Ночной инженер: Бесполезные изобретения вампира Степана

Глава 1. О том, как Степан похитил у людей таинственный прямоугольник с кнопками, и к каким последствиям сие привело

Была ночь, та самая ночь, когда тьма обретает плоть и шепчет на языке вековых теней. Луна, холодная, безучастная и бледная, плыла по небосклону над безмятежно спящей деревней, где смертные покоились в неведении о тех, чье существование лежит за пределами их снов и страхов. В одном из домов, где еще теплился огонек в окне, лежал на столе предмет, привлекший внимание хитрого, но несколько рассеянного Степана. Он стоял в тени древнего вяза, неподвижный, как сама смерть, или как задницы некоторых более ленивых, по его скромному мнению, ученых. Глаза его, обычно томные и полные меланхолии, ныне пылали любопытством. Предмет сей — блестящий, как чистая кожа Степана, прямоугольник черного цвета, усыпанный интересными разноцветными кнопками, — покоился на столе смертного, как некий священный артефакт. «Пульт дистанционного управления», — прошептал любознательный вампир, запоминая странное сочетание слов, подслушанное им ранее.

Движением, быстрым как мысль, он проник в дом — не как вор, но как исследователь, жаждущий познать тайны чуждого мира. Рука его, бледная и длиннопалая, схватила предмет. Сердце сжалось от предвкушения. Да, ему нужно было именно сейчас, именно в этот столь поздний час непременно стырить этот объект, чтобы превратить его в нечто… Более полезное. Наверное.

***

В подземной лаборатории, устроенной в древнем склепе под замком, царил жуткий хаос; всюду были разбросаны различного рода приспособления и бумаги, с хрупкой кристальной люстры свисали какие-то лохмотья, повешенные туда с какой-то целью, известной лишь создателю хаоса. На столе, сложенном из гробовых досок, лежал украденный артефакт. Крупные свечи отбрасывали дрожащие тени на стены, испещренные чертежами механизмов, понятных только самому исследователю. Почему тени дрожали? Возможно, они уже заранее изволили испугаться будущего, тихо поджидавшего тот самый пульт, имевший несчастье угодить в кое-чьи ловкие, холодные пальцы.

Степан склонился над пультом, силясь изучить его.

— Федя! — позвал он, и глас его звучал, как шелест высохших листьев. — Взгляни-ка! Я уверен, сия штуковина призывает слуг из эфира! Вот синяя кнопка — наверняка вызывает призрака воды! Красная — духа огня! А эта… Ага, эта явно для вызова ночных сущностей, о-о да! — он выпрямился, как струна, и привстал на цыпочки, вероятно, пытаясь уподобиться черенку от лопаты.

Федя, упырь верный и многострадальный, ковыляя подошел. Лицо его, и без того землистое, выражало неприкрытый скепсис.

— Степан Семеныч, — произнес он хрипло, задумчиво почесав небольшое ухо, покрытое шрамами, — у людей это для телевизора. Картинки переключать.

— Картинки? И что еще за теле… Телевизер? — Степан презрительно поднял бровь. — Федя, друг мой, ты мыслишь слишком приземленно! Зачем же вызывать какие-то там бестолковые картинки, когда можно вызвать настоящих духов? Дай-ка я испытаю!

Он легко коснулся кнопки с изображением стрелки, устремлявшейся ввысь, как шпиль готического замка.

К его превеликому удивлению, никакой дух не соизволил появиться.

Тогда он немного надавил на кнопку с цифрой «1».

Молчание, гробовое и какое-то по-своему оскорбительное молчание было ему ответом.

Он стал нажимать все кнопки подряд, быстрее и быстрее, пока от его пальцев не осталось лишь бледное пятно движения, подобное трепету крыльев нетопыря. Ни вспышек света, ни появления духов, ни даже тихого шепота из иных миров — ничего, что могло бы поразить нашего целеустремленного ученого, так старающегося постичь все тайны мироздания.

— Странно, — пробормотал Степан, откладывая пульт. — Очевидно, он требует… доработки. Нужен источник силы, связующий наш мир с ихним! О да, я сотворю его из лунного света, пыльцы ночной фиалки и щепотки праха! Я создам превеликое изобретение, что поразит всех своей исключительной полезностью, о-о да! — подскочив к Феде, он слегка потряс того за плечи, улыбаясь со свойственной ему безумностью, сверкая темными глазами как-то зловеще; в этом сверкании светилась и твердая решимость, решимость преодолеть все возможные препятствия на пути к заветной цели.

— Хм… Ну, может из этого и выйдет что-то толковое, — тихо молвил Федя, потирая ухо и с опаской поглядывая на пульт, который в силу своей неодушевленности не подозревал, что его ждет.

— Я сделаю то, от чего все упадут со стульев и туалетов, ха-ха! Ай!.. — Степан, подпрыгивая радостно, рухнул прямо в кадку с немного сохлым фикусом, измазав пятую точку в земле — грязной субстанции, которую так любят копать собаки и оборотни в поиске различного рода игрушек, способных скрасить однообразное существование.

***

Три ночи он трудился не покладая холодных, как могильная плита, рук. Пульт был безжалостно разобран. Вместо батареек, столь ненужных, сколь вампиру — человеческая пища, Степан встроил внутрь: каплю лунного света, пойманную в серебряную ампулу, пыльцу ночной фиалки, собранную на кладбище, щепотку праха от старого магнита (для «притягивания духов»), и, по совету Лидии, вплетенный в схему волос вампирессы — «для элегантности и эстетики».

Затем он припаял сверху: медную спираль, свитую по образу галактики, крошечный колокольчик от кошачьей игрушки (для звукового сопровождения), и, самое главное, кристалл черного кварца, который должен был «фокусировать намерение».

Так пульт преобразился, превратившись в более оригинальную, хоть и странноватую версию себя, чем привел своего мучителя в бурный восторг, подобный восторгу человеческого ребенка, вскрывшего шоколадное яйцо, таившее в себе необычайно интересную игрушку.

— Готово! — воскликнул Степан, глаза его горели лихорадочным блеском. — Теперь это не просто «пульт». Это… Контроллер Эфирных Сущностей, о да! Федя, подойди! Ты будешь первым, кто станет свидетелем триумфа!

