, с другой стороны площади, на ярмарку прибыл Грунтаг. Не придумав ничего лучше, он надел свой наименее потрепанный кожаный доспех, и нервно теребил листки с написанной поэмой. Уткнувшись в текст, он шел напролом вперед, не обращая внимания на окружающих пока не столкнулся со спешащей Изабеллой.

Шляпа волшебницы, выстрелила в сторону обидчика фонтаном блёсток, которые осыпали ничего не подозревающего орка. Грунтаг, ослеплённый неожиданным блеском, сделал шаг назад, а его драгоценные листки порывом ветра понесло в сторону от него.

— Мои стихи! — воскликнул проморгавшийся Грунтаг, пытаясь понять, куда делись его записи.

— Моя шляпа! — одновременно вскрикнула Изабелла, потому что её головной убор, воспользовавшись моментом, сорвался с головы и полетел куда-то в толпу.

Началась настоящая суматоха. Грунтаг, подумав, что это волшебная шляпа поглотила его драгоценные листки, метнулся за ней, попутно сбивая с ног зевак. Изабелла, в свою очередь, пыталась спасти стихи орка, используя заклинание заморозки, но от волнения перепутала формулу, и вместо этого запалила бумагу, превратив записи в стайку разноцветных искр, которые теперь разлетелись в разные стороны.

— Я… я прошу прощения! — крикнула она вслед убегающему орку. — Позвольте, я всё исправлю!

Грунтаг не слышал её. Он был полностью сосредоточен на поимке шляпы, которая оказалась на удивление проворной и, похоже, получала удовольствие от погони. Она пролетала сквозь палатки, задевала торговые прилавки, заставляя те переворачиваться, и даже нырнула в фонтан, после чего устроила мини-дождь над головами изумлённых зрителей.

Наконец, после десяти минут безумной гонки, Грунтаг загнал шляпу в угол между двумя домами. Он медленно приблизился к ней, вытянув руки.

— Ну всё, хватит шалить, — сказал он самым мягким голосом, на который только был способен орк. — Отдай мои стихи.

Шляпа, казалось, задумалась на мгновение, а затем внезапно подпрыгнула и приземлилась прямо на голову орка.

— Ой! — воскликнул Грунтаг, когда шляпа плотно облегла его голову. — Что ты делаешь?

В ответ шляпа лишь издала странный звук и выпустила сноп розового дыма, превратив орка в ходячую балерину.

Когда Грунтаг, в своем новом одеянии и с волшебной шляпой на голове, вернулся на площадь, его встретили оглушительным хохотом. Изабелла, увидев это зрелище, тоже не смогла сдержать смех, прикрывая рот рукой.

— О, звёзды небесные! — воскликнула она, подходя к орку. — Простите, но, кажется, моя шляпа выбрала вас в качестве новой жертвы своих проказ.

Грунтаг, который обычно смутился бы и убежал от такого внимания, неожиданно для себя улыбнулся. Что-то в этой ситуации и в смехе окружающих согрело его сердце.

— Знаете, а ведь сегодня День Дурачества, — сказал он, поправляя одну из лент, свисающих с его головы. — Думаю, я выгляжу вполне подходяще для этого праздника.

Изабелла просияла.

— Абсолютно согласна! А я, к сожалению, превратила ваши стихи в пепел. Но не волнуйтесь, я знаю заклинание, которое может собрать их обратно. Правда, не уверена насчет текста…

— Может быть, это к лучшему, — задумчиво произнёс Грунтаг. — Поэзия, как и магия, иногда нуждается в элементе неожиданности.

Так, благодаря шаловливой шляпе и случайному столкновению, на Ярмарке Чудес в День Всеобщего Дурачества родилось нечто неожиданное — дружба между застенчивым орком-поэтом и волшебницей с непослушной шляпой. И когда они вместе вышли на сцену — Грунтаг в розовом ленточном платье, читающий перепутанные стихи из головы, а Изабелла, заставляющая музыкальные инструменты самостоятельно играть аккомпанемент — это стало самым запоминающимся представлением в истории Ярмарки Чудес.

Стрела в колене.

Олаф Медвежья Лапа поправил шлем, прислонился к каменной стене Вайтрана и тяжело вздохнул. Мимо прошел очередной искатель приключений — молодой норд в потертой кожаной броне, с мечом на поясе и огнем в глазах. Таким же Олаф был пять лет назад.

— Когда-то и меня вела дорога приключений, — протянул он, качая головой. — А потом мне прострелили колено.

Искатель приключений кивнул с видом знатока и поспешил дальше, к воротам, к свободе, к драконам и сокровищам. А Олаф остался стоять на своем посту, поглаживая по старой памяти колено, которое уже давно его не беспокоило.

— Опять за свое? — усмехнулся его напарник Бьорн, коренастый детина с роскошной рыжей бородой. — Сколько раз уже слышал эти истории. То бандиты, то драугры со всех сторон. Может, расскажешь наконец, как оно было на самом деле?

Олаф поморщился. Он был высоким, жилистым мужчиной лет тридцати, с выцветшими русыми волосами, собранными в короткий хвост, и шрамом через левую бровь. Когда-то этот шрам делал его грозным. Теперь же, в сочетании с добродушным лицом постоянно улыбающегося стражника, он выглядел скорее забавно.

— Действительно хочешь знать? — буркнул Олаф.

— Еще как хочу! — Бьорн устроился поудобнее. — Мы с тобой вместе служим третий год, а ты все сказки выдумываешь. Давай правду, развлеки старика.

— Тебе тридцать пять.

— Для стражника это глубокая старость. Ну же!

Олаф огляделся. День выдался на редкость спокойным — никаких драк, никаких бродяг, даже Назим, этот надоедливый мальчишка, куда-то запропастился. Он снял шлем, провел рукой по волосам и усмехнулся.

— Ладно уж. Только потом не говори, что не предупреждал. И не рассказывай никому.

* * *

Это случилось в Рифтене, начал Олаф, пять лет назад. Тогда я был настоящим искателем приключений — зачищал бандитские логова, исследовал двемерские руины, даже пару драугров уложил. Денег особо не водилось, зато славы хоть отбавляй!

Ну, не совсем славы. Скорее, местной известности в паре таверн. Но для двадцатипятилетнего идиота с мечом это казалось вершиной успеха.

В тот день я получил заказ от одного торговца. Простое дело — сопроводить караван из Рифтена в Вайтран. Хорошие деньги, легкая работа. Я согласился, даже не задумываясь.

Караваном руководила Ингрид Солнечные Волосы. Да-да, именно та самая Ингрид, которая теперь владеет лучшей пекарней в городе. Тогда она была молодой торговкой, только начинавшей свое дело. Высокая нордка с копной золотых волос, заплетенных в толстую косу, глазами цвета зимнего неба и россыпью веснушек на носу. Носила она практичную дорожную одежду, но двигалась с такой грацией, что я чуть с коня не свалился, когда впервые ее увидел.

— Значит, ты наш охранник? — спросила она, окидывая меня оценивающим взглядом. — Выглядишь хлипковато.

— Я завалил двух драугров! — возмутился я.

— Драугры медленные. А бандиты быстрые и хитрые. Надеюсь, ты не подведешь.

Я пообещал, что буду бдителен как сам Исграмор. Она фыркнула, но взяла меня в караван.

Первые два дня прошли спокойно. Мы двигались по дороге, я изображал бдительность и пытался произвести впечатление на Ингрид. Рассказывал ей о своих подвигах, конечно, приукрашивая. Она слушала со скептической улыбкой, которая меня одновременно раздражала и восхищала.

