Поэт и персиковая косточка

Глава 1

Асанта, приют милосердия для душевнобольных «Одинокий парус». За два часа до рассвета.

Фирен Лиэтти едва не проспал самый важный час в своей жизни. Час триумфа над врагом, час возмездия, час беспощадной мести. Старший брат-воспитатель лежал связанный на полу и робко мычал, пока Фирен пихал ему в рот чулок из груды грязного белья, которую монах трудолюбиво еще несколько минут назад тащил вниз, в стиральню.

- Пам-па-пам, пам-пам-пам-па-пам, – напевал молодой мужчина, надевая монашескую рясу поверх сорочки. На полу старший брат-воспитатель попытался сжаться в клубок. Ряса была широковата, зато благодаря многочисленным складкам отлично скрывала худощавую фигуру своего нового хозяина. Приютская еда мало способствовала ожирению.

За дверью послышались шаги. Фирен сгреб с постели тонкое дырявое покрывало и аккуратно накинул его на поверженного неприятеля. Вскочив на шатающуюся скамейку, он обернулся, окинул прощальным взглядом комнатушку два на два и выбитую решетку, сиротливо прижавшуюся к стене, и процитировал «Поэму о снежном человеке»:

- Останется лишь дух его

Отчаянный промеж снегов!

Предполагалось, что узкое окно должно задержать беглеца, но строгая диета пошла ему на пользу, и Фирен проскользнул наружу. Напоследок в проеме мелькнули полы рясы, босые ноги, и, наконец, пленный монах остался в полном одиночестве. Знаменитая комната Поэта лишилась своего главного экспоната.

Асанта, поместье Онеги за Северными мостами. На рассвете.

Дом еще спал, укутавшись в зябкую утреннюю дрему, когда коридоры и жилые покои содрогнулись от пронзительных трелей будильника, которые доносились из спальни леди Мэри.

- Та-дам, уже утро! – воскликнула она и бодро вскочила с постели. Пока дядюшка Сильвестр поворачивался на другой бок, досматривая свой сон в противоположном крыле здания, пока дядюшка Огюст пробирался домой узкими улочками, пряча подбитый глаз, а дядюшка Герберт устало потирал глаза, сидя за толстой книгой в кожаном переплете, Мэри успела влезть в светлые бриджи, рубашку, жилетку, надеть удобную обувь и даже собрать волосы в аккуратную косу. Закончив приготовления, девушка быстрым шагом вышла из комнаты, спустилась по лестнице, проследовала длинным коридором до черного входа и покинула дом, направляясь в сад. Так уж вышло, что единственная особа женского пола в семье Онеги была ярым приверженцем здорового образа жизни.

Спустя полчаса непрерывного бега Мэри решила немного передохнуть. До осеннего марафона оставалось чуть больше недели, и леди не хотела довести себя до изнеможения раньше времени. Совершив небольшой пеший променад по парку, она закончила свою утреннюю тренировку у большого раскидистого дуба, под которым расторопные слуги успели поставить изящный кованый столик и подать завтрак, который требовала для себя по утрам леди Онеги.

Однако в этот раз что-то пошло не так.

- Хм, я же просила принести к овсяной каше больше фруктов, – нахмурилась Мэри, придирчиво разглядывая слегка потрепанный натюрморт. – И где мой тыквенный сок?

Словно в ответ на ее негодование сверху на стол прилетела косточка от персика. Мэри подняла голову. На большой ветке в окружении пожелтевших листьев, свесив голые ноги, сидел некто, завернутый в серую мешковину.

- А мясного пирога у вас не найдется? – уточнил этот некто, облизывая пальцы. – И еще бы парочку персиков. Хотя лучше десяток. С собой.

От такой наглости другая бы онемела на месте, но только не леди Мэри.

- Кто вы такой? – возмущенно спросила она, вставая из-за стола. Разговаривать с незнакомцем, глядя на него снизу вверх, было ужасно неудобно. – Кто вас пустил в наш сад?