***

Федя, вздыхая так, что из его груди вырвалось облачко пыли, встал посреди лаборатории, чувствуя себя как-то неуютно.

— Только чур, Степан Семеныч, без превращений в лягушку. В прошлый раз я три дня квакал, Григорий Власьевич чуть меня не прибил…

— Не бойся, пусть же душа твоя трусоватая будет наконец спокойна! Нажимаю кнопку «Включение»!

Степан, торжествующе улыбаясь, аккуратно коснулся мизинцем сей кнопки. Раздался не самый красивый звук, подобный звону колокольчика, шипению масла на сковороде и рыганию летучей мыши. Кристалл кварца вспыхнул зловещим фиолетовым светом, словно собираясь сказать нечто ужасное, нечто, что могло бы потрясти создателя. Небольшая каменная горгулья, веками украшавшая свод, казалось, хотела спикировать вниз, судя по небольшим, будто бы робким движениям. Вскоре ей это удалось — и она угодила Феде прямо на ногу.

— Ай! — вскрикнул он, подпрыгнув.

— Вот это да! — счастливый возглас Степана, казалось, шел из самых потаенных уголков его души. — Выходит, я призвал каменного духа! Но, кажется, немного неточно! Попробую другую кнопку!

Он уверенно опустил палец на кнопку со стрелкой вправо. Старенький стол, нареченный судьбой хранить на себе всякий наукообразный хлам, вздрогнул, будто замерз от жестокой январской вьюги, и поехал в сторону, прижав Федю к стене.

— О да, дух движения! — ликовал Степан, положительно не замечая стонов помощника. — А теперь не помешает добавить немного громкости!

Кнопка «Vol+» непосредственно была нажата перстом неутомимого исследователя. Оглушительный визг рассек воздух, словно тысяча нетопырей запела в унисон. Стекла в банках задрожали, как напуганные кролики, учуявшие запах волка, упорно разыскивающего что-нибудь поесть. С потолка посыпалась мелкая крошка. Федя, пытаясь закрыть уши, дабы уберечься от визга столь душераздирающего, сколь и вой раненого оборотня, поскользнулся на рассыпавшейся пыли и шлепнулся на пол.

— Прекрасно, просто прекрасно! — Степан пребывал в экстазе. — Он управляет самим воздухом! Но что же делает эта таинственная кнопка «Меню»?..

Он нажал.

Кромешная тьма опустилась на лабораторию, поглотив и вещи разной степени полезности, и самонадеянного изобретателя, и его покорного помощника. Свечи утратили огонь, не в силах совладать с последствиями нажатия кнопки. Кристалл пульта слабо и одиноко светился, подчеркивая безумную улыбку Степана, бесконечно довольного результатом своих исследований, пусть результат и несколько не оправдал ожиданий.

— Степан Семеныч, — раздался голос Феди из темноты, — я, кажется, сел на ваш паяльник… И что-то жжется.

Вспыхнул огонек. Это загорелся халат Феди от случайной искры. Началась небольшая, но хаотичная суета по тушению халата, в процессе которой Степан нажал еще несколько кнопок, что вызвало: самопроизвольное открывание и закрывание двери в кладовку, а также нагрев всех металлических предметов в радиусе трех шагов. Волосы у Феди жалко и беспомощно закрутились в мелкие пружинки, будто он только что пережил встречу с призраком, специализирующимся на парикмахерском искусстве.

***

Когда смятение улеглось, в дверях появился Григорий. Старейшина стоял, закутанный в свой самый мрачный плащ, и смотрел на лабораторию: на Федю с подпаленным халатом и закрученными волосами, на горгулью, лежащую посреди пола, на двигающийся стол.

— Степан, — произнес Григорий, и в голосе его звучала тяжесть веков. — Объясни. Что это за… перформанс?

— Григорий Власьевич! — Степан сиял подобно самой яркой звезде на бескрайнем ночном небе. — Я создал Контроллер Эфирных Сущностей! Он призывает духов, двигает предметы, управляет стихиями! Вот, смотрите — кнопка «Источник»!

После нажатия данной кнопки люстра, висевшая невдалеке, вдруг ярко вспыхнула и погасла, осыпав всех многочисленными искрами. Григорий медленно закрыл глаза. Когда он открыл их, в них читалась не ярость, а глубокая, беспредельная усталость.

Григорий воззрился на Степана взором, в котором клокотали бури целых столетий скуки. Он медленно поднял руку, и палец его, длинный и бледный, замер в воздухе.

— Степан, — изрек он, и каждый слог падал, как камень в колодезь вечности. — Да свершится. Завтра, когда ночь вновь раскинет над миром свой непроглядный покров, ты предстанешь пред ликом Совета Старейшин — тех, чьи годы исчисляются пылью забытых гробниц. Ты принесешь сей… артефакт. Сей Контроллер, коему ты дал имя. И ты обнажишь пред очами мудрейших все его… таинственные свойства.

Он сделал паузу, дабы следующие слова обрели вес свинцового савана:

— Но да минует демонстрация твоя двух зол: пламени, пожирающего наши древние свитки, и… падающих с высоты горгулий. Ибо первое есть оскорбление памяти, а второе — оскорбление достоинства (и черепов) присутствующих. Понял ли ты, о, дитя беспокойной ночи?

Он развернулся и удалился, оставив за собой шлейф леденящего холода. Степан смотрел ему вслед, затем взглянул на пульт в своих беспокойных руках. Глаза его снова загорелись тем самым огоньком решимости.

— Федя! — воскликнул он. — Ты слышал? Меня пригласили на Совет! С официальной демонстрацией, о да! Нужно срочно усовершенствовать кнопку «Включение»! Представляешь, если она сможет вызвать сразу несколько духов?..

Федя, потирая ушибленное место, простонал:

— Степан Семеныч… а можно я завтра побуду немножко мертвым? Обыкновенно, без духов?

Но Степан, ведомый своим безудержным любопытством, уже не слушал. Он склонился над своим творением, сосредоточенно шепча странные заклинания.

