Пирог судьбы и прочие катастрофы

Кража со вкусом корицы

— Это не кража, — сказал Рен Таль, глядя на пирог. — Это исправление ошибки распределения.

Пирог лежал под стеклянным колпаком посреди прилавка и выглядел так, словно был лично одобрен всеми богами домашнего уюта. Золотая корка блестела маслом. По краю шла косичка из теста, точная до неприличия. В прорезях густой начинки темнели яблоки, орехи и что-то янтарное, а над всем этим плыл запах корицы — тёплый, сладкий и совершенно неуместный рядом с рыбными рядами Нозморта.

— Ошибка распределения, — повторила Мириам Васс. — Пекарь испёк пирог, выставил пирог на продажу и назначил цену. В какой точке, по-твоему, произошла ошибка?

— В точке, где пирог оказался у него, а не у нас.

— Наука бессильна перед твоей логикой.

— Наука часто бессильна перед голодом.

Я втянул живот. Он ответил низким, укоризненным звуком. У мечника должно урчать оружие в ножнах, а не желудок, но моя жизнь давно перестала считаться с требованиями жанра.

— Поддерживаю предложение Рена, — сказал я.

Эйра Нолл перевела на меня спокойный серый взгляд.

— Ты поддержал бы предложение съесть сапог, если бы Рен посыпал его сахаром.

— Не всякий сапог. У меня есть принципы.

— Назови один.

Я задумался.

— Левый сапог жёстче правого.

Рен одобрительно хлопнул меня по плечу.

Утренний рынок Нозморта кипел вокруг нас, как суп, забытый на огне. Торговцы кричали, покупатели торговались, карманники работали молча. Над навесами болтались связки сушёного перца, копчёные угри и медные таблички с ценами, которые менялись всякий раз, когда продавец замечал хорошо одетого клиента. Между рядами катили бочки, носились дети и важно шествовали гуси, единственные существа в городе, не сомневавшиеся в своём праве на дорогу.

Над пирогом возвышалась вывеска:

«ГРУМ БОЧКОБОРОД. ВЫПЕЧКА, ПРЯНОСТИ, СПРАВЕДЛИВОЕ ВОЗМЕЗДИЕ».

Последнее было выведено красной краской.

За прилавком стоял сам Грум. Широкий даже по меркам гномов, он напоминал бочку, которой приделали руки, сапоги и выражение постоянной готовности взыскать долг. Его борода была разделена на две толстые пряди и скреплена латунными кольцами. На каждом кольце красовалась маленькая бочка. Я не знал, родился ли он с фамилией Бочкобород или заслужил её долгим и целенаправленным трудом.

По обе стороны от прилавка дежурили четверо гномов в кожаных куртках. У двоих были дубинки, у одного — короткий арбалет, у последнего — журнал учёта. Судя по его лицу, журнал был самым опасным оружием.

— Почему у пекаря вооружённая охрана? — спросил я.

— Потому что это очень хороший пирог, — ответил Рен.

— Или потому что он знает тебя, — сказала Эйра.

Рен поправил воротник.

— Мы встречались лишь однажды.

Грум в этот момент поднял голову, заметил его и медленно положил ладонь на тесак для рубки орехов.

— Дважды, если считать пожар, — добавил Рен.

Мириам зажмурилась.

Она когда-то носила мантию учёной-магини, преподавала людям, которые вовремя платили за обучение, и, по её словам, имела доступ в лаборатории с настоящими окнами. Теперь её мантия была укорочена до дорожного плаща, на рукавах виднелись следы реактивов, а доступ у неё был преимущественно к неприятностям. Она относилась к этому как к временному недоразумению, хотя недоразумение продолжалось уже достаточно долго, чтобы обзавестись привычками.

— Нет, — произнесла она. — Что бы вы ни задумали, нет.

— Мы ничего не задумали, — сказал я.

— Феликс, у тебя лицо человека, который уже согласился, но ещё не понял на что.

— Это моё обычное лицо.

— Именно.

Рен поманил нас ближе, будто собирался поделиться военной тайной, а не планом ограбления булочной среди бела дня.

— Пирог приготовлен для полуденного аукциона, — прошептал он. — Грум хвастался им вчера в трактире. Особый семейный рецепт, редкие пряности, выдержанная начинка. За него дадут не меньше двадцати серебряных.

— Тогда тем более его нельзя красть, — сказала Мириам.

— Почему?

— Потому что нас поймают.

— Это довод против плохого плана, а у меня хороший.

Эйра взглянула на охранников.

— Четверо у прилавка. Ещё двое у телеги за навесом.

Я покосился туда. За штабелем мучных мешков и правда виднелись два шлема.

— Как ты их заметила?

— Я смотрела.

Эйра редко говорила больше, чем требовалось. В её исполнении даже простые слова звучали как упрёк всем, кто тратил время на лишние. Тёмные волосы она собрала под капюшоном, дорожная сумка с бинтами висела через плечо. На рынке она могла сойти за тихую травницу, если не замечать, как внимательно она следила за чужими руками.

— Шесть охранников, — заключила Мириам. — Один пекарь с тесаком. Толпа свидетелей. И пирог под стеклом.

— Именно, — сказал Рен. — Они ждут вора. Поэтому им нужен мечник.

Все посмотрели на меня.

Я положил ладонь на рукоять меча. Меч был длинным, честным и гораздо благороднее своего владельца. Я приобрёл его у человека, уверявшего, что клинок принадлежал королю. Позже выяснилось, что речь шла о Короле, его двоюродном брате, торговце скобяными изделиями.

— Наконец-то план, в котором уважают мои таланты.

— Твоя задача — громко ошибаться в центре внимания, — уточнил Рен.

— Мои таланты уважают как-то односторонне.

Он быстро объяснил остальное. Я отвлекаю охрану. Мириам создаёт небольшой дымовой заслон — небольшой она подчеркнула дважды. Эйра держит путь свободным. Рен забирает пирог. Затем мы встречаемся в переулке за лавкой свечника.

План был прост. Опыт подсказывал, что такие планы особенно изобретательно превращаются в катастрофы.

— И что мы сделаем с пирогом? — спросила Эйра.

— Продадим, — сказал Рен.

— Съедим, — одновременно сказал я.

Рен посмотрел на меня с оскорблённым достоинством.

— Сначала попытаемся продать.

— Разумный компромисс.

Мириам потёрла переносицу.

— Я хочу официально заявить, что участвую в этом только потому, что мы должны за ночлег.

— И за ужин, — напомнил я.

— И за ужин.

— И за тот стул, — сказал Рен.

— Стул сломался сам.

— Ты села на него после заклинания уплотнения.

— Я проверяла теорию.

— Теория подтвердилась, — заметила Эйра. — Стул уплотнился в щепки.

Мириам сердито сунула руку в сумку с порошками.

Мы разошлись.

Я обогнул ряд с сырами и вышел к прилавку Грума со стороны, откуда меня было невозможно не заметить. Для надёжности задел плечом связку медных сковородок. Они обрушились одна на другую с таким грохотом, будто в городе казнили оркестр.

Грум прищурился.

— Покупаешь или падаешь? — спросил он.

— Ни то ни другое.

— Тогда отойди от выпечки.

Я расправил плечи, откинул плащ и постарался выглядеть как человек, чьё появление обычно отмечают трубами. Плащ зацепился за корзину с репой. Корзина опрокинулась. Репа покатилась под ноги покупателям.

Начало вышло убедительным.

— Грум Бочкобород! — объявил я.

На рынке стало чуть тише. Не полностью: торговцы Нозморта не прекращали зазывать покупателей даже во время пожаров, мятежей и свадеб. Но ближайшие ряды заинтересовались.

— Чего тебе? — спросил Грум.

Я собирался обвинить его в оскорблении чести. Это был проверенный повод: честь нельзя потрогать, поэтому доказать отсутствие оскорбления трудно. Однако рядом стоял журнал учёта, и его владелец уже раскрыл чистую страницу.

— Я вызываю тебя… — начал я и заметил тесак в руке Грума. — То есть одного из твоих людей… на поединок!

Охранники переглянулись.

— За что? — спросил гном с арбалетом.

— За… корицу.

Тишина стала глубже.

Грум наклонился вперёд.

— Что с моей корицей?

Запах пирога ударил мне в нос. Я почувствовал, как где-то за спиной Рен беззвучно проклинает мою неспособность придерживаться простого текста.

— Она оскорбила меня.

— Корица?

— Её аромат.

Гном с журналом начал записывать.

— Уточните характер оскорбления, — потребовал он.

— Надменный.

— Надменный аромат?

— С оттенком угрозы.

Кто-то в толпе прыснул. Грум побагровел до цвета печёной свёклы.

— Моя корица лучшая в Нозморте.

— Вот это мы сейчас и выясним.

Я выхватил меч.

Во всяком случае, попытался. Рукоять вышла из ножен, клинок — наполовину, а затем перекрученный плащ натянул перевязь и прижал ножны к бедру. Я дёрнул сильнее. Корзина с репой, всё ещё висевшая на плаще, взлетела и ударила ближайшего охранника по коленям.

Он рухнул, размахивая дубинкой.

Толпа радостно ахнула.

— Нападение! — крикнул гном с журналом, явно довольный тем, что наконец нашлась подходящая графа.

Охранник с арбалетом поднял оружие. Я всё-таки выдернул меч и вскинул его, намереваясь величественно отбить стрелу. Арбалетчик ещё не успел выстрелить, но мой клинок ударил по шесту навеса.

Навес сложился.

Полосатая ткань накрыла Грума, двух охранников и половину прилавка. Стеклянный колпак чудом остался цел. Пирог под ним сиял, как сокровище в очень дешёвой легенде.

— Так и было задумано! — сообщил я всем.

Из-под навеса раздались выражения, которые плохо сочетались с торговлей выпечкой.

Ко мне бросился гном с дубинкой. Он был ниже меня на две головы, зато шире на три и двигался с решимостью шкафа, столкнутого с лестницы. Я отступил, поскользнулся на репе и невольно сделал выпад.

Клинок прошёл над его шлемом и перерезал верёвку, удерживавшую гирлянду копчёных угрей.

Угри посыпались на охранника.

Торговка рыбой завопила:

— По два медяка за штуку! Раздавленное тоже считается!

— Я требую другого противника, — сказал я, пятясь. — Этот вооружён морепродуктами.

Гном сбросил угря с лица и замахнулся дубинкой.

Тогда Мириам устроила дым.

По плану он должен был появиться у края прилавка, тонкой серой завесой скрыть руки Рена и рассеяться через десять ударов сердца.

Вместо этого под навесом что-то хлопнуло. Столб густого фиолетового дыма взметнулся вверх, принял форму гриба и пахнул жжёной лавандой.

— Небольшой! — крикнула Мириам откуда-то из толпы. — Он должен был быть небольшим!

— Он просто очень близко! — отозвался я.

Дым накрыл рынок.

Люди закашлялись. Гуси закричали. Кто-то закричал громче гусей, но быстро сдался. В фиолетовом тумане звенели сковородки, ругался Грум и торговка продолжала требовать плату за угрей с удивительной профессиональной стойкостью.

Я различал только смутные силуэты. Один из них метнулся к прилавку — худой, быстрый, с движениями человека, для которого чужие замки были всего лишь излишне сложными дверными ручками.

Раздался тихий звон стекла.

— Есть, — прошептал Рен у самого моего уха.

— Что?

— Не стой столбом.

Он сунул мне что-то тёплое.

Я машинально прижал свёрток к груди. Сквозь ткань пахнуло яблоками и корицей.

— Почему пирог у меня?

Но Рен уже исчез.

Из дыма вынырнул Грум. Навес висел у него на плечах, как королевская мантия после драки. В одной руке он держал тесак. В другой — стеклянный колпак.

Под колпаком ничего не было.

Он посмотрел на пустое стекло, потом на свёрток у меня.

— А, — сказал я.

Грум втянул воздух.

— ПИРОГ!

Это слово прокатилось над рынком мощнее набатного колокола.

Я побежал.

Прежде мне случалось отступать по тактическим причинам, стратегическим причинам и причине «их слишком много». Но никогда ещё я не отступал, прижимая к груди горячую выпечку.

Люди расступались неохотно. Я перепрыгнул корзину с луком, врезался плечом в стойку с лентами и едва не нанизал на меч жареную курицу. За спиной грохотали сапоги.

— Держи вора! — ревел Грум.

— Которого? — крикнул кто-то.

— С пирогом!

— Тут половина рынка с пирогами!

— С моим пирогом!

— Как он выглядит?

— Как пирог!

Полезность свидетельских показаний всегда переоценивали.

Впереди возникла Эйра. Она стояла у тележки с тыквами и выбирала овощ — вид самый случайный. Увидев меня, она взялась за ручку тележки.

— Пригнись.

Я привык слушаться Эйру в тех случаях, когда её голос становился особенно тихим.

Я пригнулся.

Она толкнула тележку поперёк прохода.

Тыквы покатились навстречу погоне. Первый гном наступил на одну, взмахнул руками и сел на мостовую. Второй перепрыгнул его, но получил в грудь третью тыкву, которую Эйра метнула с неожиданной точностью. Грум проломился сквозь препятствие, как боевой таран, лишь немного украшенный овощами.

— Это не остановило его! — крикнул я.

— Я заметила.

Эйра подхватила юбки плаща и побежала рядом. Даже в спешке она двигалась ровно и экономно, словно заранее знала, куда поставит ногу. Я же двигался методом последовательного столкновения с миром.

Мы свернули между палатками. Мириам ждала у лотка с благовониями, отчаянно оттирая фиолетовый порошок с пальцев.

— Где Рен? — спросила она.

— Как обычно, впереди и без тяжёлого предмета!

— Это пирог, Феликс.

— Сейчас он весит как ответственность!

Арбалетный болт стукнул в деревянный столб у моей головы.

— Быстрее, — сказала Эйра.

Мириам бросила за спину щепоть порошка и щёлкнула пальцами. На этот раз вместо дыма вспыхнула ослепительно-белая искра. Я моргнул и на два шага ослеп, после чего впечатался в торговца коврами.

— Извините, — сказал я ковру, оказавшемуся у моего лица.

— Налево! — скомандовала Мириам.

— Моё или твоё?

Она схватила меня за локоть и дёрнула в узкий проход.

Мы промчались под связками сушёных трав, перепрыгнули сточную канаву и выскочили в тесный дворик за свечной лавкой. Рен уже был там. Он сидел на перевёрнутой бочке, совершенно не запыхавшись, и чистил яблоко чужим ножом.

— Долго, — заметил он.

Я остановился перед ним и протянул свёрток.

— Возьми.

— Ты прекрасно справлялся.

— Возьми пирог, пока я не использовал его как оружие.

Рен принял свёрток с осторожностью жреца, которому доверили святыню. Мы нырнули в переулок между глухими кирпичными стенами. Здесь пахло воском, сыростью и капустной водой. Рыночный гул остался позади, но крики Грума приближались.

— Выход? — спросила Мириам.

Рен указал вперёд.

Переулок заканчивался кирпичной стеной.

Мы все посмотрели на него.

— Вчера здесь была калитка, — сказал он.

— Стена выглядит старше вчерашнего дня, — заметила Эйра.

— Возможно, я путаю переулки.

— Возможно? — переспросила Мириам.

Рен встал на носки и заглянул через плечо Феликса Грайта, то есть моё. В подобных обстоятельствах я часто служил наблюдательной башней, щитом и причиной задержки одновременно.

У входа в переулок мелькнули шлемы.

— У нас есть несколько мгновений, — сказал он. — Феликс, открой пирог.

— Зачем?

— Спрячем по частям.

Я прижал свёрток к себе.

— Это варварство.

— Ты собирался его съесть.

— Это другое. Съедение — естественная судьба пирога. Расчленение в переулке — преступление.

— Мы уже совершили преступление, — сказала Мириам. — Постарайся не становиться разборчивым сейчас.

Крики стали громче.

Я положил пирог на пустой ящик и развернул ткань. Корка осталась почти целой, если не считать надлома сбоку. Один кусочек плетёного края отломился и лежал рядом. От начинки поднимался пар.

Даже Эйра на миг перестала следить за входом.

— Он действительно хорошо пахнет, — признала она.

— Спасибо, — сказал я, словно испёк его сам.

Рен протянул руку к отломившейся корке.

— Не трогай, — одновременно сказали мы с Мириам.

Он, разумеется, тронул.

Кусочек корки вспыхнул.

Не загорелся — пламени не было. По золотистой поверхности пробежал тонкий синий свет. Он заполнил трещинки в тесте, затем сложился в крошечные угловатые знаки. Один за другим они проступили по краю пирога, будто всё это время прятались под запечённой глазурью.

Мы замерли.

Свет отразился в глазах Мириам. Она наклонилась ближе, забыв и о погоне, и о дыме на своих рукавах.

— Никто не трогает, — тихо сказала она.

— Почему? — спросил я.

— Потому что я не знаю, что это.

— Очень научно.

— Именно. Наука начинается с признания, что не следует тыкать пальцем в светящуюся неизвестность.

Рен убрал палец.

Синие знаки вспыхнули ярче. В глубине пирога едва слышно повернулся крошечный замок.

Со стороны рынка донёсся рёв Грума:

— Он светится! Они разбудили корку!

Мы переглянулись.

— Мне не нравится слово «разбудили», — сказал я.

В переулок ворвались первые гномы.

Рен мгновенно завернул пирог. Синее сияние пробилось сквозь ткань, выдавая нас лучше, чем вывеска.

— Бежим, — сказала Эйра.

— Там стена, — напомнила Мириам.

Эйра уже отодвигала ящики. За ними обнаружился низкий водосток, достаточно широкий для худого человека и достаточно узкий, чтобы я заранее пожалел об ужинах, за которые мы задолжали.

— Ты знала, что он там? — спросил я.

— Я смотрела.

Рен первым нырнул в отверстие вместе с пирогом. Мириам последовала за ним. Я пропустил Эйру и обернулся.

Грум шагнул в переулок, окружённый охранниками. Фиолетовый дым всё ещё клубился в его бороде. В руке он сжимал тесак, но страшнее тесака было его лицо. Он смотрел не на меня — на синее свечение под мышкой у Рена.

Гнев на миг уступил чему-то другому.

Страху.

Потом Грум поднял тесак.

— Верните пирог, — произнёс он уже без крика. — Немедленно.

Так говорят не о завтраке.

Я сунул меч в ножны и полез в водосток.

— Феликс! — позвала Мириам из темноты.

Позади застучали гномьи сапоги.

— Я здесь!

— Они лезут за нами!

— Я тоже это заметил!

Прямо перед моим носом в темноте снова вспыхнули синие руны. Рен полз быстрее, пирог светился всё ярче, а за моей пяткой тесак Грума высек искру из камня.

В тот момент я окончательно понял две вещи.

Во-первых, никакие двадцать серебряных нас уже не спасут.

Во-вторых, пирог мы всё-таки украли не ради еды.

Карта на десерт

Водосток оказался построен человеком, который ненавидел плечи.

Камень тёр мне локти, свод скрёб по спине, а впереди Эйра с завидным спокойствием наступала мне на пальцы сапогами. Позади сопел Грум. Сопел он низко, размеренно и с тем особым чувством, какое обычно вкладывают в заточку топора перед семейным разговором.

— Быстрее, — прошипела Мириам откуда-то впереди.

— Прекрасный совет, — ответил я. — Передай моим рёбрам.

Тесак снова чиркнул по камню у подошвы. Я дёрнул ногу и боднул затылком потолок.

— Ай!

— Попал? — с надеждой спросил Грум.

— Нет!

— Тогда чего орёшь?

— Поддерживаю беседу!

Впереди глухо звякнуло железо, затем Рен выругался. Пирог осветил трубу синим сиянием, и на миг я увидел всю нашу процессию: подошвы Рена, подол Мириам, сапоги Эйры и собственные руки, покрытые чем-то, о происхождении чего я не хотел задумываться.

— Решётка, — сообщил Рен.

— Открой её, — сказала Мириам.

— Я занят.

— Чем?

— Держу пирог.

— Поставь его.

— На это?

Все посмотрели вниз. Даже Грум за моей спиной на мгновение перестал рубить водосток.

— Не ставь, — велела Мириам.

— Очень рад, что наука одобрила моё решение.

Спереди донёсся скрежет. Рен, судя по звукам, пытался справиться с замком одной рукой, коленом и личным обаянием. Обычно последнее работало хуже отмычки, но он всё равно упорно применял его ко всем жизненным трудностям.

Грум вцепился в мой сапог.

Я пнул назад. Попал во что-то мягкое, услышал яростное рычание и почувствовал, как хватка исчезла.

— Это было лицо? — спросил я.

— Когда выберемся, выяснишь!

— Значит, лицо.

Раздался щелчок.

— Прошу заметить, — сказал Рен, — дверь была заперта весьма посредственно.

Решётка распахнулась наружу, и он выполз из трубы. Мириам последовала за ним с достоинством, насколько вообще возможно достоинство при передвижении на четвереньках по водостоку. Эйра выскользнула следующей и сразу потянулась назад ко мне.

— Руку.

— Лучше меч.

— Руку, Феликс.

Я ухватился за её запястье. Она рванула, я оттолкнулся коленями, и мы вместе вывалились на мокрый каменный пол. За мной показалась борода Грума.

Я захлопнул решётку.

Грум ударился о неё лбом.

— Это было лицо? — спросил Рен.

— Определённо, — ответил я.

Эйра просунула в проушины железный совок. Почти сразу решётка содрогнулась от удара с той стороны.

Мы стояли в тёмном помещении, пропахшем щёлоком, мокрой тканью и старым паром. Под потолком тянулись верёвки с простынями. Вдоль стен теснились чаны, корыта и пузатые медные котлы. У двери висела табличка, которую я разобрал благодаря синему свету пирога:

«ПРАЧЕЧНА СЕСТЁР БЛАММ.

ЗАКРЫТО НА ПРОСУШКУ».

Ниже кто-то приписал углём:

«ИЗВИНЕНИЯ НЕ ОТСТИРЫВАЕМ».

— Почему все приличные заведения в Нозморте угрожают клиентам? — спросил я.

— Потому что ты судишь о приличиях по вывескам, — сказала Мириам.

Решётка снова задребезжала. Совок изогнулся.

— Он её выломает, — заметила Эйра.

— Через минуту, — ответил Рен, оглядываясь. — Возможно, через две, если совок хорошего качества.

— А если плохого?

Железо хрустнуло.

— Тогда у нас появилась полезная опытная величина.

Мы бросились через прачечную. Рен держал пирог перед собой, как жрец — священную реликвию, если бы священные реликвии пахли корицей и были слегка помяты с одного края. Руны под глазурью продолжали мерцать. Теперь свет перебегал от знака к знаку и без прикосновения, будто что-то внутри пирога просыпалось и проверяло, все ли части мира на месте.

До задней двери мы добрались одновременно. Рен дёрнул ручку.

Заперто.

— Дай угадаю, — сказал я. — Посредственно?

Он присел у замка.

— Не отвлекай мастера.

— Ты только что открыл водосточную решётку коленом.

— Тем более не отвлекай.

Мириам задрала ближайшую простыню и выглянула в узкое окно. По её лицу скользнул свет фонаря.

Она тут же отпрянула.

— Улица перекрыта.

Снаружи грохотали сапоги. Кто-то кричал, чтобы проверили дворы, сараи и все двери, за которыми пахнет корицей.

— Они ищут пирог по запаху? — спросил я.

— Гномы, — ответил Рен, ковыряя замок. — У них очень тонкое обоняние, когда речь идёт о собственности.

— У Грума тонкое обоняние на тебя.

— Это личное.

Из водостока донёсся удар. Совок вылетел из проушин, проскакал по полу и врезался в чан.

— Очень личное, — добавил я.

Эйра подхватила длинную деревянную жердь и просунула её в ручки чанов поперёк прохода. Я опрокинул следом корзину с мокрыми простынями. Получилось заграждение, способное задержать решительного гнома на три вдоха или нерешительного — на четыре.

— Есть подвал? — спросила Эйра.

— В прачечной? — Я осмотрелся. — Там будут ещё более грязные простыни?

— Ищи люк.

Мы разошлись по помещению. Мириам ощупывала пол магическим светом, Эйра заглядывала под корыта, я попробовал сдвинуть котёл и немедленно понял, что он тяжелее моих жизненных решений. Рен продолжал работать над дверью.

С улицы донёсся голос Грума:

— Проверить прачечную!

Рен поднял голову.

— Быстро он.

— Ты оставил ему подсказку в виде светящегося водостока, — сказала Мириам.

— Я оставил там Феликса.

— Это тоже подсказка.

— Нашёл! — Я отбросил ворох простыней и указал на квадратный люк.

Эйра подбежала, ухватилась за кольцо и потянула. Люк не шелохнулся.

— Заперт снизу, — сказала она.

— Это против правил люков, — возмутился я.

Рен наконец победил задний замок. Дверь приоткрылась на палец и тут же упёрлась во что-то снаружи. Он навалился плечом. За дверью тяжело скрипнул ящик.

— Завалено, — сказал он.

— Зачем запирать дверь, а потом заваливать её? — спросил я.

— Чтобы всякие не влезли.

— И помогло?

— Пока да.

У парадной двери загремел кулак.

— Открывайте! — рявкнул незнакомый гномий голос.

Мы замерли.

— Закрыто! — крикнул я.

Трое моих спутников уставились на меня.

— Что? На табличке так написано.

— По приказу Грума Бочкоборода открыть дверь!

— Прачечная не принимает бочкобородых после полудня!

Снаружи наступила тишина.

— Почему? — спросил тот же голос.

Я оглянулся на остальных. Рен задумчиво пожал плечами.

— Бороды линяют! — крикнул я.

— Моя не линяет!

— Тогда оставьте её в залог!

Мириам схватила меня за рукав и оттащила от двери.

— Тебе обязательно превращать каждое преследование в публичное представление?

— Они перестали ломиться.

В дверь ударили чем-то тяжёлым. Петли жалобно звякнули.

— Временно, — признал я.

Рен водрузил пирог на перевёрнутую корзину. Синие знаки отразились на мокром полу, и прачечная стала похожа на храм божества, покровительствующего пятнам от ягод.

Мириам наклонилась над выпечкой.

— Нам нужно понять, что это.

— Нам нужно выбраться, — сказал Рен.

