Оккультные приключения Телемы Гайдучик

Телема и огненный Ленин

1

Если вы читаете сайты про летающие тарелки, козни масонов и тайны мирового правительства так же часто, как я, то должны были заметить, что в Бресте постоянно творится всякая чертовщина.

Рассказывают про Церковь Вампиров в крепости, Жёлтую Луну из сквера перед стадионом, железную дорогу, подземную и секретную, и полесских кикимор — когда осушили болота, они перебрались в канализацию и школьные туалеты. А год назад над городом якобы видели пылающего Ленина.

Это случилось примерно в четыре утра — поэтому видели немногие, и никто не успел заснять. Охваченный пламенем вождь мирового пролетариата пролетел над ТЭЦ, Набережной и скрылся в сторону Южного. Происшествие попало даже на tut.by и вызвало большие дебаты: представители коммунистических партий Беларуси, России и Ленинградской Области поддержали полёт вождя, а пастор Мацкевич произошедшее осудил и связал с приходом Антихриста.

Эта история показалась мне настолько невероятной, что я отправился за справкой к Телеме Гайдучик. Она лучше всех в школе разбирается в тайных науках.

Как оказалась, она не просто видела это загадочное происшествие — но даже ухитрилась его организовать! И, чтобы развеять нелепые домыслы, я сейчас расскажу, как всё было на самом деле.

2

Пешеходная Советская (бывшая Миллионная) — одна из самых старинных улиц Бреста. Двухэтажным домикам с магазинами и малюсенькими балкончиками на втором этаже — почти сто лет.

Той весной мэрия взялась её благоустраивать. Куда не посмотри — песок, доски, пузатые цистерны с цементом, и рабочие в ярких касках что-то делают. С домов посбивали штукатурку и на фасадах чернеют тени от вывесок польских времён: Uroda, Sklep Salamander, Studio fotograficzne Bruno Schulza...

Итальянский дворик — в самом начале улицы. Его, к счастью, не реставрируют. Чтобы попасть, надо свернуть на улочку Орджоникидзе и нырнуть в едва заметную арку между "Склепом Саламандер" и кирпичными гаражами. Внутри арки нарисована стрелка и написана подсказка — Убежище, а ещё есть дверь подъезда (там всегда пусто).

Девочки ждали её за аркой, в крошечном квадратном дворике. С одной стороны — такие же пустые полукруглые окна, а остальные — три глухие стены, увитыми плющом и одичавшим виноградом.

Судя по клетчатым жакетам, складчатым юбкам и галстукам, они пришли после школы. Та, что пониже, держала плашмя пакет с чем-то большим и плоским. Они выглядели постарше, класс на восьмой-девятый. Так что двенадцатилетняя Телема постаралась напустить на себя как можно более серьёзный вид.

— Вы писали, что ко мне какое-то тайное дело?

— Нам нужна помощь в одном расследовании,— ответила та, что пониже.

— Произошло убийство?

— Пока ещё нет.

— Нужно организовать?

— Не совсем. Дело в том, что у нас в гимназии — полтергейст.

— Призрак?

— Может быть. Приблизительно. Мы не знаем, как его выгнать. Мы даже не знаем, нужно ли его выгонять.

— А как он выглядит? Симпатичный?

— Он похож на грузовик,— очень серьёзно сказала низкая девочка.

— Какой марки? Наш или импортный?

— Это неизвестно. Грузовик невидимый.

— Как он может быть на что-то похож, если он невидимый?

— Потому что мы его только слышим.

— Интересно. И что же он вам сказал?

— Ничего, говорю же. Он только шумит. Особенно по утрам.

— На уроках, чтоли?

— К сожалению, нет. Его слышно только в женском туалете.

— А в мужском?

— Мы спрашивали, но мальчики только смеются. И зовут проверить.

— Нужен осмотр на месте. Где ваша гимназия?

— В Южном.

— Я географию плохо знаю.

— Это за рекой.

— Хм-м-м. А какая награда?

Девочки переглянулись.

— Мы купим билет на автобус, чтобы не тратить...

— Вы что, очумели? Билетик себе оставьте, я так не работаю. Мне ещё Церковь Вампиров обследовать, и тайные рукописи каббалиста Хаима Соловейчика искать!

Девочки пошушукались.

— Мы решили,— очень торжественно заявила младшая,— что если дело будет раскрыто, купим тебе пиццу.

— А в качестве аванса мне билетик пожевать?

— В качестве аванса мы купили кусочек той самой пиццы.

— Кусочек?

Вместо ответа та, что повыше, ловко выхватила из пакета плоскую и длинную коробку и распахнула картонную крышку.

"Кусочек" оказался размером с треть пиццы и занимал почти всю коробку. На тонком хрустящем тесте с изумительным искусством разложены тончайшая ветчина, целые оливки двух видов и кусочки красного перца. Правильно подобранный сыр затвердел поверх начинки аккуратной золотистой корочкой.

Это была та самая знаменитая пицца из Закутка, брестский ответ легендарной нижегородской шаурме.

Пиццерия, где её готовят, такая тесная, что её выложенные белыми и красными кафельными плитками стены вмещают не больше четырёх человек за раз. А легенды о ней расходятся по всей республике. Говорят, именно здесь обсуждают самые серьёзные сделки насчёт белорусских бананов и мидий те самые люди, которые знают толк во вкусе и бизнесе. А ещё говорят, что повар-итальянец готовит по секретным рецептам ордена иезуитов и подчинён самому епископу Урбановичу...

Так что Телема не смогла устоять!

3

Сырые стены женского туалета покрыты тускло-зелёным кафелем. Такой же зелёной краской замазано окно и потому кажется, что ты ходишь по дну болота.

Пять лет назад школа стала гимназией, но кабинки в туалете так и не обзавелись дверями. Телема заглянула в одну, потом во вторую и убедилась, что унитазы совершенно одинаковы.

В третьей кабинке — только кусок трубы возле пола, толсто и неровно покрашенный уже знакомой зелёной краской, влажный и похожий на большую печень.

— Он повторяется?

— Да. Один раз туда, второй раз сюда.

Телема вскарабкалась на батарею и выглянула наружу. На школьном дворе кричала малышня.

— Вот он! Пошло!

И действительно — загудело. Медленно и степенно, как будто мимо туалета проехал лёгкий и невидимый мотоцикл.

Телема выключила диктофон и стала фотографировать унитазы.

— Ну других этажах тоже слышно?

— Наверное. Мы там не дежурим.

— Интересно, интересно. Очень интересно.

— Вы здесь что делаете? Курите?

На пороге — рослая женщина в безукоризненном костюме, со взбитыми волосами и глазами цвета стали.

— Нет,— отозвалась из третьей кабинки Телема,— мы ведём расследование.

— А это кто такая?

— Это наша подруга,— выпалила высокая,— пришла посмотреть, какие замечательные туалеты у нас в гимназии.

— Посторонним не место на территории гимназии. Не знаете, что ли?

— Это Людмила Людоедовна,— прошептала высокая на ухо, когда они оказались в коридоре.— завуч по воспитательной. Очень грозная.

В коридоре первого этажа две двери — туалеты мужской и женский. Если идти вперёд, он переходит в столовую, а если назад — пересекает под прямым углом более широкий коридор, куда выходят двери начальных классов.

Как раз в пересечении висит большое полотно из ДСП, с условно советскими взлетающими ракетами. За углом полотна, в небольшой выемке — дверца без ручки, раскрашенная под цвет стены. В сине-зелёном дереве чернеет дырка замочной скважины.

— Вы когда-нибудь видели эту дверь открытой?

— Нет.

— Интересно!

Телема зашагала к выходу под переливы звонка. В холле, правда, она бы осмотрелась получше, но тут показался охранник и она поспешила ретироваться через парадную дверь.

Пока шли занятия, она занялась изучением окрестностей. К счастью, изучать было практически нечего.

Белокирпичный айсберг школы обступили панельные пятиэтажек, а дальше начинались гнилые домики и заборчики частного сектора. Телема обошла школу с той тщательностью, с какой тибетские девочки обходят молитвенную ступу, отметила безукоризненность новенькой чёрной ограды, и заняла пост у ворот.

Через пять минут подошёл охранник, в новеньком костюме и с непроницаемой физиономией.

— Нечего здесь околачиваться. Вон пошла!

— Но я же не на территории школы.

— Ничего не знаю. Пошла вон!

После занятий девочки нашли её на остановке. Телема рисовала в блокноте с черепами план школы и мечтала о пицце.

— Телема, мы тебе из столовой принесли.

Гайдучик впилась в булочку.

— Что-нибудь нашла?

— Разгадка — за дверью без ручки.

— А что там?

— Там лестница. А ключ от неё у директора или кого-то ещё.

— Ничего себе, как ты узнала?

Телема отряхнула руки, поднялась со скамейки и отошла в сторону, чтобы школа была под нужным углом.

— Видите, закрашенную дверь сбоку? Где окна туалетов. Она всегда заперта. Там выход с этой лестницы на улицу. В самом здании школы два корпуса, а посередине лестница, так? В левом корпусе есть ещё одна, запасная лестница. А в правом тоже есть запасная лестница, только она всегда заперта.

— Нет, ну а как ты узнала?

— Посмотрела план эвакуации при пожаре. Он у вас в холле, возле выхода.

— Ну ты гений! Может, ещё скажешь, зачем третью лестницу запирают?

— Если вы мне ещё кое-что поясните. Вот у нас, если смотреть с этой стороны, запасная лестница, потом мужской туалет, женский, столовая. А дальше что?

— Турники.

— А ещё дальше?

— Задняя калитка.

— А совсем-совсем дальше?

— Ничего там нет. Школа закончилась.

— А вот я какие-то деревья вижу за домами...

— Это Буковый остров. Уже Крепость.

— А за Буковым островом что?

— Там Польша. Почти Тересполь.

— Всё, теперь знаю.

— Ну?

— Там живёт страшная тайна.

— Что за тайна?

— Выясним вечером. Приходите часов в девять и оденьтесь понезаметней. Будем проникать.

4

В темноте окрестности гимназии стали ещё жутче. Частный сектор топорщился, похожий на кору старого дуба. Дома походили на надгробья исчезнувшей цивилизации. А сама школа посреди ограниченного чёрными колышками пространства напоминала неприступный, белый и сказочный замок.

Три девочки в чёрных трико и шарфами на лицах перемахнули забор и на цыпочках крались через спортивную площадку. Загадочная дверь приближалась, как логово зверя.

Телема прокралась поближе, взошла на разбитую ступеньку и скорее напоказ потянула за ручку. Дверь всхлипнула и отворилась.

— Всё пошло не так,— прошептала она. И быстро заглянула за дверь. Внутри было темно.

Телема достала мобильник и посветила вокруг.

Вверх и вниз уходили стёртые ступени. Свет падал на стены большими белыми квадратами, и тени от предметов вытягивались, словно в сюрреалистичном мультфильме.

Ступени, уходившие вниз, заканчивались новенькой дверью, чёрной и металлической. Возле двери стояла канистра. А лестница вверх к площадке, где белело что-то больше и яйцеобразное, а рядом — чернело прямоугольное.

— Что там?

— Ленин.

Белый гипсовый Ленин, изображённый по пояс, когда-то украшал школьное фойе, а на волне независимости переехал сюда, на второй пролёт запасной лестницы, к размокшим учебникам химии и вышедшим в расход букварям. Вождь хитро поглядывал на девочек, а его рука указывала на большую избирательную урну с гербом республики.

— Её перед выборами достают,— вспомнила низкая девочка,— когда у нас тут избирательный участок. Я вспомнила, в год выборов сюда один раз открыто было.

— А Ленина ты в год выборов видела?

— Нет.

— Ну, вот видишь, — тайна осталась тайной.

Телема подкралась к урне для голосования, заглянула в щель и чуть не расчихалась от запаха табака.

— Чего ты?

— Ага, ну вот и прояснилось,— Телема достала минералку и стала поливать подножье Ленина,— выбирайтесь наружу и будьте наготове. Когда начнётся — врубаете на полную громкость то, что я вам сказала.

5

Спустя пару минут наружная дверь открылась и в подвал прошаркал кто-то раскоряченный с огромной коробкой. Железная дверь открылась, и на пороге возник уже знакомый силуэт.

Даже без парадной одежды Людмила Людоедовна смотрелась значительно.

— Чего это бензином воняет?— завуч демонстративно поморщилась

— С канистрами может что-то,— ответил раскоряченный голосом охранника.

— Иди проверь.

— Не видишь, руки заняты?

Двое скрылись в подвале. Потом охранник вернулся, вышел и принёс ещё коробку. Так было раз двадцать. Потом он показался из двери, торжествующе распрямился и поискал канистру уже знакомым жёлтым фонариком.

Канистра на месте. Охранник взялся за неё и тоже нахмурился.

Канистра была почти пустой. А запах бензина — совсем явственным.

Охранник поднялся над площадку перед дверью, в недоумении обшаривая фонарём каждую пядь. Коробки, коробки, учебники, ещё коробки, невесть как попавшие сюда длинные доски...

Крошечная огненная мошка загорелась выше по лестнице. Сначала он подумал, что померещилась, но мошка поднималась, всё выше и выше, пока наконец не замерла под потолком. Из тьмы показалась круглая блямба оповещалки.

Где-то глубоко в недрах школы заревела пожарная тревога — далёкая, но неумолимая. Жамкнула железная дверь и показалась Людмила Людоедовна.

— Что ты устроил, идиот?

— Смотрите, смотрите!

Огненная мошка замерла под потолком, словно удостоверяясь в своём злодействе. А потом вдруг кинулась вбок, словно собиралась исчезнуть во тьме.