На третий день, когда мы проходили через лес у подножия Глотки Мира, случилось то… что случиось.

Из кустов выскочил олень.

Но не простой олень. Это был величественный самец с огромными рогами, которые можно было продать за сотню золотых. А я как раз копил на новый меч.

— Тихо! — прошептал я, давая рукой сигнал к остановке каравана, и выхватывая лук.

— Что ты делаешь? — удивилась Ингрид.

— Сейчас мы разбогатеем!

Я натянул тетиву и выстрелил. Стрела просвистела в воздухе и… ушла мимо. Олень прыгнул в кусты и посмотрел из-за них на меня с явным презрением. А затем неспешно побежал в чащу.

— Погоди! — Я бросился за ним, забыв обо всем на свете.

За спиной Ингрид кричала что-то про идиотов и безответственность, но азарт охотника затмил разум. Я мчался через лес, ломая ветки и спотыкаясь о корни. Олень петлял между деревьями, явно насмехаясь надо мной.

Наконец я загнал его на поляну. Зверь остановился у ручья, и я торжествующе вскинул лук. Достал стрелу… Но это был не тот олень, вернее это была олениха.

И тут меня ударили сзади.

Нет, не бандиты. Это был тот самый олень. Самец, видимо, решивший защитить свою избранницу. Он с разбегу ударила меня рогами прямо под задницу, и я полетел кувырком куда-то в ручей.

Падая, я выронил лук, но не стрелу. Сгруппировался… Грохнулся… И моя стрела… вонзилась мне в колено.

В мое собственное чертово колено!

Боль была невероятной. Я заорал так, что в лесу поднялась стая испуганных птиц. Олени, довольные собой, неспешно ускакали в чащу.

Ингрид нашла меня через полчаса. Я сидел в ручье, мокрый, грязный, со стрелой в колене и жалостливо скулил.

— Что… — она растерянно смотрела на меня. — Как ты умудрился?

— Олень, — простонал я. — Проклятый олень!

— Ты… ты сам себя подстрелил? Это невозможно!

— Не сам! Меня пнул олень, а я случайно…

Она попыталась сохранить серьезное выражение лица. Честно попыталась. Но через секунду расхохоталась так, что согнулась пополам.

— Это… это лучшее, что я видела за всю жизнь! — выдавила она сквозь смех. — Медвежья Лапа. Великий охотник на драугров, подстреленный оленем!

— Не смешно… помоги, — взмолился я.

Она вытащила меня из ручья, вырвала стрелу (я чуть не потерял сознание от боли) и наложила повязку. Всю дорогу обратно до каравана она хихикала. И в караване тоже хихикала. И весь остаток пути до Вайтрана периодически смеялась, глядя на меня.

Я хотел сквозь землю провалиться.

В Вайтране мы наконец добрались до целителя. Старая нордка по имени Дарис осмотрела мое колено и покачала головой.

— Повезло, что не задета кость. Но связки повреждены серьезно. Придется беречь ногу. О приключениях можешь забыть, парень.

— Совсем? — я похолодел.

— На пару лет точно. А там посмотрим. Может, срастется нормально, а может, будешь прихрамывать до конца дней.

Это был приговор. Искатель приключений с хромой ногой — все равно что кузнец без рук.

Ингрид отвезла меня в «Гарцующую кобылу» и оплатила комнату на неделю.

— Это вычтется из твоей платы, — сказала она. — Хотя, честно говоря, после такого представления ты заслужил скорее персональную награду.

— Спасибо за утешение, — пробурчал я.

Она помолчала, разглядывая меня.

— Слушай, а что ты вообще собираешься делать?

Я не знал. Оставалось неделю сидеть в комнате, чувствуя себя полным неудачником. Нога болела. Будущее виделось мрачным.

— Тебе нужна работа? — спросила она, но это совсем не было вопросом. — Я тут подумала… Мне нужен помощник. Я решила остаться в Вайтране, открыть пекарню. Дело перспективное, но одной не справиться.

— Я не умею печь хлеб, — растерялся я.

— Научишься медвежонок. Ты же герой, — в ее голосе звучала насмешка, но добрая. — Справишься и с тестом.

— Я не медвежонок! Погоди. А почему ты хочешь мне помочь?

Она пожала плечами.

— Может, потому что ты единственный человек, который заставил меня так смеяться. А может, я просто хорошая. Не знаю. Ты согласен или нет?

Я согласился. А куда было деваться?

***

— Погоди, — перебил Бьорн, — значит, ты работал в пекарне Ингрид?

— Целых два года, — кивнул Олаф. — Я месил тесто, топил печь, разносил заказы. Нога постепенно заживала, хотя в холодную погоду побаливает до сих пор. Но главное…

Он замолчал, улыбаясь воспоминаниям.

— Главное?

— Главное, я влюбился. По-настоящему. В то, как она сосредоточенно хмурится, вымешивая тесто. Как смеется, когда у меня получается особенно кривой каравай. Как пахнет свежим хлебом и корицей. Как заботится о клиентах, запоминая, кто что любит. Как называет меня медвежонком.

Она… особенная. И я тогда совершенно не понимал, почему она держит меня рядом. Я ведь был никем — неудачным приключенцем, калекой, неумелым пекарем.

Но однажды вечером, когда мы закрывали пекарню, я набрался смелости и спросил.

— Ингрид, почему ты взяла меня в помощники?

Она задумалась, вытирая руки о передник.

— Знаешь, я всю жизнь восхищалась искателями приключений. Такими смелыми, свободными, недосягаемыми героями. А потом увидела тебя, мокрого, со стрелой в колене, после того как тебя побил олень. И поняла — ты просто человек. Обычный, нелепый, немного глупый. И от этого стал мне гораздо ближе.

— Это… не очень лестно звучит.

— Не очень. Но когда ты стал работать здесь, я увидела ещё. Ты не сдался. Не ушел жалеть себя. Ты научился печь хлеб, черт возьми! Причем неплохо… ну почти. Ты смеешься над собой. Ты добрый к людям. Ты… настоящий.

Мое сердце колотилось как бешеное.

— И? — только и смог выдавить я.

— И я влюбилась, придурок! Уже давно. Жду, когда ты наконец заметишь.

* * *

Мы поженились. Скромная свадьба, но всем Вайтраном гуляли. Даже ярл прислал подарок — набор серебряных столовых приборов.

Еще через год я вступил в городскую стражу. Нога зажила достаточно, чтобы патрулировать улицы, но недостаточно для дальних путешествий. Но меня это больше не заботило. У меня есть любимая жена, крыша над головой. Дом, который я защищаю.

А пекарня процветает. Теперь у нас три помощника, и мы поставляем хлеб даже в Драконий Предел.

— И ты счастлив? — тихо спросил Бьорн. — Хотя бы иногда тоскуешь по приключениям?

Олаф посмотрел на него и улыбнулся — широко, искренне.

— Знаешь, поначалу тосковал. Смотрел на путников и завидовал. Но потом понял — приключения бывают разные. Можно бродить по руинам в поисках золота, а можно строить жизнь с человеком, которого любишь. Второе, как оказалось, куда сложнее. И куда важнее.

У нас теперь дочка, ей три года. Астрид. Рыжая, как я, но с мамиными голубыми глазами. Вчера она впервые помогла Ингрид месить тесто. Вся в муке была, смеялась…

Он замолчал, прочищая горло.

— Это и есть мое приключение. Каждый день. Когда Астрид делает первые шаги, говорит новые слова. Когда Ингрид целует меня перед сном. Когда мы все вместе сидим у камина зимними вечерами. Черт, даже когда я стою здесь, на посту, и смотрю, как живет город — это тоже своего рода приключение.