***

На следующую ночь в Великом Зале Совета, под сводами, что помнили шепот веков и запах вековой пыли, собрались старейшины. Они восседали на тронах из черного дуба, подобные ряду мрачных идолов. Их лица, бледные и изрезанные морщинами времени, были непроницаемы. В центре стоял Григорий, опираясь на посох с набалдашником в виде оскаленной горгульи. Воздух гудел от молчаливого неодобрения.

В дверях появился Степан. Он нес Контроллер Эфирных Сущностей на бархатной подушечке, словно священную реликвию. За ним, волоча ноги и роняя по пути мрачные вздохи, ковылял Федя, таща на плече мешок с «запасными частями и средствами предосторожности».

— Почтеннейший Совет, — начал Григорий, и голос его прокатился по залу, как подземный гул. — Пред нами предстает Степан… с артефактом. Он обещал прояснить его природу. Говори, отпрыск. И да помилуют тебя тени предков, если это вновь окажется курьезом.

Степан выпрямился. Сердце екнуло от волнения. Он видел, как на галерее, за колонной, мелькнуло бледное лицо Лидии. Она прижала руку к груди в жесте восхищенной тревоги.

— Досточтимые отцы ночи! — возвестил Степан, стараясь придать голосу металлический отзвук вечности. — Я пред вами не с курьезом, а с ключом к новой эре! Сие творение — не пульт для смены картинок смертных. Нет! Это Контроллер Эфирных Сущностей! Он призывает, усмиряет и направляет силы, доселе не подвластные нашей воле!

Один из старейшин, чья борода напоминала клубок паутины, изрек:

— Мы видели, как он «усмирял» волосы твоего слуги. Продолжай.

Степан взял Контроллер. Федя инстинктивно прикрыл голову руками, как-то побаиваясь ближайшего будущего.

— Я продемонстрирую! Кнопка «Источник» призывает элементаля света!

Он нажал. Люстра над Советом ярко, как тысяча солнц, вспыхнула, одарив всех живительным теплом, и потухла, обозначив конец своего жизненного цикла. Несколько старейшин сурово прищурились, отряхивая искры со своих мантий.

— Видите? Миг власти над неприступным солнцем! Миг, в который можно почувствовать себя властелином мира! Миг, который хочется пережить снова и снова, настолько он неповторим! О, неповторимее этого может быть только первая любовь!

— По-моему, в замке какая-то борода с проводкой, — проворчал кто-то с краю.

— А сейчас — венец творения! — не смутился Степан. — Кнопка «Меню»! Она… открывает врата в измерение гармонии и порядка!

Он нажал кнопку с театрально-эффектным, размашистым жестом.

Произошло следующее:

1. Дверь в буфетную (где хранились запасы… красного сиропа) с грохотом распахнулась, на самой двери появился рисунок, подозрительно напоминающий лицо Степана, которое украшала глуповатая беззубая улыбка, какая-то бурда, очень похожая на сопли, и маленькая неряшливая бородка, похожая на мочалку, использованную бесчисленное множество раз каким-то оборотнем, слишком зацикленным на уходе за собой.

2. Все подсвечники в зале с важным видом изволили наклониться ровно на 15 градусов в сторону Григория, как будто отдавая честь.

3. С высокого стеллажа в углу плавно и грациозно, будто на невидимых нитях, спустилось старое, покрытое пылью чучело ворона. Оно устроилась на плече ошеломленного Феди и каркнуло: «Ну что за бородистика!».

В зале воцарилась мертвая, давящая тишина, подобная тишине в поле перед грозой, наводящей ужас на тех, кто осмелился выйти в открытое пространство в столь неподходящий час. Даже Григорий потерял дар речи, ибо не потерять дар речи в подобную минуту было так же невозможно, как не заржать при виде филина, несущего в лапках туалетную бумагу, разматывающуюся все больше и больше.

И тут раздался голос Лидии, звонкий и полный искреннего восторга:

— О, как глубоко! Он не просто управляет духами… он приносит эстетический хаос! Ворон — символ вещей несказанных! Наклон свечей — намек на шаткость бытия! Это не просто технология… это поэзия тьмы! А какой замечательный, реалистичный рисунок появился на двери в буфетную, просто прелесть!

Степан замер, глядя то на ворона на плече Феди, то на восторженное лицо Лидии, то на неподвижные каменные лица Совета.

И тогда Григорий медленно, очень медленно поднял руку и почесал переносицу. В его глазах, казалось, боролись ярость, недоумение и… невероятная, непростительная усталость от всего этого.

— Степан, — произнес он наконец, и голос его был тише шелеста занавески. — Твое «изобретение»… оно заставляет воронов слетать с полок. Оно заставляет свечи кланяться. Оно заставляет твоего слугу… носить птицу. А самое главное, оно создает несколько странные рисунки на дверях.

Он сделал паузу, в которую могла бы уместиться вся вечность.

— Но заставляет ли оно хоть одну серьезную, вечную проблему нашего существования — исчезнуть? Скуку. Тоску. Уныние этой бесконечной ночи?

Степан опустил голову. «Вот и все. Меня изгонят. Или запечатают в склеп. Или заставят… переписывать вампирские хроники».

— Нет, — тихо сказал он. — Не заставляет.

— Именно, — кивнул Григорий. И вдруг… уголок его тонких губ дрогнул. Едва заметно. — Оно ее не заставляет исчезнуть. Но оно ее на время изгоняет.

Он обвел взглядом Совет. Некоторые старейшины, пряча лица в тени, слегка покачивали плечами. Один старик с лицом, как сморщенное яблоко, издал звук, похожий на «кхм-кхм», но подозрительно похожий на сдавленный смешок.

— Ты вызываешь не духов, Степан, — заключил Григорий. — Ты вызываешь… непредвиденные обстоятельства. А в нашем, слишком предсказуемом вечном бытии, это… почти ценно. Почти.

Он махнул рукой.

— Забери свою штуковину. И пусть следующее «непредвиденное обстоятельство» будет… чуть менее пожароопасным. Совет окончен.

Старейшины начали медленно и величественно расходиться, ворча что-то неразборчивое. Федя с облегчением снял ворона с плеча и поставил его на трон, где тот важно устроился, как новый член Совета. Степан стоял, не веря своим ушам.

