Обиженки

Глава 1

В некотором царстве, Тридевятом государстве жила-была Обиженка. Она не была ни злой ни доброй. Занималась своими делами, училась любить, и обижаться. Для этого у нее был отличный учитель, уроки с которым она ни разу не пропускала. Она смотрела на учителя восхищенными глазами и ловила каждое слово. Но однажды учитель ее предал. Обиженка была крайне обескуражена, но не растерялась! И вспомнив все полученные до этого знания, обиделась изо всех сил! Через пару дней в дверь постучали, и на пороге появился Трындец. Он вальяжно проследовал в жилище, даже не поприветствовав, взобрался на стол с ногами и замер. По началу Обиженка сторонилась Трындец. Однако тот занимал все больше и больше свободного места. Сбрасывал писчие принадлежности со стола, воровал вещи и по прочему мелко пакостил. Трындец ухмылялся, молчал, но занимал все больше и больше свободного пространства. Обиженке приходилось обходить его вдоль стен, с трудом протискиваться в дверные проемы. Она бросала на него злые взгляды, лезла в драку. Однако Трындец лишь ухмылялся и разрастался еще больше. Работа, учеба и даже житейские радости не приносили более удовольствия. Трындец был везде. Постоянно маячила перед глазами или его нахальная рожа, или части его тел. Не отдельно лежащие, а к нему прикрепленные, порой даже не совсем приличные. Приходилось отводить взгляд и ловить смешки, от чего чувствовать себя еще более обиженной. От этого у Обиженки начали резаться зубы, пальцы скрючились, ногти стали длинными, свернулись в коготочки. Тело начало покрываться жесткой, колючей щетиной. Обиженка мутировала в злокачественную Выхухоль. Злокачественная Выхухоль огрызалась, смотрела на всех из под лобья и фыркала. Она считала себя очень умной. Ну может не очень, но точно по умнее тех зверюшек, что постоянно сновали туда-сюда вокруг. Выхухоль была очень довольна собой. Однако, каждый раз приходя домой, распихивала уже в край разжиревший Трындец, заползала в самый далекий угол и выла. Так и жила Злокачественная Выхухоль завываючи, пока не повстречала доброкачественную Выхухоль. Она была красивая, жизнерадостная, всем улыбалась и производила самые приятные впечатления, что крайне бесило озлобленную зверушку. Волею судеб, злокачественная Выхухоль часто пересекалась с доброкачественной. И каждый раз демонстративно не обращала внимание, однако выпячивала грудь, втягивала живот и распушала шерстку каждый раз, когда мельком замечала, как та на нее смотрит.

Первый контакт один на один был крайне неловок и неуклюж. Злокачественная Выхухоль храбрилась. Вела себя нарочито спокойно и безразлично. Лишь дергающийся глаз, да редкие тихие взвизгивания от случайных неловких прикосновений были сигналом бушующего внутри хаоса. А касаться хотелось, не смотря на ощущение схожее на пробитие газового разряда. Злокачественная Выхухоль осознала, что перед ней такая же выхухоль. Хоть и доброкачественная. В тот день Злокачественная Выхухоль впервые влетела в дом, даже не бросив взгляда на Трындец и даже почти не выла. А тот, от такого пренебрежительного невнимания к себе, даже как будто немного сжался. Они стали видится чаще и проводить время вдвоем за долгими душевными разговорами на балконе с чашечкой теплого кофе под ментоловую сигаретку сидя на полу. Не смотря на то, что на улице лежал снег, а бетон морозил филейные части ягодиц, спустя пару минут беседы, прижавшись плечами друг к другу, становилось тепло. Выхухоль стала чаще стирать шерстку увлажняющими и смягчающими шампунями, стачивать когти, чтоб ненароком не уколоть и не поранить свою подругу. Перемещалась в пространстве едва касаясь пола кончиками пальцев. А Трындец за это время как-то совсем захерел и иссох. А после и вовсе уполз в дальнюю щель меж половицами и исчез. Жизнь наполнилась красками. Зверьки обустраивали свою норку, тискали друг друга и говорили всякие приятности. Старались поддерживать тепло внутри, оберегать свой мирок. Шипели и брызгали ядовитой слюной в стороны, отгоняя любого, кто по их мнению, мог нарушить хрупкий баланс. Иногда даже попадая ядом на своих друзей и друг на друга. Однако яд любимой был как мед. Раны затягивались сразу и даже оставалось приятное послевкусие. Дурацкие истории про любовь уже не казались такими дурацкими. Потому что самим не хотелось отходить друг от друга ни на минуту. Злокачественная Выхухоль уже не была такой злокачественной. Она бегала вокруг, стараясь выполнить любой каприз. И думала, что в этом нашла свое счастье. Она желала похвалы и одобрения. Готова была сворачивать горы. Она собирала заботу в огромный мешок и с удовольствием вываливала все его содержимое на голову своей избранницы. Порой так, что та вязла в ней, могла с трудом передвигаться по квартире. Куски заботы хаотично валялись по всему жилищу. Приходилось распихивать их ногами, складывать в шкафы и шуфляды. Но хранить. Хранить как единственное и неоспоримое доказательство Любви и преданности. И так неделя за неделей, год за годом, уже не такая злокачественная, но все еще Выхухоль становилась домашней Зефиркой. Бытовые неурядицы решались без особого энтузиазма, куски заботы становилось все труднее находить, порой даже отрывать от самого себя. И при этом они уже не давали того объема удовольствия, как это было раньше. Нагрянул кризис. Инфляция заботы и чувств. А Зефирка, уже плотно сидевшая на игле одобрения, не могла придумать ничего лучше чем вкидывать все новые и новые активы в дробилку семейной экономики, которая перемалывала любое количество ресурса, что в него попадало. К концу дня ободранная Зефирка валилась на жопу и растекалась лужей, дрожа в страхе, что кто-то увидит ее в этом состоянии.