— А колено? — усмехнулся Бьорн. — Все еще жалеешь?

— Эта стрела в колене была лучшим, что со мной случалось, — Олаф рассмеялся. — Если бы не она, я бы продолжал гоняться за призрачной славой. Может, погиб бы в какой-нибудь дурацкой стычке с бандитами. А так…

В этот момент к воротам подошла Ингрид с маленькой Астрид на руках. Девочка радостно замахала ручкой, увидев отца.

— Папа! Папа!

— А так у меня есть это, — закончил Олаф, и лицо его просияло. — Привет, мои хорошие! Обед? Для меня?

— Свежие пирожки с капустой, твои любимые, — Ингрид протянула ему корзинку. — И яблочный сок.

Маленькая девочка потянулась к отцу, и он подхватил ее, подбросил вверх. Астрид засмеялась — звонко, радостно.

— Выше! Еще выше!

— Осторожнее с коленом, — предупредила Ингрид, но в глазах ее плясали смешинки.

— Да, проклятые драугры, — подмигнул ей Олаф.

Бьорн смотрел на эту сцену и улыбался в бороду. Наконец-то он узнал правду о знаменитой стреле в колене. И правда оказалась куда лучше любых легенд.

— Спасибо, что рассказал, — сказал он шепотом.

— Только никому, ладно? — попросил Олаф, усаживая дочку на плечи. — А то стану посмешищем всего Вайтрана. Одно дело говорить про стрелу загадочно, другое — признаваться, что меня побил олень.

— Договорились. Это останется между нами.

Они пожали друг другу руки, и Олаф отправился с семьей в тень городской стены — обедать, смеяться, просто быть вместе.

А через час, когда мимо прошел очередной юный искатель приключений в блестящих доспехах, Олаф по привычке сказал:

— Когда-то и меня вела дорога приключений… А потом мне прострелили колено.

И сказал он это с улыбкой, скрытой от всех шлемом стражника.

С благодарностью.

Потому что та стрела привела его домой.

P. S. В оригинальной английской озвучке знаменитая фраза звучит так: «I used to be an adventurer like you. Then I took an arrow in the knee…».

Дословно это переводится как «Затем мне в колено попала стрела», а не «прострелили колено».

Примечательно, что в английском варианте можно усмотреть два смысла, которые не так очевидны в русской локализации:

— буквальный — речь идёт о настоящей стреле;

— переносный — фраза может служить метафорой, обозначающей, что человек «осел», «остепенился», оставил приключения позади.

В данном коротком рассказе я объединил обе версии.

Сон на орбите.

Дмитрий Соколов, космонавт с десятилетним стажем, всегда гордился своей способностью быстро засыпать в любых условиях. Однако на Международной космической станции даже у него случались времена, когда сон не шел. В такие моменты он включал свой старенький MP3-плеер с коллекцией любимых песен.

На МКС отсутствует такое понятие, как привычная Земная ночь, скорее есть время для сна. За иллюминатором проплывала темная сторона Земли, усыпанная огнями мегаполисов, словно россыпью драгоценных камней на черном бархате. Дмитрий закрепил себя ремнями к стенке модуля, и включил старую добрую песню, которую даже его отец, тоже космонавт, слушал перед каждым полетом.

«И снится нам не рокот космодрома, не эта ледяная синева…»

Знакомая мелодия окутала его сознание, и веки начали тяжелеть. Последнее, что он помнил перед тем, как провалиться в сон — как плеер выскользнул из его расслабившихся пальцев и поплыл в невесомости, покачиваясь на проводе наушников.

***

Дмитрий открыл глаза и обнаружил себя… на шезлонге? Он моргнул и огляделся. Вокруг расстилался лунный пейзаж — серая пустыня с россыпью кратеров. Он был в привычном скафандре, но почему-то лежал на пляжном мягком шезлонге.

«Что за черт?» — подумал Дмитрий, осторожно садясь на шезлонге.

Солнце светило удивительно ярко, и его лучи приятно согревали даже через материал скафандра. На горизонте величественно поднималась Земля — огромный бело-голубой шар, окутанный облаками. Зрелище было настолько прекрасным, что Дмитрий на минуту забыл об абсурдности своего положения.

«Вот так я понимаю — отпуск,» — усмехнулся он про себя. В конце концов, если это сон (а это определенно был сон), почему бы не наслаждаться им?

Он откинулся на шезлонге и прикрыл глаза, подставляя лицо солнцу. Внезапно стало темно. Дмитрий открыл глаза и увидел…

Белку. Обыкновенную лесную белку с пушистым хвостом, которая стояла прямо перед ним, заслоняя солнце. В лапках она держала стрелку, деревянную, как в фильмах про средневековье, и смотрела на Дмитрия с укоризной.

— Вы опаздываете, — произнесла белка человеческим голосом, подозрительно похожим на голос руководителя полета. — У нас по расписанию сбор орехов, а вы тут загораете.

Дмитрий моргнул. Белка на Луне? Говорящая белка на Луне?

— Я… эм… отдыхаю между сменами, — неуверенно ответил он.

— Все вы, космонавты, только и думаете об отдыхе! — Фыркнула белка. — А кто будет собирать космические орехи? Они же на Земле не растут!

— Да! А на Луне вообще ничего не растет, — резонно возразил Дмитрий.

— Именно! — воскликнула белка, потрясая стрелкой. — Поэтому их нужно сначала посадить в кратерах! Вставайте, у нас мало времени!

Не успел Дмитрий возразить, как откуда-то сбоку донеслось громкое чириканье. Он повернул голову и с изумлением увидел стайку желтых цыплят, бодро марширующих по лунной поверхности. Цыплята выстроились полукругом и начали чирикать на разные голоса. С удивлением Дмитрий понял, что они исполняют ту самую песню, под которую он заснул: «И снится нам не рокот космодрома…»

Пока он завороженно слушал этот сюрреалистический концерт, один из цыплят вдруг отделился от хора и подпрыгнул прямо к его лицу. Каким-то невообразимым образом цыпленок оказался внутри его шлема и начал щекотать нос своими перышками.

— Эй! Как ты сюда попал? — воскликнул Дмитрий, пытаясь отмахаться от непрошеного гостя. — Герметичность шлема нарушена! Я же могу…

***

Дмитрий резко проснулся, судорожно хватая ртом воздух. В наушниках все еще играла знакомая мелодия: «Оправдан риск и мужество, космическая музыка вплывает в деловой наш разговор…»

Он огляделся. Он все еще был на МКС, надежно привязанный к стене. За иллюминатором виднелась Земля — настоящая, не та, что из сна. Всё было нормально… почти.

Его MP3-плеер свободно парил в невесомости на проводе наушников, совершая колебательные движения. С каждым колебанием он касался носа Дмитрия, создавая ощущение, будто что-то щекочет.

«Вот оно что,» — подумал Дмитрий, отодвигая плеер в сторону. — «Эх, приснится же такое!»

Он улыбнулся, вспоминая белку со стрелкой. — «Так это же Белка и Стрелка! Буквально!» — вдруг осенила его мысль. Нужно будет рассказать об этом товарищам за завтраком, они точно оценят.

Дмитрий взглянул на часы — до подъема оставалось еще два часа. Он уже собирался попытаться снова заснуть, как вдруг услышал легкое постукивание в иллюминатор.

«Наверное, микрометеорит,» — подумал он, поворачиваясь к окну.