Но исчезла во вспыхнувшем пламени.

Загорелся Ленин.

Жадные языки пламени охватили руки, плечи, усы, бородку и голову вождя мирового пролетариата. Взвыла ещё одна сирена, уже милицейская. По стенам заплясали багровые отсветы, тени сплелись в немыслимые джунгли — и одна из теней вдруг прыгнула на них прямо с лестницы.

Они не успели увернуться — совсем рядом грянул оркестр и невидимый хор запел:

Он не стоял, не медлил, — он шел, Шел к своей величайшей цели. Он мозгу приказывал: "Работай! Крепись!" В нем новые мысли всегда горели, И сжег он свою драгоценную жизнь. И мир стоял у его изголовья, И горе ползло по пескам и полям. Ленин забыл себя, охваченный любовью К угнетенным, к несчастным, к нам. А мы давно заметили, что Ленин сгорает, Но потушить это пламя не было сил у людей: Разве потушишь степь, пылающую от края до края? А огонь сердца Ленина был в тысячу раз сильней!

— На улицу!— орала Людмила Людоедовна,— Скорее на улицу!

Они как ветер пронеслись мимо турников к задней калитке. И только там заметили, что милицейская сирена не утихла. У предательски распахнутого "Седана" поджидала патрульная машина с включённой мигалками.

— К нам поступил вызов,— сообщил участковый,— что совершена попытка ограбления школы. Собирались украсть, цитирую, "булочки".

— Это ложный.— Людмила Людоедовна пыталась дышать нормально,— Столовая в полном порядке.

— Но что-то же случилось.

— Ничего особенного. Работаем в ночную. У нас Ленин загорелся. Сейчас потушим.

— Контрабандисты они,— сообщил детский голосок.

Когда все уставились на неё, Телема спохватилась и натянула шарф обратно.

— О чём ты, девочка?— удивился участковый милиционер.

— Контрабанду возят, говорю,— пояснила Телема.— Вырыли туннель из-под школы через границу до самого Тересполя. И возят по нему всякое. Туннель неглубокий, поэтому когда едут, в туалете слышно. Товар там же, прямо на лестнице. Сигареты, например, в урне для голосования на втором этаже держат. Рядом с Лениным.

— Ты с ними?

— Я частный детектив. Только маленькая и без лицензии.

— Пойдёмте-ка разбираться.

Возле турников Телема ловко отстала от арестованных и пробралась обратно к калитке, где её уже поджидали девчонки.

— Ну?

— Замели.

Ночной ветерок донёс тщетные аргументы Людмилы Людоедовны. Все четверо дошли до заветной дверки и, после небольших словопрений, скрылись за ней.

А из-за поворота вырулила красная пожарная машина, большая, как майский жук. Из кабины высунулся усатый брандмейстер.

— Вон там загорелось,— показала Телема,— в гимназии на пожарной лестнице. Видите, дверь открыта и дым валит? Там никого, тушите смело.

— Ага, спасибо, детишки. Что бы мы без вас делали.

Девочки притаились за остановкой и замиранием сердца наблюдали, как пожарные разматывают кишку, брандмейстер даёт команду, струя воды ударяет в чёрный проём — и спустя какой-то время оттуда доносится многоголосый мат и наружу вываливаются мокрый участковый, мокрый оперативник и мокрая Людмила Людоедовна, прикованная наручниками к мокрому охраннику..

— Спасибо, Телема,— прошептала та, что пониже.

— Не за что.

— Спасибо за весёлую песню на мобильник,— настаивала девочка,— Эту, узбекскую, про Ленина.

6

— Сначала я думала, что это призраки,— объясняла мне потом Телема,— Но призраки просто так не появляются. Нужен повод. Какое-нибудь ужасное преступление, например.

Вот я и решила проникнуть в ту комнату, где появляется призрак. Но оказалась, что в комнату не пускает новенькая чёрная дверь. Тут я заподозрила неладное. Чем бы не был этот призрак, его явно использовали нехорошие люди.

Потом нашла сигареты в избирательной урне. Сразу прояснилось. Контрабанда. Кто ещё будет сигареты в урне для голосования хранить?

Я, конечно, не знала, кто это устроил. Пришлось устроить засаду и поджечь Ленина.

7

Так и родились истории про огненного Ленина, туалетных кикимор и подземную железную дорогу. Что же касается Жёлтой Луны из сквера Иконникова, то про неё не в курсе даже Телема.

А про Церковь Вампиров мы ещё расскажем. Но в другой раз.

Телема и африканская тайна

1

В нашей гимназии есть обычай — раз в пять лет несколько учеников носят в тюрьму передачи учителю истории Сергею Наумовичу Лопуховскому.

Сергей Наумович читает историю с пятого по седьмой класс. Он совсем не закоренелый преступник, но неизлечимый демократ. Каждые пять лет у нас в стране случаются президентские выборы, и Сергей Наумович идёт вечером на митинг, драться с милицией. Там его сильно бьют, а потом сажают в тюрьму на пятнадцать суток за хулиганство и сопротивление представителю власти. И директор посылает кого-нибудь из учеников отнести передачу незадачливому революционеру.

Потом Сергей Наумович выходит из тюрьмы и снова начинает учить нас истории.

Кожушкин рассказывал, что Сергея Наумовича никогда не уволят. Он не просто так учит — он доказывает, что у нас в стране есть демократия и нет политических заключённых. Даже закоренелый драчун с милицией может учить в пятой гимназии, его не расстреливают и не ссылают в деревню капусту сажать.

Получается, Сергей Наумович не только учит, но и символизирует. Надеюсь, символизировать у него получается хорошо. Потому что его учит он ещё хуже, чем наша столовая нас кормит.

2

В тот раз у нас опять случились выборы. А отнести передачу поручили нам с Телемой Гайдучик.

Наша сто тринадцатая гимназия — в Куролесовщине-9, где пять кварталов многоэтажек зажаты между рекой и деревенскими домиками частного сектора. А Сергей Наумович сидел на Дражне, где парк Челюсти и Телерадио. Это очень далеко. В учительской нам сказали, что это странно — обычно сажают на Окрестину.

Телема ответила, что обожает всё странное.

Мы ехали сначала на автобусе, потом на метро. А потом очень долго шли между зарослями парка и бетонным забором Телерадио.

А вот и дражненский изолятор. Он не особо отличался от заводиков, что уцелели в городской черте. С улицы ты видишь бетонный забор с железными воротами, такой же, как в Телерадио. За забором виднеется трёхэтажное здание с решётками на окнах, облицованное рыжей плиткой. На плитке осела серая пыль.

Нас провели в комнату. Там было неуютно. Низкий потолок, толстые чёрные решётки и пахнет затхло, словно в налоговой инспекции.

— Мы передачу принесли,— пытался возражать я,— Мы совсем не хотим его видеть!

— Приказано устроить свидание,— был ответ.

Сергея Наумовича вывели. Он был понур и небрит, и даже в тусклом свете жёлтых лампочек мы видели, как поблёскивает седина в подстриженной бородке. Специальной тюремной одежды у нас в стране не положено, так что Сергей Наумович был в том самом свитере, который надел перед митингом.

— А, дети?— он посмотрел на нас,— это вы... Здравствуйте, дети.

Мы молчали. Не знаю, что у Телемы, но мои родственники сидели ещё при Сталине. Опыт потерялся. Мы не знали, что говорят в таких случаях.

— Есть новости?— наконец, спросил Сергей Наумович. Голос был хриплый.

— Во дворе за школой трубу теплотрассы прорвало,— сообщила Телема,— Вода дугой хлещет и дымится. Очень весело!

— А, ерунда. Вы слышали какие-нибудь новости из Африки?

— Из Африки?— Телема подняла глаза,— А зачем вам? Вы хотите в Африку уехать? Бороться за права чернокожих...

— Не хочу,— Сергей Наумович сидел, словно окаменевший, вперившись взглядом в пятно копоти под потолком,— Слишком поздно. Африка приехала к нам сама. Мы, похоже, что-то подписали... Что-то, чтобы нас в ООН не гнобили! Теперь к нам завозят африканских беженцев. Вместо того, чтобы помогать нам вернуться в Европу, европейцы превращают нашу страну в лагерь для беженцев.

— А разве помогать беженцам — не европейская тема?— не выдержал я.

— Знаешь, что?— Сергей Наумович посмотрел мне в лицо.

— Да?

— Заткнись уже, а?

Я заткнулся. Что толку спорить со старым демократом?

А он продолжал:

— Я первую неделю лежал здесь, рядом, в больнице КГБ. На втором этаже, палата с решётками. И я их видел. Их держат в бараке на территории больницы. Дети как вы и чуть постарше. Двенадцать-пятндцать лет. Все чёрные.

— А альбиносы есть?— спросила Телема.

— Кто?

— Альбиносы. Я слышала, бывают негры-альбиносы. И их тоже кто-нибудь угнетает.

— Обычные они. Чёрные. Не важно! Вы понимаете, они не стали даже спрашивать народ. Кто-нибудь спросил, хотят ли они, чтобы чёрные жили в нашей стране?

— Я вспомнила!— крикнула Телема.

Учитель осёкся.

— Что ты вспомнила?

— Новость. Из Африки.

— Давай, говори.

— У нас в русской Википедии была неделя Африки. И, как всегда, случился скандал. Администрация сказала удалить статью про Попобаву. Вы знаете, кто такой Попобава?

— Я не хочу про это знать.

— Попобава — это злой дух, который обитает в Занзибаре,— Телема уже разогналась.— Он похож на летучую мышь, но одноглазый. Его любимое развлечение — прилетать к занзибарским мужчинам по ночам и внезапно им... ну, засовывать, понимате! Так вот, он и, значит, засовывает и поэтому держит в страхе весь Занзибар и даже Танзанию. Ничто не может остановить беспощадного Попобаву — ни мощные джи-джи местных колдунов, ни железные тазики из миссии Врачей без границ. Есть лишь одно спасение — поверить, что Попобава существует. Тех занзибарцев, кто верит в Попобаву, чудовище не тронет. А те, кто пока не поверил, сразу после захода солнца получают убедительное доказательство... И вот позавчера несколько администраторов русской Википедии решили удалить статью про Попобаву — якобы, она малозначительна, и русская Википедия — не Занзибар. А несколько других администраторов советует им не трогать статью, поверить наконец в Попобаву — и тогда чудовище прекратит полуночный террор...

— А меня не волнует Попобава!— Сергей Наумович гаркнул так громко, что охранники оглянулись. Потом зашёлся в кашле, отдышался и продолжил тихо-тихо:— Меня волнуют африканские дети, которых привезли в нашу страну.

— Вы думаете, их будут продавать нам в рабство?— Телема наклонила голову и смотрела сквозь чёлку.

— Я думаю, что нельзя держать за решёткой ни в чём ни повинных детей. И нельзя превращать нашу страну в мусорный бак!— хрипел историк.— Разве не лучше, чтобы каждый жил там, где родился?

— А где вы родились?— успела спросить Телема, но Сергей Наумович уже зашёлся в тяжелом грудном кашле.

Подошёл охранник. Сказал, что время вышло и потащил согнутого пополам Сергея Наумовича куда-то прочь.

Свидание закончилось.

Уже на улице мы заметили, что забыли передать свёрток. Подумали и решили, что съедим его дома. А что касается новостей:

— Негры — это интересно,— сказала Телема.

И мы пошли в парк.

3

Челюсти — парк небольшой, аккуратно постриженный. Красные стволы сосен на фоне серо-зелёной листвы. Пахнет влажной травой, чуть тронутой дыханием осени, и стоит особенная утренняя тишина.

Возле калитки рос кряжистый дуб. Табличка сообщала, что дуб посадил кто-то знаменитый из прошлого века. Фамилию знаменитости мы видели первый раз в жизни.

Телема подошла к дубу, смерила его взглядом:

— Лезем!

Мы вскарабкались почти на самый верх, до последней развилки. Позади нависал исполинский круг чёртового колеса. А перед нами, за синей полоской дороги, — дворик тот самой больницы, про которую говорил Сергей Наумович.

Дворик был совсем небольшим, намного меньше, чем казался с нашей стороны забора. На асфальте видны потрескавшиеся линии — видимо, раньше там была автостоянка. В угол двора вжался дряхлый двухэтажный склад. Его, кажется, построили ещё при Ленине...

Негры — там. Для восьми не хватило места на складе и они лежат на земле, вперившись в сырое осеннее небо, замотанные в обноски.

Солнце греет, но лицо чувствует холодный осенний ветерок. Неграм всё равно. Они лежат неподвижно, как трупы. Им лет по десять-одиннадцать, они чуть младше нас с Телемой.

Интересно, что с ними случилось? Они устали? Заболели? Или их искусала опасная муха Цеце?

— Ясно,— Телема опёрлась ногой на ствол,— лезем вниз.

Мимо нас по стволу прошелестела ярко-рыжая белочка.

— Ты увидела всё, что хотела?— спросил я.

— Я увидела, что они увидели нас.

Я бросил короткий взгляд назад и тоже заметил охрвнника. Мужичок в униформе выщел из боковой двери пота и шагал через дорогу в нашу сторону.

Может быть, он шёл не к нам. Но проверять не хотелось.

Мы спрыгнули на засыпанную листвой землю. И тут же бросились бежать — в разные стороны.

Мы всегда так делаем, если надо уйти от погони.

Я бежал сквозь кусты, напролом и не задумываясь. Потом кусты закончились, я оказался в основной зоне парка. На аллеях уже попадались мамы с колясками. Я перешёл на шаг.