— Чтобы выбраться, нужно знать, почему они готовы разнести полквартала из-за десерта.

— Грум всегда серьёзно относился к выпечке.

— Он испугался, когда руны зажглись.

Рен перестал возиться с дверью. Весёлое выражение не исчезло с его лица, но стало тоньше.

— Да, — сказал он. — Это мне тоже не понравилось.

Снаружи что-то грохнуло. Гномы явно принесли инструмент убедительнее кулака.

Мириам протянула руку к пирогу, но не коснулась его. Между пальцами возникла тонкая фиолетовая искра.

— Ты ведь запретила его трогать, — напомнил я.

— Я запретила трогать его вам.

— Разумно, — сказала Эйра.

Я посмотрел на неё.

— Почему это прозвучало так, будто ты давно ждала случая?

— Потому что ждала.

Мириам медленно провела ладонью над коркой. Фиолетовая искра вытянулась в нить и легла поверх синей руны. Запах корицы усилился.

— Ты его поджариваешь? — спросил я.

— Нагреваю внешний слой, чтобы проявить структуру чар.

— То есть поджариваешь научно.

— Если ты ещё раз произнесёшь слово «поджариваешь», я научно нагрею тебе брови.

Я прикрыл лицо ладонью. На всякий случай.

Пирог тихо щёлкнул.

Тот самый звук — будто в глубине повернулся ключ.

Мириам замерла. Фиолетовая нить погасла, зато руны разгорелись ярче. Синий свет потёк по глазури к месту, где откололся кусочек корки. Там он собрался в крохотную сияющую каплю.

— Все назад, — сказала Мириам.

Мы отступили.

Капля поднялась над пирогом.

Сначала я решил, что это пар. Но пар обычно движется вверх, исчезает и не рисует в воздухе тонкие прямые линии. Эта штука делала последнее. Свет разделился на десятки нитей, протянулся над корзиной и сложился в зыбкую плоскость.

Возникли улицы.

Вырезанные из синего света: переулки, лестницы, площади, каналы, арки. Они висели в воздухе над пирогом и медленно поворачивались. Некоторые линии я узнал. Центральный рынок. Три кривых проулка за пряными рядами. Крыша прачечной, обозначенная крохотным светящимся квадратом.

В центре квадрата мерцала точка.

— Это мы? — прошептал я.

— Если да, то магия обладает удручающе точным чувством положения, — ответила Мириам.

Рен провёл пальцем рядом с картой, не касаясь её.

— Можно ли попросить её показать задний выход?

Свет дрогнул и развернулся дальше. Улицы Нозморта сжались, уступая место новым линиям. Они уходили за пределы квартала, ныряли под одни здания, огибали другие и тянулись дальше, туда, где очертания становились туманными.

По карте пробежал ряд угловатых символов.

Эйра резко вдохнула.

Очень тихо. Настолько, что грохот у двери почти заглушил её. Но я стоял рядом и услышал.

Она смотрела не на улицы. В нижнем углу карты светился отдельный знак: круг, рассечённый тремя лучами, с маленькой выемкой наверху. Ничего примечательного, если не считать того, что Эйра побледнела.

Её пальцы сами собой поднялись к вороту плаща, но она тут же опустила руку.

— Ты знаешь этот знак? — спросил я.

Она перевела взгляд на меня.

— Нет.

Слишком быстро.

Эйра редко лгала. Не из высоких нравственных соображений — просто обычно ей хватало молчания. Поэтому её «нет» прозвучало громче любого признания.

Я хотел спросить снова, но Мириам заговорила:

— Здесь надпись.

Синие символы изменились. Углы распрямились, линии наложились друг на друга, и перед нами проступили слова.

«ПУТЬ К СЕРДЦУ КЛЕМЕНСА».

На несколько мгновений в прачечной стало тихо, если не считать тяжёлого дыхания за дверью и плеска воды из треснувшего корыта.

— Сердцу кого? — спросил я.

— Клеменса, — прочёл Рен.

— Я тоже умею читать. Я спрашивал, кто такой Клеменс и почему его сердце завернули в пирог.

Мириам не ответила. Она смотрела на карту, будто та ударила её по лицу научным трактатом.

— Это невозможно, — сказала она наконец.

— Мне нравится, когда ты так говоришь, — заметил Рен. — Обычно после этого что-нибудь взрывается.

— Это не иллюзия. Не обычная проекция. Линии привязаны к местности, но источник плетения находится… — Она наклонилась ближе. — Не в глазури. И не в начинке.

— В корке, — сказала Эйра.

Мириам взглянула на неё.

Эйра снова замолчала.

Снаружи Грум отдал короткий приказ. Послышался скрежет дерева по камню.

— Они принесли таран, — сказал я.

— В прачечную? — Рен покачал головой. — Варвары.

— Мы украли его пирог.

— Это не оправдывает порчу чужой двери.

Карта продолжала раскрываться. Светящаяся линия тянулась от нашей точки по улицам, но дальше распадалась на прерывистые отрезки. Время от времени она исчезала, появлялась в другом месте и снова гасла, словно не могла решить, какой дорогой вести нас.

На дальнем конце мерцал круглый знак. Не тот, который напугал Эйру, а другой — похожий на замочную скважину, окружённую языками пламени.

Под ним снова проступили слова:

«СЕРДЦЕ ЖДЁТ КЛЮЧА».

— Какого ключа? — спросил Рен.

Пирог щёлкнул во второй раз.

Отломленный кусочек корки, всё ещё прилипший к боку, чуть приподнялся сам собой.

Мы посмотрели на него.

— Конечно, — сказал я. — Почему бы ключу не быть съедобным.

Мириам потянулась к кусочку, но Эйра схватила её за запястье.

Движение получилось молниеносным.

Мириам удивлённо посмотрела сначала на её руку, потом ей в лицо.

— Не надо, — тихо сказала Эйра.

— Ты знаешь, что произойдёт?

— Нет.

Снова слишком быстро.

— Эйра, — начала Мириам.

Первый удар тарана оборвал её.

Дверь выгнулась внутрь. С косяка посыпалась известка. Одна из петель треснула, но устояла.

— В следующий раз войдут, — сказал Рен.

— Не в следующий, — поправил я, обнажая меч. — Через один. Дверь крепкая.

Второй удар расколол верхнюю доску.

— Ошибся.

За щелью мелькнуло лицо Грума. На носу у него красовался отпечаток решётки, что немного подняло мне настроение. В руках он держал тесак, а за его плечами теснились фонари, шлемы и очень недовольные бороды.

— Положите пирог на пол! — проревел он.

— Здесь мокро! — крикнул Рен.

— Тогда на что-нибудь чистое!

Мы невольно огляделись. В прачечной всё чистое висело под потолком.

Мириам махнула рукой, и карта сжалась, но не исчезла. Синие линии втянулись обратно к пирогу, оставив над ним одну тонкую стрелу. Она дрожала и указывала не на дверь, не на окно и не на запертый люк.

Она указывала прямо на дальнюю стену.

— Там ничего нет, — сказал я.

Эйра подошла к стене и сорвала с верёвки простыню.

За ней обнаружилась сплошная кирпичная кладка.

Третий удар выбил верхнюю петлю. Дверь повисла набок.

Грум просунул в щель тесак.

— Последнее предупреждение!

— А сколько их обычно бывает? — спросил я, вставая между дверью и остальными.

Рен подхватил корзину с пирогом. Мириам подняла обе руки, и между пальцами заплясал фиолетовый свет. Эйра прижалась ладонью к кирпичам там, куда указывала стрелка.

Её лицо изменилось.

Не страх. Не удивление.

Узнавание.

— Эйра? — позвал я.

Она посмотрела на светящийся знак над пирогом, потом на стену и медленно отступила.

— Ломайте кладку, — сказала она.

Дверь рухнула внутрь.

Разрешение на бегство

Дверь рухнула внутрь с таким достоинством, на какое способна только дверь, трижды предупреждённая тесаком.

Я шагнул ей навстречу, поскользнулся на мокрой простыне и встретил первый ворвавшийся сапог плечом. Гном перелетел через меня, врезался шлемом в медный чан и извлёк из него звук, который наверняка считался музыкой где-нибудь в очень несчастливой стране.

— Кладку! — крикнула Эйра.

— Я занят дипломатией!

Грум протиснулся в пролом. Борода у него топорщилась, тесак сверкал, глаза обещали мне краткое будущее и плохо организованные похороны.

— Отдай пирог!

— Он у Рена!

— Феликс! — возмутился Рен.

— А что? Это самая честная вещь, которую я сказал за день.

Грум развернулся к нему. Рен, прижимавший корзину к груди, мгновенно шмыгнул за спину Мириам.

— Предатель, — сказал он мне.

— Стратег.

Мириам вскинула руки. Фиолетовый свет между её пальцами стянулся в шар размером с яблоко.

— Все пригнитесь.

У Мириам слова «пригнитесь» никогда не означали «слегка наклоните голову». Я бросился на пол.

Свет ударил в кирпичную стену.

Вместо ожидаемого взрыва раздался глухой чих. Кладка дрогнула, выпятилась наружу и осыпалась ровным прямоугольником, будто кто-то с другой стороны аккуратно вынул из стены дверь. В лицо пахнуло сыростью, гнилью и муниципальными расходами.

За проломом чернел узкий кирпичный ход, круто уходивший вниз.

— Канализация, — сказал Рен.

— Тайный проход, — возразила Эйра.

— Эти понятия не обязаны исключать друг друга, — заметила Мириам.

Грум взмахнул тесаком. Лезвие просвистело у моего уха и перерубило верёвку с бельём. На всех обрушились простыни. Я ткнул мечом в белую движущуюся гору, услышал ругань и решил, что попал не в того, но выбирать уже было поздно.

— Вниз! — крикнул я.

Рен нырнул в пролом первым, по привычке доказав, что человек без тяжёлой ноши бегает быстрее. Корзина каким-то образом перекочевала ко мне.

— Когда ты успел?

— Ты выглядел голодным.

— Это не значит, что мне надо давать всё съедобное во время погони!

— Прежде ты отстаивал противоположную позицию.

Мириам шагнула в проход, за ней Эйра. Я попятился следом, выставив меч перед собой. Простыни у двери забурлили, и из них показался Грум. Влажная ткань обмоталась вокруг его шлема, придавая ему вид разгневанного призрака прачки.

— Грайт!

— Очень тронут, что вы запомнили.

Я пнул нижний кирпич. Верхние, лишившись последней причины держаться, посыпались в пролом. Грум отскочил, а я развернулся и побежал.

Лестница оказалась короткой, скользкой и неспособной простить спешку. Я преодолел первые три ступени ногами, остальные — спиной, сохранив пирог лишь потому, что прижал корзину к животу обеими руками. Внизу меня поймала Эйра.

Точнее, попыталась. В итоге мы оба влетели в Рена, Рен — в Мириам, а Мириам произнесла несколько научных терминов, которые в менее образованных устах прозвучали бы как ругань.

Над нами грохнули кирпичи.

— Все целы? — спросила Эйра.

— Нет, — сказал я.

Она быстро ощупала мои руки и плечи.

— Переломов нет.

— У меня пострадало достоинство.

— Оно и раньше выглядело нежизнеспособным, — сказала Мириам.

Мы стояли на узком выступе над мутным потоком. По обе стороны тянулся сводчатый тоннель, освещённый редкими решётками высоко в потолке. Вода шлёпала о кирпичи, несла солому, щепки и нечто, чему я твёрдо решил не давать имени.

Из пролома наверху донёсся голос Грума:

— Я за вами спущусь!

— Для этого понадобится письменное согласие канализации! — крикнул Рен.

— Я тебя однажды уже вытаскивал из печи, Таль!

— И с тех пор наши отношения только остывали!

Мириам выхватила корзину у меня и заглянула под крышку. Голубые руны на корке ещё мерцали. Над пирогом сохранялось призрачное изображение улиц, но теперь оно стало тонким и дрожащим. Светящаяся стрелка указывала вдоль левого тоннеля.

— Карта ведёт туда, — сказала она.

— Ты уверена, что она не просто показывает направление стока? — спросил я.

— Феликс, это сложнейшая пространственная схема неизвестного происхождения.

— Значит, нет.

Эйра смотрела в темноту слева. На её лице снова появилось то спокойствие, которое я всё чаще считал тревожнее паники.

— Этот ход должен вывести к западной стене, — сказала она.

Я повернулся к ней.

— Должен?

— Канал течёт под уклон.

— А тайные канализационные двери ты тоже определяешь по уклону?

Она встретила мой взгляд.

Сверху заскребли камни. В щели показалась рука в кольчужной перчатке.

— Обсудим мои познания в сточных водах позже, — сказала Эйра.

Это было уже не отрицание. Прогресс, если смотреть на ложь с терпением.

Мы двинулись влево.

Рен шёл первым, нащупывая носком сухие кирпичи. За ним Мириам несла корзину так бережно, будто внутри лежал не украденный пирог, а её возвращение в приличное общество. Эйра держалась рядом с ней. Я замыкал шествие, время от времени оглядываясь на темноту и убеждая себя, что плеск позади издаёт только вода.

Через несколько десятков шагов тоннель сузился. Пришлось повернуться боком. Ножны цеплялись за стену, сапоги скользили по известковому налёту, а корзина то и дело задевала свод.

— Если глазурь испортится, — пробормотал Рен, — Грум вычтет это из нашей доли.

— Из какой доли? — спросила Мириам.

— Из денег после продажи.

— Ты всё ещё намерен его продать?

— Теперь он светится и показывает дороги. Цена выросла.

— Он может быть опасен.

— Цена выросла ещё сильнее.

Впереди за решёткой проступил дневной свет. Рен ускорился и через минуту остановился у вертикальной шахты. Ржавая лестница вела наверх, к круглой крышке.

Я прислушался. Над головой грохотали колёса, кричали погонщики, кто-то настойчиво предлагал дорожные лепёшки по цене, достойной вооружённого ограбления.

— Где мы? — спросил я.

Эйра взглянула на струйку света.

— Возле западных ворот.

— Отлично, — сказал Рен. — Выйдем из города, найдём тихое место, изучим пирог и решим, кому его выгоднее продать.

— Мы не будем его продавать, — сказала Мириам.

— А как же. Мы лишь выслушаем предложения.

— И не будем есть, — добавила она, глядя на меня.

— Я тоже умею выслушивать предложения.

Рен поднялся и осторожно приподнял крышку. Несколько мгновений он смотрел наружу.

— Плохо, — сообщил он.

— Гномы? — спросил я.

— Хуже. Очередь.

Мы выбрались в узкий проезд между городской стеной и складом пошлин. Перед воротами выстроились повозки, торговцы, крестьяне, наёмники и один пастух, тщетно пытавшийся доказать двум козам необходимость покинуть Нозморт. Над аркой висел герб Каэра — серебряная башня на тёмно-зелёном поле. Под ним чиновники в зелёных мундирах проверяли бумаги у каждого выходящего.

Просто пройти мимо не получилось бы даже у Рена. Ворота перекрывала опущенная решётка, оставлявшая узкий проход возле стола с печатями. По стене ходили стражники.

— Почему они проверяют выходящих? — тихо спросил я.

— Вероятно, чтобы убедиться, что люди покидают город на законных основаниях, — сказала Мириам.

— Разве для бегства требуется основание?

— В Каэре основание требуется даже для отсутствия основания.

Рен оглядел нас. Я был покрыт грязью, Эйра — кирпичной пылью, у Мириам дымились рукава, а из корзины пробивался голубой свет.

— Смешаемся с толпой, — решил он.

— С какой именно? — спросил я. — С обществом подземных пекарей?

Он сорвал с ближайшей верёвки холщовый мешок и накрыл корзину. Свет всё равно просачивался сквозь ткань.

— Теперь это фонарь.

— Квадратный и пахнет корицей.

— Дорогой фонарь.

Мы встали в очередь за телегой с капустой. Первые десять шагов прошли успешно. На одиннадцатом из корзины донёсся тихий щелчок.

На ткани проступили синие линии.

Мириам прижала мешок ладонью.

— Он реагирует на что-то.

— Пусть прекратит, — сказал Рен.

— Я не воспитывала его с детства.

Линии вытянулись в сторону ворот. Карта под тканью тянулась к серебряной башне на гербе.

У стола поднялся высокий человек в безупречном зелёном мундире. Он был худ, прям и настолько аккуратен, что даже его тень лежала по установленной форме. Серебристые волосы были зачёсаны назад, на груди висела цепь с плоской печатью. В одной руке он держал планшет, в другой — перо.

Он посмотрел прямо на нашу корзину.

— Следующие, — произнёс он.

Рен сделал шаг назад. Стражник за нами вежливо опустил копьё.

— Вы следующие, — уточнил чиновник.

Мы подошли.

— Цель выезда? — спросил он.

— Прогулка, — сказал Рен.

Чиновник взглянул на мои сапоги, с которых стекала канализация.

— По живописному маршруту?

— Нозморт прекрасен с самых неожиданных сторон.

Перо заскрипело по бумаге.

— Имена.

— Обязательно настоящие? — спросил я.

Чиновник поднял глаза.

— Инспектор Тибер Каэль, Служба внешнего надзора Каэра. В моём присутствии все имена обязаны быть настоящими. Также даты, подписи, причины отсутствия подписей и показания о невозможности назвать дату.

— Феликс Грайт, — сказал я.

— Род занятий?

— Мечник.

Тибер посмотрел на мой меч.

— Разрешение на открытое ношение оружия?

— У меня есть ножны.

— Это не разрешение.

— Но они убедительно показывают мои добрые намерения.

Он записал что-то ещё. Судя по длине строки, добрых намерений мне не засчитали.

Мириам назвала себя и при слове «маг» едва заметно запнулась.

— Регистрационная принадлежность? — спросил Тибер.

— Временно отсутствует.

— Срок временного отсутствия?

— Неопределённый.

Перо снова заскрипело.

Эйра назвала имя и сказала, что она целительница. Тибер задержал на ней взгляд лишь на мгновение, затем повернулся к Рену.

— Рен Таль. Независимый специалист по перемещению имущества.

— Вор, — перевела Мириам.

— Бывший, — сказал Рен.

— С какого числа? — спросил Тибер.

Рен задумался.

— Сегодняшнего?

— Время прекращения деятельности?

— Примерно четверть часа назад.

— Свидетельство?

— Моя искренность.

— Не является признанным документом.

— Это многое объясняет в моей жизни.

Под мешком снова вспыхнул свет. Тибер положил перо.

— Содержимое корзины.

— Обед, — сказал я.

— Фонарь, — одновременно произнёс Рен.

Мириам закрыла глаза.

— Светящийся обеденный фонарь, — уточнил я.

Тибер снял мешок.

Пирог сиял перед ним всей своей преступной красотой. Голубые руны вращались по корке, а над глазурью дрожала карта Нозморта. Несколько людей в очереди ахнули. Пастух перестал спорить с козами. Одна коза, напротив, проявила живой интерес.

Тибер не ахнул. Он раскрыл на планшете новую форму.

— Незарегистрированный артефакт, — сказал он. — Неустановленный класс, активное состояние, попытка вывоза за пределы города. Основание владения?

— Исправление ошибки распределения, — сказал Рен.

— Кража, — перевела Мириам.

— Предполагаемая кража.

— Нас преследует владелец с тесаком, — добавил я. — Это, вероятно, считается подтверждением.

Тибер поставил галочку.

— Предмет подлежит немедленной сдаче службе Каэра до определения происхождения, уровня опасности и размера пошлины.

— В каком порядке? — спросил Рен.

— В порядке изъятия.

— Я предпочитаю порядок возврата владельцу после выплаты вознаграждения нашедшим.

— Вы его нашли?

— В философском смысле все вещи однажды находят нас.

— В юридическом смысле сейчас вас найдёт камера предварительного содержания.

За нашими спинами раздался отдалённый крик:

— Закройте ворота!

Я узнал голос Грума. Судя по звону и ругани, он всё-таки прошёл канализацию и теперь стремительно знакомился с очередью.

Тибер повернул голову к шуму. Рен слегка качнулся вперёд.

Это было всё. Не движение руки, не выпад, даже не шаг. Просто на мгновение Рен сместился ближе к инспектору, а потом снова стоял рядом со мной с выражением человека, который последние несколько минут исключительно уважал закон.

Тибер протянул руку к корзине.

Мириам отдёрнула её.

— Не касайтесь корки.

— Это требование безопасности?

— Это требование здравого смысла.

— В Каэре требования безопасности оформляются отдельно от здравого смысла.

Стражники у ворот сомкнулись. Тибер вынул из кармана небольшой латунный жетон на зелёной ленте и показал одному из них.

— Закрыть проход. Предмет изъять. Владельцев задержать до выяснения.

— Вы же ещё не выяснили, владельцы ли мы, — сказал я.

— Именно поэтому задержание необходимо.

Грум уже пробивался через толпу. Над капустной телегой мелькнула его борода.

— Они украли мой пирог!

— Вот владелец, — обрадовался я. — Всё выяснилось. Хорошего дня.

— Стоять, — сказал Тибер.

В его голосе не было угрозы. Только уверенность человека, за которым стояло столько формуляров, что сопротивляться им было бесполезнее, чем копьям.

Рен потянул меня за локоть.

— Сейчас.

— Что сейчас?

Он показал мне серебряную пластину на цепочке. На ней была выбита башня Каэра, окружённая мелкими буквами.

Я взглянул на грудь Тибера. Цепь всё ещё висела там, но заканчивалась аккуратно расстёгнутой петлёй.

— Это его пропуск? — шепнул я.

— Уже наш.

— Ты официально перестал быть вором четверть часа назад.

— Произошла административная ошибка.

Руна на пироге вспыхнула так ярко, что мешок слетел с корзины. Карта поднялась над нами, развернув улицы призрачным веером. Серебряная пластина в руке Рена задрожала.

— Не держи её рядом! — крикнула Мириам.

Рен попытался отдёрнуть руку, но голубой свет обвился вокруг его пальцев и коснулся печати. Башня Каэра загорелась изнутри. На миг мне показалось, что металл расплавился, однако он не стал горячим — просто побледнел, будто из него высосали цвет.

Символ башни отделился от пластинки сияющим отпечатком и провалился в карту.

Пирог щёлкнул.

Все светящиеся улицы сжались, перевернулись и выстроились заново. Стрелка, прежде направленная к воротам, резко повернулась обратно в город.

— Что вы сделали? — впервые спросил Тибер с чем-то похожим на чувство.

— Уточните, пожалуйста, временной промежуток, — сказал Рен.

На карте проступили новые линии. Они тянулись от западных ворот через рыночный квартал к большой квадратной площади. Над ней поднялся призрачный силуэт ратуши. Стрелка пронзила здание и ушла вниз, под фундамент.

Затем появились слова:

«СТАРЫЙ РЕЕСТР».

Ниже, более мелко:

«ДОПУСК ПРИНЯТ».

Мириам уставилась на карту.

— Печать открыла следующий участок пути.

— Очень любезно с её стороны, — сказал я. — Жаль, что путь ведёт туда, откуда мы пытаемся сбежать.

Эйра побледнела. Она смотрела не на ратушу, а на светящийся отпечаток башни, растворявшийся среди линий.

Тибер шагнул к Рену и протянул ладонь.

— Верните служебный пропуск.

За его спиной стражники подняли копья. С другой стороны Грум взобрался на капустную телегу, размахивая тесаком.

— И пирог!

Рен сунул поблекшую пластину мне.

— Почему мне?

— У тебя есть ножны и добрые намерения.

Он схватил корзину. Мириам метнула фиолетовую искру под ноги стражникам. Камни мостовой покрылись тонким льдом — по крайней мере, я надеялся, что это был лёд. Эйра первой рванула обратно к городу.

— К ратуше! — крикнула она.

— Там нас арестуют! — ответил я, убегая следом.

— Здесь нас тоже арестуют!

Весомый довод всегда звучит убедительнее, когда за спиной скользят вооружённые люди.

Мы нырнули между капустной телегой и козами. Грум прыгнул вниз, промахнулся по Рену и рассёк пополам кочан. Козы сочли это личным оскорблением и выступили единым фронтом. Толпа качнулась, корзины полетели, кто-то засвистел.

Я оглянулся.

Тибер не бежал. Он стоял посреди хаоса, поправляя манжету. Потом поднял с мостовой свой планшет, вырвал заполненный лист и поставил на нём печать.

Даже с расстояния я услышал сухой щелчок.

— Феликс Грайт! Рен Таль! Мириам Васс! Эйра Нолл! — произнёс он, и голос легко перекрыл шум ворот. — Настоящим уведомляю: ваше бегство зарегистрировано. Сопротивление процедуре будет внесено отдельным пунктом.

— Видишь? — выдохнул Рен, прижимая пирог к груди. — Теперь всё законно.

Над корзиной плыла карта, и синяя стрелка упрямо указывала к центру Нозморта.

К ратуше.

К старому реестру под ней.

И впервые в жизни у меня имелось официальное разрешение на бегство — только, разумеется, совсем не в ту сторону.

Архив, который кусается

Мы свернули к центру города.

Для беглецов это был манёвр настолько неожиданный, что даже погоня на несколько мгновений растерялась. Гномы продолжили ломиться к воротам, стражники — мешать гномам, торговцы — спасать товары, а Тибер Каэль — вероятно, оформлять всё это в четырёх экземплярах.

— Налево, — сказала Эйра.

— Карта показывает прямо, — возразила Мириам, бежавшая рядом с парящей над корзиной синей стрелкой.

— Поэтому налево.

Мы нырнули под навес красильщика. Рен накрыл пирог своей курткой, и сияние погасло. Я врезался плечом в вывеску, вывеска ударила меня в затылок, но это было всё же дружелюбнее, чем тесак Грума.

По улице прогремели сапоги.

— Искать четверых! — крикнул кто-то. — Один с мечом, одна в капюшоне, одна в фиолетовом и вор!

— Возмутительная неточность, — прошептал Рен. — Я без куртки.

Мы переждали, пока отряд пронесётся мимо, и двинулись переулками. К тому времени, когда городские фонари зажглись один за другим, Нозморт уже знал о нас всё необходимое: мы были опасными похитителями, незаконными магами, осквернителями выпечки и, по версии одного особенно вдохновенного глашатая, участниками иностранного заговора против городской муки.