За стеклом, в черноте космоса, парила знакомая белка, но уже в миниатюрном скафандре. Она настойчиво стучала стрелкой по иллюминатору и указывала на часы на своей лапке.

Дмитрий моргнул. Потер глаза. Снова посмотрел на иллюминатор.

Белка исчезла. Конечно же, её там никогда и не было.

«Определенно, мне нужно больше спать,» — подумал Дмитрий, отключая плеер. — «И, пожалуй, сменить плейлист перед сном».

Но перед тем, как закрыть глаза, он бросил еще один взгляд на иллюминатор. Просто на всякий случай.

За окном проплывала Земля — прекрасная и реальная. Никаких белок со стрелами и часами, никаких цыплят. Только звезды и родная планета.

«С наступающим Днем космонавтики,» — подумал Дмитрий, засыпая снова. — «Надеюсь, Юрию Гагарину не снились такие странные сны».

***

Вскоре, за завтраком Дмитрий рассказал товарищам о своем странном сне. Все долго смеялись, особенно над поющими цыплятами.

— Знаешь, — сказал командир экипажа, — у космонавтов часто бывают необычные сны. Гравитация влияет не только на тело, но и на мозг. Когда нет «верха» и «низа», подсознание тоже начинает работать иначе.

— Да, но белка с часами? — засмеялся Дмитрий. — Это уже слишком.

— А мне недавно снилось, что я превратилась в спутник и облетала Землю, фотографируя облака, — призналась Анна, биолог экспедиции. — И каждое облако было похоже на какое-то животное.

— А мне снилось, что я играю в шахматы с рукой из черной дырой, — добавил бортинженер Павел. — И она меня обыграла!

Они еще долго обменивались рассказами о своих космических снах и смеялись над ними, пока не пришло время приступать к ежедневным обязанностям, ведь даже после самых странных снов работа космонавта продолжается…

***

С Днем космонавтики!

Первый день Цветеня

Утреннее солнце пробивалось сквозь резные ставни дома в Рифтене, когда Лириэль открыла глаза. Утро было тёплым, пахло свежей травой и чуть-чуть — рыбой. Последнее, впрочем, объяснялось просто.

На широкой кровати, занимая ровно три четверти, с видом абсолютного довольства жизнью дрых Джа`Рро.

Каджит был рыжевато-золотистым, с тёмными полосками на ушах и кончике хвоста, и шерсть у него и правда была совершенно возмутительно мягкой — Лириэль установила это опытным путём в первую же неделю знакомства и с тех пор относилась к данному факту как к личной несправедливости мироздания. Высокие эльфы не должны находить каджитов мягкими — это роняло её достоинство.

Она встала, одёрнула длинную льняную рубашку и подошла к кровати.

Джа`Рро спал на животе, уткнувшись носом в подушку. Хвост его слабо подёргивался — очевидно, во сне он кого-то догонял и почти настигал.

Лириэль провела ладонью по его спине.

Хвост дёрнулся сильнее. Ухо сложилось и развернулось. Больше — ничего.

Она погладила ещё раз, уже настойчивее.

— М-мрр, — сказал Джа`Рро в подушку и не проснулся.

Лириэль вздохнула и почесала его за ушком — не потому, что это всегда помогало, а потому, что ей самой это нравилось.

— Джа`Рро.

— Мрр-нн.

— Джа`Рро.

Молчание. Хвост снова задёргался — по всей видимости, во сне добыча была упущена и погоня начиналась заново.

Лириэль взяла его за плечо и потрясла без всякой эльфийской деликатности.

Джа`Рро поднял голову. Вид у него был как у человека — точнее, у каджита — которого только что выдернули из очень важных дел. Шерсть торчала во все стороны, левое ухо смотрело куда-то вбок, в янтарных глазах плескалось искреннее недоумение.

— Чего? — сказал он хрипло. — Рань же страшная. Солнце едва встало.

— Солнце встало два часа назад, — сообщила Лириэль.

— Это и есть рань страшная. — Он уронил голову обратно в подушку. — Спать, Лири.

— Ты знаешь, какой сегодня день?

Пауза. Было слышно, как за окном чирикает какая-то птица и плещется озеро Хонрик.

— День скуумы? — предложил Джа`Рро, не поднимая головы. — Если нет — отстань от меня. Дай поспать.

Лириэль стащила с него одеяло одним решительным движением.

Джа`Рро скрутился в клубок с проворством, которое плохо вязалось с его показной сонливостью, и уставился на неё с видом глубоко оскорблённого существа.

— Сегодня Первый день Цветеня, — торжественно объявила Лириэль, держа одеяло за спиной. — День весны и труда.

Джа`Рро моргнул. Потом моргнул ещё раз. На его мордочке медленно, как рассвет освещает Глотку Мира, проступило выражение человека, которого только что посетила блестящая мысль.

— День весны, — повторил он. — И труда. Выходной, значит. Большой выходной. — Он начал сползать с кровати, взгляд устремился в окно — в нём читалась готовность действовать. — Тогда Джа`Рро пойдёт на озеро. Рыбов ловить. Хороший день для рыбов.

— Никаких рыбов, — сказала Лириэль.

Джа`Рро застыл на полпути.

— Почему?

— Мы идём копать картошку. Если мы не посадим всё до конца Цветеня, то останемся зимой без картошки. А без картошки нет супа. А без супа…

— Без супа Джа`Рро будет грустный, — согласился он неожиданно легко. — Но Джа`Рро не может копать.

Лириэль сощурилась.

— Не можешь.

— Никак нет. — Он с достоинством выпрямился и продемонстрировал ей руки. — Лапки. Видишь? Мягкие. Джа`Рро не может держать лопату. Это всё лапки.

— Лапки, — медленно повторила Лириэль.

— Лапки, — подтвердил он с искренним сочувствием к себе.

— Рыбов ловить лапки не мешают, а картошку копать — да?

Джа`Рро открыл рот.

— Это… — начал он. — Рыбалка — это… там другая техника…

— Ага. — Лириэль швырнула ему одеяло обратно — не для того, чтобы отдать, а чтобы попасть в голову. — Угораздило же меня. Дрыхнет весь день, лапки. Завела кота на свою голову.

— Ничего подобного! — Джа`Рро выбрался из одеяла с оскорблённым видом. — Ты не заводила. Я сам завёлся. Это принципиальная разница. И вообще — Джа`Рро очень полезный кот!

— Полезный, — согласилась Лириэль.

— Очень!

— Тогда докажи.

Джа`Рро посмотрел на неё. Она смотрела на него. За окном вода плескалась о мостки, и где-то там, в прохладной весенней воде, плавали его несостоявшиеся рыбы.

Он вздохнул так, как вздыхают существа, которым выпала незавидная судьба быть порядочными.

Лириэль подошла и почесала его за ухом — тихонько, как будто между делом.

— Пожалуйста, — сказала она негромко.

Джа`Рро постоял секунду.

— Лопату Джа`Рро нести не будет, — объявил он. — Из принципа. Лопату несёшь ты.

— Договорились.

* * *

На огороде за домом выяснилось, что Джа’Рро отлично умеет обращаться с лопатой — держал её твёрдо, словно оружие. И, что естественно, никакие лапки с когтями ему ничуть не мешали.

Но это оказалось далеко не самым впечатляющим. Когти на его ногах тоже были примечательны: крепкие, изогнутые, явно привыкшие справляться с куда более жёсткими поверхностями, чем рыхлая весенняя земля. Он прошёлся вдоль первой грядки — Лириэль лишь успела удивлённо моргнуть.