К нему подлетела Лидия, глаза ее сияли.

— Ты был великолепен! Это был перформанс высочайшего готического искусства!

— Это был бардак, Лидия, — честно сказал Степан, глядя на склонившиеся подсвечники.

— Именно! Возвышенный, осмысленный бардак! — она обняла его и поцеловала в щеку. — А тот рисунок, он просто невероятен! Ты на нем выглядишь таким… Таким милым!

— По-моему, я там выгляжу как какой-то бородатый придурок, потерявший зубы и измазавшийся в какой-то массе, — покрасневший Степан пожал плечами.

Подошел Федя, потирая плечо.

— Ну что, Степан Семеныч? Насоветовались? Можно теперь эту птицу обратно прицепить?

— Не надо, Федя, — сказал Степан, и в его голосе прозвучала новая, твердая нота. Он взял Контроллер. Кнопка «Vol-» все еще не была опробована. — Пусть побудет. Он… создает атмосферу.

И глядя на чучело ворона, на склонившиеся в почтительном реверансе свечи, на уходящего Григория, чьи плечи, казалось, слегка дергались от непонятного спазма, Степан понял: он, возможно, и не изобрел вечный двигатель. Но он изобрел кое-что не менее ценное — источник нескончаемого, темного, совершенно абсурдного удивления. А в мире, где все уже было видано за тысячу лет, это, пожалуй, и было самой чистой формой магии.

Глава 2. О том, как Степан похитил плоский кристалл для прорицаний, приобрел пернатого судью и случайно подпалил священный свиток пророчеств

Прошло семь ночей после Совета. Степан, ободренный снисходительным (пусть и усталым) приемом своих изобретений, пребывал в состоянии, близком к творческой лихорадке. Его лаборатория пополнилась новыми «трофеями»: парой резиновых сапог (он подозревал, что это «доспехи для хождения по воде»), набором цветных фломастеров (принятых им за магические жезлы) и блестящей круглой штуковиной, которую Федя с риском для жизни выкрутил с крыши человеческого фургона («Очевидно, портальный глаз для слежки сзади», — заключил Степан).

Но самым загадочным приобретением был рулон туалетной бумаги, случайно унесенный им из соседнего магазина вместе с пакетом гвоздей. Степан три ночи изучал его, пытаясь понять назначение. Он развернул его по всему склепу, решив, что это «свиток для записи мыслей, но слишком мягкий и одноразовый». Федя же нашел ему практическое применение: обмотал им треснувшую ногу у лабораторного стола, чем вызвал у Степана приступ восхищенной зависти («Гений, Федя! Ты открыл его истинную суть — это универсальный скрепляющий бандаж, о да!»).

Но душа его жаждала большего. И в одну особенно звездную ночь, блуждая окрестностями в облике легчайшего тумана, он узрел его.

В окне одного из домов, где смертные проводили долгие часы, сидя перед мерцающими коробками, стояло хрустальное окно. Оно было плоским, тонким, в черной раме, и на его поверхности плясали призрачные цветные тени. Степан замер, завороженный. Он видел, как люди нажимали кнопки на небольших панелях, и изображения на окне менялись, показывая то поля сражений, то поющих людей, то стремительно мчащиеся колесницы.

На подоконнике же, справа от окна, восседал филин — местный пернатый философ, с которым Степан иногда вступал в безмолвные диалоги, обмениваясь взглядами, полными взаимного непонимания. Филин, заметив знакомую тень, медленно повернул голову на 180 градусов и уставился на туманное пятно пустыми, круглыми глазами, полными немого укора.

«Не суди меня, пернатый мудрец, — мысленно парировал Степан. — Ты довольствуешься мышами, а я жажду знаний!»

И тут его осенило. Он вспомнил, как однажды видел, что когда на окне показывали лицо говорящего человека, филин с подоконника поворачивался к нему спиной и зарывался клювом в перья.

«Я понял! — прошептал он сам себе, и шепот его заструился по ночному ветру. — Это не просто окно. Это Прорицатель Грядущего, о да! Люди с его помощью пытаются угадать пути судьбы! А филин… о, мудрый филин! Он отвергает ложных пророков, которых показывает окно! Это же живой детектор лжи! Надо будет забрать и его для калибровки…»

Но филин, словно почуяв неладное, недовольно «ухнул» и улетел в ночь, оставив Степана наедине с его грандиозной догадкой.

И, не медля ни мгновения, он просочился в щель форточки и, обернувшись обратно в материальную форму, с благоговейным трепетом отсоединил сияющий прямоугольник от его путаных веревок-жил. Тяжесть артефакта лишь убедила его в его значимости.

Он заметил на столе рядом с монитором знакомый предмет — белоснежный рулон новенькой туалетной бумаги в изящном держателе. «Ага! — мысленно воскликнул он. — Значит, это обязательный ритуальный атрибут для работы с Прорицателем! Без него не обойтись!»

И, не колеблясь, прихватил и его, оставив в качестве «платы» горсть старых вампирских монет с профилем графа Дракулы — по его мнению, более чем щедрую компенсацию.

***

— Степан Семеныч, — простонал Федя, вглядываясь в принесенное сокровище, стоявшее теперь на алтаре из старых гробовых крышек. — Это ж монитор. У людей для картинок. Опять картинки. И опять эта борода… — он кивнул на ритуальный свиток из туалетной бумаги, торжественно водруженный Степаном справа от экрана. — Она тут зачем?

— Зачем?! — воскликнул Степан, водя бледным пальцем по темной поверхности. — Федя, друг мой, ты слеп не от рождения, а от упрямства! Это — Прорицатель Грядущего, о да! А сей свиток — священный манускрипт для записи откровений! Видишь, он уже приготовлен! Он благоговейно потянул за край бумаги, и рулон с легким шелестом размотался на пол-аршина. Но сначала — надо пробудить само Око Будущего!

И он принялся жать на все кнопки по краям артефакта. Монитор молчал, лишь иногда мигая крошечным красным глазком-диодом — подобно одинокой угольной искре в пепле столетий.