Последнее даже немного льстило.

Ратуша возвышалась над площадью, словно чиновник, который заметил ошибку в вашей декларации и теперь наслаждался паузой. Днём её серые стены выглядели просто неприветливо. Ночью узкие окна светились жёлтым, высокая башня терялась в тумане, а медные водостоки напоминали пальцы, вцепившиеся в камень.

Мы прятались в закрытой лавке гробовщика напротив. Рен выбрал её потому, что замок был новым.

— Старые замки ненадёжны, — объяснил он, закрывая дверь изнутри. — Никогда им не доверяю.

— Новым, очевидно, доверяешь настолько, что вскрываешь их, — сказала Мириам.

— Я проверяю качество.

За витриной стояли три гроба. На одном мелом было написано: «Уютный». На втором: «Представительный». Третий назывался «Семейный» и был достаточно большим, чтобы в нём поместились мы, пирог и несколько наших ошибок.

Рен поставил корзину на крышку «Представительного». Мириам откинула куртку. Синие руны тут же вспыхнули, и над пирогом развернулась карта.

Нозморт вырос из света: крыши, улицы, стена, башня ратуши. Стрелка прошла сквозь каменный цоколь и упёрлась в тёмный прямоугольник под северным крылом.

«СТАРЫЙ РЕЕСТР».

Ниже мерцало: «ДОПУСК ПРИНЯТ».

— Хорошая новость, — сказал я. — Нас там ждут.

— Это плохая новость, — отозвалась Мириам. — Если древняя магия пишет тебе, что допуск принят, значит, где-то существует магия, которая может написать: «В допуске отказано. Испарение начнётся немедленно».

Эйра стояла у витрины и наблюдала за площадью. Капюшон скрывал половину её лица.

— Главный вход не подойдёт.

— Я и не собирался входить через главный, — сказал Рен.

— Ты десять минут смотришь на главный замок.

— Я восхищаюсь работой коллег.

На площади выставляли дополнительные караулы. У ступеней ратуши двое стражников проверяли корзины, сумки и одного крайне оскорблённого пуделя. По боковым улицам ходили патрули. Тибера видно не было, но я чувствовал его присутствие в аккуратности оцепления.

Эйра указала на северную стену.

— Угольный люк.

Я посмотрел на неё.

— Ясное дело. Ты ведь не знаешь ратушу.

Она встретила мой взгляд.

— Знаю, как выглядят угольные люки.

— Особенно невидимые отсюда?

— Феликс, — тихо сказала она, — хочешь обсудить это сейчас?

Я хотел. Но ещё я хотел не умереть, а наши желания редко собирались в удобном порядке.

Мы дождались, когда над площадью ударили десять скрипучих колокольных звуков. Рен вышел первым, держа под мышкой сложенный саван. Я шёл следом с корзиной, изображая человека, который регулярно переносит пироги из гробовщика в ратушу и не видит в этом ничего подозрительного.

Мириам и Эйра держались позади.

У северной стены действительно обнаружился низкий железный люк, почти скрытый кучей угля. Рен опустился перед замком.

— Старый, — с неодобрением сообщил он.

— Но ты же таким не доверяешь, — напомнил я.

— Вот сейчас и увидишь почему.

Он вставил отмычку. Замок щёлкнул прежде, чем я успел придумать достойную насмешку.

Мы пролезли внутрь и закрыли люк. Пахло угольной пылью, мокрым камнем и тем особенным отчаянием, которое возникает только в подвалах государственных учреждений. Мириам зажгла над ладонью тусклый фиолетовый огонёк.

— Никакого дыма? — спросил я.

— Я умею колдовать без катастроф.

Рен кашлянул.

— Иногда, — добавила она.

Коридор уходил под ратушу. Двери по обеим сторонам были помечены потемневшими табличками: «СЧЕТА ЗА МОСТОВУЮ, НЕРАЗРЕШЁННЫЕ», «ЖАЛОБЫ НА ДОЖДЬ», «ЗАЯВКИ НА ПЕРЕИМЕНОВАНИЕ КОЗ».

— Последнее, должно быть, особенно секретно, — сказал я.

— В Нозморте козу нельзя переименовать без двух свидетелей, — заметил Рен.

— Откуда ты знаешь?

— Я жил насыщенно.

Под курткой в корзине загорелась корка. Свет просочился сквозь ткань и лёг на пол угловатыми полосами. В конце коридора что-то отозвалось тяжёлым щелчком.

Тем же звуком, который мы услышали, когда пирог пробудился впервые.

Эйра замерла.

— Назад уже поздно? — спросил я.

— Назад было поздно до того, как мы украли пирог, — ответила Мириам.

— Нет, тогда было голодно. Это другое.

За последней дверью обнаружилась винтовая лестница. Мы спустились на два пролёта, миновали ржавую решётку и вышли к круглой плите без ручки. В её середине темнело углубление в форме башни.

Рен достал поблёкший пропуск Тибера.

— Надеюсь, он многоразовый.

— Если нет, — сказала Мириам, — ты можешь вернуть его и попросить обновить.

Рен приложил карточку к углублению. Ничего не произошло.

Затем пирог в корзине дрогнул. Синяя нить выскользнула из-под крышки, коснулась карточки и прочертила по плите знак.

Камень вздохнул.

Круглая дверь отъехала в стену, выпустив облако сухой пыли. За ней лежал зал, которого не должно было помещаться под ратушей.

Стеллажи уходили во тьму рядами, этаж за этажом. Между ними висели лестницы на цепях. Полки гнулись под книгами, свитками, деревянными табличками и коробками, перевязанными почерневшей бечёвкой. Высоко под сводом плавали стеклянные шары с мертвенно-белым светом.

И всё шелестело.

Ни ветра, ни крыс. Бумага сама шевелилась на полках, будто зал дышал тысячами сухих ртов.

— Старый реестр, — прошептала Мириам.

На бронзовой стойке у входа висела дощечка:

«ПОСЕТИТЕЛЯМ ЗАПРЕЩАЕТСЯ:

1. ШУМЕТЬ.

2. ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ОГНЁМ.

3. ИЗВЛЕКАТЬ ДЕЛА БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ.

4. КОРМИТЬ КАТАЛОГ».

Под четвёртым пунктом кто-то нацарапал: «ОСОБЕННО ПАЛЬЦАМИ».

Я убрал руку от ближайшего ящика.

Рен раскрыл корзину. Карта поднялась над пирогом, но вместо улиц теперь показала ряды полок. Синяя стрелка заскользила в глубину зала.

— Держимся вместе, — сказала Эйра.

— Разумно, — согласился я. — Значит, через минуту мы обязательно разделимся.

Мы пошли за стрелкой.

Таблички на стеллажах становились всё старше и страннее. Налоговые отчёты сменились патентами, патенты — договорами с давно исчезнувшими ремесленными цехами. На одной полке хранились «Лицензии на пророчества, отозванные за неточность». На другой — «Катастрофы, временно не утверждённые».

Мириам едва не свернула к ним, но Эйра схватила её за рукав.

— Потом.

— Там могут быть уникальные сведения.

— Там написано «катастрофы».

— Именно.

Стрелка остановилась перед низким шкафом, окованным серебром. На дверце виднелась выцветшая надпись: «КУЛИНАРНЫЕ НОРМЫ И РЕЦЕПТУРНЫЕ СПОРЫ. ДО ОСНОВАНИЯ ГОРОДА».

— Вот и всё, — сказал Рен. — Источник магии спрятан среди жалоб на подгоревшие булки. Никто бы не догадался.

— Ты догадался украсть пирог, — напомнил я.

— Я руководствовался голодом. Это выше логики.

Замочной скважины не было. Вместо неё на серебряной пластине проступал знакомый контур — неровный, как обломанный край корки.

Мириам посмотрела на меня.

Кусочек пирога всё ещё лежал в её платке, отдельно от корзины. Тот самый, от которого пробудились руны.

— Только не пальцами, — сказала Эйра.

Мириам развернула платок и прижала кусочек корки к пластине через ткань.

Шкаф клацнул зубами.

Это не было метафорой. Серебряные створки раскрылись и сомкнулись, показав два ряда тонких металлических пластин.

Мириам отдёрнула руку.

— Каталог кусается, — произнесла она с оскорблённым достоинством.

— Нас предупреждали.

Створки снова разошлись. Теперь внутри лежала единственная книга — толстая, в потрескавшемся коричневом переплёте. Название было вытиснено почти стёртыми буквами:

«О ПИРОГАХ, ПЕЧАТЯХ И СОХРАНЕНИИ ПЕРВОГО ЖАРА».

Я потянулся к книге мечом.

— Не смей, — одновременно сказали Мириам и Эйра.

— У него длиннее пальцы.

Рен обмотал ладонь саваном гробовщика и осторожно вытащил том. Шкаф попытался откусить ему запястье, но получил ткань и, судя по сердитому лязгу, остался недоволен.

Мы положили книгу на стол. Пирог вспыхнул так ярко, что белые шары под сводом потускнели. Страницы сами перелистнулись. На них шли списки муки, соли, масла, температур и весьма решительные требования не заменять корицу мускатным орехом.

— Рецепт, — сказал я. — Мы рисковали жизнью ради старой поваренной книги.

— Ты начал рисковать жизнью ради ужина, — заметила Мириам. — Не притворяйся, что твои стандарты внезапно выросли.

Она провела пальцем над строками, не касаясь бумаги.

— Здесь два текста. Чернила наложены друг на друга. Обычные слова скрывают структуру заклинания.

Синие руны с пирога перепрыгнули на страницу. Строки дрогнули. «Три меры муки» превратились в «три круга удержания». «Щепоть соли» — в «печать пути». «Выпекать до золотистой корки» — в «замкнуть ключ Первым Жаром».

Дальше проступил рисунок.

Пирог был изображён сверху и в разрезе: слои начинки, углы надрезов, руны по краю. От него тянулась линия к чёрному кругу, окружённому словами на древнем наречии.

Мириам побледнела.

— Сердце Клеменса, — сказала она.

— Это мы уже знали, — напомнил Рен. — Карта весьма навязчива.

— Мы знали название. Не природу.

Она наклонилась ближе. Фиолетовый огонёк над её плечом задрожал.

— Здесь сказано: «Источник, из которого истекает всякая оформленная сила». Это не сокровище. Не камень и не машина. Это… первичный узел магии. Место, где правила ещё не стали правилами.

— Звучит дорого, — сказал Рен.

— Звучит так, будто рядом с ним можно изменить сами правила, — тихо сказала Эйра.

Мы посмотрели на неё.

Она стояла неподвижно, но пальцы на ремне дорожной сумки побелели.

Мириам перевела взгляд на схему.

— Рецепт маскирует ключ. Корка удерживает маршрут и допуски. Последовательность слоёв задаёт… способ обращения к источнику. Сам пирог — не просто карта.

— Он открывает Сердце, — сказал я.

Шелест в зале прекратился.

Сразу весь.

Тишина стала такой плотной, что я услышал, как где-то далеко упала пылинка. Затем между стеллажами раздались негромкие хлопки.

Кто-то аплодировал.

— Поразительно быстро, госпожа Васс, — произнёс мягкий голос. — Я опасался, что придётся объяснять.

Из темноты вышел высокий человек в сером одеянии. Оно было покрыто узкими полосами исписанной бумаги, и при каждом шаге слова на них шевелились. Лицо его было бледным и сухим, словно страницу слишком долго держали на солнце. На груди висел ключ из чёрного металла.

За ним появились другие.

Десятки фигур в масках из лакированного пергамента бесшумно заняли проходы. У одних были короткие посохи, у других — цепи с металлическими ярлыками. На каждой маске вместо рта стоял номер.

— Магистр Палатин Шорох, — выдохнула Мириам.

— Рад, что моя карточка ещё не изъята из каталога, — сказал он.

Рен захлопнул книгу и прижал к ней локоть.

— Зал занят. Приходите утром.

Палатин улыбнулся.

— Господин Таль, вы держите локоть на документе старше вашего языка.

— Значит, он переживёт.

Архивары сомкнули круг. За нашими спинами серебряный шкаф щёлкал зубами, будто болел за них.

Я вытащил меч.

— Не советую, — сказал Палатин.

— Мне тоже часто не советуют. Обычно уже после того, как я вытащу.

— Вы забрели в архив, который умеет защищать свои записи. Здесь каждая полка помнит кровь тех, кто нарушил порядок выдачи.

— А у вас есть разрешение нас окружать?

— Я и есть разрешение.

Вот поэтому я не люблю людей с титулами. Они всегда произносят такие фразы, а расплачиваться за них приходится мебелью.

Палатин протянул руку.

— Пирог. Корку. Книгу. И пропуск Каэра.

— Может, вам ещё корзину? — спросил Рен.

— Она безвкусна.

— Наконец-то разумный человек.

— Зачем вам Сердце? — спросила Мириам.

Бумажные полосы на одежде Палатина зашуршали, хотя воздух оставался неподвижен.

— Магия слишком долго принадлежала случаю, крови, таланту и ошибке. Сердце позволит исправить это. Упорядочить источник. Подчинить его единой воле.

— Вашей, — сказал я.

— Для начала.

Он едва заметно повёл двумя пальцами.

Архивары ударили посохами об пол.

Стеллажи ожили.

Я успел увидеть, как корешки книг разом повернулись к нам. Потом с полок хлынула бумага. Листы складывались в воздухе, превращаясь в белых птиц с острыми краями. Один свиток обвился вокруг моей ноги. Я рубанул по нему, но меч лишь высек из букв чёрные искры.

— Не рвать! — крикнула Мириам.

— Он первый начал!

Бумажная птица метнулась к лицу. Я прикрылся рукой. Край листа полоснул предплечье, легко пройдя сквозь рукав. Боль пришла следом — горячая, глубокая. Меч выпал из пальцев.

Ещё два свитка обвили мне колени и рванули в разные стороны. Я рухнул на стол. Книга раскрылась под моим плечом, страницы возмущённо зашелестели.

Рен швырнул в ближайшего архивара чернильницу. Тот уклонился, зато чернила попали на маску другого. Номер на ней расплылся.

— Простите, — сказал Рен. — Теперь вы не учтены.

Мириам выбросила обе руки. Фиолетовая дуга прошла над столом, превратив бумажных птиц в облако пепла. Пепел тут же сложился в насекомых.

— Ненавижу старую магию, — процедила она. — У неё на всё есть примечание.

Кровь текла по моей ладони и капала на страницу. Там, где падали капли, буквы поднимались, превращаясь в крошечные чёрные зубы.

— Эйра, — сказал я. — Если у тебя есть бинт потолще…

Она была рядом раньше, чем я договорил. Одной рукой прижала моё запястье к столу, другой разорвала рукав выше раны.

Порез был хуже, чем мне хотелось видеть. Кожа расходилась до самой кости, а внутри раны шевелились мелкие буквы.

— Не трогай, — сказала Эйра.

— Даже не собирался. Мы с ними не представлены.

Она вытащила из сумки бинт, но не наложила его. Вместо этого сжала пальцы над раной.

— Эйра, — резко сказала Мириам. — Здесь нельзя.

— Иначе он потеряет руку.

— Что именно здесь нельзя? — спросил я.

Никто не ответил, что традиционно означало: сейчас будет очень больно или очень незаконно.

Эйра закрыла глаза.

Свет вспыхнул не белый и не золотой, как у храмовых целителей. Он был бледно-синим, почти бесцветным, но от него тени отшатнулись сразу во все стороны. Холод прошёл сквозь руку до плеча. Буквы в ране зашипели и выгорели. Кожа сомкнулась под её пальцами, оставив тонкую серебристую линию.

Вместе со светом на внутренней стороне её запястья проступил знак.

Круг, пересечённый тремя угловатыми лучами.

Тот самый рисунок, который я уже видел среди рун карты и который Эйра якобы не знала.

На этот раз увидел не только я.

Архивары остановились.

Палатин Шорох утратил улыбку.

— Вот как, — произнёс он совсем тихо.

Эйра распахнула глаза и мгновенно натянула рукав, но было поздно. Номера на пергаментных масках повернулись к ней.

— Запретный свет, — прошептал один из архиваров.

— Знак пути, — отозвался другой.

По залу прокатился шорох, похожий на ветер в мёртвом лесу.

Палатин смотрел на Эйру уже не как на случайную сообщницу воров. Так смотрят на дверь, которую годами считали стеной.

— Возьмите женщину живой, — приказал он. — Остальные теперь необязательны.

— Мне не нравится быть необязательным, — сказал я, подбирая меч здоровой рукой.

— Мне тоже, — Рен сгреб пирог вместе с книгой в корзину. — Особенно бесплатно.

Мириам ударила ладонью по бронзовой стойке. Фиолетовый огонь побежал по надписи «НЕ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ОГНЁМ».

— Это, — сказала она, — была рекомендация.

Стойка взорвалась дымом.

Не тем густым фиолетовым облаком, которое однажды уже испортило нам рынок, а чёрной, едкой тучей из пепла и оживших букв. Архивары закричали. Полки задрожали. Каталог, окончательно рассерженный нарушением всех четырёх правил, раскрыл десятки ящиков и защёлкал ими, как стая голодных челюстей.

Эйра дёрнула меня за ворот.

— Бежим.

— Куда?

Она указала сквозь дым.

В дальнем конце зала, за фигурой Палатина, виднелась узкая дверь. Над ней висела табличка:

«СЛУЖЕБНАЯ ЛЕСТНИЦА. ВЫХОДА НЕТ».

— Наконец-то, — сказал я. — Маршрут, которому я доверяю.

Мы рванули к двери.

Палатин вскинул руку, и бумажные полосы сорвались с его одежды. Они полетели к Эйре, складываясь в петлю. Я шагнул между ними и рубанул мечом. Клинок перерезал первый лист, второй обвился вокруг гарды, третий полоснул меня по щеке.

Эйра схватила петлю голой ладонью. Синий свет вспыхнул снова — коротко, яростно. Бумага почернела и рассыпалась.

Все маски в зале повернулись вслед за этим светом.

Мы добрались до двери. Рен дёрнул ручку.

Заперто.

— Новый замок? — спросил я.

— Хуже, — ответил он, вытаскивая отмычки. — Ведомственный.

За нами из дыма выступал Палатин. Вокруг него кружили страницы, а на каждой проступал синий знак с запястья Эйры.

— Вы не понимаете, кого защищаете, Феликс Грайт, — произнёс он.

— Это у нас общее, — сказал я. — Я вообще редко понимаю, что делаю.

Замок щёлкнул.

Рен распахнул дверь, и мы ввалились на узкую каменную лестницу. Она уходила вверх, закручиваясь внутри стены ратуши. Я захлопнул дверь и всадил меч между ручкой и косяком.

С той стороны сразу ударили.

Клинок жалобно зазвенел.

Внизу, под нами, загудел Старый реестр. Стеллажи скрежетали, книги хлопали, архивары хором повторяли знак Эйры, будто уже заносили его в бесконечный каталог.

Вверху раздались шаги.

Много шагов.

Эйра стояла рядом, прижимая рукав к запястью. В её спокойных серых глазах впервые не осталось спокойствия.

— Теперь ты объяснишь? — спросил я.

Дверь содрогнулась. Мой меч треснул у гарды.

Эйра посмотрела вверх, потом вниз.

— Если выживем.

И в этот момент замок начал открываться с обеих сторон.

Колокол крайне дурных решений

Верхняя дверь распахнулась первой.

На площадке показались трое служащих Каэра в серых плащах, с короткими алебардами и одинаковым выражением людей, которым пообещали доплату за неудобное задержание.

Снизу мой меч хрустнул.

— Доброй ночи, — сказал я верхним. — Ратуша ещё принимает жалобы?

— Феликс Грайт, — отозвался знакомый голос из-за их спин. — Не усугубляйте перечень нарушений.

Инспектор Тибер Каэль поднялся на площадку, даже не запыхавшись. Наверное, у чиновников Каэра имелось особое предписание, запрещающее потеть при исполнении. Его манжеты по-прежнему были безупречны. Это раздражало сильнее алебард.

— Поздно, — сказал Рен. — Он с утра усугубляет.

— Я развиваюсь.

Меч переломился у самой гарды.

Нижняя дверь подалась внутрь, и между косяком и камнем показалась белая маска архивара. Следом протиснулся окованный железом посох.

Мы застряли между государственной службой, тайным орденом и лестницей шириной в одного худого человека. Рен был единственным из нас, кто подходил под последнее условие.

— Живой нужна только Эйра Нолл, — донёсся снизу спокойный голос Палатина. — Остальные несущественны.

— Прошу не вмешиваться в процедуру задержания, — сказал Тибер, глядя вниз. — Эти лица уже зарегистрированы моей службой.

— Как трогательно, — пробормотала Мириам. — Нас делят до убийства.

Архивар дёрнул дверь на себя. Обломок моего клинка вылетел из щели, звякнул о ступень и едва не лишил меня последнего достоинства.

Я отступил вверх, выставив то, что осталось от меча. Получился широкий кинжал для человека с очень завышенными ожиданиями.

— У тебя есть план? — спросил я Эйру.

— Есть.

— Хороший?

— Нет.

— Наконец-то полная честность.

Она схватила меня за ворот и рванула в сторону. Над плечом пролетела цепь с бронзовым ярлыком, обвилась вокруг алебарды ближайшего служащего и затянулась. Архивар дёрнул. Служащий дёрнул в ответ. Оба выглядели оскорблёнными чужой бюрократией.

Мириам выбросила ладонь.

Фиолетовая вспышка ударила в стену между ними. Камень не взорвался — что уже свидетельствовало о её растущем самообладании, — зато по узкой лестнице прокатился гул. Люди Каэра пригнулись. Архивары отшатнулись. Мы бросились вверх.

— Оцепить башню! — приказал Тибер. — Перекрыть все выходы, окна, водостоки и архитектурные излишества!

— Что считается архитектурным излишеством? — крикнул я на бегу.

— В вашем случае — любая возможность бегства!

Мы пронеслись мимо него так близко, что Рен успел снять с одного из служащих свисток. Тот поднёс пальцы к губам, обнаружил отсутствие казённого имущества и растерянно посмотрел на ладонь.

Рен свистнул за него.

Звук оказался пронзительным, уверенным и совершенно не к месту. С площади внизу ему ответили десятки других свистков.

— Зачем? — спросила Мириам.

— Хотел узнать, работает ли.

— И?

— Превосходно.

Лестница закручивалась всё теснее. Камни под ногами дрожали от шагов погони. Узкие бойницы пропускали полосы ночного воздуха, пахнущего дождём, угольным дымом и городом, который намеревался нас арестовать целиком.

Через одну из бойниц я увидел площадь.

Снизу ратушу окружали фонари Каэра. Серые плащи выстраивались цепью между колоннами, перекрывали переулки и оттесняли сонных горожан. На мостовой разворачивали переносные заграждения. Писари ставили столики. Один уже раскладывал бланки.

— Они принесли столы, — сказал я.

— Значит, всё серьёзно, — ответил Рен.

Он бежал, прижав пирог к груди. Выпечка пережила водосток, драку, магический архив и нас, но всё ещё сохраняла сходство с пирогом. Правда, теперь он был приплюснут с одного края, глазурь потрескалась, а сквозь ткань сумки мерцали синие руны.

Под мышкой Рен нёс украденную из Реестра книгу.

— Отдай хотя бы книгу, — потребовала Мириам. — Ты уронишь пирог.

— Я никогда не роняю ценные вещи.

— В прошлом месяце ты уронил мешок с золотом в колодец.

— Он оказался поддельным. Чутьё.

— Ты узнал это после падения.

— Чутьё иногда требует подтверждения.

Впереди лестница упёрлась в люк. Я толкнул его плечом. Люк не поддался.

Снизу уже показались белые маски.

— Закрыто! — сказал я.

— Какая неожиданность в ратуше, — отозвалась Мириам.

Эйра втиснулась рядом. Её лицо опять стало спокойным, но теперь я видел, чего это спокойствие ей стоило. Она всё ещё держала рукав натянутым на запястье, скрывая знак. Пальцы дрожали.

— Отойди, — сказала она.

— Ты собираешься лечить люк?

— Нет. Тебя, если он упадёт тебе на голову.

Это прозвучало почти как шутка. Я решил считать хорошим признаком.

Я упёр обломок меча в щель и навалился. Трещина у гарды жалобно раскрылась ещё шире.

— Если сломаешь его окончательно, — заметил Рен, — он станет кинжалом.

— Он уже кинжал.

— Тогда станет дорогим гвоздём.

Первый архивар поднял посох. По выгравированным строкам побежал чёрный свет.

Мириам ткнула двумя пальцами мне за плечо. Фиолетовая нить сорвалась с её ногтей, обвила засов по ту сторону люка и дёрнула. Послышался лязг.

— Теперь! — крикнула она.

Я толкнул.

Люк распахнулся, ударил меня по лбу и доказал, что предвидение Эйры было не столько магическим, сколько основанным на многолетнем знакомстве со мной.

Мы вывалились в часовой механизм.

Огромные шестерни медленно вращались в деревянной клети, щёлкая зубцами. Медные тяги уходили вверх и вниз. Маятник размером с гроб рассекал пространство от стены до стены. На балках лежал толстый слой голубиной пыли и городской истории.

Я лежал на спине, глядя, как надо мной проносится маятник.

— Жив? — спросила Эйра.

— Не уверен. Спроси официально.

Она помогла мне подняться. На лбу набухала шишка, зато остальные части тела пока оставались при мне.

Рен перебрался через зубчатое колесо, ни разу не задев пирог. Мириам захлопнула люк и провела ладонью над петлями. Металл засветился фиолетовым и потёк, запаивая створку.

— Это задержит их? — спросил я.

— Да.

Снизу ударили посохом.

Запаянные петли подпрыгнули.

— Насколько?

— Я не специализируюсь на предсказаниях.

— А на полезной магии?

Она повернулась ко мне.

— Феликс, я могу превратить твои сапоги в хищных насекомых.

— Вопрос снят.

В механизме имелись две двери. Одна вела на наружную галерею. За её щелями мелькали серые плащи: люди Тибера уже поднимались по боковым переходам. Вторая дверь была помечена выцветшей надписью «КОЛОКОЛ. ПОСТОРОННИМ НЕ ЗВОНИТЬ».

— Туда, — сказал Рен.

— Почему?

— Потому что туда запрещено.