— Погоди, — сказала она. — Подожди. Я не успела разметить…

Но Джа’Рро уже разворачивался к следующему ряду. Земля летела во все стороны мягкими тёмными пластами — в работе участвовали не только лопата, но и лапы. Получалось ровно и глубоко, словно он занимался этим всю жизнь. Хвост был деловито поднят, уши настороженно прижаты. Он бросил взгляд в сторону Лириэль — весь его вид ясно давал понять: по его мнению, ей остаётся лишь носить лопаты.

Лириэль потопталась со своим инструментом, сделала полтора штыка и обнаружила, что он уже на пятой грядке.

К полудню огород был перекопан.

Лириэль стояла, опираясь на лопату, и смотрела на аккуратные тёмные полосы вскопанной земли. Потом посмотрела на Джа`Рро. Тот деловито отряхивал лапы и всем своим видом изображал скромность.

— Полезный кот, и лапки твои замечательные, — сказала она.

— Джа`Рро говорил, — ответил он невозмутимо. — Джа`Рро говорил, что очень полезный кот. Лири не слушала. Лири сомневалась.

Она помолчала.

— Теперь можно рыбов? — спросил Джа`Рро с надеждой.

* * *

Вечером они сидели у костра на берегу озера.

Рыба шкворчала на ветке — крупная, серебристая, та, какую Джа`Рро изловил в тёмной заводи под старой ивой, пока Лириэль ещё только разматывала удочку.

Он сидел рядом с ней, прижавшись боком, и следил за огнём полуприкрытыми довольными глазами.

— Хороший день, — сказал он наконец.

— Хороший, — согласилась она.

— Завтра тоже выходной?

— Завтра тоже.

Джа`Рро помолчал с видом существа, которое взвешивает все обстоятельства.

— Не будем копать? — спросил он осторожно.

— Нет Не так быстро. — Посмеялась она.

— Значит, завтра можно рыбов?

Лириэль посмотрела на него. Он смотрел на неё — янтарными глазами, в которых прыгали отблески костра и жила тихая, хорошо замаскированная надежда.

Она почесала его за ухом.

— Завтра рыбов, — сказала она.

Джа`Рро закрыл глаза и замурлыкал — низко и довольно.

А впереди было ещё несколько выходных.

* * *

P. S. Поздравляю всех с праздником весны и труда!

Прекрасных выходных и ясного неба!

Шесть лепестков.

Солнце уже перевалило за полдень, когда Тирэль наконец решил сделать перерыв в тренировках. Пальцы слегка ныли от тетивы, а плечи требовали отдыха. Он опустил лук и потянулся, наслаждаясь тишиной рощи.

Именно поэтому он и заметил её.

Девушка стояла возле раскидистого куста сирени и делала что-то совершенно непонятное. Склонившись над ветками, она методично рассматривала каждый цветок, бормоча что-то себе под нос. Тирэль нахмурился. Линдара, местная травница, славилась своими чудачествами, но это выглядело странно даже для неё.

Любопытство взяло верх. Он бесшумно приблизился, ступая так, как учили на охоте, — носок к земле, вес на заднюю ногу. Линдара увлечённо продолжала свой загадочный ритуал с цветами, склонившись над нижней веткой и явно ничего не подозревая. Тирэль уже стоял в трёх шагах, но так и не понял, что именно она делает.

Он подошёл ещё ближе. Слишком близко. Слишком тихо.

— Что ты…

Линдара взвизгнула и подпрыгнула, едва не ударившись головой в его подбородок — лишь природная эльфийская реакция позволила ему увернуться в последний момент. Обернувшись, она уставилась на него широко распахнутыми зелёными глазами.

— Ты! — она прижала руку к груди. — Смерти моей хочешь?!

— Нет! Прости, — Тирэль виновато улыбнулся. — Не хотел пугать. Просто… что ты делаешь?

Линдара смущённо поправила выбившуюся из косы прядь рыжих волос. Такая близость молодого эльфа явно её смущала — она сделала полшага назад, споткнувшись о камень и чуть не потеряв равновесие.

— Я… ищу, — она замялась. — Один редкий экземпляр.

Тирэль окинул взглядом совершенно обычный куст сирени.

— Здесь?

— Да! — она оживилась, забыв о смущении. — Просто, иногда встречаются цветки с пятью лепестками. Это очень редко.

— И зачем они? — он склонил голову. — Это же просто мутация, разве нет?

— Вот именно! — глаза Линдары загорелись. — Это делает их особенно ценными. И особенно вкусными.

Тирэль моргнул.

— Вкусными? Ты будешь их есть? — он недоверчиво посмотрел на сирень, на неё. — Они же ядовитые!

Линдара рассмеялась — звонко и весело.

— Ты же лучник, откуда такие познания о растениях?

Тирэль замялся, он не помнил, где это слышал. Он почесал затылок, чувствуя, как кончики ушей предательски краснеют.

— Да… Извини. Сглупил, ты же травница, тебе виднее. — он кашлянул. — Не буду мешать.

Он хотел развернуться, но ноги словно приросли к земле. Линдара смотрела на него, прикусив нижнюю губу. Тирэль смотрел в ответ, замерев в этом странном положении. Повисла неловкая пауза.

— А знаешь что, — внезапно сказала она, — с твоим зрением ты найдёшь их гораздо быстрее меня.

Тирэль почувствовал, как губы сами растягиваются в улыбке.

— Правда?.. хорошая идея. Да, я тогда помогу.

Он развернулся к кусту, стараясь не обращать внимания на то, как приятно пахнут волосы Линдары, когда она так рядом.

— Значит, пять? — уточнил он, потому что нужно было сказать хоть что-то, а других слов он не находил.

— Ага. Обычно четыре, но иногда природа ошибается. И эти ошибки прекрасны.

Они работали молча минут пятнадцать. Тирэль действительно обладал острым зрением, но цветков сирени было столько, что глаза начинали рябить. Он уже хотел пошутить об этом, когда заметил.

— Вот! — он осторожно отогнул ветку. — Пять!

Линдара просияла и бросилась к нему так поспешно, что едва не столкнулась с его плечом.

— Правда! Какой красивый! — она замерла, глядя на цветок с благоговением.

— И что теперь? — поинтересовался Тирэль.

Вместо ответа Линдара аккуратно сорвала фиолетовый цветок и, к его полному изумлению, отправила его в рот. Жевала медленно, с явным наслаждением, прикрыв глаза.

— Это была не шутка, — выдохнул он. — Ты их ешь. Прямо так?

Она открыла глаза и улыбнулась.

— А как ещё? Они же редкие, их нужно ценить сразу, здесь и сейчас. — она облизнула губы. — Попробуешь?

— Я… не уверен.

— Трусишь? — в её голосе прозвучал вызов.

— Я не трушу! — возмутился Тирэль. — Просто…

— Ага. Трусишь.

Тирэль покачал головой и снова принялся изучать ветки. Его самолюбие было задето, но он не собирался подыгрывать ей, и есть цветы в качестве доказательства храбрости. Это казалось глупым. Хотя Линдара выглядела абсолютно… счастливой…

— Ещё один! — объявила она триумфально, склоняясь над соседней веткой. — Странно. С тобой они стали не таким уж и редкими.

Тирэль проверил — действительно, пять лепестков. Но прежде чем он успел разглядеть, Линдара игриво сорвала цветок и снова съела его — с тем же блаженным выражением лица.

— Настолько вкусно? — не выдержал он.

— Ещё как, — она мечтательно вздохнула. — Сладкие, с лёгкой горчинкой и… — она запнулась, подыскивая слово, — с чем-то волшебным.

— Волшебным, — повторил Тирэль скептически.

— Не веришь — проверь сам.

