Новогодний призрак (фрагмент)

Глава 1. День двойного рождения

Есть такие люди, с которыми никто не дружит. Кто они? Белые вороны, мальчики для битья, отщепенцы, изгои? Нет. Не придумано им названия, а свойствам их не дано определения.

Сердце в их груди столь холодно, что его не согреешь и египетским теплом. Морозцем от них веет, и при встрече с ними ворот свитера натягиваешь до самых ушей.

Холодцов и родился-то в декабре. Куда уж холоднее! Любопытно, что и Оладушкина появилась на свет в декабрьский день, в тот самый, когда испустил первый младенческий крик Холодцов.

К своему тридцатилетию Евпраксия Оладушкина достигла того очарования, что берёт в полон многих мужчин и служит эталоном женской красоты, воспетой писателем Никоновым. Замуж она выскакивала дважды, но оба раза официальный обряд, совершённый с кольцами и штампами в паспортах, позднее отменяла. Детей предусмотрительно не заводила, фамилию сохраняла.

Внешне Евпраксия была полной противоположностью одногодку своему Трифону Холодцову. Если последний был тощ и долговяз, вытянут подобно сосёнке в волжских лесах, имел глаза серые, глядящие меланхолически, а нос заострённый, как у покойника, то первая, полнозадая, полногубая и полногрудая, с картинно румяными щеками, смотрела карими глазами живо и радостно, темперамент имела холерический и была окружена галдящей толпой поклонников, которым, как понимал Трифон, очень хотелось Просю потрогать, помять и пощупать.

Было тому причиной единовременное рождение или не было, но переносить длительное близкое присутствие Холодцова могла, пожалуй, одна Оладушкина. По крайней мере, иных людей, проявляющих подле него терпение и не рвущихся вон, Трифон пока не встречал. Даже кошки, включая голодных, и те его сторонились. Опять же имелось и исключение: полосатый кот Оладушкиной, Тимофей Валерьянович, гостя не избегал, пусть и поглядывал на него с подозрением.

Тринадцатого декабря, в пятницу, когда настал их общий день рождения, длинноногий пешеход Трифон Холодцов, не боявшийся холода, прошёл со скоростью семь километров семьсот метров в час несколько автобусных остановок и добрался, нимало не порозовев от спортивной ходьбы и сохранив на лице природную бледность, до Оладушкиной.

Накануне между двоими состоялся телефонный диалог пригласительного содержания.

— Приходи ко мне. На мой и свой день рождения.

— Почему не ты ко мне?

— Я первая тебя пригласила. И потом, разве ты умеешь печь пироги? Я испеку твой любимый яблочный пирог, Триша.

— И опять включишь своё оборудование?

— Я должна дописать диссертацию, Тришечкин! Третий год аспирантуры в университете идёт, а у меня одна теория! Поднапрячься надо! К. о. н. — это звучит гордо! Если защищусь, шеф меня из лаборанток сразу завлабом сделает — Катерине Панкратовне всё равно на пенсию пора! Я табличку на дверь закажу: «Заведующая опытной лабораторией. Кандидат оккультных наук Евпраксия Оладушкина». Здорово, да? Практическую часть добить — и готово! И тебя заодно!

— Добить?

— Починить! Ты не волнуйся, Триша, — продолжал голос в трубке, — я больше никого не пригласила. На сей раз никого, кроме тебя и меня, не будет, Мороз их побери! Краситься-стричься-марафетиться неохота. А ты и так меня любишь. Жду тебя, родненький-холодненький!

Трифон кивнул трубке, издававшей нервные гудки. Какое-то время он держал старомодную трубку перед собою, потом опустил на рычаг. В себе Трифон находил что-то женское, подчинённое, а в Евпраксии — мужское, наступательное. Сигналы в трубке могла подавать и Прося — однажды она его разыграла, сотворив голосом имитацию коротких гудков, а после заливисто засмеявшись. Не учёной бы дамою ей быть, а примою театральной!

— Надеюсь, айфон мой она не угробила, — сказал Холодцов.

