Писательница и её усталая муза

Глава 1

1.

Муза поправила поношенный хитон и повела крыльями. Перья крыл были высвечены перекисью. Косметикой гостья злоупотребляла, но указывать ей на это было нельзя — она сильно обижалась. Пожелтевшие пальцы выдавали её склонность к табаку.

— Ну, что тут у нас? — она пробежала глазами мой текст.

Я смиренно ждала вердикта и вдохновения.

— «Жи-ши» пиши через «и», — гнусным голосом протянула Каллиопа. — А вот тут запятая нужна.

Я безропотно поставила запятую. Кто я такая, чтоб спорить со своей музой.

— Я покурю? — гостья была в своём репертуаре.

— Иди в жопу! — мне лень было городить сложные речевые конструкции.

— Вот! — сказала муза. — Можешь же кратко, когда захочешь. А если я в форточку покурю?

— Нет.

— Злая ты, — проворчала Каллиопа.

— Дома покуришь.

Муза потыкала пальцем в потолок и изрекла:

«У нас там не курят».

— По тексту есть замечания? — настроение у меня было не очень, а от общения с музой портилось ещё больше.

— Пулитцеровскую премию мечтаешь взять? — ехидно спросила муза.

— Не юродствуй, я не в духе сегодня. Могу травмы нанести. Средней тяжести.

— Но-но, — погрозила пальцем муза, — я бестелесная сущность. Богиня!

Я с трудом сдержалась. Ведь так хотелось хлёстко заметить, что для бестелесной сущности столько румян и помады не требуется.

— Ладно, — примирительно сказала Каллиопа, — первая глава более-менее. Вторая и третья — туда-сюда. А четвёртую выкинь.

— Как «выкинь»? Это же кусок сюжета. Там и так от первоначального текста осталась треть.

— Ну и не жалко тем более, — муза была непреклонна.

— Не выкину.

— Знаешь что, моя дорогая, будешь ерепениться — на мою помощь тогда не рассчитывай. Сама-сама. И вообще, засиделась я тут, пора домой. Буду там вкушать амброзию, а ты тут крутись как хочешь. Адио, агапимэни му!

Дело приняло скверный оборот. Если Каллиопа заговорила по-гречески, значит, обиделась. Она у меня такая, моя муза, чуть что — хлоп дверью и ушла.

— Может, чаю? — спохватилась я, но было уже поздно.

Я осталась одна.

И принялась переписывать четвёртую главу заново.

2.

Сутки прошли — ни одной новой строчки. Я тупо смотрела на пустую страницу.

За спиной раздался шорох крыл, мелодично тренькнули струны лиры. Ага, явилась — не запылилась. Я обернулась к музе.

Каллиопа была пьяна.

Она без спроса закурила и выпустила дым из ноздрей в потолок.

— Ты ж в дрова! — я ни разу не видела её такой.

Муза горестно сложила крылья:

— Дедушку поминали. Дедушку Крона.

— Мои соболезнования.

— Пустое, — махнула папиросой Каллиопа, — он помер пять тысяч лет назад.

Я тактично промолчала. Лучше не расспрашивать её о семье, там мрак — родственнички убивали или жрали друг дружку живьём время от времени.

— Может, чаю? — предложила я.

— Вина! — потребовала муза.

— Ты и так по самые брови набралась. Куда тебе ещё?

Каллиопа заломила руки и простонала:

— Я вдохновляла Гомера и Вергилия, Овидия и Данте Алигьери. А теперь? Видят боги, я трачу свои силы на бездарность, которая жалеет для меня вина.

— Чё это я бездарность? — я решила оскорбиться.

— Ты непроходимая тупица, — вынесла приговор муза, — у тебя штамп на штампе и штампом погоняет. Не твоё это, брось. Нет в тебе божьей искры.

Обижаться на пьяную музу — смертный грех. Протрезвеет, жалеть будет об этих словах. Надеюсь, что будет жалеть. Но я всё же уточнила:

— Ты это от чистого сердца? Или просто поскандалить?

— Деточка… — начала муза нараспев, стряхивая пепел прямо на пол. Внезапно она икнула и умолкла.

То, что она старше на несколько тысяч лет, не даёт ей права называть меня «деточкой». Что она себе позволяет? Является пьяной, курит, обзывается. Что дальше? Драться полезет? Начнёт играть на лире краковяк?

Я смотрела на горстку пепла на чисто вымытом полу и подыскивала изящные, но ядовитые слова для ответа. Совсем забыла, что муза читает мои мысли, ведь я для неё — открытая книга.