— Видишь? — торжествующе заявил Степан. — Он спит! Ему не хватает не солнечного света, о нет… ему нужна сила, сотканная из эфира вечной ночи! И мудрый свидетель. Он поднял взгляд к своду склепа, где на готическом карнизе, приняв позу древнего иудейского пророка, восседал филин. Птица была доставлена Федей после долгих уговоров и щедрой платы в виде трех мертвых полевок. — Филин отвергал ложных пророков на том окне. Здесь он станет живым детектором истины, о да!

Три ночи Степан трудился в своем склепе, а филин наблюдал, временами медленно вращая головой, словно следя за движением самых медленных звезд. Степан припаял к разъемам монитора спирали из серебряной проволоки, свитые в форме созвездия Ворона. Вместо штатной подставки прикрепил череп мелкого грызуна, дабы Око обрело мудрость земных тварей. Для приема «сигналов из будущего» он соорудил антенну из паутины, натянутой на рамку из ребер летучей мыши. И, следуя наитию, поместил прямо перед экраном небольшую чашу с водой из лесного омута — «для отражения и проницания временных слоев». Рулон же туалетной бумаги он водрузил на специально выточенную подставку из старой кости, дабы свиток «не терял священной формы».

Получился предмет, напоминавший алтарь сумасшедшего прорицателя, к которому присовокупили жидкокристаллическое окно.

— Федя! Час испытаний! — позвал изобретатель, поправляя на запястье браслет из скрученных проводов. — Встань перед Оком Будущего! А ты, о пернатый судия, — бзди, ой, то есть бди!

Федя, уже наученный горьким опытом, надел на голову старый горшок, обмотанный для надежности тем самым «священным свитком» (Степан одобрил: «Великолепно! Ты объединяешь защиту черепа с мудростью пророков!»). Он осторожно встал на указанное место. Степан включил свою конструкцию в сеть, свитую из «накопленного статического электричества лунных лучей» (на деле — в удлинитель, украденный Федей из гаража).

Монитор зажегся. На экране возникло ярко-синее поле с надписью «NO SIGNAL». Филин на карнизе резко закрыл глаза, будто не в силах вынести столь зловещую надпись.

— Смотри! — в экстазе прошептал Степан, хватаясь за свиток. — «NO SIGNAL»… «Нет Знака»… Это явное указание, что будущее еще не определено! Оно — чистый лист! Нет, лучше сказать — чистый свиток! Он торопливо начал писать на туалетной бумаге фломастером: «Предзнаменование первое: знаков нет. Будущее чисто, о да.»

— Но сейчас… сейчас я как дам ему в глаз… То есть сигнал дам!

Он аккуратно покрутил антенну из паутины. На экране замелькали полосы, зашипел белый шум, похожий на гневный шепот всех забытых в туалете теней. Филин осторожно приоткрыл один глаз и начал испытывать испанский стыд, будто увидев, как его собратья таскают в лапах разматывающиеся рулоны туалетной бумаги, покрывая ими вампирские дома все больше и больше, превращая мир в обитель туалетных гирлянд.

— Голоса из небытия! — восхищенно ахнул Степан, делая новую запись: «Гневный шепот праотцов. Возможно, не выспались.» — Федя, ты слышишь?

— Я слышу, как у меня в ушах звенит от этой бороды, Степан Семеныч, — честно ответил Федя, но его перебили.

Внезапно изображение стабилизировалось. На секунду мелькнуло лицо улыбающегося человека с зубной пастой — та самая «заставка» от старого видеосигнала.

— О, ВОТ ЭТО УЖАС! — вскричал Степан, отпрыгнув и замахав руками, будто отгоняя призрак. — Он показывает оскал смертного! Вот это улыбальник страшный, будто сейчас пасть разинет и заорет, как резаный, а потом выпрыгнет из монитора и откусит носопырку! Федя, берегись! Филин, зацени!

Филин, увидев странно улыбающееся лицо, повернулся попой и уткнулся клювом в стену, ясно дав понять свое мнение о данном «пророчестве».

В панике Степан дернул за случайный провод. Монитор издал глухой щелчок, и от него в сторону Феди вырвалась небольшая, но ощутимая искра статического электричества. Она с шипением проскочила по влажной туалетной бумаге на его шлеме, оставив легкую коричневую подпалину. Федя вздрогнул, отскочил и ударился копчиком о край каменной плиты.

— Ай, моя печень! И мой свиток! — простонал он, снимая с головы тлеющий головной убор.

— Потрясающе! — закричал Степан, записывая наблюдение на новом клочке свитка. — Око не только показывает будущее, но и активно его корректирует! Электро-пророческий импульс, передаваемый через священные тексты! Федя, это прорыв, о да-аа! — он прогнулся назад, задрав руки и скорчив рожу Феде. — Встань-ка еще раз!

Тот, потирая ушиб и гладя обгоревшую бумагу, грустно взглянул на филина. Тот, все еще отвернувшись, медленно и многозначительно покачал головой.

— Степан Семеныч, я, кажется, уже увидел в нем свое ближайшее будущее… — сказал Федя, осторожно отодвигаясь от алтаря. — Оно синее, в шишках, немного обгоревшее… и его категорически не одобряют местные птицы.

***

Григорий молчал так долго, что даже филин приоткрыл один глаз, чтобы проверить, не превратился ли старейшина в новую статую скорби.

— Я чувствую, — произнес он наконец ледяным тоном, в котором звенели осколки разбитых надежд, — запах паленой паутины, первобытного страха, птичьего высокомерия… и очередной «эпохальной идеи», завернутой в священный… гигиенический свиток. Степан, идем сейчас в мой кабинет. И оставь здесь эту птицу. У меня на нее аллергия с той поры, как граф Орлок попытался приручить стервятника для доставки писем.

В кабинете Григория, среди фолиантов, переплетенных в пыльную кожу и замшевые покрывала разочарований, царила гробовая тишина. Старейшина молча смотрел на Степана, который ерзал на стуле, с трудом сдерживая желание изложить принцип действия «Ока Будущего», а заодно и гениальную роль филина как живого фильтра лжи.