— Ладно, — сдался он наконец. — Если найду следующий, попробую.

— Договорились, — Линдара просияла.

Он сосредоточился на поисках с новым рвением. Проверил две большие ветки, потом ещё одну. И вот — маленькое соцветие с пятью лепестками, почти спрятанное среди листьев.

— Нашёл, — негромко сказал он.

Линдара подошла и посмотрела.

— Твоя находка, твоя награда, — она улыбнулась.

Тирэль осторожно сорвал цветок. Понюхал — аромат был приятным, сладковатым. Линдара смотрела выжидающе, и он понял, что пути назад нет.

Он положил цветок в рот и начал жевать.

Первым ощущением была сладость — лёгкая, цветочная, совсем не приторная. Потом пришла терпкость, которая неожиданно приятно оттеняла сладость. И действительно было что-то… особенное. Что-то, что заставляло улыбнуться.

— Ну? — Линдара наклонила голову, изучая его лицо.

— Вкусно, — признал Тирэль. — Думал, будет хуже.

— Говорила же! — она торжествующе подняла палец. — Травница никогда не ошибается в таких вещах.

— Никогда?

— Почти никогда, — поправилась она со смехом.

Они вернулись к поискам, но теперь это было больше похоже на игру. Они делили находку — иногда он позволял ей съесть свой цветок, иногда пробовал сам. Разговаривали обо всём и ни о чём — о погоде, о тренировках, о новых рецептах, о том, как однажды Тирэль подстрелил зайца, который оказался медведем.

— Как? Как их можно перепутать? — спросила Линдара, хихикая.

— Ну там только хвостик и попа торчала немного из-за холма. Лёгкая добыча…

Она расхохоталась так, что пришлось опереться на его плечо.

— И? Что было дальше?

— Я хорошо лазаю по деревьям, — Тирэль не мог сдержать улыбки.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо золотом. Они продолжали сидеть под кустом, — просто находясь рядом, наслаждаясь обществом друг друга.

— Смотри! — вдруг в голосе Тирэля прозвучало неподдельное изумление.

— Что?

— Вот… — он указал на ветку, которая нависала над ними. — У этого шесть лепестков!

Линдара ахнула и вскочила так стремительно, что Тирэль невольно поддержал её за талию, чтобы не упала. Она застыла, глядя на цветок.

— Шесть, — прошептала она. — Я ни разу такого не видела. Это же… это невероятная удача!

Её глаза сияли, щёки раскраснелись от волнения, и в лучах заката она казалась почти нереальной — созданной из света и цветочных лепестков.

— Кому достанется? — спросил Тирэль тихо.

Линдара задумалась, потом улыбнулась — мягко и немного застенчиво.

— Давай разделим. Он особенный.

Тирэль осторожно сорвал редкий цветок. Отделил три лепестка и протянул ей, три оставил себе. Они съели их одновременно, не отводя взгляда друг от друга.

Вкус был таким же, как у остальных, но казался слаще. Или дело было не во вкусе?

— Знаешь, — Линдара слизнула остатки с губ, — кажется, примета работает.

— Хм? — Тирэль поднял бровь. — Какая примета?

Она смутилась, отводя взгляд к пылающему закату.

— Да так… Неважно.

— Линдара, — он сделал шаг ближе, — ты не можешь просто бросить такую фразу и замолчать.

— Могу, — она упрямо изучала облака.

— Это нечестно.

— Жизнь несправедлива, охотник.

Тирэль рассмеялся. Она была невозможной, чудаковатой, прекрасной. И он понял, что совершенно не хочет уходить из этой рощи, от этого куста сирени, от этой девушки с запахом сирени на губах.

— Тогда позволь мне угадать, — он ещё на шаг сократил расстояние между ними. — Что-то про удачу?

— Может быть.

— Про любовь? — продолжил он мягче.

Линдара дёрнулась, и он понял, что попал в точку. Она смотрела на него — её щёки пылали, но во взгляде была решимость.

— А если и так? Ты же не веришь в приметы?

— Почему это? — удивился Тирэль. — У охотников много примет.

Он протянул руку и осторожно коснулся её щеки. Кожа была тёплой, мягкой.

— И отличное зрение, — добавил он тише.

— А ещё они подкрадываются и застают врасплох, — прошептала Линдара.

— В следующий раз буду шуметь громче, обещаю.

— Не смей, — она улыбнулась. — Мне нравится, когда ты появляешься неожиданно.

Тирэль наклонился ближе, и их губы встретились в поцелуе — сладком от сирени, нежном, как весенний вечер. Где-то над ними шелестели листья, пели последние птицы, догорал день.

А они стояли среди цветов, и целовались, как будто мир создан был только для этого мгновения.

Когда они наконец отстранились, Линдара счастливо вздохнула.

— Пожалуй, мне нужно чаще искать редкие экземпляры.

— Ага. Тогда я буду чаще подкрадываться, — пообещал Тирэль.

Она рассмеялась и взяла его за руку.

— Согласна.

День охраны окружающей среды.

В таверне «Зелёный дубок» было особенно многолюдно и шумно. Крестьяне, ремесленники и даже несколько мелких дворян сидели за дубовыми столами, обсуждая погоду, урожай и последние новости из столицы. Дым от очага смешивался с ароматом жареного мяса и свежего хлеба.

Молодой охотник Тарас, прибывший издалека, хмуро смотрел на эту праздную публику. Высокий, широкоплечий, с новеньким арбалетом за спиной и кинжалом на поясе, он явно не понимал, почему в разгар дня все эти здоровые мужики прохлаждаются в таверне, вместо того чтобы заниматься делом.

— Эй, хозяин! — окликнул он толстяка в засаленном фартуке. — Что за праздник? Почему все бездельничают?

Хозяин таверны, добродушный Матвей, усмехнулся в бороду:

— Издалека будешь, парень? Сегодня День охраны окружающей среды! Король лично указ издал. В этот день все либо отдыхают, либо деревья сажают, либо просто природе возможность дают передохнуть от нас, грешных.

— День чего? — Тарас рассмеялся так громко, что несколько посетителей обернулись. — Вы серьёзно? Природа отдыхает?

— Вполне, — степенно кивнул седой старик за соседним столом. — Король мудрый. Знает, что земля наша кормит, лес укрывает, реки поят. А мы что взамен? Только берём да берём. Вот и решил — минимум один день в году пусть всё живое отдохнёт от нас. А там глядишь, и в привычку войдёт.

— Ха! — Тарас хлопнул ладонью по столу. — До короля отсюда три дня скачи. Кто проверять будет? А мне, между прочим, шкуры нужны, мясо нужно. Пока вы тут прохлаждаетесь, я в лес пойду. Мне больше добычи достанется!

Матвей покачал головой:

— Не советую, парень. Закон есть закон.

— Закон для тех, кто боится, — самоуверенно ухмыльнулся Тарас, допивая эль. — А я не из пугливых.

Он бросил на стол несколько медяков и, не слушая предостережений, направился к выходу.

* * *

Лес встретил Тараса тишиной.

Странной тишиной. Не той уютной лесной тишиной, которая состоит из шелеста листьев, птичьего пересвиста и шороха мелкой живности в кустах. Нет. Это была другая тишина. Пустая.

Охотник шёл уже добрый час, а болт в его арбалете так и оставался нетронутым. Не потому, что он берёг его, — просто стрелять было не в кого. Птицы не пели. Белки не мелькали в кронах. Даже привычные следы на земле отсутствовали — вот здесь явно кто-то должен был ходить к водопою.