Учёная Оладушкина давеча позаимствовала у него смартфон, пообещав ко дню рожденья усовершенствовать аппарат новейшей магической прошивкой собственной разработки, пусть и закодированной при участии инженера. Придуманное магическое усовершенствование, расширяющее возможности аппарата до поиска в сети родственных душ, — подарок, безусловно, уникальный и не имеющий аналогов в мире. Правда, к обещаниям подруги Трифон относился с известной долей скепсиса. Впрочем, он бы пожертвовал не только умным телефоном, но и, скажем, фалангой пальцев на левой руке и ногтями на правой ноге, лишь бы положить конец своему холодному одиночеству. Ему никто не звонил. Вырос Трифон в детском доме, о родителях ничего не ведал, и чиновники из ОФМС вместо отчества в паспорт Т. Холодцова впечатали пунктиром прочерк. Коллеги на работе контактировать с ним избегали, и единственным исключением, набиравшим его номер, оставалась Прося.

На дне двойного рождения Оладушкина, как всегда, первым делом воскликнула: «Ой!»

Трифон подарил Просе маршрутизатор — американскую штуку, набитую электроникой, которая добывает и раздаёт интернет. Она сама попросила, а исполнительный Холодцов пошёл и купил. Предыдущий свой маршрутизатор Прося спалила чрезмерно мощной магией: провода в кабелях взволновались, изоляция вспучилась, жёлтые порты выгорели до черноты угольной.

Сам же Трифон вместо подарка получил вот это «ой».

— Не видать мне моего айфона как собственных ушей? — поинтересовался он. — Запекла в пирог? Утопила в ванне?

— Не утопила. Забыла в институте, Тришечкин. У меня ж отгул сегодня. Лежит твой смартик в лаборатории. Прошитый, а заодно заряженный, магией первой категории пропитанный, защитой второй категории обеспеченный, тёпленький и рыженький…

— Мой цвета индиго.

— Ой, рыженький — это Адама Отаевича, завхоза нашего!

Рассеянная стала Прося, вывел в холодной своей голове Трифон. Стареет Оладушкина. Тридцать лет стукнуло. Что же это получается? Получается, что и он, Трифон, стареет.

Вздохнул прерывисто Холодцов. Прямо как мальчишка, надумавший разреветься. В день рождения подобное настроение непременно посещало Трифона, ощущавшего бессмысленное течение времени: впереди то же, что позади. Синева ледяная!

Так и помрёт он ледышкой — обнимать его что труп лобызать. Такому не то что руку подать страшно — от него воспаление лёгких подхватить рискуешь. Человеку с температурой тридцать два градуса по Цельсию даже термометр специальный требуется. Инженеры из Просиной лаборатории разработали и сконструировали. Просин телевизор, напичканный магией, конечно, температуру испытуемого тоже улавливает, но Оладушкина говорит, что большой веры китайскому изделию нет.

Пока Холодцов размышлял о беспросветном своём житье-бытье, Евпраксия, полыхая щеками, носилась по квартире, действовала.

Она приоткрыла окно на двенадцать градусов, замерив угол транспортиром и зафиксировав створку ограничителем. Включила телевизор и выбрала пустой канал, чьи две цифры соответствовали номеру текущего года. Пошарила на полке и сунула в музыкальный проигрыватель компакт-диск — как обычно, ярлыком вниз. Убрав шипящий звук в телевизоре и колонках, вооружилась лазерной указкой и очертила комнату магическим знаком. Нынешний год был объявлен правительством годом кухонного комбайна, а потому в художественной форме знака, выведенного алым лучом, Трифон углядел трёхэтажный корпус того немецкого аппарата, на котором Оладушкина взбивала яйца и замешивала тесто.

— Согреть бы тебя. Утеплить. Хотя бы до тридцати трёх довести! — чесала языком Оладушкина, внося в гостиную поспевший пирог на противне, опуская противень на широкий подоконник и обводя его магическим обеденным знаком. — До тридцати четырёх! Пяти! Тогда б точно диссертацию на ура защитила, без ругани на совете и без чёрных шаров! — Орудуя английским ножом, она раскладывала треугольники пирога на две тарелки.

Трифон скрипнул плечами. Другие люди плечами пожимают — он скрипел.

— Я привык, — констатировал Холодцов.

— Радуйся, что ты не комнатной температуры! — воскликнула Евпраксия.

— Чехов?

— Уважаю Чехова. О Новом годе столько написал!