Возле главных ворот я оглянулся. Охранника не было или я его не видел.

И только сейчас понял — я не знаю, что делать. В гимназию не хотелось. Я поразмышлял, а потом спустился в метро и поехал домой, в Куролесовщину.

Я решил зайти к Телеме. Я всегда так делаю, когда мне ничего не понятно.

4

Телема была уже на месте. Она сидела на лавочке под домом и читала здоровенную чёрную книгу.

— Телема!

— Т-с-с...

— Что такое?

— Там кто-то есть.

— Где? В книге?

— Нет. На балконе.

Я посмотрел в сторону дома. Я не такой внимательный, как Телема и поэтому не помнил, какой балкон её. Но человек н балконе был один на весь дом.

Это был молодой, коротко стриженный парень в серой куртке. Никаких особых примет. Такие часто ездят в пригородных электричках или торгуют на вещевом рынке возле Пушкинской.

Но в квартире Гайдучиков таких не встретишь даже на балконе.

Надо сказать, Телема — очень оккультная девочка. Она — дочка председателя минской ложи Агапэ по уставу Алистера Кроули, и лучше всех в гимназии разбирается в магии и тайных науках.

С тех пор, как мы подружились, я успел увидеть почти всех ведьмаков, колдуний и тантрических шиваитов нашего города. И знал точно — человек с балкона на них не похож.

— Как думаешь,— спросил я,— может это какой-нибудь агент? Выследил нас от Дражни и поджидает?

— Этого не может быть.

— Почему?

— Потому что он ест!

Я пригляделся — и правда ест!

Я не очень разбираюсь в спецслужбах. Но уверен — перекусывать в засаде агентам не разрешают.

— А ты пробовала его... магией?

— Пробовала. Не поддаётся. Может, православный, а может, просто не заметил.

— Понятно. Что собираешься делать?

Телема спрыгнула со скамейки. Подошвы чёрных башмачков звонко стукнули по асфальту.

— Собираюсь идти на штурм. Это будет нетрудно, — это же моя квартира.

Сначала я подумал, что Телема знает какой-то тайный ход — например, за шкафом.

Но нет — мы просто поднялись по лестнице. Телема позвонила в дверь и отошла в сторону.

— Ты придумала, что будешь говорить?— прошептал я.

— Как спросит, я сразу придумаю.

Но вопросов не было. Щёлкнул замок, открылась дверь.

— Дети, проходите.

Мы зашли в прихожую. Незнакомец запер за нами, потопал в комнату и развалился на красном диване.

Телема бросила короткий взгляд на алтарь. Я тоже. Вроде, ничего не пропало, череп на месте.

— Во-первых, кто вас сюда пустил?— спросила Телема.— А во-вторых, то вы такой?

— Твой отец дал ключи,— ответил незнакомец.

— Зачем?

— Чтобы я здесь жил,— ответил незнакомец,— Мне было надо очень срочно спрятаться.

— Это подозрительно. Отец согласен прятать только женщин. Но они почему-то не соглашаются...

— Что ещё тебе не нравится, ребёнок?

— Я так думаю, вы применили магию!

Я понял, что дело плохо. Человек дошёл до того, что даже Телема обвинила его в неправильном колдовстве. Хуже — только человеческие жертвоприношения.

— Всё проще,— ответил незнакомец,— Я пришёл к нему на работу, в морг, и сказал, что если он меня не спрячет, то я просто пойду и сдамся тем, кто меня ищет. А потом скажу, что всё это время прятался здесь. И твоему отцу очень не поздоровится — ему спрятаться негде...

— Они бы ничего ему не сделали.

— С чего ты взяла?

— Отец бы ушёл в Астрал,— ответила Телема,— он это часто делает. А вы тоже маг, правильно?

— Я когда-то был магом. Теперь я политикой занимаюсь.

— Волшебной политикой?

— Нет, настоящей.

— Тогда вам лучше в каком-нибудь посольстве прятаться.

— В посольство меня не возьмут.

— Почему?

— Я анархист. В посольствах таким не рады.

— Я, конечно, не очень сильна в политике,— сказала Телема,— Но мне кажется, вы выбрали слишком радикальную традицию. Слишком трансгрессивно, вот.

Тут пришелец заметил у нас в руках свёрток.

— Дайте сюда,— сказал он.

— Это не бомба,— предупредил я.

— Тем более дайте!

Он разодрал бумагу и принялся пожирать.

— Мне надо привыкать,— пояснил он,— Скоро таким придётся питаться.

— А вы что, свергли где-то государственную власть?

— Если бы я сверг государственную власть, мне бы готовили президентские повара. Акцию я устроил, понимаете?

— Акция — это как ритуал?

— Да, почти. Но акция — всегда неожиданная и на публике.

— А что за акцию вы устроили?

— Успешную. Достаточно успешную, чтобы объявили в розыск...

— Вот как,— Телема отступила на шаг,— А скажите, вы знаете, кто такой Попобава?..

5

Было примерно четыре часа утра. Понемногу рассветало. Казалось, что небо над парком сделано из фольги.

Мы с Телемой сидели на знакомом дереве и смотрели во все глаза. Сначала я хотел искать другое дерево, но Телема отговорила. Всё равно охрана уже поменялась.

Я не помню, что сказал родителям.

— Как ты думаешь,— спросил я,— где родители этих детей?

— Не знаю,— ответила Телема,— Наверное, в Африке. А к нам только детей привезли, потому что дети много не едят.

По дороге Телема рассказала, что ей удалось разнюхать за вечер. Фамилия анархиста — Карбалевич, он когда-то считался очень способным магом. И, похоже, решил, что с его талантом он сможет заниматься чем-то покруче магии.

Тишина, изредка за деревьями проезжает машина. Пахнет мокрой травой. Секции бетонного забора и ворот настолько неподвижны, что кажутся фотографией.

Телема достала мобильник и посмотрела на часы.

— Ну, началось,— произносит она.

И да — начинается.

— Слушай,— успел сказать я,— а нам не влетит, за то, что мы ему это подсказали?

— Нечего бояться. Нам по двенадцать лет. Если он и скажит, что это мы всё придумали, то ему либо не поверят, либо признают невменяемым! Взрослые думают, что с детьми советуются только сумасшедшие террористы.

— Но Карбалевич и есть террорист!

— Да. Но не сумасшедший. А просто очень глупый.

Мотоцикл вылетел из-за поворота и, задорно рыча, устремился к воротам. Даже если охрана и успела его заметить, то она не успела сообразить, что делать с мотоциклом без седока. А может быть, они решили, что им это снится.

Мотоцикл рыкнул, подпрыгнул и врезался в ворота. А потом бахнул.

Я первый раз в жизни увидел взрыв. И в жизни взрыв разочаровал. Потому что в жизни их не замедляют. Только я понял, что взорвалось — вспух алый волдырь огня, и тут же его накрыло чёрными усами дыма. И это чёрный столб пополз в небо — и только потом мы услышали хруст и заметили, как полетела во все стороны обломки бетона и арматуры.

Дым поднялся и мы увидели рваную кирпичную рану в боку основного здания. Из дыры выглянул взъерошенный Сергей Наумович во всё том же свитере и с серебряным пеплом в бороде. За его спиной можно было разглядеть сломанные нары.

Я не знаю, как там получилось. А Телема решила, что это получилось случайно.

Похоже, Сергей Наумович не знал, что делать. Раньше он всегда сидел до конца. А на этот раз не получилось...

Из мглы вынырнул человек в модной свежей балаклаве. Он схватил Сергея Наумовича за рукав и что-то начал ему объяснять. Историк собирался бежать, как и положено обычному человеку. Но бывший маг, а теперь анархист убеждал его спасать других. И они побежали во внутренней день. К складу ленинских времён, где хранили негров.

Негры были всё там же. Взрыв их не особо обеспокоен. Наверное, они уже привыкли, у себя, в Африке. Только ползли, как гусеницы, ближе к стене.

Человек в балаклаве схватил одного из негров и потащил прочь. Из окон выглядывали новые чёрные головы. Сергей Наумович постоял, подумал, а потом схватил негритёнка за ноги и понёс. Сам негр идти не хотел.

Не знаю, что бы случилось, если бы они донесли негра хотя бы до ворот. Я думаю, было бы то же самое.

На полпути негр просто лопнул.

Прямо по животу.

Развалился на две части и забрызгал асфальт тёмной кровью. И из нижней части полезли два перепончатых крыла. За крыльями показалось тело. Я не успел его разглядеть — только мохнатое тёмное туловище и большущий розовый член.

— Бежим!— завопила Телема и мы буквально полетели на землю. А потом вскочили и захрустели по мокрой траве. А у нас за спиной лопались негры и хлопали крылья новых и новых Попобав, что рвались наружу, в первый в их жизни рассвет...

6

Больше мы Сергея Наумовича не видели. Почти месяц уроки заменили практиканты, а потом на работу вышел новый учитель, Сергей Александрович Столбовой-Бельский, немного бородатый монархист из Ратомки.

Несколько месяцев парк Челюскинцев и окрестности были в оцеплении и даже станцию метро поезда проезжали без остановки. Телевидение тоже вещало с запасного пункта, поэтому картинка шла с зелёными помехами. Но у нас в гимназии телевизор всё равно никто не смотрит.

Что случилось с нашим прежним учителем истории и прожорливым анархистом Карбаловичем, мы не знаем до сих пор. Наверное, африканские чудовища убили и съели Сергея Наумовича. А может быть, сделали с ним что-то ещё более страшное...

Телема и заговор людоедов

Мы с Телемой возвращались с гностической мессы, когда заметили среди сосен подозрительного бородача.

Грузный и плечистый, словно бетонная секция, в засаленной жилетке и мятых джинсах, он тащил на спине огромный мешок. Из мешка кто-то скулил. Случилось это, как сейчас помню, девятнадцатого июня.

- Интересно,- произнесла Телема,- очень интересно. Как думаешь, он колдун? Или просто людоед?

Я ответил, что одно не исключает другого.

Прямо по курсу на тропу выбежал белоголовый мальчуган лет семи с ивовым прутиком. Даже не сбавляя шага, бородатый колдун обернулся к нему и рыкнул, замахнувшись рукой.

Так мы впервые увидели... Ох, что это было за лицо!

Расчёсанная борода (верный признак злого волшебника!), глаза-амбразуры под кустистыми бровями, на левой щеке зарос шрам, и впридачу со следами недавно смытой синей краски.

Дитё вскрикнуло и побежало прочь, прямо сквозь кусты напролом.

- Интересно, какой он традиции?- задумалась Телема.

Она отступила в траву, передала складной алтарь и картонный череп и вынула кованый анх.

Конечно, мы не сомневались, что магия кроулианской традиции превосходит и народное ведовство, и даже новомодную викку. Но нам тогда было лет по двенадцать, и взрослый колдун запросто мог задавить нас средствами немагическими...

Мы крались за людоедом как могли бесшумно.

Сосновый бор кончился, выбрались к новостройкам, что на Академика Куприевича. Двадцатиэтажные панельные башни с одним подъездом стояли среди песка, щебня и строительных вагончиков.

Телема поморщилась. Мы, минские телемиты, не очень любим районы-новострои, вроде Каменной Горки, Копища или Клевера. Хороший район – это палимпсест из старых фундаментов, новейших реставраций и городских легенд из детства наших родителей. А здесь пока нет ничего, кроме новосёлов и продуктового магазина. Даже вместо деревьев пока только тонкие прутики.

Людоед с мешком направлялся в дом 47. Мы залегли в кустах, чтобы не светиться на открытом пространстве.

Возле подъезда стоял знакомый белоголовый мальчуган, больше без прутика. Кажется, что он прилип к порогу. Людоед подошёл, произнёс несколько слов. Потом открыл дверь и указал на проём. Мальчик, шаркая негнущимися ногами, скрылся во мраке. Людоед – за ним.

- Плохо дело,- Телема поднялась и отряхнула церемониальную мантию. Мы очень-очень осторожно подкрадывались сначала карьером, а потом за строительными вагончиками.

От дома долетали отголоски знакомого визга.

Нельзя было терять не секунды. Среди вагончиков стояла строительная тележка, какую используют маляры. Мы подтащили её к дому, ориентируясь на крик из полуоткрытого окошка второго этажа. Телема соорудила из коробок и вёдер небольшую Вавилонскую башню и ухитрилась туда заглянуть.

На пару секунд крик стих. А потом из окна вылетела кастрюлька - и угодила Телеме в лоб.

Телема летит прочь и падает на песок. А Вавилонская башня рассыпается и падает на меня.

- Там кухня, на полу разодранная детская одежда,- Телема снова отряхивалась,- на полу таз. Парень сидит у окна, он ничего не соображает. В коридоре я заметила бороду. Но это не та борода. Их там много. Целый заговор людоедов.

- А кастрюля откуда?

- Он решил, что я ведьма.

Мы подошли к подъеду. Телема, как и положено в нашей Традиции, набрала квартиру 93.

- Откройте, пожалуйста,- произнесла она своим самым детским голоском,- мы к подружке пришли. Спасибо.

И вот мы уже крадёмся по сумрачной лестнице. Новенькие этажи пока не обзавелись дополнительными заграждениями.

На третьем этаже мы находим чёрную железную дверь опасной квартиры. Тринадцать, как и следовало ожидать. Колючие цифры оплетены затейливой ковкой.

С той стороны доносились отголоски визга и грохота.

- Опасное дело,- заметила Телема,- надо как-то подготовиться.

