Птичий язык для чайников: почему кукушка из меня так себе

Глава 1

Шел третий век моей бессонной смены, когда в угодья пожаловала парочка городских. На вид - классические жертвы цивилизации: в новеньких мембранных куртках, с палками для скандинавской ходьбы, которые они волочили за собой, как шланги от пожарной машины, и с глазами, полными надежды на шашлычок у речки. Мужчина, гордо назвавшийся Вадиком, нес на плече рюкзак весом с медведя, а его спутница Лена усердно фотографировала каждый подозрительный поганкоподобный гриб.

Я сидел на ветке раскидистой ели, прикинувшись трухлявым суком, и тоскливо зевал. Ночь на носу, спать не положено по штатному расписанию лесной нечисти, а развлечений ноль - кабаны все умные пошли, на крики «Ау!» давно не ведутся, только копытами крутят. И тут Вадик выдает классику жанра:

— Ау-у-у! Ребята, вы где?!

Сердце мое, до этого мирно дремавшее под слоем лишайника, забилось с перепугу. Грех упускать такое приглашение. Я мгновенно перекинулся в серую лесную птицу - ну, попытался в серого дрозда, но вышло почему-то с перекосом в сторону сойки - и рявкнул в ответ зычным басом:

— Ау-у-у! Сюда идите, дубинушки!

Но Вадик с Леной вместо того, чтобы ломиться на голос, остановились и подозрительно уставились наверх.

— Слышала? — нахмурился Вадик. — Кажется, кукушка. Только странная какая-то. Прокуренная.

— Какая кукушка, Вадик, у них голос «ку-ку», а это орало матом! — справедливо возразила Лена. Я понял: пора менять репертуар. Раз уж птичий авторитет подорван, надо брать утонченностью. Я сорвался с ветки, на лету обратился в пухлого тетерева и с криком «Ку-ку! Ку-ку!» сиганул прямо в заросли дикой, злобной, колючей малины, которая со времен царя Гороха служила естественным барьером для всего живого. Городские, конечно, приняли мой маневр за призыв о помощи.

— Смотри, она зовет нас к ягодам! Наверное, там лагерь! — восторженно завопила Лена и героически шагнула прямо в колючие объятия малинника. Через две минуты они уже упорно продирались сквозь непролазные заросли, матерясь на чем свет стоит, теряя палки, кепки и остатки городской гордости. Я сидел на верхушке соседнего куста в образе довольной лесной лягушки, квакал в такт их вздохам и думал о том, что музыкальный слух у меня, конечно, хромает на обе лапы, но маркетинг - мое второе имя. Малинник встретил горожан с материнской теплотой: колючки впивались в мембранные куртки с энтузиазмом голодных клещей, а ветки норовили выбить очки прямо с носа Вадика.

— Лена, мне кажется, мы немного того… не туда идем, — запыхавшись, прохрипел Вадик, пытаясь вытащить ногу из влажной ямы, подозрительно булькнувшей в ответ. — Где палатки? Где мангал? Тут даже птицы какие-то неадекватные!

Лена, чья прическа теперь гордо украшала репьями всех возможных сортов и размеров, решительно отмахнулась от застрявшей в волосах ветки:

— Не будь занудой, Вадик! Нас вела птица. Это экотуризм! Наверняка за этим кустом открывается потрясающий вид на озеро.

Я, устроившись в виде безобидного трухлявого пенька прямо посреди их импровизированной тропы, еле сдерживал зеленые побеги от смеха. Озеро? До ближайшего озера здесь километров пять через бурелом и болото, где леший лягушкам на баяне играет, а вокруг - сплошная царская глушь, куда даже пьяные грибники с навигатором боятся нос каллиграфически высунуть. Вадик сделал еще шаг, героически преодолевая сопротивление природы, и аккуратно присел… прямо на меня. Точнее, на мой лиственный фасад. Я слегка качнулся, изображая мягкую просадку мохового ковра, но сдержаться оказалось выше моих сил. Из глубин пенька раздался отчетливый, ни с чем не сравнимый звук, похожий на сдавленное карканье вперемешку с ехидным хихиканьем. Вадик подпрыгнул так высоко, что позавидовал бы любой кузнечик.

— ЛЕНА! — взревел он басом, от которого испуганно зашевелились даже вековые ели. — Тут земля разговаривает! И, кажется, она надо мной смеется!

— Ой, перестань паниковать, — устало вздохнула Лена, пытаясь распутать шнур от скандинавской палки, завязавшийся в морской узел на кусте шиповника. — Лучше скажи, в какую сторону нам теперь выходить, потому что карта в твоем смартфоне показывает, что мы находимся в чистом поле, хотя вокруг меня упорно бьют по лицу ветки!

Я тихонько перетек в облик незаметной серой птахи, вспорхнул на ближайшую сухую ветку и протяжно, с особым цинизмом гаркнул прямо им в ухо:

— Ку-ку, сусанины!

Слово «сусанины» еще висело в сыром лесном воздухе, когда Вадик внезапно обрел способность двигаться со скоростью света. Оглушительный, ни на что не похожий вопль — не то медвежий рев, не то испуг интеллигентного бухгалтера - разорвал тишину чащобы так резко, что с елей осыпались остатки шишек.

— БЕЖИМ! — взвизгнул Вадик, начисто забыв и про палки, и про рюкзак весом с медведя, ну и остатки мужского достоинства. Его куртка издала страшный треск, когда он с напором танка понесся сквозь малиновые заросли, прокладывая новую просеку в истории отечественного туризма. Лена, лишившись возможности спорить и демонстрировать чудеса экотуризма, завизжала ультразвуком и рванула следом, цепляясь репьями за каждый куст со скоростью испуганной антилопы. Их брендовые кроссовки высекали искры из валежника, а лесные обитатели - от удивленных белок до философичных лягушек - в ужасе прижимались к земле, наблюдая этот высокоскоростной цирковой номер. Я сидел на ветке в образе довольного филина, покачиваясь от беззвучного хохота, и наблюдал, как две разноцветные точки стремительно растворяются в зеленой полутьме. Только треск ломающихся веток и далекое, паническое «Вадик, куда мы бежим?!» еще долго оглашали окрестности.

Ну вот, а говорили - кукушка из меня так себе. Прекрасная кукушка, результативная. Сезон марафонов в лесу можно считать открытым.