- О, миледи, буду рад представиться – Фирен Лиэтти, – учтиво ответил чужак, однако эта учтивость никак не вязалась с совершенно беспардонными босыми ногами, которые свесились на уровень носа девушки.

- И как вы здесь оказались? – гневно спросила Мэри, едва удерживаясь от неприличного желания стащить этого господина Лиэтти на землю и приложить на всякий случай серебряным половником.

Видимо, Лиэтти что-то понял по ее взгляду, потому что подобрал ноги повыше и спешно пояснил:

- Видите ли, этот дом не так давно принадлежал именно мне, и я подумать не мог, что мои добрые родственники так быстро его продадут. Нет, ну каковы жулики!

Не успела Мэри вставить хотя бы слово, как Фирен горестно процитировал:

- Ужели памятные стены

Окрасил темный яд измены!

- Пожалуй, пора позвать нашего дворецкого, – пригрозила леди Онеги, которая к стыду всей ее родни была абсолютно глуха к поэтической лирике.

- Не надо дворецкого, – сразу сказал Фирен, занимая стратегическую позицию за особенно пышной веткой. – Давайте лучше договоримся.

- Интересно, о чем же? – с подозрением уточнила Мэри. Половник сам лег в руку.

- Мне нужно кое-что забрать, – сверкнул улыбкой поэт из-за россыпи листьев. – Всего лишь старую тетрадку.

- Всего лишь тетрадку, – угрожающе повторила его собеседница. – А еще столовые приборы и бюст святого Вениамина в придачу!

- Ну почему же сразу Вениамина, – не согласился Лиэтти. – Тут есть бюсты и поинтереснее.

И очень выразительно глянул вниз. Мэри вспыхнула и застегнула жилетку под горло. Стало жарко и еще более неловко, зато Фирен прямо-таки расцвел.

- Не судите строго, прелестная дева, отвык я от избранного общества! Вы лучшее из всего, что я видел за последние пять лет!

- Где же вас, сударь, носило? – помимо воли заинтересовалась Мэри. Комплимент пришелся ей по вкусу, но поддаться лести мешали некоторые объективные реалии. В здешних кругах леди Онеги отнюдь не считалась признанной красавицей.

Ответить Лиэтти предпочел снова в стихах:

- Посажен в каменную клеть,

Чтоб в ней безвестным встретить смерть.

- Какой ужас, – искренне оценила Мэри новую попытку стихосложения. – Давайте на этом остановимся. Скажите, где лежит ваша тетрадь, и я вам ее принесу.

- О, это было бы прекрасно! – посветлел лицом поэт. – Я оставил ее под половицей у крайнего правого окна в верхней спальне.

- В той, что с деревянными панелями? – уточнила девушка.

- Именно! – кивнул Лиэтти. – О, как мне повезло встретить вас в это чудесное утро!

Откашлявшись, он добавил:

- Я не убийца и не вор,

Два персика – не приговор!

- Да я уже поняла, – поморщилась леди Онеги. – Постараюсь вернуться как можно быстрее.

И Мэри зашагала к дому, по-прежнему сжимая половник. В конце концов, сервиз не жалко, а вот фамильный черпак следовало уберечь от поползновений загадочного гостя.

Тетрадь она нашла быстро – удивительно, что никто до сих пор не обратил внимания на оттопыривающуюся половицу. Впрочем, дом им достался в весьма плачевном состоянии, а денег вечно не хватало на капитальный ремонт. Все из-за дядюшки Огюста, который проигрывал в карты все деньги, зарабатываемые дядюшкой Сильвестром, пока дядюшка Герберт писал свой бессмертный труд по землеописанию.

Подосадовав на свое неуемное любопытство, Мэри все-таки заглянула под обложку найденной тетради. К ее удивлению там обнаружился текст известной во всей стране современной любовной поэмы «Эван и Эванна», которую можно было найти в библиотеке любого уважающего себя семейства.