— Объясни, — наконец изрек Григорий, и каждое слово падало, как капля ледяной воды в пустой колодец. — Одним предложением. Без упоминания «эфира», «лунных спиралей» и… птичьего одобрения. Что на этот раз?

— Прорицатель Грядущего! — выпалил Степан, не в силах сдержаться. — Он не только показывает лики грядущих опасностей, но и… слегка бьет током через освященные свитки, чтобы предупредить о них! А филин…

— Достаточно, — перебил Григорий, подняв ладонь. Он закрыл глаза. Казалось, он мысленно считает не до десяти, не до сотни, а до числа, которым можно измерить всю скорбь вампирского рода от подобных изобретений. Когда он открыл их, в них не было ни гнева, ни удивления — лишь бездонная, вселенская усталость, способная усыпить саму Смерть.

— Завтра, — сказал он, и слово это прозвучало как приговор, вынесенный скукой. — На Совете. Ты явишься с этим… оракулом в пластиковом корпусе, с его священными свитками… и со своим пернатым цензором, если он не передумает и не улетит к более разумным хозяевам. И продемонстрируешь, какие именно «опасности» он может предвидеть.

Он сделал паузу, дабы следующая фраза обрела вес каменной плиты, готовой упасть на голову изобретателя.

— И если он предскажет падение еще одной горгульи, самовозгорание моего любимого гобелена… или, не дай ночь, начнет раздавать советы по этикету через птичий кивок — твое следующее изобретение будет коптильней для летучих мышей. Где главным топливом… будешь ты. Все, исчезни и забери с собой этот запах паленой целлюлозы и птичьего осуждения.

Степан, почти не касаясь пола, выскользнул из кабинета. Григорий остался сидеть, уставившись в пустоту. Через несколько мгновений он медленно потянулся к верхнему ящику стола, вынул оттуда очки в черепаховой оправе (которые он скрывал ото всех, ибо они делали его похожим на ученого крота) и принялся их протирать.

«Прорицатель Грядущего… — пробормотал он в беззвучной тишине кабинета. — Птичий судья… Священные свитки… О, век мой, век… За что?»

А в лаборатории филин, оставшийся без присмотра, слетел с карниза и устроился спать прямо на туалетной бумаге. Будущее, казалось, совсем не волновало его.

***

На следующую ночь Совет Старейшин собрался в полном составе. Лидия, сидевшая на галерее для зрителей, сжимала в руках платок, готовая уронить его от избытка чувств. Федя, стоя за спиной Степана, нервно переминался с ноги на ногу, потирая ушибленное место, а на его плече, словно мрачный эполет, восседал филин, смотревший на собрание вампиров с видом ученого, вынужденного наблюдать эксперимент над разумом тараканов.

В центре зала на треноге, украшенной черепами, возвышалось «Око Будущего» — монитор с паутинной антенной, опутанный проводами и мигающий синим светом «NO SIGNAL». У его подножия, на отдельном аналое из черного дерева, лежал развернутый свиток туалетной бумаги с уже нанесенными таинственными записями: «Шепот праотцов. Знаков нет. Оранжевый корень?»

— Почтеннейшие! — начал Степан, и голос его дрожал от волнения. — Отвергните пыльные хрустальные шары! Отбросьте карты Таро, пахнущие ладаном и обманом! Пред вами — прогрессивный Прорицатель Грядущего! Он узрит ваши судьбы в цифровом сигнале! А его верный летописец, — он указал на свиток, — запечатлеет каждое откровение для потомков, о да!

Он щелкнул выключателем. Монитор зашипел и замерцал, а на экране поплыли полосы. Филин на плече Феди медленно повернул голову к экрану, затем к Степану, и издал короткое, глухое «ух», полное философского скепсиса и чувства нарастающего испанского стыда. Как тут не испытывать испанский стыд, когда какой-то чокнутый ученый собирается продемонстрировать какую-то хитроумную бороду, с помощью которой даже мышей не наловишь и перья не почистишь?

— Сейчас… сейчас он настраивается на временной поток Совета! — пояснил Степан, вращая антенну и попутно делая пометку на свитке: «Настройка. Филин скептичен. Возможно, ревнует.»

На экране, сквозь шум, вдруг проступило изображение. Это была старая запись мультфильма про веселого кролика, засевшая в памяти аналогового сигнала.

Совет замер. Филин резко закрыл глаза, уберегая мозг от дополнительной порции стыдных событий, способных размотать сознание, как туалетную бумагу, и швырнуть в унитаз сомнений в смысле жизни.

— Что… что это за ушастый засранец? — хрипло спросил один из старейшин, граф Казимир, указывая дрожащим пергаментным пальцем.

— Это… символ! — отчаянно выкрикнул Степан, набрасывая на свитке: «Длинные уши = слышать будущее. Гениально!» — Он призывает нас лучше слышать глас грядущего, о да!

В этот момент кролик на экране достал из травы морковку и со звонким хрустом откусил ее.

— А КАКОЙ У НЕГО ГРОЗНЫЙ ОСКАЛ! — завопила с галереи Лидия, в экстазе. — Он пожирает оранжевый корень жизни! Какая глубокая аллегория тленности всего сущего! Степа, это гениально! Ты предсказал апокалипсис через овощ!

Степан, ободренный, дернул за провод, чтобы «перемотать пророчество». Монитор завис, а затем издал громкий ЩЕЛЧОК. От разъема вырвалась небольшая, но яркая искра. Она, словно молния, проскочила по воздуху и ударила прямо в развернутый свиток, прожигая в нем аккуратную дыру в форме задницы. Искра отскочила далее — в сторону ближайшего старейшины, графа Владислава.

Тот вздрогнул, и его величественная седая борода на мгновение встала дыбом, точно у испуганного кота, встретившего призрака в ночи, после чего медленно опала, но на кончиках осталась легкая завивка.

В зале воцарилась абсолютная тишина. Потом раздался звук.

«Кхм-кхм».

Это кашлял старейшина с лицом, как сморщенное яблоко. Но плечи его предательски дергались.

Потом тихое, сдавленное «бу-хе-хе» вырвалось из-под плаща другого.

Филин на плече Феди открыл один глаз, увидел завитую бороду графа Владислава, закрыл глаз снова и беззвучно затрясся.