Мне пришлось признать убедительность рассуждения.

Мы протиснулись на следующий ярус. Здесь ветер ворвался в одежду и сразу напомнил, что ночь холодная, башня высокая, а мостовая внизу отличается крайне твёрдым характером.

Над нами висел ратушный колокол.

Он был громадный, зелёный от времени, весь в рельефных гербах и надписях. Под ним тянулись деревянные помосты, канаты и балки. Язык колокола качался на цепи толщиной с моё запястье. Один удар этой штуки, вероятно, мог разбудить покойников, заставить должников признаться и сообщить соседним городам, что Нозморт снова принял плохое решение.

— Выход? — спросила Эйра.

Рен метнулся вдоль помоста, заглянул за балки, дёрнул боковую дверь.

— Закрыта снаружи.

— Окна?

— Отличные. Можно выбрать, на какую часть площади упасть.

Люк за нами выгнулся.

Чёрные строки проступили прямо на досках. Архивная магия впитывалась в дерево, складываясь в слова:

НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ВЫНОС ЗАПИСЕЙ.

Ниже появилась вторая строка:

ВОЗВРАТ ОБЯЗАТЕЛЕН.

— Они уже здесь, — сказала Эйра.

На наружной галерее загрохотали сапоги.

— И служба тоже, — добавил я. — Приятно быть востребованным.

Рен поставил пирог на узкую площадку у стены и снял с плеча сумку.

— Даже не думай, — сказала Мириам.

— Я хочу переложить книгу.

— Ты хочешь открыть пирог.

— Одно другому не мешает.

— Рен.

— Он светится.

— Мы все скоро будем светиться, если не выберемся!

Будто услышав её, руны под потрескавшейся глазурью вспыхнули ярче. Синие линии просочились сквозь ткань, развернулись в воздухе и образовали карту башни. Она дрожала, ломалась о вращающиеся шестерни этажом ниже, но стрелка была ясной.

Она указывала вниз.

— Очень своевременно, — сказал я. — Может, предложим карте взглянуть на лестницу?

Мириам приблизилась, не касаясь сияния. На её лице появилось то выражение, с которым она обычно обнаруживала нечто невозможное и немедленно начинала сердиться на мир за плохую подготовку.

— Путь изменился.

— Потому что наверху тупик?

— Карта не ищет выход. Она ведёт к Сердцу.

— Вниз через архив?

— Ниже архива.

На наружной двери застучали.

— Служба внешнего надзора! — раздался голос Тибера. — Откройте и сложите оружие на пол!

Я посмотрел на остаток меча.

— А если оружие уже почти сложилось само?

— Это будет отмечено как частичное содействие!

Люк за нами лопнул. Из щели вырвались цепи с ярлыками и хлестнули по балкам. Одна обвила поручень рядом с Эйрой. Бронзовая бирка защёлкнулась, и дерево мгновенно покрылось мелкими письменами.

Рен сунул книгу в сумку, подхватил пирог и пригнулся.

Архивар в белой маске поднялся из люка. За ним появился второй. Их одежды развевались под порывами ветра, цепи тянулись следом, царапая доски.

— Эйра Нолл, — произнёс первый. — Следуйте добровольно.

Я встал перед ней с мечом-гвоздём.

— Она занята.

— Феликс, — тихо сказала Эйра, — он удерживает помост.

Я посмотрел вниз. Письмена с ярлыка расползлись по доскам к опорам. Дерево окаменело. Ещё две цепи скользнули из люка, цепляясь за балки. Архивары закреплялись, превращая звонницу в часть своего порядка.

Мириам следила не за ними, а за колоколом.

— Металл старый, — сказала она. — В нём накопилось слишком много звука.

— Сочувствую ему.

— Звук — колебание. Колебание можно усилить резонансом.

— Мириам, — сказал Рен, — когда ты начинаешь объяснять, обычно что-нибудь горит.

— Колокол не горит.

— Это не успокаивает.

Она уже подняла руки. Между ладонями свернулась фиолетовая искра, тонкая, как игла.

Наружная дверь содрогнулась под ударами служащих Каэра.

— Всем лечь! — приказала Мириам.

— Зачем? — спросил я.

— Чтобы сохранить внутренние органы приблизительно внутри!

Это была формулировка, которой я привык доверять.

Мы рухнули на помост. Мириам направила иглу в бок колокола.

Фиолетовый свет вошёл в бронзу без вспышки.

На миг ничего не произошло.

Потом колокол заговорил.

Это был не удар, а рёв, слишком глубокий для слуха. Башня качнулась. Воздух стал плотным и врезался мне в грудь. Доски подпрыгнули. Из щелей посыпались пыль, голубиные перья и, кажется, чей-то давно утраченный зуб.

Наружную дверь сорвало с петель. Служащие Каэра влетели внутрь и попадали друг на друга.

Архивары пошатнулись. Их цепи задребезжали, ярлыки раскололись. Белая маска первого пошла трещинами.

Сам колокол раскачивался всё шире.

— Я усилила остаточные колебания, — крикнула Мириам, хотя после первого гула её голос звучал как шёпот из соседнего города. — Нужно ещё немного!

— Куда немного?

Она указала на канат, проходивший через блок у края помоста.

— Потяни, когда он пойдёт обратно!

В этом и заключалась наша главная беда: Мириам считала, что я понимаю слова по отдельности и потому способен выполнять составленные из них указания.

Я вскочил, схватил канат и увидел, как колокол летит ко мне всем своим многотонным достоинством. Дёрнул изо всех сил.

Нужно было, вероятно, потянуть вниз.

Я потянул в сторону.

Канат выскочил из направляющей, перехлестнулся через балку и затянулся вокруг крепёжного штыря. Штырь издал короткий металлический писк.

— Не так! — крикнула Мириам.

— Это я уже понял!

Колокол достиг крайней точки. Башня застонала. Штырь вылетел.

Одна из опор треснула.

Архивары замерли.

Мы тоже.

Даже люди Каэра перестали пытаться встать, словно внезапно осознали, что задержание под падающим колоколом плохо предусмотрено служебной инструкцией.

— Феликс, — очень спокойно произнесла Эйра.

— Да?

— Беги.

Колокол сорвался.

Сначала он провалился всего на локоть и завис на второй опоре. Затем бронзовая туша накренилась, снесла помост и пошла вниз сквозь башню.

Грохот поглотил всё.

Шестерни разлетались. Балки ломались. Архивары бросились назад, но лестница под ними исчезла в облаке каменной пыли. Колокол проломил ярус часового механизма, вырвал половину ступеней и увлёк за собой цепи, доски и обломки.

Я успел схватить Эйру за талию и повиснуть на уцелевшем поручне. Мириам вцепилась в мою перевязь. Рен одной рукой держался за балку, другой прижимал к себе пирог.

Естественно.

Башня содрогнулась ещё раз.

Снизу донёсся последний оглушительный удар. Колокол застрял поперёк лестничной шахты, отрезав архиваров. Из пыли торчали цепи и несколько яростно машущих рук.

— Все целы? — спросила Эйра.

— Пирог цел, — отозвался Рен.

— Я спросила про нас.

— Приоритеты.

Мириам подняла голову. Её волосы стояли дыбом от магии и пыли.

— Ты обрушил главный колокол Нозморта.

— Случайно.

— Ты всегда говоришь это так, будто случайность снимает ответственность.

— Иногда я говорю это с надеждой.

На уцелевшую площадку шагнул Тибер. Его серый плащ был порван на плече. В волосах белела пыль. Одна манжета расстегнулась.

Вот теперь положение действительно стало тяжёлым.

Он посмотрел на провал, на застрявший колокол, на архиваров под ним, потом на меня.

— Повреждение муниципального имущества, — сказал Тибер севшим голосом. — Создание угрозы служащим. Несанкционированный звон в ночное время.

— Запишите ещё плохое обращение с верёвкой.

— Запишу.

За его спиной поднимались люди Каэра.

Эйра указала в сторону разрушенного механизма.

Там, где раньше вращалось нижнее зубчатое колесо, открылась узкая каменная арка. Её скрывала деревянная обшивка, сорванная падением колокола. За аркой уходила вниз винтовая лестница — древнее башни, чёрная от сырости.

На камне виднелась печать: круг, перечёркнутый тремя железными полосами. Под ней была высечена надпись.

Мириам стёрла пыль рукавом.

— «Городской некрополь Нозморта», — прочитала она. — «Запечатано распоряжением Совета. Вход запрещён».

— Наконец-то хорошая новость, — сказал Рен.

— Какая именно часть?

— Та, где вход есть.

Синие линии карты вытянулись от пирога к арке. Стрелка указывала на лестницу. И ныряла вниз так глубоко, что конец терялся в камне.

Тибер тоже увидел сияние.

— Не приближайтесь к печати, — приказал он. — Некрополь закрыт. Посещение требует отдельного разрешения.

— У нас нет времени на заявление, — сказал я.

— У вас нет даже права находиться в этой башне!

— Зато теперь у башни меньше колокола. Освободилось место.

Архивные цепи заскребли по бронзе внизу. Белые маски уже карабкались по застрявшему колоколу.

Эйра подошла к печати. На миг синий свет карты отразился в её серых глазах. Она не коснулась знака на камне, только осмотрела железные полосы.

— Это не магический замок, — сказала она. — Обычный засов с той стороны стены.

— Утешительно, — заметил я. — Замуровали не магией, а добросовестностью.

Рен передал мне пирог.

Я чуть не уронил его.

Он отобрал пирог обратно прежде, чем тот успел наклониться.

— Я ошибся, — сказал он. — Тебе нельзя доверять ценные вещи.

— Я спасал Эйру.

— Потому пирог и остался у меня.

Рен просунул тонкий нож между камнем и железной полосой. Щёлкнул один скрытый язычок, потом второй.

— Это муниципальная печать, — предупредил Тибер.

— Она первая начала, — ответил Рен.

Третья полоса отскочила.

Каменная дверь приоткрылась, выпуская холодный воздух. Он пах пылью, сырой известью и чем-то древним, что слишком долго ждало в темноте.

Мириам первой проскользнула внутрь. Эйра за ней. Я задержался у порога.

Тибер стоял в нескольких шагах. За ним теснились служащие, а снизу уже поднимался мерный стук посохов архиваров.

— Феликс Грайт, — сказал инспектор. — Если вы войдёте туда, я буду вынужден зарегистрировать ещё одно нарушение.

Я посмотрел на тёмную лестницу, потом на него.

— Оставьте побольше места на листе.

Рен втолкнул меня в арку. Мы навалились на дверь изнутри. Камень медленно закрылся, отрезая крики, пыль и последний свет звонницы.

Руны на пироге вспыхнули ярче.

Синяя стрелка легла на ступени и повела нас вниз, под Нозморт.

Из глубины донёсся сухой, неторопливый стук.

Будто там уже знали, что мы пришли.

Мертвец с путеводителем

Стук повторился.

Три сухих удара, пауза, ещё три.

— Это не посох, — шепнула Мириам.

— Отлично, — сказал я. — Значит, здесь есть кто-то ещё, кто хочет нас убить.

— Почему непременно убить? — спросил Рен.

Из темноты донёсся скрежет, похожий на звук выдвигаемого ящика.

— Может, сначала зарегистрировать, — добавил он.

Синяя стрелка дрожала над пирогом и спускалась по ступеням. Рен держал блюдо обеими руками, прижимая к груди украденную книгу локтем. После всех наших приключений пирог выглядел лучше меня. Его глазурь немного потрескалась, край был надломлен, но руны светились ровно и уверенно. Мой же меч укоротился вдвое, одежда приобрела цвет городской пыли, а на лбу зрела шишка, достойная отдельной записи в реестре.

Каменная дверь над нами не пропускала ни звука. Тибер, архивары и прочие ценители порядка остались по ту сторону, что могло бы считаться хорошей новостью, не веди наша единственная дорога в запечатанный некрополь.

Эйра подняла руку.

Мы остановились.

Она всматривалась вниз, туда, где ступени растворялись во мраке. Бледный отсвет рун скользил по её лицу. Пальцы, которыми она недавно цеплялась за край звонницы, больше не дрожали.

— Там кто-то идёт, — сказала она.

— И давно? — спросил я.

— Вероятно, очень давно.

Из темноты показалась рука.

Сначала только пальцы — жёлтые костяшки, обтянутые клочьями сухой кожи. Они легли на стену, нащупали опору. Потом в синий свет вступил мужчина в истлевшем зелёном мундире. Одна пуговица ещё держалась. Голова — не вполне.

Он тащил за собой обломок деревянной таблички и стучал им по ступеням.

Три удара. Пауза. Три удара.

За ним поднимались другие.

— Посетители, — произнёс первый мертвец. Нижняя челюсть у него двигалась с запозданием. — Предъявите разрешение.

Рен посмотрел на меня.

— Это твоя специализация.

— Моя специализация — меч.

Я поднял его обломок. При нынешней длине он выглядел не как оружие, а как особенно недружелюбный нож для масла.

— Разрешение на открытое ношение которого у тебя отсутствует, — напомнила Мириам.

— Зато открытое отсутствие разрешения налицо.

Мертвец поднялся ещё на ступень. За его спиной показалась женщина в сгнившем кружевном воротнике, затем скелет в шлеме, затем маленький сухой старичок, зажавший под мышкой собственную крышку гроба.

— Разрешение, — повторили они разными голосами.

— Нас направили сверху, — сказал я.

— Кем?

Я задумался. Назвать Тибера было соблазнительно, но его имя обладало опасным свойством превращать любую неприятность в официальный процесс.

— Обстоятельствами.

Мертвец наклонил голову. Что-то внутри шеи хрустнуло.

— Учреждение не значится.

— Очень старое учреждение.

— Печать?

Рен достал поблёкший пропуск Каэра. На пластине ещё угадывалась башня, хотя карту он уже накормил всем полезным содержанием знака.

Мертвец взял пропуск двумя пальцами. Посмотрел на него пустыми глазницами. Перевернул.

— Погашен.

— Он не погашен, — возразил Рен. — Он просто… исчерпал административный потенциал.

— Погашен, — повторил мертвец и уронил пластину.

Все покойники разом повернули головы к нам.

Это было почти впечатляюще. Особенно у тех, чьи головы до того смотрели в другую сторону.

— Незаконное посещение, — прошелестела женщина в воротнике.

— Нарушение покоя, — добавил скелет в шлеме.

— Пронос пищевых изделий, — сказал старичок с крышкой гроба.

— Вот это уже придирка, — возмутился Рен.

Покойники двинулись вверх.

Первого я встретил ногой в грудь. Это был не самый благородный приём, но он никогда не жаловался на недостаток благородства. Мертвец покачнулся, задел женщину, та вцепилась ему в плечо, чтобы не упасть, и оторвала руку.

Рука осталась у неё.

Она посмотрела на неё.

— Порча муниципального имущества, — сказала она.

— Я его даже не трогал!

Скелет замахнулся ржавым коротким копьём. Я подставил обломок меча. Лезвие звякнуло о наконечник, трещина у гарды угрожающе расширилась.

Мириам выбросила ладонь. Фиолетовая искра ударила в стену возле скелета, усилила древнюю дрожь камня, и из кладки вылетел кусок раствора. Скелета развернуло, шлем слетел, но сам он устоял.

— Слишком крепкая кладка, — сказала Мириам.

— Ты сейчас жалуешься на качество некрополя?

— Я провожу наблюдение!

Рен отступал вниз, прикрывая пирог телом. Старичок с крышкой гроба шёл за ним с неожиданной для покойника прытью.

— Пищевое изделие подлежит изъятию!

— Найдите своё!

— Здесь запрещено хранить скоропортящееся!

— Вы себя видели?

Старичок ударил крышкой. Рен пригнулся, и та с гулом впечаталась в стену.

Женщина в воротнике потянулась ко мне. Я перехватил её запястье — оно было холодным и лёгким, как сухая ветка, — развернул и толкнул на скелета. За ней шли новые. Внизу, в синем свете, двигались десятки фигур.

Некрополь явно пользовался популярностью.

— Эйра! — крикнул я. — Если у тебя есть тайное знание о том, как успокоить мёртвых чиновников, сейчас самое время!

Она стояла прижавшись спиной к стене и смотрела не на покойников, а на знаки над аркой внизу. В её глазах отражались руны пирога.

— Я не…

Мертвец в зелёном мундире бросился на неё.

Я шагнул между ними. Обломок меча вошёл ему под рёбра и застрял между костями. Мертвец посмотрел вниз, потом на меня.

— Осквернение останков, — сообщил он.

— Запишите за колоколом.

Он ударил меня лбом.

В моей голове зазвонило так, будто главный колокол Нозморта всё-таки пережил падение и теперь мстил лично. Я отшатнулся, потерял рукоять и чуть не сел на ступени. Мертвец потянулся к Эйре.

Она схватила его за лицо.

Бледно-синий свет просочился между её пальцами.

Не вспыхнул — пополз, холодный и тихий, как вода сквозь трещину. Он растёкся по сухой коже мертвеца, пробежал по шее и под мундиром. На миг в его пустых глазницах зажглись две крошечные точки.

Эйра сказала несколько слов.

Я не понял ни одного. Они прозвучали мягко, но камень под ногами отозвался на них низким гулом. Знак на её запястье проступил сквозь рукав: круг и три угловатых луча.

Все покойники замерли.

Старичок оставил крышку гроба занесённой над Реном. Женщина перестала откручивать скелету голову. Чья-то челюсть, уже падавшая на пол, остановилась на нижней ступени, будто тоже решила дослушать.

Эйра отпустила мертвеца.

— Мы идём по пути, — сказала она уже обычным голосом. — Не тревожим имён. Не открываем лож. Не уносим праха.

Мертвец в мундире медленно повернулся к пирогу.

— Ключ, — выдохнул он.

По толпе прошёл шелест.

— Ключ…

— Путь…

— Допуск…

Рен сильнее прижал блюдо.

— Об изъятии не может быть и речи.

Мертвец наклонился к пирогу. Синие руны осветили обрывки кожи на его скулах.

— Временный проход разрешён, — сказал он. — Без права перезахоронения.

Покойники расступились.

Я выдернул меч из его рёбер. На клинке осталась серая пыль.

— Ты могла сделать это сразу, — сказал я Эйре.

— Могла.

— Но решила дать мне подраться с покойниками.

— Ты выглядел так, будто тебе нужно выпустить напряжение.

Уголок её рта дрогнул.

Я посмотрел на неё с уважением, которое испытывает человек, обнаруживший, что тихая целительница умеет не только скрывать запрещённую магию, но и мстить за неуместные вопросы.

— Справедливо, — признал я.

Мы спустились в зал.

Некрополь оказался не собранием склепов, как я ожидал, а целым подземным городом. Каменные проходы расходились между рядами ниш. На каждой стояла табличка с именем, ремеслом и перечнем неоплаченных обязанностей. С потолка свисали бронзовые лампы, давно погасшие. Руны пирога окрашивали стены в синеву, и мы словно шли под толщей льда.

Покойники потянулись следом. Не нападали, но шли слишком близко, перешёптываясь и поправляя друг другу конечности.

— Они нас сопровождают? — спросил Рен.

— Контролируют, — ответила Эйра.

— Это хуже.

Стрелка над пирогом повернула налево. Мы миновали зал семейных склепов, галерею каменных урн и нишу, из которой кто-то возмущённо потребовал не топать. Затем путь упёрся в круглую комнату.

На полу была выложена мозаичная карта Нозморта. Только город на ней выглядел иначе: без новых стен, без ратушной башни, с рекой там, где теперь стояли торговые ряды. От центра расходились тонкие линии, уходившие под горы и дальше, за край мозаики.

Посреди карты сидел мертвец.

В отличие от остальных, он не пытался сохранить достоинство. Он устроился на собственном каменном саркофаге, поджав одну ногу, и водил угольком по длинному свитку. Кости его пальцев были стянуты медной проволокой. На черепе кое-как держалась широкополая шляпа, а через плечо висел тубус, набитый картами.

— Левий, — сказал мертвец в зелёном мундире. — Посетители с ключом.

— Уже? — Мертвец поднял голову. — Я рассчитывал ещё лет на двести. Вы торопитесь.

— За нами гонятся, — объяснил я.

— Тогда всё в порядке. Люди чаще всего находят нужную дорогу, когда сзади кто-нибудь машет топором.

Он спрыгнул с саркофага. Одна нога отвалилась.

— Секунду.

Мертвец поднял её, вставил кость в сустав и несколько раз притопнул.

— Левий Прах, картограф, землемер, проводник, трижды обвинённый в сознательном искажении границ. Дважды справедливо. Вы кто?

— Люди, которые украли пирог, — сказала Мириам.

— Наконец-то ясное представление. Обычно живые начинают перечислять звания.

Левий наклонился к блюду. Руны поднялись над глазурью, и карта некрополя развернулась между нами. Синяя линия шла через зал, затем обрывалась в чёрной пустоте.

— Хм, — сказал он.

— Что значит «хм»? — спросил Рен.

— В картографии это означает, что местность проявила непочтительность к карте.

— А точнее?

— Прохода больше нет.

Мириам развернула украденную в реестре книгу и нашла страницу, где слои пирога были нарисованы как части ключа.

— Но маршрут должен обновляться.

— Он и обновился. — Левий ткнул костяным пальцем в чёрный участок. — Теперь он честно сообщает, что впереди ничего нет.

— Сердце там? — спросила Эйра.

Левий перестал улыбаться. Вернее, прежде мне казалось, что череп улыбается всегда, но каким-то образом выражение изменилось.

— Сердце не бывает просто «там», целительница. Оно ближе к месту, где мир ещё не решил, каким ему быть.

Мириам шагнула к нему.

— Первичный узел.

— Хорошее название. Учёное. Бесполезное, но хорошее.

— В реестре сказано, что в нём можно изменить правила магии.

— В реестрах многое пишут люди, которые любят безопасные слова. «Изменить правила». Звучит так, будто можно поправить размер пошлины или запретить чародеям носить фиолетовое по четвергам.

Он провёл угольком по свитку. На бумаге возникла линия, хотя уголь не касался её.

— Сердце может переписать мир.

В комнате стало так тихо, что я услышал, как за спиной у одного из покойников выпал зуб.

— Полностью? — спросил я.

— А ты знаешь способ переписать только половину мира?

— Я стараюсь начинать с малого. Переименовать пару улиц. Убрать из природы водостоки.

Левий не засмеялся.

— Кто доберётся до Сердца с ключом, тот сможет изменить то, что считается возможным. Сделать магию доступной каждому. Или никому. Приказать ранам заживать. Приказать мёртвым не вставать.

За моей спиной покойники недовольно зашелестели.

— Пример неудачный, — заметил Рен.

— Можно стереть болезнь, — продолжил Левий. — Стереть голод. Стереть целый народ так, будто его никогда не было. Исправить прошлое, и никто, кроме стоящего у Сердца, не вспомнит, что оно было другим.

Я посмотрел на пирог.

Ещё утром он казался мне хорошим поводом нарушить закон и плохо позавтракать. Теперь под румяной решёткой лежала возможность убедить мир, что законов, завтраков или нас самих никогда не существовало.

— Почему ключ сделали пирогом? — спросил я.

Левий снова оживился.

— А вот это прекрасный вопрос. Потому что мечи крадут короли. Книги запирают маги. Короны ищут завоеватели. А пирог обычно достаётся голодному дураку.

Все посмотрели на меня.

— Не люблю, когда древняя мудрость переходит на личности.

Мириам листала книгу всё быстрее.

— Корка задаёт путь. Печать открывает допуски. Слои начинки…

— Несут образ изменений, — сказал Левий. — Вкус — это память вещества. Форма — приказ. Рецепт — закон.

Рен заглянул под решётку корки.

— Там яблоки.

— Мир переживал идеи и хуже.

Из коридора донёсся тихий звон.

Не стук костей. Металл о камень.

Эйра первой обернулась. Её рука скользнула к сумке с бинтами, словно там между травами мог лежать запасной выход.

Покойники у входа расступились.

Между ними прошла тонкая цепь. На звеньях висели белые ярлыки. Она бесшумно скользнула по полу, обвила ножку блюда и дёрнула.

Рен удержал пирог.

— Даже не мечтайте!

В дверном проёме показалась гладкая маска архивара. За ней — другая. И между ними вышел Палатин Шорох.

На его одежде лежала пыль башни, но осанка оставалась безупречной. Некоторые люди способны пройти через обвал так, будто опоздали на приём по вине недостаточно организованных камней.

— Благодарю, Мириам Васс, — сказал он. — Вы избавили нас от необходимости расшифровывать назначение слоёв.

— Как вы вошли? — спросил я.

— Через дверь.

— Она была запечатана.

— Была.

Архивары подняли посохи. Покойники зашипели, но ярлыки на цепях вспыхнули, и мёртвые замерли, словно их имена прижали к месту.

Эйра вскинула ладонь. Бледный свет зародился у неё между пальцами.

— Живой, — негромко приказал Палатин архиварам, глядя на неё. — Остальные по-прежнему необязательны.

— Как приятно встретить человека последовательного, — сказал я и поднял обломок меча.

Цепь снова дёрнулась. Рен навалился на блюдо всем весом. Я рубанул по звеньям, но короткий клинок только выбил искру.

Вторая цепь пронеслась над моим плечом и хлестнула по пирогу.

Корка треснула.

— Нет! — вскрикнула Мириам.

Одно звено, снабжённое острым ярлыком, нырнуло под решётку и вырвало кусок начинки. Яблочная долька, залитая густым золотистым сиропом, пролетела через зал.

Палатин поймал её в перчатке.

Руны на пироге погасли.

На одно короткое мгновение.

Потом вспыхнули ослепительно белым.

Мозаика под ногами содрогнулась. По линиям древней карты побежал свет. Из стен донёсся грохот: весь некрополь разом сжал каменные зубы.

Левий Прах уронил свиток.

— Он нарушил ключ.

— Я взял образец, — спокойно сказал Палатин.

— Ты вырвал приказ из закона, костяная твоя башка!

— От мертвеца звучит двусмысленно, — заметил я.

По обе стороны зала каменные плиты с изображениями закованных воинов треснули. Один барельеф шагнул вперёд. Сначала отделилось плечо, затем шлем, затем массивная нога. Пыль посыпалась с каменного копья.

За ним ожил второй.

Третий.

По кругу открывались высеченные глаза.