Евпраксия улетучилась на кухню и тотчас возвратилась, потряхивая русыми кудряшками, подпалёнными не то плойкой, не то магией, — уже без фартука, в белом платье с пояском, которое очень нравилось Трифону. В присутствии очаровательной Оладушкиной температура тела Холодцова подскакивала на ноль целых семь десятых градуса, правда, эффект был преходящим.

Сунув Трифону под мышку градусник, Евпраксия непроизвольно потёрла руки, будто на морозец выскочила. Пока пациент ждал в кресле, согревая скудным своим теплом научно-магический термометр, Прося принесла самовар с кипятком и кастрюлю с напитком. Шампанское и водку учёная не признавала и гостям не подавала.

— Тридцать два и шесть, — объявила она, рассмотрев градусник, отобранный у Трифона. — Меньше, чем обычно… — Тряхнув кудрями, учёная занесла замер в прошитую и пронумерованную лабораторную тетрадь.

Трифон сел за стол и натянул толстые обеденные перчатки. Куски пирога на окне ещё не вполне остыли.

— Ну, — сказала Оладушкина, поднимая стакан с розовой брагой, — за тебя, холодненький!

— За тебя, тридцать шесть и шесть.

Пирог Трифон поедал крохотными кусочками, стараясь не обжечь губы, нёбо и пищевод. На вкус венгерские яблоки, которыми начиняла пироги Прося, напоминали сегодня варёный репчатый лук.

— Что в пирог-то положила?

— Не надо тебе знать!

Трифон, который предпочёл бы классический вкус излюбленного яблочного пирога, немного обиделся.

— Ешь давай, — велела Оладушкина. — Ещё кусочек, и снова показатели замерим. Нынче рецепт особенный. Совсем особенный! Дед Мороз его знает: а вдруг я наконец открытие совершила? Чувствую я тут что-то! — Она приложила руки к груди.

Трифону подумалось, что напрасно он не просил Оладушкину замерить её собственную температуру. Любопытно было: повышается её температура в его присутствии — или нет? Однако просить Оладушкину и тем паче указывать ей Холодцов не решался. Тему чувств он никогда не обнажал. Трагедия. Холод. Выхода нет.

Дабы заесть невесёлые мысли, он принёс себе второй кусок пирога и принялся откусывать и равномерно жевать, так, будто выполнял поставленную начальником задачу. Впрочем, он и вправду её выполнял. Жевать тесто со вкусом варёного лука было противно, но Трифон жевал. Пирог он запивал розовой брагой.

— Стоп! — скомандовала Оладушкина, когда Холодцов покончил с куском. — Замеряем!

В комнате объявился полосатый кот Оладушкиной. Сел у кресла, обернул лапы хвостом и неотрывно глазел на гостя. Трифон к коту не прикасался — у котов температура и вовсе тридцать восемь и даже тридцать девять.

— Тимофей Валерьянович, ты что-то имеешь сказать? — обратилась к животному Прося.

Кот помотал головою, как человек. И снова устремил взгляд глаз зелёных на Холодцова, из-под мышки которого торчал градусник.

— Достаточно! — сказала Евпраксия, взглянув не на часы, а на телевизор, и отобрала градусник у Холодцова. — Ровно тридцать два, — сообщила растерянно. — Не понимаю!.. Похоже на снятие моего личного эффекта… Ну-ка, дорогой мой друг холодный, давай-ка удвоим дозу! Ешь!

Она убрала градусник в футляр и подала гостю два треугольника пирога. Трифон ел, не чувствуя аппетита и не чувствуя отчего-то и вкуса. Будто картон жевал. Оладушкина, склонившись над подоконником, заносила в тетрадную таблицу новые данные по пациенту. Лицо её нахмурилось, румянец на щеках погас, плечи согнулись, будто у пенсионерки. Трифону даже показалось, что Прося похудела. А ведь женщин стройнее делает чёрная одежда, не белая.

— Напряжение биотоков, сила, мощность, физическая формула… — бормотала Евпраксия, оглядываясь на телевизор, на экране которого мигали энергетические показатели Трифоновой души, заключённые в тёмно-синий столбец. Новые числа Оладушкина старательно, высунув кончик языка, заносила в тетрадь, чьи ячейки-клеточки синели точно так же, как линии таблицы в телевизоре. Цвет линий и чисел синел, то бишь темнел, или голубел, то бишь светлел, в зависимости от понижения или повышения тепла души, которое неутомимо и упрямо, уже третий год, замеряла у Трифона Холодцова лаборантка НИИ оккультных наук Е. Оладушкина, создательница пирогов, в которые, помимо яблок, корицы и теста, ею укладывался секретный ингредиент — мудрёная порошковая начинка, с помощью каковой устроение души пациента, согласно идее аспирантки, должно научным образом перемениться. В жизни и быту Оладушкина находила себя натурой практичной, времени даром не теряла, сочетала приятное с полезным и даже дни рождения, свои и Холодцова, посвящала работе и грядущему прорыву в магической науке.