— Ничего, — пробормотал Тарас себе под нос и огляделся. — Зверь ушёл глубже. Просто надо идти дальше.

Он шёл дальше.

Потом ещё дальше.

Потом попытался вернуться назад и обнаружил, что не вполне уверен, в какую сторону это «назад».

Деревья вокруг становились реже, но странным образом — не потому что лес светлел, а потому что их становилось меньше. Пни. Много пней. Старых, потемневших от времени и дождей, и совсем свежих, белеющих срезами, как раны. Земля между ними была изрыта, будто кто-то методично выкапывал корни. Трава выгорела.

Тарас остановился посреди этого унылого пространства и почесал затылок.

Именно здесь он её и увидел.

Посреди этого запустения, на самом большом пне, сидела девушка.

Молодая, удивительно красивая, с длинными тёмными волосами и задумчивым взглядом. Она была одета в простое серое платье и смотрела куда-то вдаль, словно не замечая ни опустошения вокруг, ни самого охотника.

— Эй, — позвал Тарас, на всякий случай, держа спусковой крючок. — Ты кто? Что тут делаешь?

Девушка медленно подняла взгляд. Глаза у неё были странного янтарного оттенка.

— Сижу, — сказала она. — Думаю.

— Я вижу, что сидишь. Я спросил, кто ты.

Она чуть пожала плечом.

— Ведьма.

Тарас отреагировал мгновенно — он попытался выстрелить, но палец почему‑то не слушался.

— Ведьма! — голос его сделался жёстким, а рука уже нащупывала кинжал. — Твоя магия? Что ты сделала со мной, Что сделала с этим местом? Где всё? Где звери? Где деревья? Я слышал, что здесь были богатейшие угодья во всех девяти королевствах! Дичь непуганая, травы редкие, грибы — шляпкой с тележное колесо!

Ведьма посмотрела на него. Потом посмотрела на трясущийся арбалет. Потом снова на него.

И засмеялась.

Смех у неё был неожиданно обычным. Не зловещим, не потусторонним — просто смех человека, которому сказали что-то очень нелепое.

— Я? — повторила она. — Я это сделала?

— Не смейся! — рявкнул Тарас. — Отвечай!

Ведьма поднялась с пня и повела рукой вокруг — медленно, как будто показывала картину, которую он почему-то не замечает.

— Вот этот пень, — сказала она, — от дуба, которому было триста лет. Его срубили семь лет назад. На доски. Доски продали в портовый город. Хорошая цена вышла. — Она шагнула в сторону. — Вот этот — от серебристой ели. Четыре года назад. Тот, что за ним, — от старой берёзы, в дупле которой жили совы. Три поколения сов, представь себе. — Она посмотрела на него. — Ты думаешь, совы нашли новый дом? Нет. Исчезли вместе с лесом.

Тарас медленно опустил арбалет.

— Земля вон там изрыта, — продолжала ведьма невозмутимо. — Это не кроты. Это люди искали корень серого ириса — редкое лекарственное растение, между прочим. Выкопали всё. До последнего. Потому что за него в городе хорошо платят. Платили. Больше нечего продавать.

— Звери… — начал Тарас.

— Звери ушли туда, где есть деревья и покой. Или были убиты. Здесь гнали охоту каждый сезон без остановки. Каждую весну и осень, не давая ни выводкам вырасти, ни стаям восстановиться. — Она присела и подняла с земли что-то маленькое — сухой цветок, давно потерявший форму. — Горный первоцвет. Его тут целые поляны были. Собирали на продажу охапками. Кому мешало, что именно здесь он и рос? Никому. До тех пор, пока не перестал.

Тарас молчал.

Где-то в голове у него медленно складывалась картина, которую он, признаться, не очень хотел видеть.

— То есть… — сказал он наконец. — Это не ты.

— Не я, — согласилась ведьма просто.

— Люди.

— Умный охотник, — без иронии ответила она. — Приехал издалека, говоришь? Как у вас там природа?

Тарас открыл рот. Закрыл. Вспомнил, что отец его ещё мальчишкой рассказывал, как в молодости ходил на медведя в трёх часах пути от деревни. Сейчас ближайшего медведя нужно было искать в восьми днях пути. Тарас как-то не задумывался, куда они делись.

— Не очень, — тихо сказал он. — Но зачем ты здесь сидишь? Пытаешься исправить?

Ответ пришёл быстрее, чем девушка успела открыть рот.

Рёв.

Протяжный, утробный, от которого кровь стыла в жилах. Земля задрожала, когда с небес буквально свалился дракон.

Огромный, покрытый пепельной чешуёй, с крыльями, каждое из которых было размером с сарай. Его красные глаза горели голодом.

— Что… что это? — прохрипел Тарас, пятясь назад.

Ведьма спокойно посмотрела на чудовище:

— Баланс природы нарушен, охотник. Раньше здесь было достаточно дичи, чтобы прокормить и людей, и хищников, и даже драконов. Но люди всё забрали. А дракону тоже иногда надо есть.

— Но… — Тарас не мог оторвать взгляда от приближающейся громадины.

— А я, — улыбнулась ведьма, — лишь готовила обед.

И она исчезла. Просто растворилась в воздухе, словно её и не было.

Тарас остался один. Один на мёртвой поляне, лицом к лицу с драконом, чей голод был результатом человеческой жадности. Тварь раскрыла пасть, и охотник увидел ряды зубов, каждый размером с меч.

Он хотел бежать, но ноги не слушались. Он хотел кричать, но голос пропал.

Огненное дыхание обрушилось на него…

* * *

Тарас проснулся под деревом.

Вокруг пели птицы, где-то стучал дятел, а сквозь листву пробивались лучи утреннего солнца. Под спиной чувствовалась мягкая трава, в воздухе витал аромат цветов и хвои.

Он вскочил, хватаясь за кинжал, оглядываясь в поисках дракона.

Но вокруг был обычный, живой, прекрасный лес. Зелёный, полный жизни и звуков. Никаких пней, никакой мёртвой земли, никакого дракона.

— Сон, — выдохнул он. — Это был сон.

Но сон настолько реалистичный, что руки всё ещё дрожали. Он посмотрел на свой арбалет, на охотничий нож, на мешок для добычи.

И медленно поднялся.

Возвращаясь к деревне, Тарас несколько раз замечал дичь — и зайца, и куропатку, и даже молодого оленя. Но каждый раз, вскидывая арбалет, он вспоминал мёртвую поляну. Вспоминал янтарные глаза ведьмы. Вспоминал голодного дракона, порождённого человеческой жадностью.

И опускал оружие.

* * *

В таверне его встретил удивлённый Матвей:

— О! Вернулся! Где обещанная добыча?

— Передумал, — коротко ответил Тарас. — Знаешь что, хозяин? У вас случайно семена или косточки есть? Яблони, вишни, цветы — любые.

— Семена, косточки? — хозяин таверны округлил глаза. — Зачем это охотнику?

— Посадить хочу, — Тарас неловко пожал плечами. — Раз уж король день такой установил… Грех не воспользоваться.

Старик за соседним столом улыбнулся в бороду:

— Вот и молодец, парень. Вот и правильно. Природа даёт — природе и верни.

Матвей вернулся с кухни, спустя несколько минут. Положил на стол небольшой холщовый мешочек.

— Что это? — Тарас развязал тесёмку и заглянул внутрь. Крохотные тёмные семена.

— Семена, — пожал плечами Матвей. — Горный первоцвет. Её любимые.

Тарас открыл рот.

Закрыл рот.

Посмотрел на хозяина. Потом на семена. Потом снова на хозяина.

— Чьи… любимые?