В очередной раз растекшись бесформенным пятном по полу, Зефирка почувствовала легкое прикосновение. Дрожь прошла по телу и стоило не малых усилий обернуться. В изголовье сидел старый знакомый. Трындец. Сидел и гладил ее по голове, противно улыбаясь. Зефирка завыла. Но не так как раньше, страшным воем, леденящим душу. А пискляво и всхлипывая. Сил лезть в драку не осталось. А Трындец сидел и продолжал молча гладить ее по голове. Не удивительно, что Трындец снова рос как на дрожжах. Зефирка пыталась его прятать, говорить с ним. Скупала супер средства, пестрая этикетка которых пророчила 100%-е избавление от Трындеца. Ходила по колдунам, но те каждый раз лишь делали серьезное лицо, поправляли очки на носу и говорили: “Не, ну это Трындец! С Вас 100 веточек!”. И Зефирка снова уходила в темноту, но на этот раз беднее на сто веточек. А Трындец все смеялся, смеялся... В лицо совершенно ничего не понимающей Зефирке. Зефирка снова привыкала не обращать на него внимание. И порой это даже очень неплохо получалось. Хотя нет-нет, но раздражение порой выплескивалось в атмосферу, иной раз, когда Трындец снова начинал пакостить. Куски заботы все сложнее отрывались от тела, приходилось отрезать их ножом, и сразу забрасывать их в молотилку, чтоб они не валялись в жилище и не бесили его обитателей. Забрасывать и смотреть бесцветными глазами как они исчезают в ее чреве. Ждать что это как-то поможет, и так раз за разом, в надежде на хоть какое изменение. А после, обреченно вздыхать и возвращаться к своим обязанностям. Зефирка сидела, прислонившись спиной к стене, и занималась самоедством. Отрезала от себя кусочки и ела, уже даже не пытаясь добросить до жерла молотилки. Смотрела на Трындец, что расположился напротив, стеклянными глазами. Тот смотрел на нее также в упор. На этот раз не смеясь, не ухмыляясь и даже не отпуская язвительных комментариев. Смотрел даже с какой-то грустью или сочувствием в глазах. Или же так лишь казалось со стороны. От того и страннее было впервые услышать от него осмысленные слова:

-Пошли. Нам тут больше не рады...

-Нам?, – язвительно спросила Зефирка, укоризненно и с вызовом глядя ему в глаза

-Нам!, - твердо, но со вздохом сожаления прозвучал ответ.

-Ну пошли, - уже не в силах бороться и что-то предпринимать согласилась Зефирка.

И они ушли. Трындец поддерживал ее за руку, все также воздерживаясь от ехидных комментариев и унижений. На этот раз они и выглядели по другому. Жироное, потное и обрюзшее тело Трындеца сменилось точеной, подтянутой фигурой. А Зефирка накинула поверх своей обгрызенной тушки свою шкурку Выхухоли, и укуталась в жесткий мех, который больше и не кололся вовсе. Лишь выглядел как нечто несуразное. Заставляющее любого обойти парочку стороной. Трындец больше подло не пакостил. Теперь любил дать сочного подсрачника или обозвать каким-нибудь колким словом. Но делал это открыто. И обижаться на это не хватало времени, так как смачный пендаль давал инерцию, чтоб на старте пробежать лишних пару метров по воздуху совершенно не затрачивая энергии. А слова лишь разжигали животную ярость, благодаря чему Зефирка могла жрать высоковольтные провода, находящиеся под напряжением. При этом совершенно не чувствуя неудобства. Трындец смотрел на это стоя, скрестив руки на груди, и одобрительно ухмылялся. Изредка приседая, разминая затекшие конечности, готовясь для замаха нового пинка. Лишь когда Шкурка приросла обратно. Бесформенная биомасса страхов и обид, замешанных в зефире в форме выхухоли, расправила плечи, приподнялась на задние лапы и, пускай в тени да с большого расстояния, начала отдаленно напоминать человека, Трындец протянул свою руку. Они стояли друг напротив друга на равных. Абсолютно одинаковые и не отличимые один от другого. Смотрели каждый в свое лицо напротив и улыбались без тени призрения. Рукопожатие было долгим и крепким. После чего, не сговариваясь, каждый развернулся и ушел своей дорогой. Они не прощались. Каждый из них знал, что они еще встретятся. Каждый из них мог сказать про другого – Это Я!