Она задумалась. Потом достала мелок, подумала ещё чуть-чуть и принялась рисовать на двери защитную пентаграмму. На последней линии грохнуло так, что дверь задребезжала и луч звезды чуть не уполз за косяк. Телема подправила ошибку, подумала и на всякий случай вписала в середину слог “ОМ”.

- Дети, а вы знаете, что там?

Возле лестницы стояла всё ещё бойкая старушками с глазками бывшей вахтёрши.

- Не знаем,- ответила Телема,- но, кажется, убивают.

- А вы тоже убивать пришли?

- Нет, мы спасать.

- А, ну спасайте себе,- и зашаркала прочь. А на лестничной клетке вместо неё появился вспотевший парень в милицейской форме. При виде нас с Телемой он остановился и присвистнул.

- Вы кто?- спросил он,- Сатанисты малолетние?

- Не совсем,- ответила моя подруга,- Мы телемиты.

- Какие термиты? Эти тараканы-людоеды африканские?

- Мы следуем учению Алистера Кроули.

- А родители ваши где?

- На гностической мессе,- гордо заявила Телема,- у меня папа мастер-маг Ордена по всему Минску!

- Ну вот. А говоришь, не сатанисты. Документы есть?

- Вот, возьмите,- и протянула участковому анх, а другой рукой нажала дверной звонок.

Участковый взял и на мгновение задумался - что бы это значило?

Этого мгновения нам бы хватило, чтобы улизнуть – кто ж хочет попадать под первый удар магической атаки. Но внезапно зловещая дверь распахнулась. На пороге стоял...

Этим летом известный реконструктор Петя Викинг и его друг Вован Кровавая Секира решили отметить Солнцестояние по обычаю предков. Сразу после полёвки “Рагнарёк-2012”, даже не снимая прикида, Петя отправился в Колодищи к своей бабушке, упаковал в мешок ещё живого кабанчика и понёс домой, в свеженькую квартиру, за которую даже кредит не до конца выплачен.

По дороге, как водится, шуганул какого-то не в меру непочтительного пацанёнка. Каково же было его удивление, когда он обнаружил этого мелкого хулигана возле собственного подъезда - и глубоко в шоке!

Петя не был уверен, в его ли доме живёт этот малёк. Но Вован Кровавая Секира, который уже ждал его дома с пивом и специями, когда-то учился на психолога. Вдруг сможет успокоить дитё... или просто загипнотизировать.

Дитё, как могли, успокоили. Оно призналось, что просто потерялось в лесу и не очень помнит адрес – но район не тот. Его посадили на кухню, а кабанчика решили забивать в комнате, чтобы не травмировать детскую психику.

Когда нож уже был заточен, Вован вспомнил, что кабанчика положено опалить. Всё, что нужно для факела, у бывалых реконструкторов было. Только они не помнили, что надо делать сначала.

А пока два викинга дискутировали, кабан оценил обстановку. Поймал момент – и вырывался из мешка!

Вован попытался его рубануть – но только разодрал кожу.

Хряк бросился вскач по квартире, сокрушая мебель. Викинги – за ним, с факелами, тесаком и топориком. Они почти смогли загнать его в угол, как вдруг в дверь позвонили.

Вот так и вышло, что когда дверь распахнулась, на пороге, чтобы успокоить встревоженных соседей, стоял Вован Кровавая Секира – бородатый, в раскраске, семейных трусах, в забрызганном кровью фартуке, в одной руке нож, в другой – горящий факел.

Участковый Карпенко понял, что раздумывать поздно. Отскочил к лестнице, отшвырнул анх, выхватил табельное. И застрелил бы непрошеного берсерка на месте, если бы Телема не успела повиснуть у него на руке.

Хлопнул выстрел. Пуля срикошетила об железный косяк, влетела в коридор и ужалила буйного хряка. Тот взревел, как труба иерихонская, рванул наружу, снёс Вована...

Увидав бешеную свинскую харю, участковый не выдержал. Фобия свиней, что могут и сожрать, и превратить тебя в хряка, была у него с детства. Он даже “Спокойной ночи, малыши” или “Калыханку” не смотрел – настолько боялся Хрюшу и Сеню.

Животный страх оказался сильнее подготовки – так что милиционер попросту швырнул в окровавленного кабана пистолетом и бросился наутёк. На бегу он вынес фанерную дверь на лестницу и вылетел во двор прямо с балкона третьего этажа.

А за ним, дико хрюкая, спланировал в песок и обезумевший от боли кабанчик, вместе со вцепившейся в загривок Телемой...

Вот так и вышло, что в тот летний полдень редкие новосёлы с Академика Куприевича могли наблюдать, как по недостроенным велосипедным дорожкам убегает вопящий милиционер, за ним гонится ведьма лет двенадцати, оседлавшая кровавого кабана, а следом, размахивая топорами, бегут два бородатых викинга, измазанные кровью и в семейных трусах.

Они носились среди новостроек довольно долго – а потом легендарная пятая бригада неотложки положила конец сему священному вакхическому безумию.

Телема и хозяин Мёртвого Дома

1

— Это ты гробики рисуешь?

Очередной клиент пришёл на большой перемене.

На вид – шестнадцать лет. Тощий, скуластый, в крошечных очочках. Похож на крыса-мутанта, который сбрил для маскировки усы и скрывается среди школьников.

Образ очень удачно дополнял светлый свитер поверх голубой рубашки с торчащим галстуком.

Телема в свои двенадцать лет, была, конечно, младше, но намного готичней. Она поправила заколку с пентаграммой и только потом ответила:

— Допустим, я. И не только рисую, но ещё из бумаги складываю. Чего тебе надо?

— Я нашёл одно жуткое место.

— Таких много.

Крыс-мутант помялся и сказал:

— Оно возле моего дома.

— Ну и что?

— Я могу показать.

— А мне какая разница? Вот если бы ты нашёл что-то возле моего дома...

— Но мне надо, чтобы ты посмотрела!

— Билеты продавать хочешь?

— Нет, нет...

— Тогда без разницы. Не трогай. Пусть будет.

Зазвенел звонок.

— Я потом расскажу,— Крыс кивнул сам себе и отступил к лестнице,— буду ждать, слышишь.

Ну, если он будет ждать – значит, что-то серьёзное.

Он и правда ждал у дверей главного выхода, очень встревоженный. В гимназии посерьёзней его бы приняли за маньяка и позвонили в милицию.

Подозрительный адрес скрывался на Орлиной горе. Это район одноэтажных домиков за Парком Победы.

Мы наверное, час ходили по нему, то вверх, то вниз. Наконец, Крыс вспомнил, где поворачивать и вывел нас к нужному дому.

Домик, надо сказать впечатлял.

Он и при жизни, видимо, не отличался красотой и уютом. А сейчас, пустой, с выбитыми окнами и кое-где рухнувшей крышей, он был по-настоящему странным местечком. И два сарая по бокам были такие же — кривые, с сорванной дверью и дырами в стенах.

Табличка с номером 11 на фасаде казалось единственным, что тут уцелело.

— Согласен,— сказал я,— Жуткое место.

Телема уже перелезала забор.

— Осторожно!— сказала она, спрыгивая на ту сторону.— Тут могут быть магические ловушки.

Мы миновали порог, которому недоставало одной ступеньки, вошли внутрь и оказалась в умеренно замусоренной комнате. Возле входа свисали обрывки обоев, а под ними стоял потёртый комод, на который никто не позарился.

— Интересно,— я огляделся,— что за люди тут жили?

— Смотри-ка,— Телема подняла с пола обрывок страницы из тетради в клетку.

Там было написано:

Сверкают клинки, режут тьму на куски

По лесу крадётся рассвет.

Сердце как молот, страх как тиски.

Шансов спастись больше нет!

Кровавые...

По краю оборванной странице запеклись бурые разводы. Пахли они нехорошо.

— Ну, что делать,— произнесла Телема,— Берусь за расследование!

2

На следующий день:

— Ну что, нашла что-нибудь?

Телема подняла брови.

— Ты всегда врываешься на большой перемене и спрашиваешь в лоб?

— Я вместо своих уроков сюда хожу, между прочим,— обиделся Крыс,— Мне уже грозят в мемориальный отряд послать.

— Ну это, скажем, будут твои проблемы...

— Ты что-нибудь выяснила про тот дом?

— Я отправила фотографию в лондонский офис. Они посмотрели по своим базам, разослали активистам. Заместитель мастера днепропетровской ложи вспомнил, что видел такой же в Кривом Роге. Но там тоже никто не живёт.

— Есть какие-нибудь идеи?

— Есть. Покажи, что у тебя в портфеле.

— Зачем?

— Для расследования.

Телема пошарила в портфеле и вытащила “Сатанинскую Библию” Ла Вея. Повернула, посмотрела на обложку, кивнула и сунула обратно.

— Покажи библиотечную карточку,— скомандовала она.

— Какую карточку?

— Эта книга — из библиотеки. Без карточки её не выдадут.

— Как ты догадалась?

— У неё на переплёте инвентарный номер написан.

Крыс вздохнул, но карточку отдал.

Телема заглянула в неё, кивнула ещё раз, а потом снова полезла в портфель.

Теперь её добычей стала красная тетрадь по химии. Телема развернул тетрадь и открыла её с задней стороны – ведь именно там обычно пишут на скучных уроках.

Буквы были знакомые:

Сверкают клинки, режут тьму на куски

По лесу крадётся рассвет.

Сердце как молот, страх как тиски.

Шансов спастись больше нет!

Кровавые звери выходят из тьмы

Их взгляд рассекает, как нож!

Последняя битва последней войны,

Когда рассветёт – ты умрёшь!

Мёртвый хозяин мёртвого дома!

МЁРТВЫЙ ХОЗЯИН МЁРТВОГО ДОМА!

Крыс сделался белый, как лабораторная мышь.

— Давно написал?— осведомилась Телема.

— Я не помню! Я не помню, как сочинял!

— Не удивительно. Ты не помнишь даже, кто живёт в том доме.

— Как я могу это помнить?

— Потому что там живёшь ты сам,— Телема подняла над головой раскрытую библиотечную карточку,— улица Орлиная гора, дом 11. Можете убедиться.

— Но там же жить невозможно!— жалобно сказал Крыс.

— Я догадалась с самого начала,— невозмутимо ответила Телема,— когда попросила записать адрес дома. Почерк тот же, что и в тетради.

— Я бы это помнил!

— Ты первые «Звёздные войны» смотрел?— вдруг спросила Телема.

— Смотрел, конечно.

— Помнишь, как Дарт Вейдер говорит — «Люк, я твой отец»?

— Кто ж не помнит!

— А застал новогоднее обращение Ельцина, когда он ушёл в отставку? «Я устал, я ухожу»?

— Запомнил, конечно. Мне тогда семь лет было.

— Но ты, я надеюсь, уже надёжно запоминал.

— Запоминал, разумеется.

— Неправильно ты запоминал!— констатировала Телема.— Дарт Вейдер произносит «Нет, это я твой отец». А Ельцин не говорил «Я устал, я ухожу», это из пародии. Он сказал «Я ухожу в отставку».

Крыс помолчал. Казалось, что если прислушаться, то мы услышим, как поворачиваются у него в голове непослушные шестерёнки.

— Это не может быть,— заговорил он,— это не может быть.

Крыс махнул рукой и побежал вниз по лестнице.Во дворе он постоял, выдохнул и пошёл к воротам. Мы – за ним.

На остановке Крыс замер и резко обернулся.

Нам стало немного стыдно.

— Не надо за мной ходить! Не надо!

— Ну понимаем, что это просто розыгрыш...— начала Телема.

— Это не розыгрыш! Не мог я там жить! Не мог!

Зашелестели двери автобуса. Крыс запрыгнул внутрь – а мы за ним не успели.

— Я думаю, это не было розыгрышем,— заметила Телема на обратном пути,— если бы было, он нам карточку не отдал.

— А что это было?

— Что-то паранормальное,— она развела руками.

3

Как нетрудно догадаться, мы его больше не видели. Мёртвый дом стоит где стоял и кажется неизменным.

А тетрадь со стихотворением Телема отправила в лондонскую ложу Ордена Восточных Тамплиеров – пускай с ними опытные маги разбираются.

Загадка зелёного коридора

Макса Лестата все знают. Плотный, краснощёкий, всегда в готически чёрной одежде и с грозно-внушительным взглядом из-под широких бровей. Он практикует викку и считается сильнейшим колдуном во всей гимназии номер шесть. А ещё любит пиво “Лидский Дуплет”, сладкое, креплёное и идеальное к чипсам со вкусом сыра или красной икры.

Как-то с утра у его приятеля, мелкого рыжего Сани Дятла, зазвонил мобильник.

— Слушай, гений, — сказал из трубки голос Лестата, — У тебя есть под боком какие-нибудь красивые аномалии? Нам доклад по краеведению задали.

Дятел собирался смотреть любимый фильм “Седьмая печать”. Но отказать другу не мог.

— Приезжай на Проспект — покажу.

Конечно, Лестат и без дятлов знал немало городских аномалий. Но перебрал их и понял, что все какие-то непрезентабельные. Например, ходили слухи, якобы в железнодорожной больнице окопались адепты Церкви Гнилого Господа и заражают людей чудовищными африканскими болезнями. Цель: расширять калечную паству... Но картинки с лихорадкой денге, наверное, не годятся для школьного краеведения.

А вот Дятел жил в центре и мог посоветовать что-то более мирное.

— Я Зелёный Коридор показывал? — спросил он ещё на остановке, — Пошли, здесь рядом.

И повёл мимо круглосуточного магазина на перекрёстке по тесному переулку Кирова, что зажат между пятнадцатой школой и брежневскими пятиэтажками. Переулок дошёл до задворок гостиницы и упёрся в котельную. Дальше были только дворы.