Но Матвей уже ушёл к другим посетителям, насвистывая что-то себе под нос.

Старик за соседним столом смотрел в свою кружку и улыбался. Молча.

Тарас осторожно завязал мешочек и спрятал за пазуху.

За окном шумел лес, полный жизни. И он хотел сделать всё, чтобы этот лес оставался таким же живым и через десять, и через сто лет.

* * *

* * *

Данная история посвящена дню охраны окружающей среды и дню эколога, которые отмечаются 5 июня.

Трое в пустыне и бесплатное мороженое

Солнце палило так, что песок плавился под ногами, а воздух дрожал раскалёнными волнами. Трое героев — варвар Горм, лучник Тэдди и эльфийский маг Аэлинд — брели по пустыне уже третий час и ругались.

— Я говорил: надо было повернуть у развилки налево! — прохрипел Горм, вытирая пот с накачанного лба.

— Ты говорил направо! — огрызнулся Тэдди, поправляя колчан со стрелами, которые уже начинали дымиться.

— Я говорил вообще никуда не ходить в июле, — меланхолично заметил Аэлинд, обмахиваясь остроконечными ушами.

— Ты ушами машешь? — уставился на него варвар.

— А ты думал, зачем эльфам такие уши? Не завидуй.

Тут Горм остановился как вкопанный.

— Стоп. Вы это видите?

Среди раскалённых скал чернел вход в пещеру, увешанный сосульками. Над входом покачивалась ледяная табличка:

«Холодные напитки. Мороженое. Кондиционер».

Все трое уставились на неё молча. Пять секунд. Десять.

— Это ловушка, — сказал Аэлинд.

— Мне всё равно, — ответил Горм и пошёл вперёд.

У входа в пещеру из клубов морозного тумана соткалась фигура. Ледяная демонесса — прекрасная, как первый снег, и холодная, судя по всему, как последний. Она томно повела рукой и улыбнулась так, что у всех одновременно заслезились глаза.

— О-о-о, — промурлыкала она, — какие горячие мальчики ко мне пожаловали…

Она сделала паузу, обвела их взглядом и нахмурилась.

— Подождите. Вас трое?

— Да, — буркнул Горм.

— Но герои ходят по четыре! — возмутилась демонесса, скрестив ледяные руки. — Это же классика! Воин, лучник, маг и… ну, кто-нибудь четвёртый! Где ваш четвёртый?!

Герои переглянулись.

— Мы звали Брундта, — вздохнул Тэдди.

— И что?

— Он сказал: «В такую жару? Вы вообще нормальные?» — и остался дома.

Демонесса моргнула.

— То есть… он единственный из вас поступил разумно?

— Технически — да, — признал Аэлинд.

Повисла пауза. Где-то капала талая вода. Из пещеры тянуло блаженным холодом.

Демонесса посмотрела на трёх потных, обгоревших, злых героев. Герои посмотрели на демонессу. Потом все четверо одновременно посмотрели на табличку с мороженым.

— Ладно, — вздохнула она, — заходите. Но предупреждаю сразу: у меня только пломбир и лимонад. Никаких подвигов, никаких проклятий, никаких «ты должна отдать нам артефакт». Просто садитесь и остывайте.

— Договорились, — мгновенно согласился Горм и первым нырнул в спасительную прохладу.

Следующие два часа ледяная демонесса сидела в собственной пещере и слушала, как трое героев спорят о том, кто виноват в том, что они заблудились, хрустят вафельными стаканчиками и постепенно превращаются из раздражённых, потных искателей приключений в просто раздражённых искателей приключений.

— А ты? — спросил вдруг Аэлинд. — Тебе не скучно одной тут сидеть?

Демонесса пожала крыльями из перьев и льда.

— Скучновато, — призналась она. — Герои заходят редко. Обычно все умные — как ваш Брундт.

— Слушай, — сказал Горм задумчиво, — а ты не хотела бы… того… присоединиться к нашей группе? У нас как раз место свободное.

Демонесса посмотрела на него долгим взглядом. Потом медленно улыбнулась.

— Ха. Ты сам это предложил. Пошли. Хочу прогуляться.

— Ну погоди немного, — Горм неловко оглянулся на пещеру, — тут так хорошо…

— Там лучше, — поманила она, уже двигаясь к выходу. — Я буду делать мороженое и дуть крыльями.

— Ах. Ладно. Идём. — Горм поднялся и нехотя закинул на плечо массивный клинок.

— Стойте. Это ловушка, — мрачно сказал Аэлинд.

— Не ловушка, а идеальная сделка, — Тэдди уже нацепил колчан и двинулся следом. — Ты подумал, сколько нам ещё пилить по этой сковородке?

Горм посмотрел на пещеру. Посмотрел на выход. Вздохнул.

— Пошли. Отличная сделка.

Снаружи жара встретила их как старый враг — сразу, в полную силу, без предупреждения. Они отошли от скал примерно на полсотни шагов, когда демонесса вдруг остановилась.

Она медленно расправила крылья — широко, во всю ширь. Подняла голову. И засмеялась. Не мило, как в пещере, а как-то иначе. Глубже. Темнее.

— Свобода, — произнесла она, и в воздухе запахло льдом и грозой одновременно. — Наконец-то.

Герои переглянулись.

— Они думали, что заточили меня навечно, — она обвела рукой горизонт, — но вы сами, своей волей, выпустили меня. Сами! А значит — печать снята. А значит — теперь никто не сможет меня остановить!

Она повернулась к ним с торжествующим видом.

— Знаете ли вы, что вы только что сделали?! Вы освободили Кираэль Ледяную! Владычицу Вечной Зимы! Ту, что тысячу лет назад едва не покрыла льдом половину континента! И теперь я снова на свободе, и мои планы… мои великие планы по завоеванию мира наконец…

— Жарко, — сказал Горм.

Кираэль осеклась.

— Что?

— Жарко, говорю. — Варвар вытер лоб. — Ты можешь крыльями помахать, пока рассказываешь? Ты обещала.

— Я… — она моргнула. — Я говорю тебе о завоевании мира, а ты…

— И мороженое, — добавил Тэдди, щурясь на солнце. — Ты обещала мороженое. Мы договорились.

— Вы вообще слушали, что я говор…

Кираэль замерла. До неё начало доходить.

Они пригласили её в группу. Сделка заключена добровольно, с обеих сторон, при свидетелях. И условия этой сделки — мороженое и ветер от крыльев — были произнесены вслух и приняты.

Тысячелетие в заточении. Тысячу лет ждала момента. И вот он настал. Её освободили.

Три идиота в пустыне.

Которым нужно мороженое.

— Я… — она сжала кулаки, — я Владычица Вечной Зимы…

— Да-да, — Горм уже пристраивался идти рядом, — очень впечатляет. Давай свой ветерок.

Кираэль Ледяная, гроза континентов, существо древнее и ужасное, посмотрела в необъятное раскалённое небо.

Потом медленно подняла руку — и в воздухе материализовались четыре вафельных стаканчика с шариками.

Потом она расправила крылья и начала медленно ими махать, поднимая волны ледяного воздуха.

— Я вас всех заморожу, — пообещала она тихо и очень серьёзно.

— Это было бы замечательно, — искренне ответил Тэдди, подставляя лицо под холодный ветер.

И они пошли дальше по пустыне, кушая мороженое. Владычица Вечной Зимы, варвар, лучник и эльф. Впереди был горизонт, сзади — большие белые крылья, от которых тянуло живительным холодом.

Кираэль махала крыльями и молчала.

Она придумает план мести позже.

Когда не будет так жарко.

* * *