Протягивая рукопись Фирену, Мэри не удержалась от комментария:

- Признаться, я в смятении – ожидала увидеть как минимум план заговора, а нашла всего лишь очередную копию всенародного шедевра.

Лицо поэта внезапно заострилось еще сильнее, а руки сжали ветку дерева с такой силой, что с нее слетели листья.

- Что вы имеете в виду, любезная дева, под всенародным шедевром?

Мэри на всякий случай сделала шаг назад.

- «Эван и Эванна» – одна из самых популярных поэм, о которых я слышала. Говорят, маэстро Аранте превзошел сам себя. Даже меня заставляли учить эти клятые рифмы к выпускному балу в пансионе. Надо сказать, я не осилила дальше второго катрена, но…

- Все пропало, – с отчаянием воскликнул Фирен, схватившись за кудрявую голову и едва не упав с дерева. – Боги, пять лет я жил одной надеждой – обессмертить однажды лирический труд всей своей сознательной жизни, и вот:

- Обманут, предан и распят

Аранте, ты мне был как брат!

- Вы с ним знакомы, – поняла Мэри. – Только не говорите, что он отнял у вас ваше произведение.

Красноречивый стон был ей ответом.

- А вас посадил в «каменную клеть», чтобы защитить себя от возможных претензий, – продолжила девушка.

Поэт убрал руки от лица и взглянул на Мэри потухшим взглядом:

- Я был поэтом, но, увы,

Пал жертвой друга и молвы.

Продекламировав эти строки, Фирен одним движением соскочил на землю и зло сказал:

- Ну, значит, так тому и быть. Кто умер, тот уже не воскреснет. Прощайте, миледи, жаль, я так и не узнал вашего имени!

И в следующее мгновение бросился к забору. Прутья ограды были расположены достаточно далеко друг от друга, чтобы худой поэт смог протиснуться между ними. Мэри поспешила следом вместе с тетрадью, но ей не удалось преодолеть преграду. И все из-за прекрасного бюста, которым восторгался Лиэтти.

- Мда, неловко вышло, – вслух подумала леди Онеги, провожая взглядом удаляющуюся фигуру в монашеском одеянии.

Два дня спустя Фирен Лиэтти, нахохлившись, сидел на своей койке в приюте «Одинокий парус» и старательно сходил с ума. Решив, что только безумие сумеет умерить охватившее его отчаяние, поэт шаг за шагом двигался по скользкой дороге душевной ненормативности. К сожалению, пока выходило не очень, особенно сильно Фирену мешали видения и сны, в которых милая леди с половником кормила его персиками.

В обед третьего дня видение неожиданным образом материализовалось прямо в дверях его строгого обиталища. Правда, без половника.

- Я вам еды принесла, – с порога заявила леди Мэри. – Выглядите как-то… нездорово.

Фирен мрачно взглянул на нее и продекламировал:

- К чему мне плоть, когда душа

Отходит в бездну не спеша.

Правда, корзинку с продуктами все-таки забрал и стал в ней деловито рыться.

- И зачем же вы пожаловали? – проговорил он, кусая пирог.

- Во-первых, меня зовут Мэри. Леди Мэри Онеги, – представилась девушка. – Во-вторых, мне нужен партнер на марафон.

- М-м? – недоуменно промычал Фирен, едва не подавившись начинкой.

Мэри вздохнула и пояснила:

- Вы наверняка помните о ежегодном осеннем марафоне в честь основания города. В ходе состязания нужно пробежать через весь город и выступить на финальном творческом поединке, где будут присутствовать все главные лица города.

- Ах, это развлечение для студентов, – махнул рукой Лиэтти. – Помнится, когда-то меня приглашали в жюри, но я, конечно, не стал тратить время на эту ерунду.

- Ничего себе ерунду! – возмутилась Мэри. – Победителю дают приз в сто тысяч золотых монет и, между прочим, при желании можно получить возможность в течение года издать свое произведение в государственной типографии!