Граф Владислав, оправив бороду и почувствовав ее новую, пружинистую форму, уставился на Степана. На его суровом лице боролись ярость, недоумение и дикое желание рассмеяться до слез.

Тихий, волнообразный смех, похожий на шипение десятка кипящих котлов с кровяной колбасой, пополз по залу Совета. Старейшины, эти столпы мрака и ужаса, сидели, трясясь от беззвучного хохота, пряча лица в ладони и высокие воротники. Один из них, старик Варфоломей, издал звук, похожий на «уи-уи-уи», от которого даже канделябры закачались.

Даже Григорий. Он сидел, откинувшись на спинку трона, закрыв глаза рукой. Но из-под ладони видно было, как дрожит его плечо, а по щеке катится единственная, бриллиантовая слеза пятисотлетнего воздержания от смеха.

— Довольно… — наконец выдавил он, и голос его прерывался, словно старый патефон. — Довольно, Степан… Ты… ты показал нам будущее… Будущее, в котором… у всех будет… электрическая борода… они будут бояться кроликов… и все пророчества будут записываться на… на священных свитках с дырками в виде зада!..

Он отнял руку от лица. На глазах у него стояли слезы смеха, от которых даже самый мрачный вампирский макияж мог поплыть.

— Забери… своего цифрового пророка, его птицу-циника и этот… пророческий папирус с автографом молнии… И иди… Пока я не приказал… использовать все это как учебное пособие по тому, как не надо предсказывать будущее…

Степан стоял, ошеломленный. Федя осторожно потянул его за рукав. Филин, наконец перестав трястись, важно расправил перья, как будто только что сам провел успешный сеанс психотерапии для Совета.

— Степан Семеныч, по-моему, это победа, — прошептал Федя.

— Победа? — прошептал Степан, глядя на утирающего глаза Григория, на старейшин, которые, смущенно откашлявшись, старались вернуть себе былую суровость (безуспешно — граф Владислав все еще поглаживал свою вьющуюся бороду с видом первооткрывателя), и на свиток с дымящейся дыркой в форме зада.

— Ну да. Они же не плачут от злости. Они плачут от… ну, от этого. И птица наша тоже смеялась. Только тихо.

И Степан вдруг понял. Он изобрел нечто редкое и ценное в их бесконечно серьезном мире — повод для беззлобного, очищающего смеха, который проносится по залу, как электрическая искра, оставляя после себя лишь завитые бороды, дырявые свитки и чувство легкого, непонятного стыда за то, что тебе так весело. Даже если этот смех был вызван кроликом с морковкой, птичьим скепсисом и внезапной электро-завивкой графа Владислава.

Он поклонился Совету и, подмигнув сияющей Лидии, поволок своего «пророка», взял подмышку священный свиток и кивнул филину. Тот плавно перелетел и уселся на монитор, как на трон, с видом «я же предупреждал, что ничего хорошего не выйдет».

А в голове у Степана уже зрела новая мысль. «Интересно… а что, если соединить Контроллер Эфирных Сущностей с Оком Будущего и… с филином в качестве живого курсора? Чтобы можно было не только видеть грядущие бороды, но и сразу на них указывать клювом?»

Но это, как он решил, уже будет завтра. А сегодня… сегодня он просто слушал, как из-за двери кабинета Григория доносится приглушенное всхлипывание, сдержанные рыдания и слова: «Кролик… Морковка… Завитая борода… Задница… О, вековые стыд и срам… И почему у этой птицы такой умный взгляд?!»

Глава 3. О том, как Степан соединил Око Будущего и Контроллер Эфирных Сущностей, привлек пернатого указателя и не нарочно заставил Совет танцевать под голоса из эфира

Минуло еще семь ночей. В воздухе замка, казалось, застыло сладкое послевкусие недавнего хохота — легкое, непривычное, почти кощунственное чувство для обители вечной скорби. Но в подземной лаборатории, где царил вечный мрак, нарушаемый лишь синим мерцанием «Ока Будущего» и красным глазком Контроллера, витала мысль куда более мятежная.

Степан стоял меж двух своих творений, как полководец меж верных, но пока разрозненных войск. Его взгляд перебегал от плоского кристалла Прорицателя к дистанционной длани Контроллера, чьи кнопки все еще хранили память о фиолетовых вспышках. Филин, восседавший на спинке потрепанного кресла, наблюдал за ним с привычным безразличием пророка, взирающего на суету смертных.

— Вот оно… — прошептал Степан, и шепот его, как паутина, повис в неподвижном воздухе. — Два ключа к тайнам мироздания! Одно Око видит угрозу. Другая Длань — усмиряет ее. Но меж ними — пропасть! Пропасть между видением и действием! Пропасть, которую должен кто-то… перелететь!

Взгляд его упал на филина. Птица, почуяв внимание, медленно повернула голову, и ее огромные, круглые глаза отразили в себе два крошечных, искаженных Степана.

— О, пернатый мудрец! — воскликнул изобретатель, и в голосе его зазвучали ноты озарения. — Ты — живой мост! Ты — орудие самой Судьбы! Твой клюв — указующий перст! Ты отвергал ложных пророков… а теперь ты будешь избирать истинные пути! Мы создадим… Универсальный Направитель Угроз! Или… Всевидящее Перо, о да!

Федя, дремавший в углу на мешке с костями, вздрогнул и простер руку в защитном жесте.

— Степан Семеныч… только не «Перо». У меня от прошлого «Пера» — помните ту палку с привязанной вороньей лапкой? — до сих пор шея чешется.

Но Степан уже не слышал. Его разум, подобно стае нетопырей в тесной пещере, метались, выстраивая чертежи будущего величия. Он видел это ясно, как пророческий сон: филин, ведомый высшей интуицией, клюет нужную кнопку на Контроллере, тот посылает сигнал, и угроза, лишь мелькнувшая на Оке Будущего, рассыпается в прах, не успев возникнуть.

— Это будет величайшая услуга нашему обществу! — провозгласил он пустой лаборатории. — Я избавлю старейшин даже от необходимости морщить лоб в раздумьях! Все сделает система, о да!