— Вот он. С детства удивляет.

116-ая пятиэтажка стояла сразу за школой, перпендикулярно гостинице. Подъезды выходили на асфальтовую дорожку. И кусты по обе стороны дорожки — незнакомые, с длинными пахучими листиками — разрослись в огромный живой коридор со стрельчатым потолком и густыми, практически непролазными стенами.

Лестат хмыкнул и прошёл по Зелёному Коридору. Три подъезда, перед каждым пустые скамеечки. Коридор выходил к бетонной панельке и синему сараю, где раньше принимали стеклотару.

Кусая губы, викканец вернулся к гостинице и задумчиво посмотрел на ограду автостоянки, снизу декоративно-каменную, а сверху из железных решёток. Прямо напротив Коридора на каменном постаменте ограды накарябали граффити, похожее на косую звезду.

Вокруг была весна. А в пятнадцатой школе бухала дискотека.

— Фотоаппарат взял?

— А на мобильник не получится?

— Кто думает, что на мобильниках нормальные камеры, — веско сказал Лестат, — никогда не пытался сфотографировать фонарь ночью и под дождём. А Коридор мне понравился. Но сейчас не годится. Слишком хороший.

При свете дня Зелёный Коридор был красив, но жути ещё не хватало. Так что ещё несколько часов они околачивались на набережной. Дятел рассказывал, что Центральная Рассчётно-кассовая для Юрлиц требует с мамы чем дальше, тем больше странных бумаг и отчётом. Возможно, это и есть самая главная аномалия — злобная налоговая программа, которая намеренно отравляет жизнь людям, питается цифрами отчётов, наслаждается безнаказанностью, ведь робот у нас всегда прав...

В семь они вернулись. Солнце ушло за высотку, вдоль проспекта и над стоянкой гостиницы зажгли рыжие фонари.

Зелёный Коридор затопило густой тьмой. А кособокая звезда на рыжем фоне стала бездонно-чёрной, как тушь.

В листве курлыкала неразличимая птица.

— Пошли, по “Дуплету” возьмём, — предложил Лестат, облизывая губы.

“Дуплет” взяли тут же, в уже знакомом круглосуточном на перекрёстке. Такие круглосуточные магазинчики с батареями дешёвого пива и пельмешками у нас называют “ночниками”, и чем ближе к полуночи, тем более странная в них попадается публика.

После “Дуплета” план съёмок дозрел.

— Делаем так, — объяснял Лестат, — Я буду идти с той стороны, а ты меня сфоткай. Получится как бы очень угрожающе. Кто-то идёт, а кто — непонятно. Ну как на всех этих картинках из Интернета.

Ночь уже вошла в полную силу. Чуть сырая весенняя темнота затопила дворы и проулки, и только фонари вырезали из неё зыбкие круги света.

Дятел встал у ограды гостиницы, как раз над звездой. А Лестат обошёл дом с другой стороны по едва заметной тропинке. Холодные, словно ледяные окна смотрели на него без одобрения. Один раз подошва задела, кажется, шприц.

Вход в коридор зиял тьмой, похожий на зёв пещеры. Лестат вздохнул, воззвал к викканским богам и шагнул в шелестящую прохладу.

— Ну, я пошёл.

Сейчас коридор казался и правда страшным. На первом этаже все спали, и сквозь заросли не пробивалось ни единого лучика. Оранжевое пятно выхода к гостинице казалось необычно далёким, а Дятел, если и фотографировал, то совершенно бесшумно.

Лестат вытащил кривой ритуальный нож — на всякий случай. Он всегда с ним ходил.

За чёрной дверью подъезда что-то заохало. Лестату это не понравилось. Даже если это просто старушка, объяснять, почему он ходит здесь ночью, длинноволосый, с амулетами и ножом, ему не хотелось.

Викканец ускорил шаг и вышел к гостинице.

В оранжевом закоулке — никого. И тихо, как под водой.

— Дятел, ты где? Эх, ну ты и дятел!

Лестат достал мобильник. Изумрудный экран сообщил, что сеть не обнаружена.

Наш герой спрятал мобильник в карман и только сейчас заметил: на бетонной ограде, как раз под звездой, чернело что-то чёрное и прямоугольное. Викканец подошёл поближе и обнаружил, что это дятлова фотокамера.

Через какое-то время Лестат вышел из озадаченности и сообразил, что так и стоит с ножом в руке. Объяснить милиции, почему он ищет пропавшего друга, бегая по дворам с холодным оружием, было бы непросто. Поэтому нож он спрятал и стал думать дальше.

Конечно, с Дятлом могло случиться разное — но фотоаппарат пернатый бросать бы не стал... Нужно срочно обратиться за помощью — куда угодно.

Лестат заглянул в кабинку сторожа автостоянки. Пусто. Почесал затылок и зашагал к ночнику.

Справа проплывали чёрные прутья ограды и казалось, что там не школа, а кладбище.

На оранжевом проспекте — ни людей, ни машин. У перекрёстка — вывеска ночника, похожая на большой красный глаз.

Лестат толкнул дверь — и задержал дыхание, чтобы не вскрикнуть. Вместо продуктов вдоль стен стояли деревянные полочки, уставленные книгами в чёрных обложках. Какие-то были подписаны — но язык был Лестату незнаком, а в углу, где раньше были чипсы, и вовсе лежали связки листков с иероглифами. А на месте винного отдела продавали критские статуэтки — миниатюрные бронзовые богини с обнажённой грудью и пышными юбками сжимали в руках извивавшихся змей.

На кассе лысый армянин с огромными усами отсчитывал сдачу девочке лет двенадцати в чёрном платье и беретике. Из-под беретика выбивались косички-пальмочки.

— По ночам у нас особенный выбор.

Девочка кивнула и стала перекладывать в сумку тонкие длинные жезлы, кажется, из эбонита. Когда она подошла к выходу, Лестату показалось что он её узнал.

— О, привет, а ты не в шестой гимназии учишься?

Девочка подняла на него изумрудно-зелёные глаза и нахмурила тонкий носик. Потом достала из кармана записную книжку и что-то в ней посмотрела.

— Тебя не помню. Отойди.

Спустившись с крыльца, девочка свернула в уже знакомый переулок. Лестат крался следом, украдкой вспоминая, какие способности могут у девочки быть. Впервые в жизни викканская традиция показалась ему несовершенной — она обещала вроде бы многое, но было неясно, какое колдовство в принципе невозможно.

Девочка дошла до Коридора, поклонилась звезде и что-то пробормотала. Фотоаппарата она, похоже, не заметила. Потом достала две палочки, сунула сумку через плечо и, постукивая, двинулась по Коридору, чьи стены практически слились с темнотой.

Лестат крался за ней, стараясь на этот раз не терять из виду ни тоненький силуэт, ни слабое, едва заметное пятнышко просвета. Но девочка была проворней и уже через десяток шагов он уже бежал со всех ног. Коридор сжимался, будто растительная кишка, асфальт под ногами вспучивался, дышал, извивался в спазмах, за чёрными железными дверями подъездов перешёптывались стрекочущие голоса, а самих этих дверей было никак не меньше десятка...

Просвет был рядом, когда силуэтик вдруг замер — а потом обернулся и прыгнул!

Лестат обхватил его руками, надеясь выиграть время и выхватить нож...

Но тут же получил кулаком в ухо.

— Лестат, ты съехал совсем что-ли, — заорал силуэт голосом Дятла, — Чего на людей бросаешься? И вообще, где ты был? Я тебя уже час по всем дворам разыскиваю!

— Знаешь, — чуть подумав, выдал Лестат, — Давай лучше к тебе, “Седьмую печать” смотреть. А доклад я лучше про сатанистов сделаю. Эй, стой, не надо через Коридор идти. Давай по проспекту, где машины и люди. Надо так, ясно?

Они прошли сумеречным двором. Под ногами похрустывали веточки. Когда до арки оставалась пара шагов, из тьмы заиграла тема из “Кошмара на улице Вязов”.

Лестат хмыкнул и достал нож. Дятел выругался и достал мобильник.

СМС от оператора извещало, что абонент Лестат снова в сети...

Просмотр и разговоры, как водится, были долгими. Поэтому проснулись они ближе к полудню. И решили сфотографировать Коридор днём — так оно безопасней.

Уже у ночника (Лестат заглянул и удостоверился, что пиво и чипсы на месте, а критских богинь не продают) они услышали лютый железный рёв.

В знакомом месте как раз возле гостиницы стояла жёлтая машина. Мокрый рабочий в каске с налипшими листьями срезал ветки Коридора, превращая его в пристойное ограждение по пояс обычному человеку.

— А почему его пилят? — спросил Дятел у бригадира в клетчатой рубашке и толстых очках, — Красиво же было.

— Бабушки в мэрию жаловались. Говорили, вечером тут так темно, что выходить страшно. Бабушки — они главные враги урбанизма, ты ж понимаешь.

Тут Дятел заметил, что Лестат смотрит совсем в другую сторону. И при этом переминается с ноги на ногу, а побледневшая рука нащупывает сквозь одежду нож.

— Что такое?

Викканец развернулся и быстро зашагал в сторону проспекта.

— Ну ты чего! Видишь, даже мэрия с ними сражается!

— Не поможет, — очень тихо произнёс Лестат, — Они просто найдут другие тропинки.

Он так и не признался, отыскал ли он ту нехорошую девочку, и что его именно напугало в то утро. Но насчёт утреннего испуга Дятел догадался сам и даже успел сфотографировать.

На фотографии — уже знакомый кусок ограды гостиницы с кособокой звездой. А прямо над звездой дышит прохладой запотевшая янтарно-тёмная бутылка “Лидского Дуплета” и призывно желтеет непочатый пакетик чипсов со вкусом сыра.

Почему у нас нет телевизора

— У нас дома нет телевизора,— рассказывала Телема Гайдучик,— Папа говорит, до 1993 года стоял один: старый, ещё советский и чёрно-белый.

— Сломался что-ли?

— Нет. Его Курт Кобейн в окно выкинул.

— Курт Кобейн — это который…

— Ну да, тот, который гаражный панк играл,— пояснила девочка,— Группа “Нирвана” называется, ты мог про него слышать. Так вот, этот Курт Кобейн ночевал у нас в квартире, потому что не любил пафосные гостиницы. И решил перед сном посмотреть, что показывают по телевизору. Первый канал посмотрели, второй, где новости, третий. Смотреть нечего. И тут Курт сказал, что, кажется, знает, как сделать лучше. Схватили они с басистом Новоселичем телевизор, потащили на балкон, посмотрели, чтобы никого не задеть — и как кинут! Телевизор вдребезги, а этот Курт так и смеётся своим фирменным смехом. Говорит, что вот так телевизор намного интереснее выглядит. И мой папа с ним согласился.

— Подожди, я не понял. За каким чёртом Курт Кобейн приезжал в Минск в 1993 году?

— Они с басистом Новоселичем хотели разобраться, что у нас тут происходит и можно ли тур организовать в поддержку Горбачёва и демократии,— не моргнув глазом, ответила Телема,— Они же очень беспокоились за Советский Союз, за Горбачёва там, КГБ арестованного. А почему тур не сделали — этого я не знаю. Я тогда ещё не родилась и вообще в панке не разбираюсь. Я люблю только готическую музыку.

Кикимора с улицы Кульман

(из рассказов моего бати)

1. Недостаточно мистический год

Эта случилось в 1974-ом.

Не думаю, что этот типовой советский год напоминает вам о чём-то таинственном. Чертовщине как-то сподручней происходить в упадочные царские времена или в лихие девяностые. А в моём случае это был Союз середины семидесятых — сравнительно сытый и уже очень застойный, где в каждом парке по девушке с веслом, в каждом доме по брошюре издательства “Прогресс”, и даже в каждой глухой деревне найдётся ленинская комната. Если и сохранились где-то вампиры или оборотни, то сидят тихо-тихо, потому что слышали от агитатора из общества “Знание”, что они больше не существуют.

А всё-таки — было, было…

2. Дом Доллар В том году году наша семья как раз получила трёхкомнатную квартиру в ещё недостроенном доме на улице Кульман, 15.

Этот дом — до сих пор легенда. Чтобы вместить в городскую застройку невообразимые пятнадцать подъездов, его построили изогнутым в форме латинской буквы S. Так что народ немедленно прозвал наш дом — Долларом.

А по соседству, на улице Кульман, 13, уже закладывали фундамент для ещё одного дома по тому же проекту. Но уже покороче, всего на шесть подъездов. Народ потом окрестит его Центом.

Домов-кукурузин (их проектировала та же архитектор — Ладыгина) на Комаровке тогда ещё и в помине не было. Их построят только в начале восьмидесятых. Так что наш дом-Доллар был самым впечатляющей многоэтажкой в тогдашних окрестностях Комаровского рынка.

Девятиэтажный, добротный, кирпичный, покрытый глазурованной плиткой цвета морской волны — он и правда напоминал океанский вал, нависший над неряшливыми бетонными хрущёвками. Внутри дом был не хуже — бесшумные лифты, всего лишь по две квартиры на этаже, в каждой огромная ванная, кухня с выходом на балкон, паркетные полы, и даже отдельные рукомойники в туалетах.

В эти дома селили только заслуженных. В одном дворе с нами жили герои тогда ещё недавней войны, ещё молодые член-корреспонденты национальной Академии наук, пара-тройка народных артистов, народный поэт из школьной программы с эпическим псевдонимом Танк, и даже один выдающийся ботаник-дендролог.