- Мне все равно нечего издавать, – равнодушно ответил Фирен. – Мое главное творение и так, как вы успели заметить, сияет нетленным светом на литературном небосклоне. Жаль, не в моем созвездии.

- Хотите сказать, вы не в силах написать ничего нового? – наклонившись к нему, спросила Мэри. – И зачем я только искала вас целых два дня, тратила ценное время. Надо было сразу идти к Аранте.

Мрачный Фирен дернулся и вскочил на ноги:

- К этому мошеннику, вору и предателю? Ни за что вас к нему не пущу! Коварная Мэри, вы победили.

«Победительница» радостно улыбнулась.

- Вот и отлично, тогда я вас забираю домой – я забыла сказать, что мой дядюшка Огюст выиграл вас в карты у вашего надзирателя.

В этот момент Фирен мысленно услышал, как скрипит дверь его новой тюрьмы.

В доме семейства Онеги молодому поэту выделили пристойную комнату, в которую даже помещалась приличного вида ванна, и Фирен решил на какое-то время отложить впадение в безумие. «Это ненадолго», – убеждал он себя. – «И вообще, терзания души не зависят от материальных удобств».

Достигнув компромисса со своим внутренним голосом, Лиэтти с удовольствием облачился в новую одежду, заказал бумагу и рукописные принадлежности. Когда в зеркале отразился приятного вида молодой человек с ясным взором и легкой растрепанностью шевелюры, Лиэтти внезапно подумал, что, наверное, трагедию с поэмой можно как-то пережить, но тут же прогнал эту крамольную мысль. «Я должен страдать, – убежденно сказал он самому себе. – Просто я займусь этим чуть позже».

Однако Мэри быстро показала ему, что он ошибается. Страдать пришлось прямо сейчас.

- Сколько-сколько еще кругов? – простонал он, падая на траву.

Над ним тут же возникло недовольное лицо Мэри. В руке она сжимала секундомер.

- Так вы до финиша не доползете, – скептически заметила она. – Надо еще три круга, а вы и одного не пробежали.

Фирен закатил глаза и пробормотал:

- Бежать три круга нету мочи,

Я ухожу, спокойной ночи.

- Э, нет, так легко вы не отделаетесь! – воодушевленно воскликнула леди Онеги. – Но я могу вас порадовать – как только пробежим дистанцию, сразу пойдем учиться рифмовать вашу «любовь-морковь».

Лиэтти перевернулся на живот и уткнулся лицом в траву. Мэри была чудесной девушкой, но он начинал понимать, почему поэты так часто обрекают себя на одиночество.

Ко дню марафона Мэри и Фирен были далеки от идеальной формы. Мэри так и не научилась толком выстраивать композицию стиха, а Фирен едва-едва мог пробежать трусцой нужную дистанцию, не упав в обморок. Но все-таки леди Онеги считала, что у них есть шанс на победу, ведь в парном соревновании все баллы делились на двоих, и она надеялась, что пробежав лучше всех, она прикроет слабый финиш Лиэтти, а он, сочинив что-нибудь гениальное в финале, аналогичным образом компенсирует ее собственное творческое бессилие.

На старте напарников провожали все трое дядюшек леди Мэри.

- Давай, девочка, покажи им всем! – азартно кричал дядюшка Огюст.

- Аккуратнее, не упади, – предупреждал дядюшка Сильвестр.

- А что это мы здесь делаем? – недоумевал рассеянный дядюшка Герберт.

Перед самым сигналом к началу забега Мэри быстро шепнула Фирену:

- Я не уверена, что мы выиграем, но я все равно рада, что вы съели те персики. Иначе мы бы с вами не познакомились.

Поэт не успел ничего сказать, так как прозвучал громкий свисток, и Мэри решительно рванула вперед. Фирен очень хотел ей ответить, что и он весьма рад, но, увы, ему никак не удавалось ее догнать – светлая фигура то появлялась, то исчезала на горизонте, и Фирен даже не успевал следить, где именно он бежит, поэтому красная лента финиша стала для него полной неожиданностью.