— Стражи, — прошептала Мириам. — Они охраняют целостность ключа.

— Тогда пусть заберут у него яблоко!

Первый каменный воин повернул голову к Палатину.

Я почти обрадовался.

Затем второй повернулся к Рену с пирогом.

— Они считают повреждёнными обе части, — сказала Эйра.

— Никогда не любил справедливых противников.

Страж ударил копьём.

Мы бросились в стороны. Каменный наконечник пробил мозаику там, где секунду назад стоял Рен. По полу расползлась трещина. Покойники завопили о порче имущества.

Архивары сомкнули посохи вокруг Палатина. Белые ярлыки взлетели, образуя щит. Каменный кулак обрушился на него и смял сразу несколько цепей, но Палатин уже отступал в коридор, удерживая кусок начинки.

— Не дайте ему уйти! — крикнула Мириам.

— У меня очередь! — ответил я.

На меня шёл страж ростом в два с половиной меня. Это было нечестно хотя бы потому, что у него оставался целый меч.

Я отбил первый удар. Вернее, мой обломок встретился с каменным лезвием, и всё тело тут же объяснило мне разницу между отбить и пережить. Меня швырнуло на саркофаг Левия. Крышка съехала, внутри обнаружились свитки, циркули и запасная шляпа.

— Осторожнее! — возмутился картограф. — Там северные листы!

— Север потерпит!

Рен метнулся к выходу, противоположному тому, через который отступал Палатин. Стрелка над пирогом мелькнула и погасла.

— Куда? — крикнул он.

— Прямо! — ответил Левий.

— Там стена!

— Я картограф, а не каменщик!

Эйра коснулась пола. Бледно-синий свет прошёл по мозаичным линиям. Покойники дёрнулись, освобождаясь от невидимой хватки ярлыков, и навалились на ноги стражей. Те замедлились, но не остановились. Один шагнул, волоча за собой шестерых мертвецов, которые наперебой обвиняли его в нарушении тишины.

Мириам прижала ладони к трещине в мозаике. Фиолетовое свечение проникло в камень.

— Феликс, когда я скажу, ударь по центру!

— Чем?

Она посмотрела на мой жалкий меч.

— Чем осталось!

Я поднялся на саркофаг. Страж занёс клинок. Фиолетовые линии под его ногами задрожали, усиливая треск разбитой мозаики.

— Сейчас!

Я прыгнул и вонзил обломок в трещину.

Пол загудел.

Кусок мозаики вздыбился, ударил стража под колено, и каменная нога отломилась. Воин рухнул вперёд, проломив саркофаг Левия.

— Северные листы! — взвыл тот.

Под расколотым постаментом открылось узкое отверстие. Из него потянуло сыростью и холодным воздухом.

Левий замер.

— А, — сказал он. — Вот где этот проход.

— Ты его потерял? — спросил я.

— Я умер на стадии проверки.

Ещё один страж шагнул к нам. В коридоре мелькнула маска последнего архивара и исчезла вслед за Палатином. Кусок начинки уходил вместе с ними.

Рен прижал повреждённый пирог к груди и первым нырнул в отверстие. Мириам полезла следом.

Я схватил Эйру за руку, когда над нами поднялось каменное копьё.

— Левий!

Картограф подобрал оторванную ногу, тубус и запасную шляпу.

— Я с вами. Здесь стало невыносимо непрофессионально.

Мы скатились в проход одновременно. Копьё ударило в край отверстия, и потолок осыпался нам на спины. Я полз, толкая впереди Эйру, пока сзади Левий ругался на качество кладки и терял кости.

Впереди снова зажглись руны пирога — тусклые, прерывистые.

Синяя стрелка раскололась надвое.

Один её конец указывал вперёд.

Другой — назад, туда, где Палатин унёс кусок ключа.

А за стенами узкого хода каменные стражи разом повернули вслед за нами головы.

Небо закрыто на проверку

Каменное копьё ударило ещё раз.

Проход вздрогнул, с потолка посыпалась крошка, а чей-то локоть врезался мне в подбородок.

— Извини, — сказала Эйра впереди.

— Если это твой локоть, то у тебя тревожно выросли дополнительные суставы.

— Это моя нога, — отозвался сзади Левий.

— Тогда всё ещё тревожнее.

Я нащупал в темноте гладкую кость и сунул её назад. Левий принял конечность с достоинством человека, которому не впервые возвращают ногу не той стороной.

Ползти приходилось на локтях. Обломок меча цеплялся за кладку, ножны били по бедру, а камни под коленями методично объясняли, что героизм лучше совершать стоя. Впереди мерцали разорванные руны пирога. Синий свет пробегал по сырому тоннелю и раздваивался: одна стрелка тянулась дальше, другая упрямо указывала сквозь мои сапоги назад, к Палатину.

Рен остановился так внезапно, что Мириам врезалась в него, Эйра — в Мириам, а я — в Эйру. Левий замкнул цепочку черепом мне между лопаток.

— Почему мы стоим? — прошипел я.

— Развилка.

— Выбирай ту, где нет каменных стражей.

— Они в обеих.

За стеной протяжно заскрежетало. Что-то тяжёлое двигалось параллельно нам, сминая древнюю кладку. Потом справа проступил каменный кулак, пробил стену и сжал пустоту в ладони от лица Рена.

Рен посмотрел на кулак.

Кулак посмотрел на Рена, насколько вообще может смотреть предмет без глаз.

— Левая, — решил Рен.

Мы свернули направо.

— Это правая, — заметила Мириам.

— Для него — левая.

— Для кого?

— Для кулака.

Логика была оскорбительной, но кулак остался позади, поэтому спорить с ней не хотелось.

Тоннель пошёл вверх. В воздухе появился запах угля, мокрой шерсти и капустного отвара — верные признаки цивилизации. После некрополя даже капуста была обещанием лучшей жизни, хотя я старался не строить слишком смелых планов.

Впереди показался круг света. Рен упёрся плечом в деревянную крышку, толкнул и получил по голове метлой.

— Воры! — взвизгнул женский голос.

— Ошибка, — ответил Рен из-под щетины. — Мы подземные инспекторы.

— Воры-инспекторы!

— Уже ближе.

Он вылез наружу. Мы последовали за ним и обнаружили себя в тесном угольном сарае. Хозяйка — сухая старуха в ночном чепце — держала метлу как копьё и, судя по стойке, имела боевой опыт против крыс, сборщиков налогов и родни.

Левий выбрался последним. Его череп показался из лаза отдельно от туловища.

Старуха посмотрела на него, на нас, на светящийся пирог в руках Рена и снова на него.

— Плата за проход — два медяка, — сказала она.

— Нозморт меняется к лучшему, — заметил я.

Рен дал ей медяк.

— Два.

— Второй за целый скелет. Этот собран не полностью.

Левий водрузил голову на плечи.

— У меня отсутствует лишь одна фаланга, молодой человек. И, вероятно, чувство юмора, но его состояние ещё до смерти вызывало споры.

Эйра положила второй медяк на поленницу. Старуха убрала метлу и указала подбородком на дверь.

— На улицу не суйтесь. Небо закрыто.

— Дождь? — спросил я.

— Каэр.

Это было хуже. Дождь хотя бы редко выписывал штрафы.

Рен приоткрыл дверь сарая.

Снаружи лежал Нозморт, серый, закопчённый и непривычно тихий. Мы выбрались во двор между двумя домами. Над черепицами занималось утро, но солнечного света почти не было.

Небо закрывали корабли.

Их было не меньше дюжины. Узкие сторожевики висели над кварталами, натягивая между мачтами цепочки сигнальных фонарей. Выше медленно разворачивались тяжёлые суда с бронированными брюхами. Под ними дрожали мешки подъёмного газа, оплетённые серебряными жилами. На бортах блестели знаки Каэра, а из орудийных портов торчали баллисты, способные зарегистрировать наше нарушение сразу в нескольких соседних районах.

В центре построения плыл флагман.

Он был огромен, как ратуша, которой надоело стоять на месте. Три ряда крыльев мерно рассекали воздух. На носу возвышалась фигура женщины с мечом, хотя я не сразу понял, что она настоящая. Потом женщина шагнула к краю мостика, и над городом прогремел усиленный голос:

— Граждане Нозморта. По распоряжению службы внешнего надзора Каэра воздушное сообщение приостановлено. Ворота закрыты. Крыши подлежат проверке. Попытка покинуть город будет расценена как признание причастности.

— Удобно, — сказал я. — Раньше для признания требовались слова.

На площадях загремели барабаны. Вдоль улиц двигались патрули. С высоты они ложились аккуратными чёрными строчками, которыми кто-то перечёркивал город.

— Капитан Вельда Шторм, — прочитала Мириам надпись на борту флагмана. — Воздушный флот Каэра.

— Ты её знаешь? — спросил я.

— Я умею читать.

— Жаль. Я надеялся на полезный ответ.

Женщина на носу флагмана была высокая, темноволосая и стояла так неподвижно, будто палуба не покачивалась под ней. На плечах белел короткий командирский плащ. Даже с земли было видно, что улыбаться она не собиралась ни сегодня, ни в ближайшие административные периоды.

— Феликс Грайт, Рен Таль, Мириам Васс, Эйра Нолл, — произнесла Вельда.

Услышать своё имя с боевого корабля — редкое удовольствие. Оно напоминает, что ты наконец-то стал известен, но совершенно не тем способом, которым собирался хвастаться в тавернах.

Вельда продолжила:

— Вам предписано выйти на открытую площадь, сложить оружие и передать активный артефакт представителям Каэра. Сотрудничество будет учтено при определении меры заключения.

— А несотрудничество? — спросил Рен.

Словно услышав его, капитан добавила:

— Несотрудничество будет прекращено.

— Вот это я называю ясной государственной речью, — сказал я.

Эйра стояла возле стены, подняв лицо к кораблям. Её пальцы были спрятаны в рукава, но я заметил, как напряглись плечи.

— Они не знают про Палатина, — сказала она.

Мириам прижала к груди украденную книгу.

— Или знают и хотят получить оставшуюся часть ключа раньше него.

Рен осторожно развернул свёрток. Пирог пережил рынок, водосток, архив, падение колокола, мертвецов и каменного стража, но теперь выглядел хуже меня, что требовало редкого таланта. Один бок был вдавлен. На месте украденной дольки зияла рваная пустота. Синие линии на корке дрожали и то соединялись, то рассыпались.

Стрелка вперёд указывала куда-то на запад.

Вторая неумолимо тянулась назад.

— Пока часть начинки у Палатина, карта будет раздвоена, — сказала Мириам. — Возможно, и сам ключ тоже.

— Значит, вернём кусок, — сказал я.

— Из рук человека с архиварами, каменными стражами и манией переписать мир?

— Я не утверждал, что это хороший замысел. Но он наш единственный, а к таким у меня особенная привязанность.

Со стороны улицы раздался грохот колёс. Мы пригнулись.

Мимо переулка прокатили три телеги, развёрнутые поперёк мостовой. На первой громоздились бочки, на второй — мешки муки, на третьей — вооружённые гномы. Они забивали проходы досками, натягивали цепи между фонарными столбами и проверяли дворы.

На головной телеге стоял Грум Бочкобород.

Повязка на его голове была закопчена, борода заплетена наспех, а тесак поблёскивал так, словно только он один во всём Нозморте хорошо выспался. Грум держал в другой руке медный рупор.

— Перекрыть Кривую! — ревел он. — Двоих к Голубятному мосту! Проверять корзины, бочки, подводы и особо подозрительную выпечку!

— Он организованнее городской стражи, — прошептала Мириам.

— У него личная заинтересованность, — сказал Рен.

Грум вдруг повернул голову.

Я не знаю, каким чувством гном обнаруживал украденные пироги. Возможно, запахом корицы. Возможно, тем особым зудом, который возникает у честного ремесленника, когда Рен находится в пределах полумили.

Его взгляд упёрся в наш переулок.

— Таль!

— Видишь? — сказал Рен. — Личная.

Грум прыгнул с телеги, едва не сбив двух собственных охранников.

— Держать их! И пирог не стрелять!

— Остальных? — крикнул гном с арбалетом.

— По обстоятельствам!

— Мне нравится его гибкость, — сказал я и захлопнул дверь двора перед первым болтом.

Доска треснула рядом с моим ухом.

Мы бросились через дом. Старуха с метлой увидела нас снова, поняла, что проход работает в обе стороны, и немедленно подняла цену.

— Ещё два медяка!

— Запишите на Каэр! — крикнул я.

— Каэр не платит!

— Тогда вы уже знакомы с их системой!

Рен опрокинул кухонный стол перед задней дверью. Грум врезался в него с другой стороны, и стол разлетелся.

Мы выскочили на соседнюю улицу.

Нозморт просыпался под блокадой. Торговцы захлопывали ставни. Люди жались к стенам, пока патрули проверяли крыши длинными зеркальными трубами. С воздуха свисали наблюдательные клетки. В каждой сидел чиновник с планшетом и стрелок с тяжёлым арбалетом — прекрасное разделение труда между тем, кто убивает, и тем, кто объясняет, почему это было законно.

— Куда? — спросила Эйра.

Рен уже бежал к перекрёстку.

— За мной.

— Это никогда не отвечало на вопрос! — крикнул я.

Позади заревел Грум:

— Перекрыть улицу!

Телега с мукой покатилась нам наперерез. Я выхватил обломок меча. В руке он выглядел не столько оружием, сколько последним доказательством моей профессиональной непригодности.

Я ударил по чеке переднего колеса.

С первого раза не попал.

Со второго попал по пальцу.

С третьего обломок застрял в дереве, но колесо всё-таки слетело. Телега накренилась, мешки посыпались на мостовую и лопнули. Белое облако окутало улицу. Гномы закашлялись. Грум вылетел из муки с белой бородой и стал похож на разъярённого зимнего духа.

— Это моя мука! — взвыл он.

— Зато пирог из неё уже готов! — ответил Рен.

— Не помогай, — сказала Мириам.

Мы свернули под арку. Левий отстал: его левая нога, недавно присоединённая в тоннеле, двигалась с иным пониманием направления. Я схватил картографа за тубус и потащил за собой.

— Недостойно, — сообщил он, подпрыгивая на одной пятке.

— Зато быстро.

— Моя нога осталась там.

— У тебя в руках запасная!

Левий посмотрел на кость, которую всё это время нёс.

— Это правая.

— Поздравляю, теперь их две.

Впереди пахнуло горячим лаком и озоном. Мы выбежали на небольшую площадь, окружённую одинаковыми зданиями с медными желобами. Над воротами висела вывеска: крылатый конверт, пронзённый молнией.

За оградой стояли аэрокатера.

Большинство уже накрыли брезентом и приковали к причальным столбам. Почтовые служащие торопливо разгружали мешки, пока надзиратель зачитывал приказ о закрытии неба. У дальней стены покачивался небольшой катер с узким корпусом, двумя складными крыльями и хвостовым винтом. Под днищем мерцали четыре подъёмные пластины.

Рен остановился, и на его лице появилось выражение, которое я научился считать предвестником преступления.

— Нет, — сказала Мириам.

— Я ещё ничего не предложил.

— Ты посмотрел.

— Я часто смотрю.

— Но редко законно, — добавила Эйра.

Рен ткнул пальцем в аэрокатер.

— Небо перекрыто. Ворота перекрыты. Канализация ведёт к мертвецам. У кого есть четвёртый вариант?

Левий поднял руку.

— Существует погребальный коллектор к востоку отсюда.

— Куда он выходит? — спросил я.

— В братскую яму.

Рен развёл руками.

— Три варианта.

С улицы донёсся рёв Грума. Гномы приближались с обеих сторон.

Над нами снова заговорила Вельда:

— Беглецам предоставляется последняя возможность капитулировать. После этого воздушный флот приступит к принудительному задержанию.

— Как долго длится последняя возможность? — спросил я.

— Судя по тону, меньше, чем нам нужно для обсуждения, — сказала Эйра.

Рен сунул пирог мне.

Я едва успел подхватить свёрток.

— Если уронишь, я тебя убью.

— Если уроню, мир может перестать существовать.

— Это не отменяет моего намерения.

Он перескочил через ограду и растворился между почтовыми тележками. Через три удара сердца один служащий обнаружил, что на его плече стало легче без связки ключей. Через пять Рен уже был под аэрокатером. Через семь из корпуса донёсся щелчок.

Надзиратель замолчал на слове «приостановлено».

— Эй! — сказал он.

Это короткое слово запустило удивительно сложную цепь событий.

Рен дёрнул рычаг. Подъёмные пластины вспыхнули. Аэрокатер подпрыгнул и снёс почтовую тележку. Мешки разлетелись, выпуская письма, бандероли и одну крайне недовольную курицу. Курица села надзирателю на голову. Тот попятился, наступил на трос, и брезент с соседнего катера накрыл двух стрелков.

— На борт! — крикнул Рен.

Мириам первой перелезла через ограду, подхватив юбки. Эйра протиснулась следом. Я бросил Левия через перила катера, затем передал пирог и полез сам.

— Бережнее! — возмутился скелет, рассыпаясь на сиденье. — Я представляю историческую ценность!

— Ты представляешь пять отдельных исторических ценностей, — сказал я. — Соберись.

Грум ворвался на площадь в тот миг, когда я перевалился через борт. Он увидел пирог у Эйры и замер.

Ярость на его лице на миг уступила тому же страху, который я заметил ещё на рынке. Грум поднял тесак, но не бросил.

— Не увозите его! — крикнул он. — Вы не понимаете, что в нём!

— Теперь понимаем больше, чем хотелось бы! — ответил я.

— Тогда верните!

За его спиной показались патрульные Каэра. Надзиратель, всё ещё с курицей, отчаянно махал руками в сторону нашего катера.

Рен ударил ладонью по панели.

Ничего не произошло.

— Это часть плана? — спросила Мириам.

— Нет.

— Приятно различать.

Он повернул медный ключ, вытянул два рычага и пнул корпус под рулевой колонкой. Винт кашлянул. Из трубы вырвалось облако зелёного дыма.

— Почтовый транспорт, — сказал Рен. — Его обслуживают по расписанию.

— Когда было обслуживание?

— Судя по звуку, при прошлом короле.

Грум добежал до борта и ухватился за стойку крыла.

Аэрокатер дёрнулся вперёд.

Грум пробежал рядом несколько шагов, не отпуская. Его сапоги высекали искры из мостовой.

— Рен! — заревел он. — Если разобьёшь мой пирог, я тебя из могилы достану!

Левий высунулся за борт:

— Уточните кладбище. Я могу составить маршрут.

Грум посмотрел на него и на мгновение ослабил хватку. Этого хватило. Катер прыгнул через ограду, чиркнул днищем по вывеске и вылетел на улицу.

Почтовые мешки остались привязаны к корме. Они застучали по мостовой, собирая по пути корзины, дорожный знак и чей-то завтрак. Мириам перерезала верёвку украденным у Левия ножом. Облегчённый катер рванул вверх.

Крыши поплыли вниз.

Ветер ударил в лицо, сорвал с Левия запасную шляпу и едва не унёс карту, которую Мириам вытащила из-под корки. Эйра прижала пирог к себе обеими руками. Синие линии вспыхнули ярче, рассыпав по её пальцам холодные отсветы.

На миг я увидел весь Нозморт: колокольню с обрушенной башней, клубы муки над улицей, чёрные провалы старых кварталов и флагман, висевший над городом, как приговор с парусами.

Капитан Вельда Шторм повернула голову в нашу сторону.

Даже на таком расстоянии я почувствовал, что она нас заметила.

На флагмане вспыхнул красный фонарь.

Потом ещё один.

По всему небу сторожевики начали разворачиваться. Крылья меняли угол, баллисты опускались, цепочки сигнальных огней одна за другой становились алыми.

Над аэрокатером возникли тонкие красные линии прицела. Одна легла на нос. Вторая скользнула по плечу Рена. Третья остановилась точно на пироге.

Усиленный голос Вельды прокатился над крышами:

— Неопознанный почтовый борт, немедленно снизиться. Рулевому убрать руки с управления. Остальным не совершать резких движений.

Рен вцепился в рычаги.

Мириам посмотрела вперёд. Я — назад.

Эйра тихо спросила:

— А медленные движения можно?

В бортах флагмана одновременно открылись орудийные порты.

Рен улыбнулся той самой улыбкой, после которой обычно что-нибудь горело.

— Сейчас выясним.

Воздушный бой без подготовки

Рен рванул оба рычага на себя.

Аэрокатер не ускорился.

Он сначала задумался, затем кашлянул из кормовой трубы чёрным дымом и провалился между крышами так резко, что мой желудок остался наверху — вероятно, писать завещание.

Над нами с металлическим воем захлопнулась сеть. Её грузила снесли дымник, флюгер и каменную горгулью, которая посмотрела нам вслед с выражением заслуженного неодобрения.

— Медленное движение не получилось, — заметила Эйра.

— Я ещё учусь, — ответил Рен.

— Ты учишься управлять им прямо сейчас?

— Нет. Сейчас я импровизирую. Учиться безопаснее на земле.

Красные линии прицела заметались по палубе. Одна остановилась у меня на груди. Я отступил, линия последовала за мной.

— Она ко мне привязалась.

— Это прицел, Феликс, — сказала Мириам, держась одной рукой за мачту.

— Не разрушай редкое мгновение взаимности.

Слева над черепичными крышами вырос сторожевик. Его узкий бронзовый корпус шёл почти боком, перекрывая улицу сверху, а на носу поворачивалась баллиста с болтом толщиной в мою ногу. Справа опускался второй корабль. Вельда не пыталась сбить нас. Она складывала небо вокруг катера, как коробку.

— Почтовый борт, — прогремел её голос, — вы окружены. Заглушите двигатель.

— Он сам почти справляется! — крикнул я.

Если Вельда и услышала, служебное чувство юмора помешало ей ответить.

Рен толкнул правый рычаг. Катер заложил поворот вокруг шпиля храма. Левое крыло чиркнуло по каменному ангелу, и тот лишился трубы. Ангел сохранил спокойствие. Видимо, видел молитвы и похуже.

На корме что-то грохнуло.

Из мешка с надписью «СРОЧНО» показался череп Левия Праха.

— Я настоятельно рекомендую набрать высоту, — сообщил он.

— Там флот, — сказала Эйра, прижимая корзину с пирогом к груди.

— Тогда я настоятельно рекомендую не набирать высоту.

— Потрясающий картограф, — сказал я.

— Я мёртв уже достаточно давно, чтобы не считать поспешные выводы добродетелью.

Первый сторожевик ждал прямо впереди. Из его бортов выдвинулись крюкомёты. Между ними натянули цепь.

Рен бросил катер вниз.

Мы пронеслись над рынком так низко, что воздушная волна сорвала с прилавков навесы. Вслед нам полетели яблоки, ругательства и один особенно целеустремлённый кочан капусты. Он догнал меня, ударил в плечо и исчез за кормой.

— Грум нас убьёт, — сказала Эйра.

— В очередь, — отозвался Рен. — Сегодня очередь длинная.

Позади ударила баллиста. Болт пробил крышу дома, вылетел с другой стороны в облаке черепицы и унёс чью-то бельевую верёвку.

Вельда снова заговорила:

— Стрелкам целиться в двигатель и рулевые плоскости. Артефакт не повреждать. Живой груз по возможности сохранить.

— По возможности, — повторил я. — Мне нравится, что она не обещает лишнего.

Мириам опустилась возле корзины.

— Эйра, держи пирог ровно.

— Нас обстреливают.

— Тем более ровно.

— Ты собираешься колдовать над единственной вещью, которую весь флот старается не повредить?

— Это лучшая причина колдовать именно над ней.

Она откинула ткань. Пирог пережил канализацию, архив, некрополь, падение колокола и почтовый угон гораздо достойнее меня. Только из середины зияла рана, где Палатин вырвал яблочную дольку вместе с частью начинки. По глазури пробегали синие знаки. Одна стрелка тянулась вперёд, вторая упорно поворачивала назад — туда, где оставался украденный кусок.

Мириам провела ладонью над коркой. Между пальцами вспыхнул фиолетовый свет.

— Не трогай саму руну, — резко сказала Эйра.

Мириам бросила на неё короткий взгляд.

— Я помню.

Слова прозвучали спокойно, но рука у Эйры крепче стиснула край корзины.

Фиолетовые нити легли на синие знаки паутиной, не касаясь их. Карта дрогнула и развернулась над пирогом. На этот раз она не ограничилась улицами. Полупрозрачные крыши Нозморта поплыли вокруг нас, башни вытянулись до колен, а корабли Каэра возникли в виде красных угловатых теней.

Наша синяя точка неслась по проспекту между двумя рядами миниатюрных домов.

— Она видит флот, — выдохнул я.

— Она видит препятствия на пути, — поправила Мириам. — Всё, что мешает добраться до цели.

— Значит, флот официально признан помехой. Можно подать жалобу.

Карта вспыхнула. Перед синей точкой возникла тонкая линия, свернула между сторожевиками, нырнула под мостовую арку и пошла вверх вдоль ратушной башни.

— Рен, через три секунды влево, — сказала Мириам.

— Там стена.

— Через две.

— Мириам.

— Через одну.

В стене распахнулись створки грузовых ворот.

Рен вывернул рычаг. Катер лёг на бок и проскочил в проём. Моё плечо ударилось о борт. Левий вывалился из мешка по рёбра, но Эйра успела поймать его за позвоночник.

— Благодарю, — сказал он.

— Не за что.

— Обычно после этих слов меня роняют.

Из ворот навстречу нам выехала грузовая платформа, нагруженная бочками. Катер перескочил через неё, едва не срезав мачтой вывеску, и вылетел на другую улицу.

Красные тени на карте перестроились мгновенно.

— Они быстрее, — сказала Мириам.

— Мы легче, — возразил Рен.

— У нас половина команды состоит из костей.

— О чём и речь.

— Я слышу, — сказал Левий.

Карта вывела нас вверх, и Рен послушался. Катер задрал нос. Двигатель завыл, корпус затрясся, а город пополз вниз. Мы поднялись над крышами прямо в ловушку.

Вельда ждала.

Флагман висел впереди, заслоняя полнеба. По обе стороны от него шли сторожевики, а над нами опускалось тяжёлое судно с широкими крыльями. За спиной поднимались ещё два корабля. Между ними оставался единственный коридор — узкий, прямой и слишком удобный.