До сих пор Евпраксии, пишущей кандидатскую диссертацию на тему «Влияние перцептивных факторов на функции потепления души, концентрации нежности и извлечения счастья», не удалось прийти к кульминации в практической части: показать решительную перемену в свойствах объекта, вызванную употреблением ингредиентов, разработанных соискательницей научной степени в лабораторных и кухонных условиях. Короче говоря, не ладилось у Проси с практической частью. Таблица буксовала, числа упорно топтались на месте, ячейки словно заиндевели.

Евпраксия постучала алым ноготком по тетрадному листку, сверилась с показаниями телевизора, повернулась к Трифону — и в этот момент подпрыгнула на двенадцать сантиметров, уронив тапочек. Подпрыгнул вместе с нею и кот Тимофей Валерьянович. Опустившись на лапы, полосатый зверь зашипел на гостя за столом, а затем уставился на хозяйку — и гипнотизировал ту взглядом до тех пор, пока кудри её русые, распрямившиеся и вставшие дыбом подобно волосьям щётки, не свернулись обратно в волны и колечки, а свесившийся, как у собаки, язык не втянулся в рот.

Кот и его хозяйка узрели следующее. Правая рука Трифона Холодцова, взявшая с тарелки последний кусок яблочного пирога, беззвучно и без какого-либо предметного воздействия исчезла. Как бы растаяла, растворилась. Исчезла целиком: пропали пальцы, кисть, предплечье, плечо. Будто кто-то окунул руку в краску-невидимку. Но такого быть не могло. Упомянутая краска существовала исключительно в теории: как ни старались учёные в лабораториях и секторах НИИ окнаук, до стопроцентной невидимости они так и не добрались.

Треугольник пирога, секундой ранее удерживаемый пальцами пациента, упал обратно на тарелку. Следом у Холодцова исчезла и левая рука — не целиком, а почему-то до локтя.

— Ой! — вырвалось у Проси.

— Не больно, — вырвалось у Трифона.

Столбец в таблице на телеэкране и его содержимое потемнели до синевы декабрьских сумерек. Показатели температуры тела стремительно менялись, будто счёт в сумасшедшем матче: 30, 29, 25, 23… Стоп! На комнатной температуре изменение завершилось. Линии и числа налились густою чернотою и заблестели, как сажа под луной.

— Я… Я чувствую себя лёгким, как воздушный шарик, — свистящим шёпотом выговорил Трифон. — Что… Что ты со мной сделала?

С намереньем оглядеть себя он наклонил голову. И вдруг, махнув обрубком руки, отделился от стула и воспарил над столом, над кастрюлей с брагой, над самоваром, в котором остывал чай. Когда видимый фрагмент Трифона поднялся к потолку, от тела осталось всего ничего: голова да немного впалой груди. Остальное виделось зыбкими, размытыми контурами да серебрящимся колыханьем.

— Ддц… Бр… — невнятно сообщил Трифон, совершая оборот вокруг люстры и последовательно теряя шею, подбородок, рот, глаза и лоб.

Экран телевизора погас.

— Ой! Тришечка! Родненький-холодненький! — возопила Евпраксия. — Ты слышишь меня? Говорить можешь?

Ответом аспирантке Оладушкиной было молчание. Потрескивало что-то в колонках, и Евпраксия выдернула в сердцах тройник из розетки.

Серебрящиеся контуры плавно съехали с потолка на стул и там остались, волнуясь и отсвечивая. Будто кто-то одежду повесил на спинку.

Тимофей Валерьянович весьма изящно для преклонного двадцатичетырёхлетнего возраста сиганул с ковра на спинку кресла. Оттуда посмотрел изучающе на серебристое колыхание, затем взглянул пристально на хозяйку.

— Слышит? — спросила та у кота.

Кот кивнул.