Уже в четырнадцать лет я понимал, что мой отец, хоть и был на заводе “Горизонт” большим человеком, не смог бы заселиться в такой дом своими силами. Квартиру нашей семье выбила незабвенная тётя — Аврора Фишелевна. Я с детства боялся эту женщину и поэтому запомнил её хорошо.

Невероятно высокая и худая, угловатая, с короткой, но стильной стрижкой, надменным взглядом и неизменно насмешливым голосом. Её точёный, но жёсткий профиль напоминал, что это она решает, кто здесь красавица. Она пользовалась французскими духами из конфиската и умела унизить кого угодно.

Именно от неё я узнал, что и у неё, и у её сестры (то есть, моей мамы) Вилоры — особенные, революционные имена. Значит, и меня могли назвать Коминтерном или Иридием.

А ещё она любила порассуждать о том, что благодаря успехам партии в социалистическом строительстве люди стали жить слишком хорошо и позволяют себе излишние вольности. И что рано или поздно настанец конец — разумеется, вольностям, а не партии.

Коммунизма всё равно не избежать — это она знала твёрдо. Но как страшно не дожить до этого этого времени — как не дожили бесчисленные герои и жертвы революции и отечественной войны! Вот почему каждый должен хорошенько постараться, чтобы коммунизм наступил ещё при его жизни. А иначе зачем были жертвы?..

Но я не думаю, что тётя работала в органах. По-моему, её должность была чисто партийной. А выбитая квартира стала для Авроры Фишелевны очередной вехой в построении коммунизма — хотя бы для своей семьи.

Тётя так много говорила про эту квартиру, что когда я впервые выбрался посмотреть дом, то сначала не понял её восторгов. Просто голые стены, из окон — вид на деревья и строительные котлованы с кучами песка. Ну и что здесь такого хорошего?

Но это глупое разочарование быстро сменилась удивлением. Я переходил с комнаты в комнату, а они не кончались и не кончались. В какую бы комнату я не зашёл, — там непременно была ещё одна дверь, за которой скрывалась ещё одна комната, кладовочка, или выход на необыкновенно просторный балкон.

Но по-настоящему я оценил новую квартиру только когда мы переехали. Даже после того, как перевезли нашу старую мебель, места оставалось сколько хочешь. Я даже ухитрился перетащить на новое место и перепрятать мой секретный сверток.

Это было настолько здорово, что мы готовы были простить дому Доллару и окрестности, перекопанные строительной техникой, и регулярный шум в пока ещё недостроенной части дома.

3. Квартира с двумя туалетами Как сейчас помню, в тот вечер я был дома один. Родители ушли вдвоём на какое там взрослое развлечение, положенные им по статусу. Это точно был не театр, — иначе они бы взяли с собой и меня.

Шёл глухой и тяжёлый дождь, и наша квартира, погруженный вечерний полумрак, казалось не просто надежным убежищем посреди раскисшей Комаровки, а целым тайным дворцом.

Я сидел на тахте у себя в комнате, крайней по коридору, и читал, как сейчас помню, какой-то коротенький французский роман про несовершеннолетнего лучника, который присоединился к повстанцам Жакерии. А как раз перед этим прочитал “Белый отряд” Конан Дойла, где Жакерия изображена как натуральный бунт возможного средневеково-разбойного быдла. Юный лучник из французской книги и английский рыцарь из книги Конан Дойла воевали за разные стороны — но мне почему-то казалось, что если бы они встретились, то смогли бы поладить. А может быть, даже совершите вместе несколько славных подвигов.

Прямо посередине этой мысли я и услышал за стенкой громкий бульк.

В бульке само по себе не было ничего удивительного. Как я уже сказал, строительство ещё не закончилось и мало ли что творилось с канализацией.

Но всё же я встал и пошёл посмотреть. Я хотел быть уверенным, что этот бульк не затопит квартиру вонючей чёрной жижей.

Я выглянул в коридор. Там было тихо. А бульк, как я запомнил, послышался из-за малозаметной боковой двери, за которую я, кажется, ещё не заглядывал.

Ну и я и заглянул.

И за дверью обнаружился… ещё один туалет.

Со стандартным белым кафелем, как на вокзале, унитазом производства фабрики "Красный вантуз" и таким же рукомойничком.

Это открытие преисполнило меня гордостью. Конечно, я не мог понять, зачем в квартире два туалета. Подобные излишества положены, как я тогда думал, только американским миллионерам и суровым старикам из ЦК, наравне с пыжиковыми шапками.

Наверное, что-то напутали архитекторы или строители. Но это и не важно. Туалет был возле моей комнаты и всё равно, что мой. А в своём, отдельном туалете была какая-то совершенно королевская расточительность. Невольно вспомнишь, что у английского короля есть специальный слуга, который надзирает за королевским нужником, и это очень важная должность — со временем такой слуга становится королевским секретарём.

Я бы так и закрыл дверь новооткрытого сортира. Но тут послышался второй бульк.

И я её увидел.

Девочка стояла на прямо на унитазе, как статуя на пьедестале. На её угловатые плечи наброшено длинное свободное платье, угодившее прямо под стульчак. Её худое, не старше двенадцати лет лицо под распущенными чёрными волосами переливалось потоками воды, а в глазах горел зелёный болотный огонь.

Руки были сложены чашкой, и там — огромная горсть красных ягод.

— Меня зовут Ундина,— сообщила девочка.

— Ну, привет, Ундина…

Я не стал называть ей моё имя. Я слышал, с духами это ещё опасней, чем с гопниками.

Она протянула мне ягоды. Красные ягоды так и лоснились свежестью, но к их запаху всё равно примешивалась нотка разложения.

Но я отлично помнил с уроков биологии, что есть можно только те красные ягоды, которые окультурены: клубнику, вишню, землянику, рябину и некий кизил, который я мог видеть тогда только в учебниках. А всё красное, что растёт в природе — это ядовитая волчья ягода.

Поэтому я не взял ничего — а тут захлопнул дверь второго туалета и запер его на швабру.

Потом огляделся и прислушался.

В квартире царила прежняя тишина. За окнами как и раньше шелестел дождь.

Я лихорадочно соображал. И чем больше думал, тем больше понимал, что кикимора была настоящей.

Этот дом вырос на моих глазах. И я знал, что до войны Комаровка оправдывала своё название — это был нищий квартал по колено в болоте, с заразными миазмами и тучами комаров. Зажиточные люди сюда даже не заглядывали. Ещё в середине семидесятых на здешних гнилых болотистых почвах стояли в основном утлые избушки и сараюшки, в окружении старых яблонь и груш.

А траншеи и котлованы для новостроек только добавляли хаоса и бездорожья. Я мог наблюдать всё это даже из окна моей комнаты.

Жила в таких местах и своя особая, болотная чертовщина. Где же ещё жить чертовщине, как не на болоте? Так что не удивительно, что один из местных болотных духов ухитрился пробраться к нам в канализацию и сделался там особо опасной кикиморой.

Здесь, в вонючей болотной воде, разложение не прекращается ни на мгновенье…

4. Дзермен не поможет Наутро я спешил в школу — впервые за последние несколько лет.

Мне был нужен Андрей, мой одноклассник, изрядный знаток и любитель всяческой чертовщины. У него дома хранились машинописи с заговорами на смерть, дореволюционные издания лекций йога Рамачараки и ещё очень опасная английская книга, которую он никому не показывал. Название этой книги было таинственно, она называлась — Лавкрафт!

Сначала я хотел переговорить с ним, как обычно, в туалете. Но вовремя сообразил, что это слишком опасно. Мало ли, как быстро расходятся новости по минской канализации...

Так что мы совещались в школьном дворе. Под изогнутым старым дубом, который помнил ещё те времена, когда нашей школы и в проекте не наблюдалось.

Я рассказал Андрею про туалет и девочку Ундина. И у него аж глаза загорелись.

— Это очень круто.— сказал Андрей,— Я бы посмотрел!

— Мне не посмотреть, а помощь нужна! Пока она меня к себе в унитаз не утащила.

— Ну а я что с этим сделаю?

Вместо ответа я развернул и мой секретный свёрток.

— Если ты мне поможешь, это станет твоим.

Обмотанный газетами “Пионерская правда”, внутри свёртка лежал самый настоящий человеческий череп, уже высохшие и пожелтевший от времени. Я наткнулся на этот чудо-трофей в одном из котлованов. В те времена многие новостройки ставили на место бывших кладбищ.

— Значит, кикимора,— сказал Андрей, убирая в свой мешок заветный череп,— Это интересно. Думаю, бабушка Францевна что-то про них знает.

— А может, у Дзермена спросим?— предположил я.— Он литовец, судя по фамилии. Он тоже может что-то знать.

— Дзермену я колдовать не доверю,— с уверенностью произнёс Андрей,— Он совсем от корней оторвался. Доказывал мне, что его фамилия — в честь Дзержинского и Менжинского…

Так что после уроков мы сначала съездили к нему домой, чтобы оставить череп, а потом сразу же отправились к бабе Францевне.

5. Францевна Францевна, конечно, не приходилось Андрею родной бабкой. Её так называли все: бабушка Францевна.

Она жила в Зелёном Луге — одном из деревенского вида пригородов, обложивших город, словно короста. Её ветхий, наполовину кирпичный домик явно строили как времянку после войны — да так и оставили, потому что кому оно надо, строить это всерьёз?

Дверь не была заперта. Оно и понятно: кто рискнёт сунуться к ведьме? Мы миновали тёмную, как погреб, прихожую и очутились в главной комнате.

Та смердела особым, старушачьим запахом гнили и разложения. Углы завалены каким-то хламом ещё довоенных лет, в пол и стены въелась многолетняя чёрная грязь. Большую часть комнаты занимала огромная, косо сложенная печь. Она словно намекала, что людям здесь совсем не рады.

— Бабушка!— позвал Андрей.

Никакого ответа.

— Бабушка Францевна!

— Да здесь я, здесь,— заскрипел над ухом сиплый старушачий голос,— Угомонись, Ирод, пока нас всех не нашли!

— А кто нас ищет-то?— спросил я.— ОБХСС?

Я сходу предположил, что она не платит налогов со своей колдовской деятельности.

— Да какой тебе Обхесес!— возмутилась баба Францевна, не решаясь выбраться из-за печи,— Ты сам посмотри кто по улице идёт!

И то верно! По улице мимо нашего окна шёл самый настоящий молодой священник в кургузый куртки поверх для старинной, длиннополой рясы. И даже с достаточно длинной рыжей бородой.

Прохожий священник - редкость даже сейчас, после религиозного возрождения. А тогда это было всё равно что встретить на улицу инопланетянина.

Хотя, конечно, я знал что священники в СССР существуют. К тому времени в Стране Советов уже вошло обычай хоронить по прежним обрядам и только совсем верные партийцы вроде моей тётки Авроры Фишелевны соглашались на одну гражданскую панихиду. А семью побогаче, вроде нашей, даже тайком крестили детей.

— Откуда у вас тут священник?— удивился Андрей

— Да открыли вот тут церквушку рядом, чтоб им пусто было!— бурчала бабушка Францевна.— Даже кто-то из горисполкома приезжал на открытие. Делают вид, что религию больше не трогают. Лучше бы нам, колдунам, поддержки дали. Мы же часть их любимой народной культуры!

Я сразу понял что нужно сделать. И бросился к выходу.

— Ты чего?— спросил Андрей, когда догнал меня на пыльной грунтовой улице.

— Ведьма его боится,— пояснил я на бегу,— Значит, он — сильнее. А нам нужен тот, кто сильнее. Самый сильный, кого мы только можем найти.

Наконец, нам удалось догнать батюшку.

— Здравствуйте дети, — сказал он, когда нас заметил,— Я — отец Мисаил. Что вы хотите?

— Скажите, отец Мисаил,— выпалил я,— Вы ведь агент КГБ, как и все остальные священники?

Я ожидал какого угодно ответа, но только не этого.

Отец Мисаил не сказал ни “да”, ни “нет”, не обрадовался и не разозлился. Он лишь едва заметно засмеялся у себя под рыжей бородой.

— Дети, дети,— произнес он,— в вашем возрасте пора уже не только верить, но и думать, изучать, сомневаться. Вот подумайте сами, как устроено богослужение в Стране Советов? Здание церкви — собственность государства, отдавать его никто нам не собирается. Чтобы была служба, верующие должны зарегистрировать общину. И уже община нанимает меня и вроде как арендует у государства церковное здание. А чтобы общину зарегистрировали, у них должен быть надежный староста, который всем руководит и смотрит, чтобы ничего не было. Без разрешения старосты, я не могу не то что младенца крестить — покосившуюся икону правильно поставить. А этот староста почти всегда — заслуженный партийный работники на пенсии, из каким-то чудом уцелевших комсомольцев тридцатых годов, для которого не нашлось другой вакансии. Ну вот скажите, зачем партии вербовать священника, если можно поставить своего проверенного старосту, который и так всё решает?

Мы постояли, подумали. И поняли, что он прав.

— А ещё подумайте, дети, откуда вообще берутся батюшки в советской стране?— продолжал отец Мисаил.— Почти все мы — с Западной Украины, потому что там осталось старая деревня, которая не узнала революции и коллективизация. Но даже под древними рясами для партии мы — головорезы-бандеровцы и дикие гуцулы. Какой смысл нас вербовать?

— Ну вот и хорошо,— произнёс я, изображая невозмутимость,— Получается, вы — самый настоящий священник. И сможете помочь нам разобраться с одной самой настоящей чертовщиной.

6. Невозможное станет возможным Надо было спешить — скоро наступит вечер и вернуться с работы родители. Так что я рассказывал, что случилось, пока мы шли к трамвайной остановке.