— Она нас загоняет, — сказал я.

— Да, — ответила Мириам.

— Можно было возразить из вежливости.

Усиленный голос капитана прозвучал уже почти рядом:

— Рен Таль, ваши навыки управления неудовлетворительны. Выход из строя закрыт. Снизьте тягу.

Рен прищурился.

— Теперь это личное.

— До этого она просто стреляла по нам по должности? — спросила Эйра.

Флагман раздвинул нижние створки. Из брюха вышла длинная балка с цепным гарпуном.

Мириам посмотрела на карту.

— Прямо.

— Там гарпун, — сказал Рен.

— Знаю.

— Большой.

— Я умею сравнивать размеры.

— Тогда почему прямо?

— Потому что остальные пути заканчиваются через семь секунд.

— А этот?

Мириам помолчала.

— Через девять.

— Великолепно.

Гарпун выстрелил.

Рен дёрнул катер в сторону, но Вельда рассчитала движение. Крюк прошёл над палубой, разорвал почтовый тент и вцепился в левую кормовую стойку. Цепь натянулась с таким звоном, что у меня заболели зубы.

Катер развернуло поперёк. Крыло задрожало. Флагман начал подтягивать нас.

С бортов сторожевиков вылетели ещё два троса. Один крюк ударился о палубу и соскользнул. Второй зацепил носовое ограждение.

Коридор захлопнулся.

— Заглушить двигатель, — приказала Вельда. — Сопротивление прекратить.

На флагмане уже выдвигался посадочный мостик. По нему бежали солдаты в тёмных куртках.

Рен отпустил рычаги.

— Наконец-то разумное решение, — сказала Мириам.

— Подержи.

Он сунул ей управление и перемахнул через борт.

— Рен! — одновременно крикнули мы.

Он приземлился на натянутую цепь, качнулся над бездной и побежал по ней к правому сторожевику.

Некоторые люди в минуты опасности раскрывают лучшие качества. Рен раскрывал отсутствие тех качеств, которые обычно мешают человеку бежать по цепи в сотне локтей над землёй.

— Вернись! — крикнула Эйра.

— Сейчас!

— Это не ответ!

— Это короткий ответ!

Он допрыгнул до крыла сторожевика, ухватился за растяжку и полез к шарниру рулевой плоскости. Стрелки на борту растерялись. Стрелять в человека, находящегося на собственном крыле, воинские наставления, очевидно, не советовали.

Мириам удерживала рычаги обеими руками. Катер рвался в разные стороны, прикованный к флагману и сторожевику.

— Феликс, переруби кормовой трос!

Я выхватил обломок меча.

Он выглядел жалко. Я тоже, но у меня хотя бы сохранилась рукоять.

— Какой из них кормовой?

— Тот, что держит корму!

— Здесь всё держит корму!

Эйра указала:

— Толстый, с чёрной оплёткой!

Я бросился к левому борту. Под ногами перекатывались письма, посылки и отдельные части Левия. Его правая кисть вцепилась мне в сапог.

— Простите, — сказал он откуда-то из мешка. — Рефлекс.

Над палубой просвистел болт. Он пробил мачту. Та накренилась, и парус закрыл мне обзор.

— Чёрный трос! — крикнула Мириам.

— Вижу!

Я рубанул.

Обломок клинка вошёл в оплётку. Трос лопнул.

На мгновение ничего не произошло.

Потом левое крыло аэрокатера сложилось пополам.

— Это был не тот трос, — сказала Эйра.

— Я уже пришёл к такому выводу.

Катер рухнул боком.

Все три абордажных цепи натянулись. Носовой крюк вырвал ограждение, кормовой — стойку вместе с половиной почтовых мешков. А вот гарпун флагмана выдержал и потащил нас под его брюхо.

Мириам повисла на рычагах. Эйра обхватила корзину и мачту. Я врезался в палубу. Над головой промелькнул Рен, всё ещё цеплявшийся за крыло сторожевика.

Наше сложившееся крыло ударило по его рулевой плоскости.

Раздался хруст.

Сторожевик резко клюнул носом и пошёл поперёк строя. Солдаты посыпались по палубе. Рен оттолкнулся от крыла и прыгнул.

До нас было слишком далеко.

Я бросился к борту, хотя понятия не имел, чем мог помочь. Рен летел вниз, размахивая руками, затем схватился за оборванную растяжку нашего катера. Его дёрнуло так, что он едва не вывернул плечо. Я ухватил его за запястье.

— Ты перерубил не тот трос! — крикнул он.

— Спасибо! Без тебя никто не заметил!

Эйра вцепилась в его ворот, и вместе мы втащили Рена на палубу.

Сторожевик тем временем врезался крылом в посадочный мостик флагмана. Балка согнулась. Солдаты попятились. Наш гарпунный трос прошёл между корпусами и намотался на разбитый шарнир.

Флагман содрогнулся.

Впервые голос Вельды утратил безупречное спокойствие:

— Отдать цепь! Немедленно!

— Я с ней согласен, — сказал я.

На флагмане заработал механизм сброса. Цепь дёрнулась, ослабла и вылетела из крепления. Наш катер был свободен.

Почти.

Он падал.

— Тягу! — крикнула Мириам.

Рен добрался до управления и толкнул оба рычага до упора. Двигатель взревел. Правое крыло раскрылось, левое осталось висеть сломанной лапой. Катер завертелся.

Карта над пирогом вращалась вместе с нами, но тонкая синяя линия внезапно загнулась вверх.

— По линии! — крикнула Мириам.

— Я не могу по линии! У нас одно крыло!

— Тогда падай в нужную сторону!

Рен пнул нижнюю педаль. Катер перестал вращаться и перешёл в нечто среднее между полётом, падением и тяжёлым нравственным проступком.

Мы вынырнули из-под флагмана, пронеслись между двумя сторожевиками и устремились к западной окраине. За крышами поднимались серо-белые вершины Соляных гор.

Позади вспыхнули сигнальные огни.

— Три корабля преследуют, — сказала Мириам, глядя на красные тени карты. — Нет, четыре.

— Флагман? — спросил Рен.

— Тоже.

— Она упрямая.

— Ты разрушил её строй, повредил два судна и использовал военный корабль как трамплин, — сказала Эйра.

— Значит, впечатлил.

Нозморт кончился внезапно. Последние склады провалились под кормой, и впереди открылся широкий солончак. Белая земля отражала вечерний свет так ярко, что я зажмурился. Дальше вставали горы — изрезанные ущельями, с острыми гребнями, похожими на сломанные зубы.

Аэрокатер терял высоту.

Из трубы валил дым. Каждый оборот винта сопровождался скрежетом. Сломанное крыло билось о борт.

— Мы не перелетим горы, — сказала Мириам.

— Перелетим, — ответил Рен.

— Это было научное заключение.

— А это возражение человека, который держит рычаги.

Вельда настигала нас. Её корабли шли выше, сохраняя строй. По белой земле скользили их огромные тени.

— Беглый борт, — разнёсся над солончаком голос капитана, — ваше левое крыло разрушено, двигатель перегрет. До гор вы не дотянете. Снизьтесь сейчас, и я гарантирую медицинскую помощь.

— Очень заманчиво, — сказал я.

Эйра взглянула на серебристый шрам у меня на предплечье.

— Нам она не нужна.

Карта дрогнула. Синяя линия пошла не к перевалу, а к узкой расселине в склоне.

— Туда, — сказала Мириам.

— Там нет прохода, — возразил Рен.

— Карта считает иначе.

— Карта считает пирог частью навигационного оборудования.

— А ты угнал катер, не умея им управлять. Не вижу причин для высокомерия.

Рен направил нос к расселине.

Флот открыл огонь.

Болты падали вокруг, взрывая соляную корку белыми фонтанами. Один прошил правое крыло. Катер вздрогнул, но удержался. Второй ударил в корму, и двигатель издал звук, с которым обычно умирает дорогая вещь, принадлежащая не тебе.

Левий высунулся из мешка.

— В этой местности бывают восходящие потоки.

— Когда? — спросил я.

— Бывали сто восемьдесят лет назад.

— Прекрасно. Надеюсь, ветер чтит традиции.

Синяя линия на карте вспыхнула ярче. Впереди, у подножия гор, соль поднималась с земли тонкими струями. Воздух дрожал.

— Поток там, — сказала Мириам. — Держи прямо.

Расселина приближалась. Она была слишком узкой для флагмана и слишком узкой для нас, что немного уравнивало шансы.

Рен выжал из двигателя последний рёв.

Мы влетели в восходящий поток.

Катер подбросило, словно кто-то снизу ударил его гигантской ладонью. Я оторвался от палубы, встретился лбом с перекладиной и вернулся уже без части мыслей. Белая пыль закрутилась вокруг. Крылья флота исчезли в соляном облаке.

Расселина проглотила нас.

Каменные стены промелькнули в локте от бортов. Правое крыло заскрежетало по скале, разбрасывая искры. Рен ругался, Мириам выкрикивала повороты, Эйра держала пирог, а я держал Левия, потому что в какой-то момент его мешок решил покинуть судно.

За спиной грохнуло. Один из сторожевиков попытался войти следом, но отступил, задев крылом край ущелья. Остальные красные тени на карте остановились у гор.

Кроме одной.

Маленькая метка шла над гребнем.

— Вельда не отстаёт, — сказала Мириам.

— Конечно, — простонал я. — У порядочных врагов всегда отсутствует чувство меры.

Флагман поднялся над скалами, но мы уже проскочили сквозь расселину. Перед нами открылся обратный склон — белые уступы, тёмные провалы и пустая равнина далеко внизу.

Синяя линия карты продолжалась вперёд.

Двигатель замолчал.

Не закашлял. Не взвыл. Просто умолк, словно счёл своё участие в нашей судьбе исчерпанным.

В наступившей тишине стало слышно, как ветер свистит в пробитом крыле.

Рен пошевелил рычагами.

— Это плохо, — сказал он.

— Наконец-то заключение, с которым я согласна, — ответила Мириам.

Катер накренился.

Мы перевалили через последний гребень, на несколько удивительно спокойных мгновений зависли над другой стороной Соляных гор и начали падать.

Вельдин флагман остался за хребтом. Флот мы обманули.

Землю — нет.

— Защити пирог! — крикнул Рен.

— А нас? — спросил я.

— По возможности!

Эйра толкнула корзину к Мириам и схватила меня за руку. Её пальцы были ледяными. Я обнял ближайшую стойку, другой рукой удерживая её, а ногой прижимая мешок с Левием.

Рен тянул бесполезные рычаги. Мириам попыталась вызвать свет, но фиолетовые искры тут же сорвало ветром.

Белая равнина неслась навстречу.

— Всем приготовиться! — крикнул Рен.

— Как именно? — заорал я.

Никто не успел придумать.

Аэрокатер ударился о склон, подпрыгнул, перевернулся и развалился вокруг нас с оглушительным треском.

Последнее, что я почувствовал перед тем, как мир погас, был солёный вкус на губах и рука Эйры, всё ещё сжимавшая мою.

Соль на старые раны

Сознание вернулось ко мне не сразу, а мелкими, плохо оформленными жалобами.

Сначала заболела голова.

Потом плечо.

Потом выяснилось, что во рту у меня столько соли, будто кто-то решил засолить меня целиком, но на полпути пожалел бочку.

Я открыл глаза.

Надо мной раскинулось белое небо. Оно было таким чистым и безразличным, что хотелось предъявить ему претензию. Я попробовал поднять руку, но её что-то придавило.

— Если это часть аэрокатера, — прохрипел я, — прошу отметить: я возражаю против посадки.

Придавившая меня тяжесть шевельнулась.

— Это я, — сказала Эйра.

— Возражение отозвано.

Она лежала боком, наполовину на мне, наполовину под искривлённой стойкой. Волосы выбились из-под капюшона и покрылись белой пылью. На виске темнела ссадина. Наши руки всё ещё были сцеплены, хотя теперь уже скорее по недосмотру, чем ради спасения.

Эйра взглянула на пальцы, медленно разжала их и села.

— Ты жив?

Я осторожно проверил себя. Две руки. Две ноги. Один сломанный меч, рукоять которого болезненно впивалась в бок. Голова, к сожалению, тоже осталась на месте.

— Предварительно. Нужен ещё день наблюдений и горячая еда.

— Значит, жив.

Она выбралась из-под стойки и помогла мне подняться. Мир тут же качнулся, хотя аэрокатер уже прекратил это делать и теперь был разбросан по склону в виде убедительного доказательства против почтовой авиации.

Мы рухнули на краю белой котловины. Соляная корка растрескалась под обломками, обнажив серый камень. Левое крыло лежало шагах в тридцати и выглядело так, словно всегда мечтало о самостоятельной жизни. От двигателя осталась дымящаяся яма. Почтовые мешки рассыпались по склону, и ветер деловито разносил чужие счета, повестки и признания в любви.

Из перевёрнутого корпуса донёсся стон.

— Это Рен, — сказала Эйра.

— Откуда ты знаешь?

— Левий стонет суше.

Мы доковыляли до обломков. Рен висел вниз головой, запутавшись сапогом в ремнях штурвального кресла. Куртка задралась, открывая пояс с таким количеством ножей, что чудом было не то, что он выжил, а то, что не порезался на несколько меньших воров.

— Долго вы, — сказал он.

— Мы обсуждали, спасать ли человека, который кричал защищать пирог вместо нас.

— И?

— Эйра победила.

— Я ничего не говорила, — заметила она.

— Вот именно. Аргументы Рена были ещё хуже.

Я перерезал ремень обломком меча. Рен рухнул головой в соляную пыль, выругался, перевернулся и первым делом спросил:

— Где корзина?

Из-за каменной плиты показалась Мириам. Она держала корзину обеими руками, будто новорождённого, который мог в любой момент уничтожить мир.

— Здесь, — сказала она. — В отличие от двигателя.

— Двигатель был плохой.

— Ты им управлял.

— Я управлял превосходно. Он сломался уже после того, как я перестал.

Мириам была бледнее окружающей соли. На щеке у неё тянулась красная царапина, один рукав обгорел до локтя, однако корзина уцелела. Даже крышка оставалась завязана, хотя из-под неё пробивалось слабое синее свечение.

— Карта не погасла, — сказала она. — И это, полагаю, плохая новость.

— После падения я готов считать хорошей любую новость, произнесённую без военного рога.

Что-то заскребло у моей ноги.

Почтовый мешок дёрнулся.

— Прошу открыть, — раздался из него голос Левия. — Моя левая бедренная кость оказалась в недопустимо тесном соседстве с челюстью.

Мы развязали мешок. Внутри лежал Левий — разобранный более тщательно, чем до полёта, но по-прежнему настроенный давать советы. Его череп Рен водрузил на плоский камень, позвоночник прислонил рядом, а остальные части оставил в мешке.

Левий оглядел место крушения пустыми глазницами.

— Посадка была излишне отвесной.

— Это горы, — сказал Рен. — Здесь всё отвесное.

— Ты мог выбрать менее каменистую соль.

— В следующий раз сам поведёшь.

— У меня нет рук.

— У меня теперь, кажется, тоже, — сказала Мириам и поморщилась, разминая пальцы.

Эйра уже обходила нас, проверяя ушибы. Рену она туго перевязала запястье полосой от его же рубахи. Мириам велела не трогать обожжённую руку. Когда очередь дошла до меня, провела пальцами вдоль плеча.

— Не сломано.

— Я тоже рад тебя видеть.

— Голова?

— Там давно нечего ломать, — сообщил Рен.

Я попытался пнуть его. Земля снова накренилась, и пришлось ухватиться за Эйру. Она удержала меня, но её лицо на миг стало резким от боли.

— А ты? — спросил я.

— В порядке.

— Ты говоришь это тем же голосом, которым говорила, что не знаешь знак на карте.

Эйра убрала мою руку со своего плеча.

— Ушиб рёбер.

— Вот видишь. Почти честность.

Она хотела ответить, но корзина в руках Мириам вспыхнула ярче. Синие линии просочились сквозь плетение и легли на соль. Над крышкой развернулась карта: прозрачные гребни гор, нити ущелий и две дрожащие дороги.

Одна тянулась назад, через хребет, к украденному Палатином куску начинки.

Вторая уходила вниз, под котловину.

— Всё ещё раздвоена, — сказала Мириам. — Но здешняя часть стала чётче.

Она поднесла ладонь к проекции. Фиолетовые искры скользнули по синим линиям, усиливая их. Карта расширилась. Под белой поверхностью проступили прямые стены, круглая галерея и лестница, уходившая в гору.

Левий щёлкнул челюстью.

— Руины.

— Благодарю, — сказал я. — А мы решили, что это подземный курорт.

— Соляное святилище, — продолжил он, не удостоив меня раздражением. — Или один из внешних залов. Я видел его на картах, составленных до моей смерти.

— Насколько до? — спросил Рен.

— Незначительно. Лет за сто семьдесят.

Рен посмотрел на гладкую соляную корку.

— И где вход?

Проекция ответила раньше Левия. Синяя линия вытянулась от пирога к дальней стене котловины. Там, среди белых осыпей, темнела узкая расселина.

Ветер усилился и протащил по небу далёкий гул.

Все замерли.

Я поднял голову, но над хребтом ничего не было видно.

— Флот? — спросил Рен.

— Возможно, — сказала Мириам. — После того как ты протаранил их строй, капитан вряд ли решила, что мы заслужили отдых.

— Я никого не таранил. Я использовал чужой корабль как поворотную опору.

— Он загорелся.

— Поворот был сложный.

Эйра смотрела не на небо, а на расселину.

— Нам нужно внутрь.

— Рад, что ты сказала «нам», — отозвался я. — На мгновение я опасался, что после падения у тебя появилась здравая мысль отделиться.

Мы собрали то, что ещё можно было нести. Пирог взял Рен и прижал корзину к груди с такой нежностью, какой не проявлял ни к одному живому существу. Мириам забрала книгу из Старого реестра; та пережила крушение лучше всех нас и даже не перестала пытаться прикусить её пальцы застёжкой. Я закинул мешок с Левием на здоровое плечо. Эйра подняла его череп.

— Это удобно? — спросила она.

— Не особенно, — ответил Левий. — Но достоинство я утратил задолго до знакомства с вами.

До расселины было меньше полумили, но после крушения расстояния приобрели оскорбительную способность растягиваться. Соль хрустела под сапогами. В трещинах торчали чёрные рёбра камня, похожие на кости огромного зверя.

Расселина вела в вырубленный проход. Его стены покрывали тонкие геометрические борозды. Внутри пахло холодом, старой пылью и чем-то металлическим.

Мириам коснулась стены.

— Здесь была магия.

— Здесь везде была магия, — сказал Рен.

— Нет. Здесь она удерживается до сих пор. Как вода в запечатанном сосуде.

— Главное, чтобы сосуд не оказался уборной, — заметил я. — С подземными сооружениями нам пока не везёт.

Мы углубились в гору. Дневной свет быстро остался позади. Корзина начала светиться, и синие знаки побежали по камню впереди нас. Они не просто указывали дорогу — словно узнавали её.

Эйра шла первой.

Я заметил это не сразу. Обычно она предпочитала держаться сбоку, видеть всех и не позволять никому видеть её слишком хорошо. Теперь же двигалась прямо к темноте, не сверяясь ни с Левием, ни с картой.

— Ты здесь бывала? — спросил я.

Её спина напряглась.

— Нет.

— Но дорогу знаешь.

— Я знаю, как строили такие места.

Рен оглянулся через плечо.

— Откуда?

— Потом.

— Мы уже несколько раз пережили твоё «потом», — сказала Мириам. — Оно становится опаснее с каждым употреблением.

Эйра не ответила.

Коридор вывел нас в круглый зал. Потолок потерялся во тьме. По стенам шли белые колонны, выросшие из соли. Многие раскололись, но их обломки не упали, а висели в воздухе, окружённые едва заметным синим сиянием.

На противоположной стороне стояли врата.

Они были высечены прямо в скале: две створки без петель, ручек и замка. В центре сходились три луча, заключённые в круг.

Тот самый знак.

Левий тихо щёлкнул зубами.

Рен поставил корзину на пол.

Мириам закрыла книгу.

Я посмотрел на Эйру.

Она держала череп Левия обеими руками и была неподвижна, как ещё одна соляная статуя.

— Полагаю, — сказал я, — сейчас наступило то самое «потом».

Эйра осторожно передала череп мне. Левий оказался легче, чем мои подозрения, хотя и не намного.

Она подошла к вратам.

Синие линии проснулись под её шагами. Не под ногами Рена, не возле корзины, а именно там, где касались пола её сапоги. Свет пробежал к стене и поднялся по створкам. Круг с тремя лучами засиял.

Мириам резко втянула воздух.

— Они реагируют на неё.

— Я заметил, — сказал Рен.

— Ты обычно замечаешь только незапертые карманы.

— Поэтому у меня развито внимание к деталям.

Эйра остановилась перед вратами. Свет окрасил её лицо снизу, сделав ещё бледнее.

— Архивары называют мою магию запретной, — произнесла она. — Это не совсем верно.

— Какое облегчение, — сказал я. — Значит, они просто хотят схватить тебя живой из-за обычного недоразумения.

Она обернулась.

В её взгляде не было привычной холодной насмешки. Только усталость, которую она, видимо, носила дольше, чем мы были знакомы.

— Мой род охранял путь к Сердцу Клеменса.

В зале стало очень тихо. Даже ветер сюда не проникал.

Рен первым нарушил молчание:

— Род?

— Хранители. Не владельцы Сердца и не его жрецы. Мы не должны были использовать его. Только закрывать пути, менять знаки, уводить тех, кто искал вход.

Мириам медленно подошла ближе.

— Поэтому ты узнала символ в прачечной.

— Да.

— И ходы под городом.

— Да.

— И смогла усмирить мёртвых.

Эйра перевела взгляд на врата.

— Некоторые клятвы переживают тех, кто их давал.

Я поудобнее перехватил череп Левия.

— А исцеление?

— Тот же свет. Хранители умели не только запирать двери. Иногда путь приходилось сохранять в живом человеке. Иногда — выжигать из него чужие знаки.

Я коснулся серебристого шрама на предплечье. Под кожей отозвался холод.

— И всё это ты решила не упоминать, когда пирог начал рисовать карту?

— Если бы я сказала, кто я, вы бы ушли.

— Разумеется, — ответил Рен. — Мы очень разумны.

Мириам посмотрела на остатки его обгоревших бровей.

— Все до одного.

Эйра не улыбнулась.

— Архивары искали оставшихся хранителей. Они собирали записи, имена, родословные. Одних склоняли служить. Других использовали, чтобы открывать запечатанные места. Тех, кто отказывался…

Она замолчала.

На вратах вспыхнул ещё один луч.

Мне вдруг вспомнилось, как Палатин смотрел на неё в Старом реестре. Не как на человека. Как на страницу, вырванную из нужной книги.

— Поэтому ты скрывалась от них, — сказал я.

— Поэтому я скрывалась от всех.

Это прозвучало без упрёка, но попало точнее любого клинка.

— Даже от нас, — сказала Мириам.

— Особенно от вас. Чем меньше вы знали, тем меньше могли выдать.

— Прекрасный способ выразить доверие, — пробормотал Рен.

Эйра взглянула на него.

— Ты украл пирог, который ведёт к источнику всей магии.

— Это не относится к моим достоинствам.

— А какие относятся? — спросил я.

— Быстро перечислить не смогу. Нам угрожает флот.

Мириам обошла врата, изучая борозды.

— Пирог указал сюда. Но замка для ключа нет.

— Потому что внешний проход открывает хранитель, — сказала Эйра.

— Каким образом?

Эйра протянула руку к центру знака.

Круг вспыхнул, но створки не шевельнулись. Свет пополз по её пальцам, остановился у запястья и погас.

— Он требует подтверждения, — тихо сказала она.

Мне не понравилось слово «требует». В нашей жизни его обычно произносили люди с оружием, формулярами или особенно крупными молотами.

Эйра вытащила из-за пояса короткий нож.

— Подожди, — сказал я.

— Феликс…

— Просто уточняю. Эта дверь хочет кровь?

— Немного.

— Все говорят «немного», пока кровь не их.

Она посмотрела на меня, и в уголке её рта наконец появилась слабая тень прежней усмешки.

— Ты предлагаешь свою?

— Я предлагаю сначала оскорбить дверь и посмотреть, нельзя ли договориться.

— Нельзя.

— Тогда да. Если подойдёт.

Синие линии на вратах оставались мёртвыми.

Эйра покачала головой.

— Только кровь хранителей.

— Удобно устроились строители, — сказал Рен. — Даже отмычку не вставить.

Эйра провела лезвием по ладони.

Я ждал красного, но на миг показалось, будто из разреза выступил холодный синий свет. Потом кровь всё же появилась — тёмная, обычная, человеческая. Это почему-то испугало меня сильнее.

Она прижала ладонь к кругу.

Врата вдохнули.

Именно так это прозвучало: глубокий каменный вздох прошёл по залу, поднял соляную пыль и заставил подвешенные обломки колонн дрогнуть. Три луча налились светом. Кровь Эйры растеклась по бороздам, не падая вниз, а поднимаясь к краям знака.

Створки разошлись на ширину пальца.

За ними была темнота.

Эйра отступила, прижимая раненую ладонь к груди. Я сунул череп Левия Рену и поймал её за запястье.

— Дай посмотреть.

— Сейчас не время.

— Это моя любимая разновидность времени.

Разрез был неглубоким, но края светились. Я обмотал её ладонь полосой ткани, оставшейся от моей рубахи. Эйра позволила, хотя смотрела на открывающиеся врата.

— Ты злишься, — сказала она.

— Пока не решил.

— Это не похоже на тебя.

— Я ударился головой. Возможно, стал рассудительным.

— Тогда я беспокоюсь.

— Вот. Уже лучше.

Механизм продолжал работать где-то в толще горы. Створки медленно раздвигались, скрежеща так, будто столетия сопротивлялись каждому дюйму. Из щели потянуло сухим холодом.

Мириам подняла ладонь. Фиолетовый огонёк собрался над её пальцами и осветил узкую лестницу за вратами. Ступени уходили вниз, к слабому синему сиянию.

Рен поднял корзину.