Затем случилось ужасное. От чрезвычайного физического напряжения Фирен почувствовал, что не может отдышаться. Вот уже победителей первого этапа зовут на сцену, где нужно читать стихи на импровизированную тему, а воздух все еще со свистом выходил из его легких.

Поэтому первой листок с темой для стихотворной импровизации взяла Мэри.

- «Любовь», – с неожиданно задумчивым выражением лица прочитала она и на секунду закусила губу. Потом подняла голову и заговорила:

- Бежать вперед – пока есть силы.

Но вдруг «Зачем?» себя спросила.

Зачем гонять по телу кровь?

Ответ – он есть. И он – любовь.

Зрители зашушукались, оценивая не совсем правильно составленное стихотворение и простую рифму, пока Мэри, краснея, ожидала результата. Фирен, напротив, почти побелел от сдерживаемых чувств. Собравшись с силами, он поднялся на сцену. За столом жюри в самом центре на месте председателя комиссии он увидел то, что заставило его сжать руку в кулак – там сидел Аранте. Изумленное и испуганное лицо бывшего друга, надо сказать, стоило многих мучений.

- Моя очередь, – сипло сказал поэт и резким движением вытянул жребий. – «Дружба».

Он помолчал – не столько собираясь с мыслями, сколько возвращая себе привычный ясный голос, которым когда-то читал свои стихи на площадях и бульварах родного города.

- Скажи мне, торговец, плачу за науку –

Вот как подороже продать бы мне друга?

Он трус и предатель – из лучших в стране.

Такие сегодня, увы, не в цене.

Но хоть за бесценок – сойдет и медяк.

Да, в общем, наверно, отдам просто так.

А хочешь, немного тебе приплачу?

Чтоб просто отвел ты его к палачу.

Пусть тот отсечет вору правую руку…

Фирен внезапно замолк. Толпа тоже сохраняла необычайную тишину. Мэри испугалась, что Лиэтти исчерпал запас душевных и физических сил и сейчас просто упадет, но Лиэтти после паузы закончил:

- Нет, я не продам. Даже бывшего друга.

Раздались первые аплодисменты. Фирен улыбнулся и повернулся к публике, не обращая внимания на стол жюри. А там творился хаос – члены комиссии перешептывались, говорили что-то, обменивались взглядами, уверяли друг друга, что Лиэтти, конечно, хорош, но стихотворение немного выбивается из темы, однако всю шумиху остановил Аранте.

- Он победил, – выговорил глава жюри и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, словно ему что-то мешало дышать. Затем он, пошатываясь, встал со стула и покинул сцену.

Кто-то уже кричал «Браво!». Фирен, раскланявшись, ухватил Мэри за локоть и сошел по ступенькам вниз в толпу. Их начали поздравлять, хотя официальных результатов еще не объявили.

- На что вы потратите сто тысяч монет, господин Лиэтти? – крикнул кто-то из писак, собравшихся на площади.

- Даже не знаю, – поэт, пожав плечами, повернулся к Мэри. – Может быть, на свадьбу? Как думаете, леди Мэри?

- Вообще-то я рассчитывала сделать ремонт, – ответила она. – Но, честно сказать, ваш вариант мне нравится гораздо больше.

… Через год, когда Мэри родила очаровательного сына, которого родители, не сговариваясь, решили наречь Персивалем, государственная типография выпустила поэму авторства знаменитого Фирена Лиэтти под названием «Одинокий парус».

Первый экземпляр с автографом автора получил старший брат-воспитатель приюта для душевнобольных. Еще много лет он показывал посетителям эту книгу и знаменитую комнату Поэта, вызывая немало слез и вздохов у потрясенной публики.

Особенно гости приюта полюбили краткое изречение, нацарапанное на грубой каменной стене палаты:

"Сойти с ума довольно просто. Найти тот ум – вот это ловкость!"