Трепет перьев, лёгкий ветерок, и комната опять пуста. Растворилась в воздухе. Обиделась, наверно. Хотя, кто знает, что там у богинь в башке творится. По человеческим меркам судить их нельзя, там вообще другая система отсчёта.

— Скатертью по жопе, — сказала я в пустоту.

3.

Степень моего творческого бессилия была визуально красноречива: мой кот крепко спал на клавиатуре ноутбука, на экране светился чистый лист, а я просто на всё это пялилась который час.

Ни строчки со вчерашнего дня.

Ни буквы.

Ничего.

Мысли мои становились чернее с каждой минутой. С чего я вообще взяла, что могу писать новеллы? Моё предназначение — грузить лес, потому что ни на что другое я не гожусь.

Немного подумав, я пришла к выводу, что меня на километр нельзя подпускать к лесозаготовке, где определенный интеллектуальный уровень всё же необходим.

Максимум, на что я гожусь — быть ученицей младшего черпальщика дерьма в ассенизационном обозе при холерных бараках. И даже в этом я не была уверена.

В таком плачевном состоянии застала меня муза. Она материализовалась в своём лучшем облике — с пачкой вечно чистых восковых табличек в одной руке и стилусом в другой. Выглядела она в высшей степени одухотворённо. Было удивительно, что она снизошла с Олимпа ради такого убожества, как я.

— Ты права, — промямлила я с отвращением к самой себе, — я бездарна.

Каллиопа сложила золотые крылья и шикнула на кота. Бедный зверёк тут же ускакал в сторону кухни, он недолюбливал музу.

— Страдаешь? — мягко спросила богиня.

— Полюбуйся, вот образец убожества и ничтожества, — я вывела на экран двенадцатую главу.

— Хм… — протянула муза, дочитав.

— Вот именно! — мне хотелось выть от отчаяния.

— Глава крепкая. Увереннее написана, чем ранние куски. Особенно хорошо у тебя начинает получаться динамика взаимодействия персонажей. Это большой прогресс.

Я ожидала, что муза добавит в конце «для такой тупицы, как ты». Но она не сказала.

— Хорошее начало сцены рассвета, — продолжила Каллиопа. — А вот дальше ты начинаешь пережимать красоту.

— Где? — к этому моменту я уже напрочь забыла о холерных бараках.

— Абзац с рассветом, — муза ткнула стилусом в экран. — Вот здесь начинается литературная открытка. И проблема не в красоте описания, а в том, что сцена до этого была жёсткой. И вдруг — «невероятные цвета», «глубочайший синий» и «буйство оттенков». Стилистика расползается.

Я решительно стёрла весь абзац с красивым описанием восхода солнца. Сама я считала это лучшей частью своего текста, я всю душу вложила в эти несколько строк. В этот момент я ощутила себя Герасимом, который топит в пруду Му-Му.

— Стало лучше, — похвалила Каллиопа. — Потому что «солнце вылезло целиком и принялось безжалостно жечь равнину» работает намного сильнее всех прежних «буйств оттенков».

— Если мы в таком темпе будем резать, — взбунтовалась я, — от всей главы останутся две строчки. Или даже одна.

«Лаконичное изречение — это отличительный признак философии», — продекламировала муза, назидательно подняв указующий перст.

— Э… Плутарх? — брякнула я наугад.

— Платон, — поправила меня Каллиопа.

Богиня встала на привычные рельсы. Если сейчас же её не остановить, то в следующие пару часов я буду погребена под грудой цитат из классической литературы.

— Слушай, я не философский трактат пишу. Это просто фанфик для развлечения читающей публики. Имей совесть.

Муза сделала вид, что не расслышала.

— К станку! — приказала богиня. — Надо отшлифовать. Вот здесь ты тормозишь ритм ради эффекта, который ничего не даёт сцене. А вот тут ты объясняешь то, что читатель и так уже понимает.

— Если ты такая умная и талантливая, то почему сама не пишешь? Я бы почитала.

Муза сразу сникла. Отвернулась.

После долгой паузы она всё же ответила:

— Я могу вдохновить любую бездарность, способна выдать миллион творческих идей за мгновение, подсказать рифму или поэтический образ. Но сама не в состоянии написать ни строчки. Я не способна вдохновлять самоё себя.

Казалось, Каллиопа сейчас расплачется.

Нужно было спасать ситуацию.

— Коньячку? — предложила я.

— Неси, — откликнулась муза.

— Как обычно, с лимоном? — крикнула я уже из коридора.

— Да. И пепельницу захвати, — муза села к ноутбуку, божественные пальцы замерли над клавиатурой.