На нашу странную компанию косился весь трамвай. Но никто не рискнул удивиться вслух. И даже Андрей не рискнул, как обычно делал с богомольными бабульками, излагать ему свои взгляд на оккультные тайны вселенной.

Пока мы доехали до нашего дома на Кульман, я успел рассказать всё. Священник почесал под бородой и сказал, что без экзорцизма тут не обойдешься.

— А у вас есть всё, что нужно для экзорцизма?— поинтересовался я.

— Увы, нет.

— А вы можете достать?

— То, что действительно бы могло нам помочь, лежит сейчас запасниках ленинградского Музея Атеизма.

— Так как же вы тогда собираетесь победить эту кикимору?

— С божьей помощью.— сказал отец Мисаил,— С Его помощью и невозможное становится возможным.

И вот мы у меня дома.

Отец Мисаил сказал, что открывать дверь второго туалета пока рано, нужно сперва подготовиться. Он аккуратно разложил на столе распятия, крест, бутылочку со святой водой… И уже приготовился сделать что-то ещё, когда щелкнул замок и в квартиру ввалилась тётя Аврора.

7. С позиции революционного гуманизма Приходить без приглашения было для Авроры Фишелевны обычным делом. В конце концов, это же её усилием получили эту квартиру.

Но к такому была не готова даже она, — не привыкшая ждать милостей от природы и умных действий от людей.

При виде священника у нас в доме тётя Аврора замерла на месте. И мне показалось, что я вижу, как поднимаются от ярости волосы у неё на загривке.

— Это что вы тут устроили?— закричала она.— Молебен устроили? Развращаете молодёжь и завлекаете в свою секту? Смирение проповедуете, альтруизм и прочую лженауку? Я всё про вас знаю, всё ваше нутро гнилое! Ох зря закончились времена революционного гуманизма, когда вашего брата кончали сразу же, стоило в доме древнюю рясу найти! Снова лезете к детям, с востока и запада… Но ничего — с приближением коммунизма всё вернётся, всё станет как прежде. Не успел товарищ Хрущёв показать последнего попа — так партия добьётся, что и показывать будет нечего. Увидите, обманщики народов, прямо перед глазами дуло нагана революционного гуманизма!

Тётя Аврора перевела дыхание и набрала новую порцию воздуха. Но продолжить свою тираду не успела.

8. Навечно свободна Стоило тёте Авроре распахнуть рот для второго залпа по многовековым религиозным предрассудкам — и в тот же миг дверь второго туалета распахнулась настежь. Сломанная пополам швабра звонко запрыгала по паркету.

На пороге туалета стояла Ундина. Её лицо подсохло сообразно погоде и под влагой на щеках можно было разглядеть зелёные пятна разложения. А вот ягодки горели по-прежнему. Похоже, маленькая кикимора и не заметила, что нас стало больше. Она чуяла живых, но не умела их различать.

— Возьми,— шептала Ундина,— Ешь! Стань волной! Возьми! Ешь!..

Отец Мисаил отпрянул и принялся истово креститься. До сегодняшнего дня он встречал бесов только в человеческом облике.

Ну тётя Аврора не растерялась. Ей помогла та особая хватка, которая так важна, чтобы сделать карьеру в партии.

Одним движением она оттолкнула нас, выступила вперёд, сгребла у девочки из рук почти всю ягоду и опрокинула себе в рот — так, только кровавые струйки потекли.

Кикимора смотрела на неё с ужасом. И я заметил, что по-прежнему сложенные чашечкой руки дрожат.

Тётя проглотила ягоды, распахнул глаза — и тут я заметил, что она как бы колеблется. Словно вокруг тёти Авроры поднялось летняя марево или она была просто воздушным шаром в тётиной форме. У этого бурдюка есть форма, но он постоянно дребезжит и того и гляди порвётся.

— Вечность!— прохрипела тётя Аврора.— Власть!.. Свободна, свободна, навечно свободна! А вам, товарищ Ундина,— тётя опустила взгляд на девочку, которая трепетала всё больше,— придется служить. Служить Той, Кто сильнее тебя!

И тётя Аврора раскинула руки, как если бы пыталась заграбастать весь мир.

Ундина отступила на шаг. Потом ещё на шаг.

Наверное, в первый раз в жизни на её миленьком личике был написан такой неподдельный ужас.

А тётя Аврора надвигалась. И с каждым шагом она становилось всё ужаснее.

Ундина отступила ещё на шаг. Мне даже показалось, что она споткнулась и сейчас полетит кубарем прямо в свою лужицу. Но вместо того за упасть, Ундина повисла примерно в метре над полом, замерла, покачиваясь, как на волнах. а потом одним прыжком юркнула прямиком в унитаз.

А тётя Аврора — за ней.

Послышались треск и хруст. Видимо, наши трубы не были рассчитаны на то, чтобы в них прыгали партийные функционеры. А потом раздался громкий бульк, и — тишина. Только бурлили какое-то время пузырьки в унитазе. Но и они успокоились.

9. Расходимся Мы остались втроём — и всё равно, что в одиночестве. Постояли, посмотрели на пустую комнату туалета с треснувшим унитазом и нетронутым рукомойником. Потом друг на друга, Мы пытались увидеть, как нас изменило всё, что случилось.

Потом батюшка Мисаил сказал:

— Я думаю, что мои дела здесь закончены. Непохоже, чтобы вы, ребята, хотели поговорить о Боге.

Мы все вместе спустились к выходу из подъезда.

Батюшка Мисаил пошёл по своим делам. Андрей Гайдучик постоял какое-то время, словно придумывал, что положено сказать в этом случае. Но двор выглядел настолько привычно, и в вечернем воздухе царила такая тишина и спокойствие, что он просто сказал:

— Ну, я пойду.

и торопливо зашагал к себе домой.

Мой товарищ был уверен, что чертовщина закончилось. И немного огорчён тем, что, возможно, в его жизнь она уже больше никогда не вернется.

...Он просто не знал, что в тот самый миг, когда мы расходились возле подъезда, его отец, директор восьмого гастронома, убегал через заборы Осмоловки. А следом летел, выводя причудливые виражи, оживший череп с глазами, пылающими рубиновым огнём.

Это был тот самый череп, которого я подарил Андрею за помощь в экзорцизме.

Череп щёлкал челюстью и что-то кричал.

Причём на древнееврейском.

Абрикосы отшельника Кима

Все ведущие шаманы, тантрики, оккультисты и даосы Минска утверждают, что спуск возле площади Победы — это мощнейшее Место Силы.

Позади осталась серьёзная торжественность Октябрьской площади, где резиденция президента и Саркофаг, и сам мост, широченный, парадный и с огромными жёлтыми урнами. И вот открылся исполинский круг площади, а посередине, словно ракета, вздымается обелиск над вечным огнём.

ПОДВИГ НАРОДА БЕССМЕРТЕН — сообщают огромные буквы. Кусок площади с тем домом, который ПОДВИГ НАРОДА, как-то попал на пяцьсот рублёу образца 1993 года выпуска. Получилась уникальная купюра, вроде бы двуязычная, а вроде и нет.

Внизу — кольцевой подземный переход и метро, где как раз под вечным огнём горит оранжевый Леденец.

Если спуститься вниз, чтобы шум машин не заглушил голоса духов, и оглядеться, то тебя захлестнёт значимыми местами. Вот торчит над домами другой стороны старая антенна-глушилка, которую пытались взорвать в 1970-е какие-то недопойманные диссиденты.

Посмотришь в другую сторону — там поднялась Минская Телебашня в железной шестеричной короне. Ночью она переливается жуткой радугой.

Под ней — сталинско-ампирный Дом со Шпилем, любимец минских художников, соединённый аркой с неприметной жёлтой пятиэтажкой Коммунистическая, 4, как раз под психотронным излучателем. Мемориальной доски нет, а ведь целый год здесь жил минчанин, которого знает вся Америка. Курил на балконе, работал слесарем на заводе Горизонт, а потом уехал в Америку, где его убил хозяин ночного клуба. Звали минчанина Ли Харви Освальд.

Через дорогу, на берегу, — деревянный и деревенский дом, где прошёл первого собор социалистов из РСДРП.

Рядом выдаётся в обмелевшую Свислочь высоченная беседка из шершавого серого бетона. Никто не знает, зачем она здесь. Телема рассказывает, что после Вальпургиевой ночи и других знаковых праздников там находят огарки чёрных свечей.

Летний день тянулся сквозь город, словно огромный тяжёлый питон. А мы с Телемой отправились на вечер памяти отшельника Кима. Наш путь лежал за дом, где ПОДВИГ НАРОДА.

Там, в заросшем дворе, притаились книжный магазин, бар Zavadnaya Korova и галерея Uneskladovae. В этом изогнутом белом здании энергия завихряется в совсем странный водоворот и случайный гость вполне может наткнуться на спор о Карле Поппере на школьно-белорусском языке.

Там уже не протолкнуться от всеразличных гостей. Разливают чай, режут пироги из известной булочной на углу и облысевшие интеллектуалы вспоминают, как много их слушали в перестройку.

Прямо на подступах нас атакуют двое пожилых в светлых костюмах с брошюрками. Один хромает, у второго голубоглазое лицо обложено короткой белой бородой и постоянно трепещет и расплывается.

— Дети, а вы хотите узнать Иисуса?

Телема вытягивается во весь свой двенадцатилетний рост и отвечает:

— Иисуса нам не надо. Мы — телемиты,

— Кто?

— Ну, вы нас сатанистами ещё называете. Сэр Алистер Кроули, слышали про такого? Твори свою волю — таков да будет Закон!

— Девочка, как можно говорить такие вещи? Твои родители знают, что ты сделала с верой предков.?

— Так это и есть вера предков. У меня папа — Андрей Гайдучик, слышал?

— Это главный телемит по Минску,— пояснил я,— Мастер маг Ордена Восточных Тамплиеров, третий градус посвящения. Все Ищущие называют его Мастер Телемы. А недруги — Телемастером.

— У меня пока только первый градус,— сообщила Телема,— Я бы на мага сдала, но мама не разрешает. Там тантрические психопрактики. У нас в семье все телемиты — и папа, и мама, и я, и моя младшая сестрёнка — её Астартой зовут.

— Ты, наверное, просто не понимаешь, как это опасно,— начинает расплывающийся,— Неужели ты не слышала, что Дьявол рыщет среди людей, и ведёт против Христа войну на всех уровнях: информационную, геополитическую, внутреннюю и даже консциентальную! Мы еще очень мало знаем о консциентальной войне. Но кое-что все же понятно. И когда настанет конец света...

— А он уже настал. В 1904 году. Вы, наверное, просто не заметили.

— Вот, вот оно, бесовское наваждение. Неужели ты не слышала, что в Брестском районе сатанисты украли колокол?

— А ещё Свято-духов собор осквернили,— мечтательно добавила Телема,— в 1996 дело было, к юбилею готовились. Написали над алтарём "Я есть сатана, я есть истина". И сбоку — "Волчье логово восстало из пепла, которое несёт смерть. Придите, праведники, Сатана жаждет и вас! Пентаграмма любит тебя!"

— Нас Свято-духов собор не волнует,— засмущался плавучий,— Они там все шпионы Кремля. Нас волнует спасение вашей души.

— А вот ты послушай, послушай,— возбудился хромой,— вот ты слышала, что под Москвой случилось? Там уже давно Сатана! Так вот, два школьника-сатаниста решили пойти на кладбище в Вальпургиеву ночь. Там на земле спал какой-то мужчина. Они хорошенько подзарядились пивом, а потом забили его нунчаками и вырезали на лбу свастику!

— Интересно,— задумалась Телема,— А зачем этот чел со свастикой на лбу спал на кладбище в Вальпургиеву ночь? С шабаша что-ли возвращался?

Но тут зазвенел колокольчик и началось выступление. Народу было так много, что стол с докладчиком пришлось вытащить на крыльцо, а большой чёрный звуковой пульт оттащить к дубу. Телема уселась рядом и приготовилась слышать.

Первым выступал наш подпольный газетный магнат, Лисинич. Крупный и бородатый, он был словно сбит из рассыпчатой земли, он рассказал о Киме то, что положено знать людям, которые никогда прежде о нём не слышали.

Его родители большевики-романтики двадцатых годов. Отсюда имя и большая библиотека. Учился в одном классе с Жоресом Алфёровым, который и оставил самое подробное расписанное воспоминание — увы, только про ранние годы.

Уже в школе Ким отличался огромным умом и неуёмным характером. Например, один раз сделал вид, что грабит прохожего, чтобы пережить опыт преступности: Родителям удалось замять дело.

Потом Ким поступил в университет, учился блестяще. Эксперименты тоже вышли на новый уровнь. Как-то в конце сороковых на очередном семинаре Ким поднялся на трибуну и потребовал, чтобы Сталина немедленно сместили, арестовали и отдали под трибунал.

Вернувшись после отсидки, он застал совсем другой, почти шестидесятнический Минск. Официальные учреждения принимать его не желали. Ким радовался: так оставалось больше времени на друзей. Он числился сторожем на склад железобетонных конструкций, а зарабатывал а жизнь тем, что писал диссертации.

Так и жил, пока в 1962 году не сел повторно. Но антисоветчики его своим не числят, потому что статья была неправильная, параджановская.

— Человека, который на него донёс, я называть не буду,— сказал Лисинич,— потому что он тоже сегодня здесь.

В тюрьме Ким не оставил научных занятий: написал гражданину начальнику диссертацию и впервые прочитал Тейяра де Шардена. Потом его отправили для дополнительного образования в дурку. Там он лежал в одной палате с легендарным Порфирием Ивановым, всесоюзным гуру моржевания с хутора Верхний Кондрючий.