Пирог внутри ответил резкой вспышкой. Проекция карты дёрнулась. Обе дороги — та, что вела к вратам, и та, что тянулась назад к Палатину, — вдруг наложились друг на друга.

— Нет, — сказала Мириам.

— Что «нет»? — спросил я.

Она повернула корзину. Синяя нить больше не уходила за хребет.

Она шла прямо вперёд.

В темноту за вратами.

Левий в руках Рена приподнял челюсть.

— Похищенный фрагмент уже внутри святилища.

Снизу донёсся звук.

Сперва я решил, что это эхо механизма. Потом различил размеренные слова. Голос был приглушён камнем, но спокойствие в нём узнавалось слишком хорошо.

— …кровь хранителя принята, — говорил Палатин Шорох где-то в глубине. — Внешняя печать снята. Приготовьте цепи.

Эйра застыла.

Я вытащил обломок меча. После всего пережитого он годился разве что намазывать масло, но масла у нас не было, а Палатин был.

Из темноты снова донёсся его голос, теперь ближе:

— Я знал, что ты приведёшь ключ, Эйра Нолл.

Рецепт конца света

— Тогда он переоценивает мои способности, — сказал я. — Обычно я привожу только неприятности. Ключи предпочитают Рена.

— Неприятности уже здесь, — тихо ответила Эйра.

Из глубины звякнула цепь.

Рен прижал корзину с пирогом к груди, словно внезапно вспомнил о своей любви к выпечке и решил умереть в верности. Мириам подняла ладонь. На кончиках её пальцев зажглись фиолетовые искры, слабые, но достаточно нервные, чтобы я почувствовал себя бочкой пороха рядом с женщиной, которая уверяет, что прекрасно понимает природу огня.

— Назад, — сказала она.

Позади нас каменные створки сдвинулись.

Эйра метнулась к ним, но внешние врата сомкнулись с таким звуком, будто гора захлопнула рот.

— Ещё бы, — сказал Рен. — Я бы тоже запирал гостей. Особенно нас.

Левий Прах, чья голова торчала из почтового мешка у него на плече, щёлкнул зубами.

— Это не гостеприимство. Это входная последовательность.

— Какая разница?

— При гостеприимстве иногда кормят.

Рен посмотрел на пирог и покрепче затянул корзину.

Перед нами уходила вниз узкая лестница. Слабое синее сияние сочилось из щелей между ступенями. Холод был сухим и цепким; соль скрипела на зубах, хотя я совершенно точно её не ел. После полёта, крушения, подъёма по котловине и разговора о конце мира мои ноги составили официальный протест. К сожалению, Тибера рядом не было, чтобы его зарегистрировать.

Палатин ждал внизу.

Он стоял в круглом зале, вырубленном в белой соляной породе. За его спиной возвышались вторые врата — гладкие, без петель и замка, разделённые вертикальной трещиной. По обе стороны замерли шестеро архиваров в серых масках. Их посохи упирались в пол, а цепи с ярлыками лежали кольцами у ног.

В правой руке Палатин держал засохшую яблочную дольку.

Даже издалека я узнал похищенную часть начинки. Она светилась изнутри, будто кто-то спрятал в ней кусочек синего неба и забыл предупредить яблоко.

— Я ошибся, — произнёс Палатин. — Ты привела не один ключ.

Его взгляд скользнул по корзине, по руке Эйры с моей неуклюжей повязкой, по Мириам и задержался на мешке Рена.

— Картограф, — сказал он. — Любопытно.

— Магистр, — отозвался Левий. — Неприятно.

Я встал перед Эйрой и поднял обломок меча.

Палатин посмотрел на него с вежливым вниманием человека, которому предлагают дуэль столовым прибором.

— Феликс Грайт. Вы снова заслоняете то, чего не понимаете.

— Это моя специальность. Понимание отвлекает от героизма.

— Отойди.

— Не могу. Сзади Эйра, впереди вы, а сбоку очень тесно.

Эйра коснулась моего локтя.

— Феликс.

— Я знаю, что меч коротковат.

— Я хотела сказать, что у тебя дрожит рука.

— Это боевая вибрация.

— Очень убедительная.

На миг в её голосе мелькнуло почти прежнее спокойствие. Не настоящее — я чувствовал, как напряжены её пальцы на моём рукаве, — но достаточно близкое, чтобы мне стало легче стоять между ней и шестью цепями.

Палатин поднял яблочную дольку.

Синие линии на внутренних вратах вспыхнули, сложившись в круг с тремя расходящимися лучами — знак хранителей. Эйра резко втянула воздух.

— Видишь? — сказал Палатин. — Всё это было создано не для того, чтобы вечно оставаться закрытым. Замки существуют ради часа, когда приходит тот, кто имеет право их открыть.

— Замки существуют, чтобы не впускать таких, как вы, — ответила она.

— Таких, как я?

— Уверенных, что право и возможность — одно и то же.

Улыбка Палатина стала тоньше.

— Твои предки прятали источник, пока мир гнил от случайности. Один ребёнок рождается способным зажечь город, другой умирает от жара, который посредственный целитель не сумел снять. Заклинания зависят от крови, таланта, ошибки произношения. Сердце может это исправить.

— Единой волей, — сказала Мириам.

Он перевёл взгляд на неё.

— Разумной волей.

— Вашей.

— Для начала.

— О, — сказал я. — «Для начала» всегда успокаивает.

Палатин едва заметно шевельнул пальцами.

Архивары ударили посохами в пол.

Цепи ожили.

Они взвились сразу с трёх сторон, шелестя бумажными ярлыками. Я рубанул ближайшую. Обломок меча встретился со звеном, высекая искру, и едва не вылетел у меня из руки. Зато цепь отклонилась и обвилась вокруг колонны.

Вторая метнулась к Эйре.

Я шагнул под неё, поймал звенья на гарду и понял две вещи. Во-первых, цепь была зачарована. Во-вторых, моя гарда — нет.

Меня дёрнуло вперёд. Каблуки проскребли по соли.

Эйра схватила цепь голой рукой. Бледно-синий свет пробежал по её пальцам. Один за другим ярлыки вспыхнули, чернила на них зашипели и исчезли. Цепь обмякла.

— Живой! — резко приказал Палатин. — Хранительница нужна живой!

— Это приятно слышать, — выдохнул я, отбрасывая звенья. — У остальных, значит, никаких ограничений?

— Феликс, слева, — сказала Мириам.

Я пригнулся. Фиолетовая дуга прошла над моей головой и ударила в посох архивара. Дерево загудело. Гул усилился, превратился в рёв, и посох разлетелся вдоль волокон. Архивар отшатнулся, потрясённый не столько потерей оружия, сколько столь неуважительным отношением к архивной собственности.

Рен уже исчез.

Это было бы тревожно, если бы исчезновение Рена обычно не означало, что через несколько мгновений кому-нибудь станет существенно хуже. Архивар справа вскрикнул: его маска съехала на затылок, пояс болтался на цепи соседа, а Рен возник у внутренних врат.

Корзина всё ещё была у него.

— Не разбей пирог! — крикнула Мириам.

— Спасибо, что уточнила приоритеты!

— Ты второй!

— Это даже не обидно. После восьми дней без нормальной еды я тоже поставил бы пирог выше себя.

Палатин сжал яблочную дольку. Из неё вырвалась синяя нить и потянулась к корзине.

Пирог ответил.

Под крышкой вспыхнули руны. Корзину рвануло из рук Рена. Он повис на ручке, ударился плечом о врата и выругался так содержательно, что даже Левий уважительно замолчал.

Я отбил ещё одну цепь. Та обвилась вокруг клинка и дёрнула. На этот раз меч всё-таки улетел. Он звякнул о стену и остановился у ног архивара.

Тот наклонился за ним.

— Не советую, — сказал я.

Он всё равно поднял обломок.

Рукоять отвалилась.

— Я предупреждал.

Архивар посмотрел на меня с выражением глубокой личной обиды. Пришлось ударить его лбом в маску. Маска была прочнее моего лба, но неожиданность была на моей стороне. Он пошатнулся, и Эйра толкнула его ладонью в грудь. Синий свет растёкся по серой ткани. Начертанные на ней знаки защиты побледнели, архивар обмяк и сел на пол, будто внезапно вспомнил о важном назначении стульев.

Сверху раздался грохот.

Все замерли.

Внешние врата дрогнули.

— У вас были ещё люди? — спросил я Палатина.

— Нет.

— Тогда у меня плохие новости. У нас тоже.

Грохот повторился. Между створками просыпалась соляная пыль. Потом снаружи донёсся усиленный магией голос:

— Настоящим предписываю немедленно открыть объект неустановленного назначения для проведения внеочередной инспекции!

Я закрыл глаза.

— Тибер.

— Вы знакомы? — спросил Левий.

— Он ведёт наши бумаги.

— В таком случае смерть не избавит вас от последствий.

— Благодарю.

Палатин впервые потерял свою безупречную неподвижность. Всего на полшага повернулся к лестнице, но этого хватило. Рен отпустил корзину, нырнул вниз и подсёк ближайшего архивара. Мириам поймала пирог фиолетовой петлёй и притянула к себе.

Внешние створки разошлись на ладонь.

В щель втиснулась металлическая папка.

— Препятствование доступу инспектора, — сообщил Тибер с другой стороны. — Отдельный пункт.

Кто-то рядом с ним рявкнул:

— Отойди, чернильная душа!

Раздался удар, от которого папку согнуло пополам, а врата распахнулись.

На верхней площадке стоял Грум Бочкобород. Его борода была покрыта солью, на лбу багровела шишка, а тесак выглядел так, словно пережил путь лучше хозяина. За плечом гнома виднелся Тибер — бледный, растрёпанный и всё ещё державший согнутую папку обеими руками.

— МОЙ ПИРОГ! — проревел Грум.

— Объект является вещественным доказательством, — поправил Тибер.

— Я его испёк!

— Право изготовления не отменяет режим временного изъятия.

— Я тебя испеку.

— Угроза должностному лицу.

— С начинкой.

Грум увидел яблочную дольку в руке Палатина.

Ярость исчезла с его лица так быстро, будто её вытерли.

— Ты вынул сердцевину, — глухо сказал он.

Палатин повернулся к нему.

— Вы знали назначение ключа.

— Я знал, что его нельзя резать!

— Это пирог, — заметил Рен, поднимаясь. — Вся идея пирога предполагает—

— Заткнись, Таль!

Грум спустился на ступень. Его взгляд метался между долькой и корзиной.

— Корка держит схему. Начинка держит намерение. Если соединить их у ворот…

— Они откроются, — закончила Мириам.

— Они решат, что рецепт готов, — прошептал Грум.

В этот момент над нами что-то тяжело ударило в гору.

С потолка посыпалась соль. Воздух задрожал, и через открытые внешние врата ворвался ветер с запахом масла, озона и военной дисциплины. Следом сверху протрубил сигнальный рожок.

Грум медленно оглянулся.

— Только не ещё кто-нибудь.

— Феликс Грайт! Рен Таль! Мириам Васс! Эйра Нолл! — прогремел знакомый голос. — Оставаться на месте!

— Капитан Шторм, — сказал Тибер с явным облегчением. — Вы прибыли вовремя.

— Она всегда так говорит, когда прибывает после катастрофы? — спросил я.

— Обычно перед ней, — ответил Рен.

Сверху свесились канаты. По ним в святилище скользнули солдаты флота в тёмных куртках и очках. Они приземлялись на площадку один за другим, разворачивая короткие арбалеты. Последней спустилась Вельда Шторм. Её плащ хлопнул, как знамя, сапоги коснулись соли, и она сразу оценила зал: архиваров, Тибера, Грума, нас, светящийся фрагмент и корзину.

Выражение её лица не изменилось. Наверное, у капитанов флота его выдавали вместе с формой.

— Оружие на пол, — приказала Вельда.

— Моё уже там, — сказал я.

— Остатки оружия тоже.

— Это дискриминация бедных.

Арбалеты повернулись ко мне.

Я поднял рукоять без клинка. После короткого раздумья решил, что она всё ещё может считаться угрозой, и не бросил.

В круглом зале стало тесно от людей, полномочий и взаимной ненависти. Архивары держали цепи. Солдаты — арбалеты. Грум — тесак. Тибер — папку, которая, вероятно, была опаснее всего перечисленного. Палатин стоял у внутренних врат с фрагментом начинки. Мириам держала корзину. Рен держался рядом с ней и делал вид, что не собирается ничего красть, а значит, наверняка уже крал.

Эйра прижалась спиной к стене. Бледный свет ещё тлел между её пальцами, освещая повязку на ладони.

Палатин заметил её движение.

— Сейчас, — сказал он.

Архивары бросили цепи.

Солдаты вскинули арбалеты.

Грум рванулся к пирогу.

Тибер крикнул:

— Всем прекратить!

Это, как ни удивительно, не помогло.

Я перехватил первую цепь рукоятью и намотал на предплечье. Звенья впились в кожу. Меня потянуло к Палатину, но я упёрся ногой в основание колонны. Вторая цепь прошла мимо щеки и захлестнула Эйру за запястье.

Она вскрикнула.

Я отпустил первую, прыгнул и ударил торчащим остатком гарды по ярлыку на второй. Бумага порвалась. Эйра выдернула руку, оставив на звеньях голубой след.

Щёлкнули тетивы.

Мириам подняла фиолетовый щит. Болты вошли в него, застыли на миг и посыпались на пол. От напряжения у неё дёрнулась щека.

— Я долго не удержу!

— Долго и не надо, — сказал Рен.

Он сунул руку за пазуху и вытащил прямоугольный металлический пропуск с печатью Каэра.

Тибер увидел его.

Потрясение на лице инспектора было почти человеческим.

— Мой служебный допуск.

— Наш служебный допуск, — поправил Рен.

— Он именной!

— Я старался не читать.

Мириам выхватила пропуск у него из пальцев.

— Корка уже принимала эту печать.

— Потому я её и сохранил.

— Ты сохранил её, потому что забываешь выбрасывать украденное.

— Причины могут сотрудничать.

Палатин шагнул к ним. Я встал между ним и Эйрой раньше, чем успел решить, хорошая ли это мысль. Скорее всего, нет. Хорошие мысли редко случались со мной настолько быстро.

Меча у меня больше не было. Я держал одну рукоять с обломком в палец длиной.

Палатин посмотрел на неё.

— Ты не остановишь меня этим.

— Я однажды победил табуретом.

— Ты упал на него.

— Историю пишут выжившие.

Он выбросил руку. Воздух сжался и ударил меня в грудь. Я отлетел к стене, но успел зацепить его рукав обломком гарды. Ткань порвалась. Я рухнул на колени, задыхаясь, зато Палатин потерял шаг.

Этого шага хватило Мириам.

Она сорвала крышку с корзины.

Пирог выглядел хуже нас. Корка треснула, глазурь размазалась, середина зияла там, где Палатин вырвал дольку. Но синие руны горели ярко и ровно.

— Мириам, нет! — крикнул Грум.

Она прижала металлический пропуск к отколовшемуся краю корки.

Печать Каэра вспыхнула.

Фиолетовая магия обвила металл, пробралась в насечки и потянула из них остаточное колебание. Воздух загудел. Такой звук я уже слышал перед тем, как падали вещи, рассчитанные стоять веками.

— Она усиливает печать, — сказал Левий.

— Вижу! — рявкнул Грум.

— Я комментирую для тех, у кого нет глаз.

Синяя линия вырвалась из пирога, обвила запястье Мириам и ударила во внутренние врата. Вторая нить протянулась к яблочной дольке Палатина.

Он попытался разжать пальцы, но начинка прилипла к ладони светом.

Третья нить метнулась к Эйре.

Я заслонил её.

Свет прошёл сквозь меня, не оставив ни боли, ни тепла, словно я был для древнего заклинания предметом мебели. Нить коснулась окровавленной повязки Эйры.

Знак хранителей на вратах вспыхнул ослепительно.

— Все назад! — приказала Вельда.

Никто не успел.

Пол дрогнул. Кольца соли вокруг нас одно за другим зажглись синим. Печать Каэра раскалилась в руке Мириам, корка поднялась над корзиной, а яблочная долька вырвалась у Палатина и зависла в воздухе.

На краткий миг обе части соединились.

Не плотью и тестом — линиями.

Излом корки продолжился в светящемся контуре начинки. Над пирогом возникла схема: слой за слоем, окружность за окружностью. Она росла, пронизывая потолок и пол, и весь зал уместился внутри гигантского чертежа.

Внутренние врата разошлись.

За ними не было ни коридора, ни комнаты.

Там раскрывалась бездонная тьма, заполненная синими линиями. Огромные кольца вращались одно в другом. Знаки, похожие на меры муки, сахара и масла, соединялись со словами древнего языка, формулами заклинаний и контурами гор, рек, городов. Над всем этим висело изображение пирога — чудовищно большое, прозрачное, разделённое на слои мироздания.

Левий приподнялся в мешке так резко, что едва не потерял челюсть.

Мириам побледнела.

— Это не карта, — сказала она.

Грум опустил тесак.

— Нет.

Синие линии легли на наши лица, на оружие солдат, на цепи архиваров и на спокойную улыбку Палатина.

В центре схемы вспыхнула единственная надпись.

Мириам прочла её вслух, и впервые за всё время её голос дрогнул:

— «Рецепт исправления мира».

Гигантский чертёж пришёл в движение.

И одна из строк начала заполняться нашими именами.

Кухня размером с судьбу

Первая строка вписала Феликса Грайта.

Я всегда подозревал, что конец света начнётся с моей подписи, хотя рассчитывал хотя бы сам выбрать документ.

Следом вспыхнули имена Эйры, Мириам, Рена, Грума, Тибера, Левия, Вельды и Палатина. Потом схема добралась до солдат и архиваров. Надписи множились, теснились, соединялись тонкими синими линиями, пока весь зал не стал похож на счёт из таверны, где мы слишком долго пили в долг.

— На каком основании артефакт регистрирует присутствующих? — потребовал Тибер.

— На основании присутствия, — сказала Мириам, не отрывая глаз от рун.

— Это не предусмотренное законом основание.

— Тогда можете отсутствовать.

Пол под нами вздрогнул.

— Предложение отозвано, — быстро добавила она.

Внутренние врата разошлись бесшумно. Не распахнулись, не поднялись — камень просто забыл, что был стеной, и растаял в синем свете. За ним тянулся широкий проход, по которому свободно мог бы проехать гружёный аэрокатер. При условии, что Рен не управлял бы им.

Из глубины пахнуло горячим железом, яблоками и чем-то ещё — старым, сухим, пряным. Так пахнут кухни перед рассветом, когда огонь уже разожжён, а повар ещё не решил, будет ли кормить город или травить его.

Палатин первым повернулся к проходу.

Я выставил перед ним обломок меча. От моего клинка осталось столько, что им было удобно либо угрожать очень близко, либо намазывать масло.

— После вас, — сказал я. — Но впереди меня.

— Уберите это, Грайт.

— Не могу. Оно поддерживает мой авторитет.

Палатин чуть шевельнул пальцами. Воздух вокруг лезвия сжался, и рукоять дёрнуло вниз. Я удержал её обеими руками, хотя выглядело это уже не как угроза, а как попытка вытащить особенно упрямую морковь.

Эйра положила ладонь мне на запястье.

— Феликс.

— Я почти победил.

— Конечно. Теперь веди.

— Почему я?

Рен, всё ещё прижимавший книгу к груди, заглянул в проход.

— Потому что если там ловушка, ты громче всех сообщишь.

— Наконец-то мои способности оценены справедливо.

Позади щёлкнули арбалеты солдат Вельды. Архивары подняли посохи. Грум стиснул тесак и уставился на ворота так, словно они задолжали ему муку. Тибер достал из внутреннего кармана маленькую книжицу, обнаружил, что карандаш сломан, и от этого, кажется, встревожился сильнее, чем от Рецепта исправления мира.

Левий высунулся из мешка у Рена за пределы разумной безопасности.

— Направление верное, — объявил он.

— Ты видишь только потолок, — заметил Рен.

— Потолки тоже наносят на карты. Особенно те, которые падают.

Я шагнул за врата.

Под сапогом вспыхнул синий круг. По нему разбежались три луча — тот же знак, который Эйра столько времени прятала. Она тихо втянула воздух, но круг не оттолкнул меня. Напротив, свет ушёл вперёд, зажигая один за другим квадраты пола.

— Путь принимает его, — сказала Эйра.

— Видите? — Я оглянулся. — Даже древняя безымянная сила считает меня приемлемым.

— Она считает тебя расходным, — сказал Грум.

— В отличие от вас, мастер Бочкобород, сила хотя бы не кричит это при каждой встрече.

Я пошёл по светящимся плитам. Эйра держалась рядом, чуть позади моего плеча. Её перевязанная ладонь была прижата к груди, на пальцах засохла кровь. Я хотел спросить, как рана, но знал ответ: плохо, зато она скажет, что пустяк. Поэтому просто замедлил шаг.

Она заметила.

— Я могу идти быстрее.

— А я не могу. Геройская походка требует достоинства.

— Ты хромаешь.

— Это разновидность достоинства.

За нами двинулись остальные. Сначала мои спутники, затем Грум и Левий, потом Тибер, Вельда с солдатами и Палатин с архиварами. Никто не хотел оставаться последним. Это было разумно: когда в одной процессии идут вор, мечник, маг, хранительница, гном-пекарь, государственный инспектор, мёртвый картограф, капитан флота и магистр тайного ордена, сзади почти наверняка собираются последствия.

Проход был короче, чем выглядел. Через два десятка шагов стены разом отступили.

Я остановился так резко, что Эйра налетела мне в спину.

— Что там? — спросила она.

— Кухня.

— Что?

— Очень большая кухня.

Над нами терялся во тьме свод. По стенам висели медные сковороды величиной с городские ворота. Ножи, каждый длиннее аэрокатера, были воткнуты в деревянную колоду. Каменные столы поднимались на высоту башен; к их краям вели лестницы, мостки и подъёмные платформы. Слева чернела печь, в которую можно было загнать весь воздушный флот Вельды и ещё осталось бы место для гарнира. Справа громоздились ступы, чаши, решёта и механические венчики с лопастями толщиной в мою ногу.

В самом центре зала стоял стол пониже остальных — всего лишь размером с рыночную площадь. На нём синел круглый контур пустой формы.

Рен присвистнул.

— Сколько за такую посуду дадут?

— Ты не унесёшь её, — сказала Мириам.

— С таким отношением никто никогда ничего ценного не уносил.

Грум прошёл мимо нас, совершенно забыв угрожать. Его борода дрогнула.

— Расстоечный зал, — прошептал он.

— Ты знаешь это место? — спросила Эйра.

— Нет. Но знаю кухню.

Он поднял голову к медным трубам, протянутым над печью.

— Воздуховоды. Каменные жернова. Подача воды, соли, жара. Всё устроено как в пекарне. Только для кого-то, кто раскатывает тесто утёсом.

Левий захлопал челюстью.

— Или для тех, кто считал город порцией.

Мне сразу расхотелось уточнять, что подавали на главное блюдо.

Мириам подошла к ближайшей плите. Руны на ней казались простыми царапинами, пока она не провела над ними ладонью. Фиолетовое сияние потекло между знаками, усиливая едва заметное дрожание камня. Ответом стал низкий гул. Он прошёл по залу и вернулся множеством отголосков.

— Не ломай, — предупредил я.

— Это говоришь мне ты?

— Моё предупреждение основано на опыте.

Левий потребовал, чтобы Рен поставил мешок на край плиты. Тот усадил картографа так, чтобы наружу торчали череп, позвоночник и одна рука. Левий постучал костяшками по рунам.

— Древний дорожный синтаксис, — сказал он. — Но перестроенный под последовательность действий.

— Рецепт, — буркнул Грум.

— Маршрут.

— Рецепт.

— Маршрут приготовления.

Грум подумал и неохотно кивнул.

— Сойдёт.

Мириам усилила свечение. Над плитой всплыли пять символов.

Первый походил на молот над пламенем. Второй — на квадратную печать, перечёркнутую строгой линией. Третий изображал раскрытую книгу, стянутую цепью. Четвёртый — крыло над остриём копья. Пятый был черепом, в глазницах которого тянулись дороги.

В зале стало тихо.

Все присутствующие посмотрели на Грума, Тибера, Палатина, Вельду и Левия.

— Нет, — сказал Тибер.

— Вы ещё не знаете, что именно отрицаете, — заметила Мириам.

— Символическое вовлечение пяти независимых сил в незарегистрированную магическую процедуру. Этого достаточно.

— Каэр, — прочёл Левий, указывая на печать. — Гномьи огни. Архив. Небесное воинство. Мёртвые пути.

— Флот не является «небесным воинством», — холодно сказала Вельда. — Это официальное военное формирование.

— В мою эпоху любой человек, поднявшийся выше колокольни и не упавший сразу, считался небесным воином.

— У вас были низкие требования.

— Зато высокая смертность.

Палатин приблизился к символам. Архивары расступились перед ним.

— Пять форм власти, — произнёс он. — Ремесло. Закон. Знание. Сила. Память.

— Пять враждующих сил, — поправила Мириам.

Над символами вспыхнули новые строки. Она читала медленно, разбирая угловатые знаки:

— «Разделённое намерение не исправляет целого. Пусть те, кто тянет мир в разные стороны, внесут равные доли».

— Доли чего? — спросил Рен.

Под надписью возник рисунок.

Пирог.

— О нет, — сказал я.

— Что? — Эйра насторожилась.

— Он опять хочет, чтобы мы что-то делали с пирогом. В прошлый раз мы только украли один, а разрушили половину города.

— Не половину, — автоматически возразил Тибер. — Согласно предварительной оценке, повреждено двадцать семь процентов муниципального имущества в затронутых кварталах.

— Спасибо. Теперь я горжусь точностью.

Грум шагнул к плите и прочитал нижнюю строку сам. Его лицо мрачнело с каждым словом.

— «Корка удержит форму. Начинка примет волю. Пять долей войдут порознь. Целое будет разделено по согласию».

Рен прижал пирог крепче.

— «Разделено» мне не нравится.

Грум медленно повернулся к нему.

— Тебе вообще не следовало к нему прикасаться.

— Если бы вы назначили разумную цену…

— Он не продавался!

— Всё продаётся. Вопрос лишь в том, насколько быстро за владельцем бегают.