А потом снова возник в Минске. Писал диссертации — это был его основной источник дохода. И просто давал советы, рассуждал на любые гуманитарные темы. а после двух бутылок водки — и о естественнонаучных, вплоть до ядерной физики. А крошечная квартирка была битком набита архитекторами и актёрами, метафизиками и авангардистами, поэтами из трамвайного депо и милиционерами-оккультистами.

Питался он в основном хлебом, сгущёнкой и крепчайшим чаем из пивной кружки. И даже ухитрился переболеть цингой. Бородатый, в красном берете, и неприменно с тремя книгами (одна в руке, остальные по карманам), он появлялся то в опере, то на берегу Свислочи, то в полупустом полуденном трамвае номер шесть, то в йогической медитации на Кальварийском кладбище, среди зарослей и склепов.

В постперестоечном хаосе Ким стал без пяти минут советник правительства. Ездил в известный Птичий Городок объяснять власть имущим, что такое ипотека (выяснилось, что нужна), составил план кредитования госбюджета из самого госбюджета, и даже напечатал одну статью — о том, что когда ТРИЗ преобразует мир, мудрым людям наконец-то разрешат заняться не тем, что просят, а тем, что по-настоящему нужно.

Всю жизнь он писал две главных книги — сказку "Солдат и смерть", и огромный ворох рукописей по теории навстречности, потенциально бесконечные.

Незадолго до конца сказку сжёг и начал писать заново.

В 2000 он умер. И новые поколения обращаются за сведениями обо всём на свете уже к Википедии.

Вторым взял слово взял раввин Шуман. Как обычно немного нервный, он даже сейчас не выпускал из рук том Дов-Габбая.

— Кима я не люблю,— начал он,— и вообще не люблю самородков. От учёного мы ждём не интересных разговоров и теорем, а плодотворной работы в академии и англоязычных публикаций. Кимы нам не нужны, нам нужны профессионалы, овладевшие новейшими технологиями, про которых у нас никто и не слышал.

— А как ими овладеть,— спросила Телема,— если про них никто не слышал?

— Купите мою книгу, я их там применил. Так вот, о Киме. Он учил, рассуждал, рассказывал — ну и что? Единственный результат... ну, то, что мы вот здесь все собрались. И каждый уверен, что интеллектуал — это тот, кто сидит на кухне, и учит, рассуждает, доказывает. Каждый второй — Ким непонятно откуда. Это никуда не годится. Нам нужны не самородки, а нормальное производство интеллектуального продукта. В советское время мы, измученные "Малой Землёй" и суконным официальным диаматом, ходили к подобным шаманам. Особенно в Перестройку — и это когда в десяти местах Минска стало возможным купить Хайдеггера! Посудите сами — вот писал он всю жизнь свою теорию, писал её, писал... а что теперь с этими рукописями?

— Кто-то из учеников забрал,— сказали из толпы,— разбирать и готовить к изданию.

— А когда издадут-то? Уже лет пятнадцать прошло.

— Они просто заняты очень. А кто-то даже умер.

— А у кого из учеников сейчас рукописи?

Толпа загомонила. Гомон сводился к тому, что никто не знает — но человек, наверное, хороший.

— Ну, вот видите...

Потом выступил матаджи кришнаитов гуру Шри Бернштейн Свами. По случаю летнего времени, он был в оранжевой рясе на татуированное голое тело.

— Вы несправедливы к Хадееву,— начал он,— потому что судите его мерками технократической европоцентричной культуры. Которая совсем юна по сравнению с древней культурой Востока. Почему не оценить заслуги Кима в критериях культуры Индии? Как вы знаете, индийское общество до сих пор разбито на касты и варны. Поэтому для простого обывателя единственным напоминанием о возможности духовного пути для всех каст являются бездомные, заросшие бородой святые саддху, погруженные в глубочайшую йогу тела и духа. Даже сейчас, с приходом европейской науки, горожане Индии поддерживают саддху и учатся у них той мудрости, какую не получишь из сухих и прагматичных книг Запада. Ким был саддху нашего города и именно благодаря ему наш город не превратился в беспросветную провинцию. У нас сейчас много книг, Хайдеггер всякий, прочие мудрецы. Но они далеко от нас, а Шри Ким был рядом. О похожем пишет наш махагуру Бхак...

Конец речи Бернштейна Свами потонул в скрипе и писке. И пропал.

А потом заговорило опять:

— Девяносто три!— сказал девичий голос.

Все обомлели.

Телема потёрла набалдашник запасного микрофона и хорошенько в него дунула. Потом отпихнула ногой хвост микрофона главного и продолжила:

— Восемь! Восемь! Восемь, восемьдесят, четыреста и восемнадцать! Айвасс, служитель Гоор-паар-крата открыл все это. Кхабс пребывает в Кху, а не Кху в Кхабс. Так и поклоняйся Кхабс, и смотри, как пролит мой свет над тобой. Меня слышно?

— Слышно,— загомонила толпа.

— В Книге Закона сказано: люди поклоняются только глупцам,— начала она,— Все боги глупцов и люди, поклоняющиеся глупцам, — идиоты. Поэтому так важны святые и гуру. Они — сводят небо на землю. Вот почему в Индии говорят: бог в гневе — гуру спасёт, гуру в гневе — даже бог не спасёт! Но у нас тут далеко не Индия, само собой. Так вот я о чём. Ким отшельничал здесь, рядом. Улица Кисилёва, дом 17, квартира 24. И я не понимаю: почему мы тут, а не там?

Толпа заволновалась, недоумевая. Телема выдернула шнур, обмоталась им, как брахманским шнуром, и зашагала прочь. Микрофон теперь служил жезлом, вроде тех, что носят девочки-волшебницы из японских мультиков.

Вот мы уже высыпались на улицу Кисилёва, где сталинки с красным низом и желтым верхом и окна у них полукруглые. Прошли один квартал и вот он — одряхлевший домик.

Это послевоенная двухэтажка с железной крышей и треугольным фронтоном. Дальше, на Осмоловке, такие все. Их строили после войны пленные немцы и итальянцы. В те времена они считались элитным микрорайоном, а сейчас в сырых дворах сушится бельё, гниют деревянные лавочки и доживают своё бывшие заслуженные артисты.

Ким жил на втором этаже, куда вела пахучая деревянная лестница. Вот и покрытые пылью окна его квартиры. Словно собрались праздновать его день рождения — даже чай всё тот же, в одноразовых рифлёных стаканчиках. И даже абрикосовое дерево всё так же изгибает тонкие ветки.

Телема карабкается наверх и усаживается на ветке, как раз напротив заветной квартиры.

Я замер. Толпа замерла. И даже дом замер.

Сейчас, наверное, произойдёт что-то важное.

И тут послышался хруст. Дом дрогнул, всхлипнул и брызнул жёлтой пылью. А потом стена кракнула и развалилась, как порванная страница. Из дыры, на фоне куска неба, вылезло чёрное жало исполинского скорпиона.

Секунда — и оно превратилось в ковш экскаватора. Экскаватор взревел, дёрнулся и повёл ковш в бок, круша умирающий дом...

Так и закончилось.

Факты о городе Минске

Статуя прикуривающего в сквере у вокзала проклята - скульптор сделал ей лицо реального человека и тот вскоре умер.

Скульптор тоже потом умер.

Когда-нибудь мы тоже умрём.

Станция метро Площадь Ленина умышленно расположена под площадью Независимости, чтобы запутать шпионов.

Стадион Динамо построен на месте языческого капища. Перед смертью последний волхв Селифан предсказал, что в 2028 году Коло Сварога повернётся опять и стадион передадут возрождённым язычникам, для гладиаторских боёв и травли христиан львами.

Шары на фонтане в скверике возле вокзала имеют внеземное происхождение.

Кварталы за стадионом Динамо раньше назывались Африка. Если придти туда в полночь и заглядывать в окна, рано или поздно увидишь негра.

Башенку в здании КГБ построили по приказу Лаврентия Цанавы, который рулил послевоенным белорусским НКВД. Их этой башенки он мог видеть часы на ЦУМе и какой счёт на стадионе “Динамо”.

Все слышали, что роскошный общественный туалет в Октябрьском Сквере умышленно спроектирован как уменьшенный вдвое особняк местного купца, который недоплатил архитектору. Но что характерно, оригинальный особняк никто и никогда не видел…

Если хорошенько поискать в переулках Романовской Слабоды, можно найти управление по делам РПЦ с чудовищными чугунными воротами, колодец, который ведёт в загадочные подземные переходы, коллектор реки Немиги, паспорт на имя Гранёва Сергея Геннадьевича (номер всегда разный) и книжный магазин Логвинов. Если зайти в этот магазин, можно (впервые в жизни) услышать, как разговаривают на белорусском языке. А кто говорит - непонятно... Рассказывают, раньше этот магазин был на другой стороне реки, но был перенесён за одну ночь.

Раз в пять лет по центральным улицам бегают люди с бело-красно-белыми флагами, кричат лозунги и дерутся с ОМОНом. А потом ещё пять лет их не видно, не слышно…

В скульптурной композиции на площади Якуба Колоса зашифровано секретное послание. Преждевременно облысевший классик сидит согнувшись, страдая от жесточайшего бодуна, а его персонажи уже спешат ему на помощь. Симон-музыкант в кивает в сторону углового гастронома, а мальчик возле деда Талаша указывает, что будет лучше поправиться в ресторане Батлейка.

Казино Белая Вежа - совсем не то, за что пытается себя выдавать.

На заводе Горизонт какое-то время работал Ли Харви Освальд. И это чистая правда.

В метро есть подземные метромосты. И это тоже правда.

У станции метро Пролетарская есть второй, замаскированный выход. Он замурован, потому что совет раввинов Минской синагоги сложил все числа из проектной документации и доказал, что согласно Каббале в день, когда этот выход заработает, наступит Конец Света и метро станет ненужным.

На старых планах метро можно найти проектируемую станцию Тиволи. Но она была уничтожена в 2002 году, когда Чернобыльский Ёжик сумел вырваться на свободу.

Строительство подземного супермаркета на Фрунзенской было заморожено, потому что там нашли останки 300 железнодорожников, расстрелянных по личному приказу Кагановича за то, что не хотели перевозить заключённых. Строители жаловались, что покойники трясут вагончики, машут костями в окна и кричат что-то про дембельский поезд.

Несмотря на прекращение строительства, беспокойные железнодорожные покойники по-прежнему хулиганят и машут костями в окна домов по улице Короля. Но делают это только в ночь перед днём железнодорожника.

На католическом Кальварийском кладбище есть склепы, где до сих пор прячутся ветераны антисоветского сопротивления. Они знают, что война закончилась, но склепы так вросли в землю, что они не могут выбраться. Власти не хотят их выпускать, потому что иначе народ узнает страшную правду.

Нынешняя официальный некрополь - на кладбище возле Борисовского тракта. Если хорошенько поискать, ты найдёшь там надгробье с твоим именем.

Во благоустроенных дворах на Пушкинской можно найти мельницу с двумя винтами, фиолетового медведя, мостик, вымощенный битой кухонной плиткой и нарядное, резное капище забытых подводных богов.

Ты пока не готов к тому, чтобы узнать, какие вещи НА САМОМ деле продают на рынке в Ждановичах.

В Серебрянском водохранилище купаться нельзя. Там химические отходы и пока малоизвестные науки твари, способные в этих отходах выживать.

Иногда по ночным минским улицам бродят олени. В такие ночи людям часто снятся оленьи рога. Эти сны очень увлекательны, поэтому люди не просыпаются и оленям удаётся пройти незамеченными. Свидетельство этого - Лосиный Гастроном в микрорайоне Зелёный Луг.

В Новинках расположена крупнейшая в Европе психиатрическая лечебница. Именно про неё сложена песня, которую вы наверняка слышали по радио в начале нулевых - “Новинки, новинки, такие вечеринки”...

В Куропатах, где народный мемориал с крестами, можно наблюдать заколдованное место - корчму “Посидим-поедим”. Вокруг неё бегают какие-то странные люди, и пытаются кинуться под колёса машин, на которых в “Посидим-поедим” приезжают клиенты. Но войти в саму корчму они не могут, потому что владельцы провели вокруг борозду серебряными граблями. Возможно, эти странные люди выкопались из могил народного мемориала.

Нулевой километр расположен на Октябрьской площади. А по адресу улица Одинцова, дом 1/1 - Первый. И это не километр.

На улице Вторая Шестая Линия расположена аномальная зона, где нарушаются правила арифметики. Это место привлекает к себе экстремалов и математиков со всего мира. Совершившие трудносовместимый с жизнью рассчёт приходят в себя здесь же, в психиатрическом отделении 33-ей городской поликлиники.

На улице Первой Шестой Линии нарушаются уже правила логики и можно делить на ноль. Но этой улицы в Минске не существует.

Парк Челюскинцев назван в честь главной героини фильма “Челюсти”.

В Сухаревском Лесопарке живёт призрак Белой Собаки. У него есть своя миссия. Вам не положено её знать.

В Куросовщине живёт легендарная Телема Гайдучик.

На Чижовском кладбище, в двенадцатом слева ряду, под плитой с надписью «Труп неизвестного мужчины, найденный неизвестно где неизвестно кем», жил Скелет, который увлекался коллекционированием табуреток. Именно из-за него все фонари в Минске стараются делать прямыми - чтобы на них скелеты не прыгали.

“Когда едешь в Шабаны, - не забудь надеть штаны. Голая ягодица там не пригодится!”