Синие линии на полу дрогнули и потянулись от центрального стола к пяти частям зала. Одна дорожка вела к жерновам и печам. Вторая — к рядам каменных шкафов, на которых уже проступали бесконечные столбцы цифр. Третья уходила в лес движущихся полок. Четвёртая поднималась к огромной топке и вентиляционным башням. Пятая спускалась в тёмный колодец, откуда донёсся негромкий шёпот множества сухих голосов.

Левий наклонил череп.

— Знакомый акцент.

Я предпочёл не спрашивать, с кем именно он собирался там беседовать.

Посреди круглой формы раскрылось отверстие. Из него поднялся узкий каменный пьедестал. На вершине лежало нечто размером с яблоко: прозрачное, тёплое, пульсирующее золотисто-синим светом.

Каждый удар отзывался в зубах.

Эйра схватила меня за рукав.

— Сердцевина.

Она сказала это едва слышно, но Палатин услышал.

Конечно, услышал. Люди вроде него могли не замечать чужой боли, зато слово «власть» различали сквозь стены.

Он ударил сжатым воздухом.

Меня отбросило на плиту. Из лёгких вышибло дыхание. Эйра упала рядом, Мириам скользнула по камню, а Грум удержался только потому, что вцепился в собственную бороду, что выглядело болезненно, но достойно.

Палатин шагнул на пьедестал и схватил сердцевину.

— Не трогайте! — крикнула Мириам.

Поздно.

Впрочем, это слово сопровождало нас так часто, что его следовало внести в список участников.

Сердцевина вспыхнула у Палатина в руке.

На миг я увидел его без спокойной улыбки. Свет просвечивал пальцы, поднимался по запястью, чертил линии под кожей. Палатин замер — не торжествующий, не победивший, а ошеломлённый. Словно ожидал взять поводья, а схватил молнию.

— Подчинитесь, — выдохнул он.

Я не понял, говорил он нам или свету.

Свет выбрал третий вариант.

Вся кухня пришла в движение.

Внутренние врата за нашими спинами захлопнулись с таким ударом, что солдаты попадали на колени. По створкам пробежали руны и сплелись в один знак: круг, рассечённый пятью линиями.

— Открыть! — приказала Вельда.

Двое солдат навалились на створки. Архивары добавили цепи, пытаясь поймать швы. Камень не шелохнулся.

Тибер приложил к рунам служебный жетон.

— От имени внешнего надзора Каэра требую предоставить выход.

Руны вспыхнули багровым.

Тибер убрал жетон.

— Требование принято к рассмотрению.

— Они отказали? — спросил я, поднимаясь.

— Они не имеют полномочий отказывать.

За моей спиной что-то хрустнуло.

Рен вскрикнул:

— Нет-нет-нет!

Пирог вырвался у него из рук.

Он не взлетел целиком. Корка и начинка разошлись прямо в воздухе, будто невидимый повар одним движением разобрал выпечку на составные части. Золотистый обод корки растянулся, стал шире, тоньше и понёсся к каменным шкафам. Рен прыгнул за ним, поймал только крошку и едва не угодил под опускающуюся решётку.

Я схватил его за ворот и дёрнул назад.

Корка исчезла в проёме. За ней с грохотом сомкнулись стены, покрытые цифрами, печатями и строками мелкого текста.

— Там мой пирог, — потрясённо сказал Рен.

— Мой! — рявкнул Грум.

— Сейчас не время обсуждать право собственности!

— Для этого всегда время, — сказал Тибер.

Начинка зависла над центральным столом. Яблочные дольки, тёмный сироп и светящиеся пряности вращались вокруг сердцевины, всё быстрее набирая ход. Та самая долька, которую Палатин вырвал раньше, выскользнула из-под его одежды и присоединилась к остальным.

Он попытался удержать сердцевину обеими руками.

— Она должна принять волю!

— Не одну! — крикнула Мириам. — Там прямо написано!

— Единство требует центра.

— Это пирог, а не армия!

Сердцевина ударила его светом в грудь.

Палатин отлетел от пьедестала. Золотистый шар вырвался из его пальцев и повис над формой. Начинка вокруг него на миг сложилась в идеальный круг.

А потом круг разорвало на пять потоков.

Первый, огненно-красный, унёс яблочные дольки к жерновам. Каменные колёса тут же завертелись, между ними вспыхнули лезвия.

Второй поток исчез за дверью с весами и рядами счётов. Внутри защёлкали печати.

Третий унесло в лес архивных полок, где цепи пришли в движение и начали перебрасываться от стеллажа к стеллажу.

Четвёртый взметнулся к потолку, в систему труб над гигантской печью. Там загудел ветер.

Пятый пролился в колодец. Сухие голоса внизу разом заговорили громче.

— Начинка! — Грум метнулся к краю центрального стола, но перед ним выросла решётка из раскалённых прутьев. — Вы рассыпали начинку!

— Я? — возмутился Рен. — На этот раз я её даже не держал!

— Он держал сердцевину, — сказала Эйра, глядя на Палатина.

Магистр поднялся на одно колено. На его ладонях остались синие ожоги. Улыбка вернулась, но теперь она была тоньше и держалась хуже.

— Механизм сопротивляется управлению.

— Поразительная проницательность, — сказал я. — Особенно после того, как он швырнул вас через половину кухни.

Сердцевина опустилась в пустую форму. Вокруг неё сомкнулось кольцо синего огня.

Мириам добежала до плиты и обеими ладонями ударила по рунам. Фиолетовая магия разошлась по надписям, заставляя их звучать. Низкий гул превратился в последовательность нот.

Левий вытянул шею.

— Последний отрезок! Левее, Васс. Нет, другое левее. У живых отвратительная привычка считать левую сторону от себя.

— Читай!

Он провёл костяным пальцем по вспыхнувшей строке.

— «Путь назад закрыт до завершения».

— Это мы уже поняли, — сказала Вельда. — Условия завершения.

Новая надпись появилась над запертыми вратами.

Каждый знак был высотой с человека.

Мириам читала, а лицо у неё становилось всё бледнее:

— «Возвратите форму. Соберите намерение. Соедините пять долей. Испеките целое».

— И? — спросил Тибер.

Руны сложились в последнюю фразу.

Грум прочитал её раньше всех:

— «Выход откроет лишь общий пирог».

Несколько мгновений никто не говорил.

Потом Вельда посмотрела на Палатина.

Палатин — на Тибера.

Тибер — на Грума.

Грум — на Рена.

Рен — на меня, потому что у него был редкий талант находить виноватого, не пользуясь фактами.

Из колодца донёсся смех мертвецов.

— Значит, — сказал я, — древний механизм запер в одной кухне гномов, канцелярию Каэра, архиваров, флот и нежить и не выпустит нас, пока мы сообща не испечём пирог.

— Формулировка упрощена, — заметил Тибер.

— А у вас есть более утешительная?

Он оглядел решётки, ловушки, гигантскую печь и Палатина с обожжёнными руками.

— Нет.

Пол снова дрогнул.

На этот раз не как от удара. Каменные стены с тяжёлым скрежетом сдвинулись внутрь на полшага. Огромные столы ответили гулом, механические венчики над нами медленно повернулись, а из труб посыпалась вековая мука.

Эйра встала рядом со мной и посмотрела на пять светящихся путей.

— Зал сжимается.

— Естественно, — сказал я. — Хорошая кухня всегда устанавливает срок приготовления.

Грум поднял тесак.

Вельда обнажила саблю.

Архивары натянули цепи, солдаты вскинули арбалеты, из колодца потянулись костяные пальцы, а Тибер открыл чистую страницу в книжице.

Перед нами было пять ловушек, один запертый выход и пустая форма размером с площадь.

А я вдруг понял самое страшное.

Из всех присутствующих единственным настоящим пекарем был человек, у которого мы украли пирог.

Пять поваров и один конец света

— Тогда, — сказал я, глядя на Грума, — самое время забыть о наших мелких разногласиях.

— Ты украл мой пирог.

— Именно поэтому я назвал их мелкими. Пирог был гораздо крупнее.

Стена за моей спиной сдвинулась с таким грохотом, что аргумент пришлось признать убедительным. Между каменными плитами брызнула мука. Огромная форма в центре зала вспыхнула по краю пятью цветами, а светящиеся пути разошлись от неё к разным участкам исполинской кухни.

Левий поднял собственную нижнюю челюсть, отвалившуюся при последней встряске, приладил её на место и наклонился над рунами.

— Последовательность действий, — сообщил он. — Сначала основание. Затем корка. Затем намерение. Затем жар. Затем…

Пол опять дрогнул.

— Затем смерть? — предположил я.

— Затем сборка. Смерть обозначена дальше.

— Очень обнадёживающая карта.

Мириам уже стояла на коленях у формы, водя ладонью над светящимся ободом. Фиолетовые искры стекали с её пальцев и растворялись в металле.

— Пять путей питают один контур, — сказала она. — Если хотя бы один прервётся, форма не примет начинку. Если мы будем спорить, кто идёт первым, стены раздавят нас раньше.

— Разумный довод, — заметил Тибер и раскрыл книжицу. — Предлагаю официально зафиксировать временное прекращение взаимных задержаний, казней, конфискаций и мести за порчу частной собственности.

Грум повернул к нему голову.

— Временное?

— Постоянное потребует трёх свидетельств и печати окружного уполномоченного.

— Я могу поставить печать твоей головой.

— Это будет повреждением служебного имущества.

Рен хлопнул Тибера по плечу.

— Мне начинает нравиться этот человек.

— Верните мой пропуск.

— И сразу разонравился.

Левий ткнул костяным пальцем в жёлтый путь. Тот уходил под арку, за которой бесконечными рядами высились шкафы с ящиками.

— Здесь указана внешняя оболочка. Корка ключа, отделённая механизмом, помещена в хранилище учёта.

Тибер побледнел так, словно перед ним открылась не ловушка древних, а знакомое учреждение.

— Бухгалтерский лабиринт.

Рен просиял.

— Наконец-то место, где мои таланты будут оценены.

— Там невозможно украсть предмет, не нарушив баланс.

— Какая чудесная вывеска для входа.

— Вы идёте вместе, — отрезала Мириам. — Рен найдёт корку. Тибер не даст лабиринту пересчитать нас как недостачу.

— А если даст? — спросил я.

— Тогда вас станет меньше на двух, а стены получат ещё несколько минут.

Рен вздохнул.

— Васс, твоя вера в друзей согревает.

— Это не вера. Это арифметика.

Они побежали к арке. Тибер на ходу составлял какой-то акт, а Рен уже пытался заглянуть ему через плечо.

Красный путь вёл к чёрной печи, заслонка которой была размером с ворота крепости. Над ней висели бронзовые мехи, соединённые трубами с потолком.

Левий прочёл следующую строку:

— «Жар высоты, взятый силой, но отданный по согласию».

Вельда убрала саблю в ножны.

— Флот, ко мне.

Её солдаты вытянулись прежде, чем она закончила. Даже здесь, под горой, перед печью, способной проглотить сторожевик целиком, они выглядели так, будто заранее отрепетировали собственную гибель и остались недовольны строевой выправкой.

— Откройте воздушные клапаны. Арбалетные расчёты — к цепям. По моей команде тянуть.

— Там древний механизм, — предупредила Мириам. — Мы не знаем, что он делает.

Вельда бросила взгляд на сжимающиеся стены.

— Делает медленно. Мы будем быстрее.

Она ушла по красному пути, раздавая приказы. Через несколько секунд над залом загремели цепи.

Синий путь обрывался у низкого каменного стола. Рядом лежал Палатин.

Ожоги от сердцевины покрывали его руки до локтей. Под кожей ползли чёрные письмена, складываясь в строки, которые тут же перечёркивали сами себя. Двое архиваров пытались поднять магистра, но при каждом прикосновении воздух сжимался вокруг него и отбрасывал их прочь.

Эйра шагнула к нему.

Я поймал её за здоровую руку.

— Нет.

Она посмотрела сперва на мои пальцы, потом мне в лицо.

— Он умирает.

— Он пытался забрать Сердце. Пытался забрать тебя. Несколько раз, если я правильно веду счёт.

— Ты неправильно ведёшь счёт.

— Хорошо. Значит, ещё больше.

Палатин приподнял голову. Даже лежащий на полу и наполовину поджаренный древней магией, он умудрялся смотреть на нас как на небрежно составленную сноску.

— Не тратьте время, хранительница, — выговорил он. — Механизм использует меня как замкнутый знак. Попытка вмешательства перенесёт ожог.

— Слышала? — сказал я. — Впервые за всё знакомство он предлагает полезную мысль.

Эйра мягко высвободила руку.

— Если один путь погаснет, погибнем все.

— Он и есть причина, по которой мы здесь.

— Нет, Феликс. — Её голос был тихим, но в грохоте камня я услышал каждое слово. — Здесь мы из-за множества причин. Некоторые из них держат сломанный меч и спорят с лекарем.

Я посмотрел на то, что осталось от моего клинка.

— Он не сломан. Он стал короче и приобрёл характер.

Уголок её рта дрогнул.

— Помоги мне его перевернуть.

Архивары напряглись, когда я подошёл. Один поднял цепь с медными ярлыками.

— Если дёрнешь ею, — сказал я, — я обмотаю её вокруг тебя. Не из вражды. Для удобства переноски.

Палатин был горячим, как противень. Воздух вокруг его груди пульсировал, норовя вырваться ударом. Я просунул обломок меча под край его плаща, оттянул ткань и вместе с Эйрой повернул магистра на спину.

Он застонал. Чёрные строки на руках вспыхнули.

Эйра опустила ладонь над его грудью. Бледно-синий свет проступил между её пальцами — холодный, почти бесцветный. Серебристые нити потянулись к ожогам.

Архивары шарахнулись.

— Запретный свет, — прошептал один.

— Сейчас запрещено умирать, — бросил я. — Особое распоряжение кухни.

Эйра прикоснулась к Палатину.

Воздух взорвался.

Меня швырнуло на каменный стол. В груди что-то жалобно хрустнуло — надеюсь, пряжка. Эйра осталась на месте, хотя её волосы взметнулись, а сапоги проскользили по полу на ладонь. Синий свет обвил её запястья и врезался в чёрные письмена.

Палатин закричал.

Я прежде не слышал, чтобы он повышал голос. От этого крика весь его величавый замысел подчинить магию единой воле вдруг показался очень человеческим: человек протянул руку к огню и обнаружил, что огню безразличны его титул и убеждения.

— Держись! — крикнул я.

— Замечательный совет, — процедила Эйра. — Кому из нас?

— Всем. Я сегодня щедр.

Чернота поползла с рук Палатина к её ладоням. Эйра побледнела.

Я схватил магистра за плечи, прижимая к столу. Воздух сдавил мне рёбра, перед глазами вспыхнули белые точки.

— Отпустите, — прошептал Палатин. — Вы не понимаете структуру.

— Я не понимаю даже тесто, — сказал я. — Но день ещё не закончен.

Синий свет ослепительно полыхнул. Чёрные строки оторвались от кожи, повисли в воздухе и рассыпались серебристым пеплом.

Палатин обмяк.

Эйра качнулась. Я успел подхватить её за талию.

— Жив? — спросил я.

Она прижала пальцы к шее Палатина.

— К сожалению для твоего чувства справедливости.

— Моё чувство справедливости давно сбежало вместе с чувством самосохранения.

Палатин открыл глаза. На его запястьях остались серебряные шрамы.

— Вы спасли меня.

— Не привыкайте, — сказала Эйра.

Синий путь под столом загорелся ровным светом и побежал к центральной форме.

— Один есть! — крикнула Мириам. — Где остальные?

В ответ из бухгалтерского лабиринта донёсся звон, похожий на обрушение тысячи металлических счётов.

— У нас небольшая проверка! — крикнул Рен.

— Это не проверка! — отозвался Тибер. — Это взыскание!

Из арки вылетела бумажная птица с бронзовым клювом. За ней — ещё три. Потом десяток. Они несли на крыльях колонки цифр и щёлкали печатями.

Рен показался первым. Под мышкой он держал светящийся сегмент корки, а на шее у него висела гирлянда счётных костяшек. Тибер бежал следом, прижимая к груди раскрытую книгу.

— Налево! — командовал он. — Ячейка сорок два не закрыта!

— Она была заперта!

— Это не то же самое!

Рен перепрыгнул через протянувшуюся по полу строку цифр. Тибер остановился, поставил в книге подпись и ударил служебной печатью по последней графе.

Бумажные птицы разом замерли.

— Изъятие произведено, — объявил Тибер, тяжело дыша, — в связи с угрозой всеобщего уничтожения. Ответственное хранение возлагается…

Рен выхватил книгу, перевернул страницу и шлёпнул корку прямо на подпись.

— На форму.

Жёлтый свет ударил от корки к центру. Бумажные птицы сложились в аккуратные квадраты и упали.

Тибер медленно повернулся к Рену.

— Вы исправили официальный акт.

— Я спас вам время.

— Вы зачеркнули моё имя.

— Я спас вам репутацию.

Грум вцепился мне в пояс и потащил прочь.

— Хватит болтать. Основание ждёт.

Зелёный путь привёл нас к каменному корыту, в котором лежала гора серого теста. Не ком, не шар — холм. В нём застряли лопатки длиной с корабельные мачты.

— Это не тесто, — сказал я. — Это местность.

— Руки мой.

Я посмотрел на зал. Из стены торчала труба, из которой лилась вода, светящаяся и подозрительно густая.

— Сейчас?

Грум ткнул тесаком в муку у моих ног.

— Ты собирался съесть мой пирог грязными руками?

— Я собирался сделать это быстро. Грязь не успела бы вмешаться.

Его борода задрожала.

— Мой.

— Помню.

— Пирог.

— Всё ещё помню.

— Месяц выдерживал яблоки в меду. Сам молол корицу. Трижды поднимал тесто на углях из железного дуба.

Я вымыл руки.

Грум сунул мне лопатку.

— Меси.

Я воткнул её в серую массу. Лопатка не сдвинулась.

— Оно сопротивляется.

— Оно зачарованное.

— Значит, знает, что я не пекарь.

— Тесто всегда знает, когда его трогает идиот.

Грум запрыгнул на край корыта, схватил вторую лопатку и всем телом навалился на рукоять. Тесто перевернулось медленной волной. Под серой поверхностью вспыхнули синие руны.

— Не дави! Складывай! — рявкнул он.

— Я и складываю.

— Ты убиваешь клейковину!

— Мы заперты в кухне конца света, а ты защищаешь клейковину?

— Особенно сейчас!

Я упёрся сапогами в камень и потянул лопатку. Тесто внезапно поддалось. Волна накрыла меня по пояс, выдернула из рук рукоять и потащила в корыто.

Грум ухватил меня за ворот.

— Не лезь внутрь!

— Я не лезу! Оно проявило инициативу!

Тесто сомкнулось вокруг ног. Руны поползли по сапогам, проверяя меня, как Тибер — подозрительный груз.

— Оно требует намерение, — крикнул Левий от формы. — Карта указывает не движение, а причину движения!

— Я хочу выбраться!

Тесто сжалось сильнее.

— Не принимает! — сообщила Мириам.

— Я хочу не умереть!

Ещё сильнее.

Грум плюнул в бороду.

— Мелко. Оно чувствует, что ты врёшь.

— Я действительно не хочу умирать!

— Но не поэтому месишь!

Каменные стены снова двинулись. Теперь между их зубчатыми краями и крайней плитой оставалось место всего для двух человек боком. Солдаты Вельды тянули цепи, архивары удерживали посохами потолок, из колодца выбирались мертвецы и костями подпирали один из надвигающихся столов.

Я увидел Эйру. Она сидела рядом с Палатином, зажимая раненую ладонь. Рука дрожала после исцеления, но, заметив мой взгляд, она поднялась.

— Феликс!

Я перестал бороться с тестом.

Хотел ли я выбраться? Конечно. Хотел ли жить? Особенно если кормить будут чаще раза в три дня.

Но я месил не ради выхода. И не ради себя.

Я схватился за лопатку обеими руками.

— Я хочу, чтобы никто здесь не решал, кому дозволена магия, жизнь или кусок пирога.

Тесто ослабило хватку.

— Лучше! — гаркнул Грум. — Ещё!

— Я хочу, чтобы Эйре больше не приходилось прятать свет.

Синие руны вспыхнули до края корыта.

— Складывай!

Мы налегли разом. Гора теста перевернулась, мягко и тяжело. Внутри неё загудело что-то огромное, словно просыпалось сердце.

— И я хочу, — выдохнул я, — хотя бы раз закончить глупость лучше, чем начал.

Грум посмотрел на меня исподлобья.

— Для этого одного пирога мало.

— Тогда начнём с пирога.

Зелёный свет побежал к форме.

Механические лопатки ожили. Они подхватили тесто, вытянули его из корыта широкой лентой и понесли над нашими головами. Я вывалился на пол, покрытый мукой до бровей.

Эйра подошла и вытерла большим пальцем серое пятно у меня на щеке.

— Очень воинственно.

— Это боевая мука.

Над нами громыхнуло.

Вельда стояла на мостике перед печью, обеими руками держась за рычаг. Её солдаты раскачивали бронзовые мехи. Трубы втягивали воздух из невидимой высоты; внутри них свистел ветер, пахнущий озоном и снегом.

— Клапаны на треть! — приказала она.

— Давление выше расчётного! — крикнул солдат.

— Значит, расчёт был трусливым. На половину!

Цепи натянулись. В чёрной печи зажглась точка света. Она росла, пока заслонка не стала похожа на рассвет, запертый за железом.

— Капитан! — крикнул Тибер. — Пламя не зарегистрировано!

— Зарегистрируйте задним числом!

— Это нарушение!

— Если выживем, арестуете меня.

— Обязательно.

— Тогда не отвлекайтесь.

Вельда рванула рычаг вниз.

Из печи выдохнуло голубое пламя. Волна жара прокатилась по залу, подняла муку и превратила её в золотое облако. Красный путь вспыхнул.

Механические лопатки опустили тесто в гигантскую форму. Удар сотряс пол. Мириам вскочила на край, едва не съехала внутрь и раскинула руки.

— Начинку! Быстро!

Пять рассыпавшихся частей прежнего пирога лежали у окончаний светящихся путей: яблоки, пропитанные медом; тёмные пряности; золотая мякоть; крошка корки; сгусток синего света, похожий на застывшее намерение.

По знаку Левия люди, гномы, архивары, солдаты и мертвецы толкнули желоба. Начинка хлынула к форме по каменным каналам.

Она не смешивалась.

Каждый поток стремился занять середину, отталкивая остальные. Яблоки ударились о пряности. Золотая мякоть полезла поверх синего света. Форма завибрировала.

— Они враждуют, — сказала Эйра.

— Даже еда здесь переняла наши привычки, — отозвался я.

— Мириам! — крикнул Левий. — Контуры расходятся!

Мириам закрыла глаза. Фиолетовое сияние обвило её руки. Она поймала остаточные колебания формы и усилила их — осторожно, не как тогда с колоколом. Гул стал ровнее. Она двигала пальцами, будто дирижировала оркестром, состоящим из крайне упрямых начинок.

— Я не могу заставить их соединиться! — выкрикнула она. — Только удержать рядом!

— Не заставляй! — ответил Грум. — Дай место каждой!

Мириам изменила движение.

В тесте возникли пять широких спиралей. Потоки легли каждый в свою, закручиваясь к центру, но не вытесняя соседей. Корка, принесённая Реном и Тибером, поднялась над формой. Её синие знаки развернулись в решётку размером со весь зал.

— Сейчас! — сказала Мириам.

Рен и Тибер одновременно отпустили корку.

Она рассыпалась золотой пылью. Пыль легла по краям формы, и тесто поднялось стеной, накрывая начинку. Механические венчики опустились, сплели над пирогом узор из света и жара.

Вельда захлопнула печь.

На миг стало тихо.

Потом форма въехала внутрь сама.

Жар раскалил воздух. Каменные стены остановились так близко, что один из архиваров не смог вытащить цепь из щели. Все смотрели на печь. Даже мертвецы у колодца перестали клацать зубами.

— Сколько ждать? — спросил я.

Грум принюхался.

— Пока не будет готово.

— Потрясающе точная наука.

— Тише.

Пахло яблоками, корицей и грозой. Пахло рынком Нозморта утром, когда голод способен убедить человека в разумности любой кражи. Пахло домом, которого у меня никогда толком не было.

Сначала печь загудела. Потом запела.

Пять цветов прошли по заслонке и слились в белый. Замки отщёлкнулись. Вельда с солдатами потянули цепи, и дверца медленно поднялась.

Гигантский пирог сиял изнутри.

Его корка была золотой, с синими рунами по краю. Пять спиралей начинки сходились в центре, не теряя собственного цвета. От жара дрожал воздух.

Мириам опустилась на колени прямо у формы. Нос у неё был в муке, волосы стояли дыбом от магии.

— Готов, — прошептала она.

Стены отступили на полшага.

По залу прокатился общий выдох.

— Значит, выход открыт? — спросил Рен.

Левий подошёл к пирогу. В его пустых глазницах отражались руны.

— Нет.

На корке проступила новая строка.

Тибер прочёл первым и нахмурился. Вельда положила руку на саблю. Архивары окружили Палатина, хотя он едва стоял. Грум сжал тесак.

— Что там? — спросил я.

Мириам провела ладонью над знаками. Голос у неё стал глухим.

— Рецепт принят. Намерения соединены. Но заклинание не завершится, пока пирог не будет разделён.

— Отлично, — сказал Рен. — В этом у меня богатый опыт предложений.

— Добровольно, — добавила Эйра.

Последнее слово вспыхнуло ярче остальных.

Над пирогом поднялись пять светящихся долей. Они повернулись к Тиберу, Вельде, Палатину, Груму и Левию.

Никто не протянул руки.

За спиной Грума сгрудились гномы. Солдаты сомкнули строй вокруг Вельды. Архивары опустили цепи перед Палатином. Из колодца поднимались мертвецы, становясь за Левием. Тибер один представлял закон, но держался так, словно за его плечами стояло всё ведомство Каэра, включая отдел выдачи разрешений на конец света.

Пять долей. Пять сил. Один пирог, способный исправить мир.

И ни один из них не собирался уступать другому даже крошку.

Я посмотрел на остывающую корку и понял: испечь конец света оказалось проще, чем уговорить всех сесть за один стол.