И с этой мыслью, прекрасной и ужасающей, он приступил к работе.

***

Три ночи и три дня (вернее, три ночи, ибо дни проходили в священном сне, прерываемом лишь кошмарами о кроликах с морковками) кипела работа. Лаборатория превратилась в подобие гнезда гигантского механического орла, свитого из проводов, суеверий и надежд.

1. Основание: Степан водрузил монитор на массивную подставку из склеенных между собой томов «Вампирских кодексов чести» (Григорий, обнаружив пропажу, издал звук, от которого в ближайшем склепе проснулась мумия). Перед экраном, на анатомически точной модели когтистой лапы, выточенной из старой балки, был закреплен Контроллер Эфирных Сущностей.

2. Интерфейс пользователя (он же — филин): Над пультом, на гибком штативе, смастеренном из расплющенной медной трубы и позвонков неизвестного существа, висела приманка — кусок сала, обернутый в серебряную фольгу («для привлечения внимания и отражения дурных мыслей»). К салу тянулись тончайшие шелковинки, соединенные с микровыключателями на пульте. Логика была проста: филин клюет сало → нажимает кнопку → выбирает судьбу.

3. Система наведения: Дабы направить пернатого оператора, Степан соорудил «Луч-указатель» — старую лазерную указку, примотанную к антенне монитора и питаемую от «энергии лунного отражения в кристалле». Луч должен был дрожать на экране вокруг обнаруженной опасности, а филин — клевать сало, соответствующее кнопке «устранить».

4. Документация и безопасность: Слева от аппарата, на отдельном пюпитре, лежал священный свиток инструкций — тот самый рулон туалетной бумаги, теперь испещренный схемами, которые Федя пытался рисовать под диктовку. На них красовались стрелочки, надписи «ОПАСНОСТЬ -> СЮДА» и «САЛО НЕ СЪЕДАТЬ ДО РАБОТЫ». Для защиты оператора Федя смастерил шлем из дуршлага, обмотанный тем же свитком («для поглощения вредных пророческих излучений»).

5. Апгрейд связи: Вдохновленный идеей «голосов из эфира», Степан добавил к системе еще один элемент — старый транзисторный радиоприемник «Горизонт», найденный на свалке. Он был впаян в схему между монитором и пультом, дабы «ловя блуждающие в эфире советы высших сил, трансформировать их в понятные филину команды». Антенна радиоприемника была обвита вокруг шеи чучела летучей мыши для «улучшения приема в подземелье».

В итоге получилось сооружение, напоминавшее алтарь, на котором приносили жертвы древние жрецы, одержимые техногенными кошмарами. Венчала его, подобно идолу, фигура филина, который, сидя на специальной жердочке над всей конструкцией, смотрел на сало с выражением глубокой личной обиды.

— Федя! — воззвал Степан, отступая на шаг, чтобы полюбоваться творением. — Ты только представь! На экране возникает образ, скажем… разгневанной горгульи! Луч-указатель дрожит на ней! Филин, ведомый инстинктом сала и высшим знанием, клюет кнопку «Усмирить»! И… горгулья на экране улыбается и превращается в голубя! Будущее спасено!

Федя, примеряя дуршлаг, грустно взглянул на филина.

— А если он, Степан Семеныч, ведомый инстинктом сала, клюет кнопку «Усилить»?

— Не может! — с непоколебимой верой ответил Степан. — Он же мудрый! Он… он почувствует ответственность! Ну, или мы привяжем сало только к «хорошим» кнопкам… В общем, пора испытать!

Филин, услышав слово «сало», медленно и многозначительно облизнулся. Что-то в этом жесте говорило, что его понимание «высшего знания» сильно отличается от степановского.

***

Настала ночь испытаний. В зале Совета царило напряженное ожидание. Старейшины, помня прошлые «откровения», заняли места с выражением людей, готовых в любой момент прикрыть лица плащами. Григорий восседал на троне, подобно скале, на которую вот-вот обрушится девятый вал бессмыслицы. Лидия на галерее развернула новый свиток для записей, а Федя, в шлеме-дуршлаге, робко толкал перед собой громоздкое сооружение на скрипящей тележке.

В центре зала, под сенью мрачных сводов, вознесся Универсальный Направитель Угроз. Монитор синим глазом взирал на собрание, пульт с клавишами мерцал таинственными огоньками, а над всем этим, на резной жердочке, восседал филин, привязанный за лапу тонкой серебряной цепью («для фокусировки энергии», как утверждал Степан).

— Почтеннейшие! — возвестил Степан, и эхо разнесло его голос по углам зала. — Сегодня вы узрите не предсказание, а могущество! Не вопрос, а ответ! Сия конструкция — меч и щит нашего будущего! Она узрит, укажет и уничтожит любую грядущую опасность! А поможет ей в сем… пернатый арбитр Истины, о да!

Он щелкнул выключателем. Монитор зашипел. Радиоприемник захрипел, вылавливая из эфира обрывки далекой волны. Филин нахохлился.

— Для демонстрации, — продолжил Степан, — я намеренно настроил Око на частоту «мелких бытовых опасностей»! Сейчас…

На экране, сквозь снежную пелену помех, проступило изображение. Это была реклама пылесоса — энергичная домохозяйка в платье 70-х лихо сметала пыль с ковра.

Совет замер в недоумении. Григорий прикрыл глаза.

— Смотрите! — закричал Степан. — Пыль! Символ забвения, тления, беспорядка! Опасность ясна! Теперь… луч-указатель!

Он направил лазерную указку. Красная точка заплясала на экране прямо на летящей пыли.

— А теперь, о мудрый! — обратился Степан к филину, подергивая веревочку, чтобы сало закачалось перед птичьим клювом. — Укажи путь к избавлению от всякой бороды! Клюнь кнопку «Очистить»!

Но филин, уже два дня сидевший на диете «во имя чистоты эксперимента», увидел лишь сало. Сверкающее, аппетитное, жирное сало. Высшее знание в его мире свелось к простой истине: еда там, где есть движение.

Он метко клюнул. Но не сало. От резкого движения лазерный луч дрогнул и уперся прямо в лицо улыбающейся домохозяйке.

В этот момент радиоприемник, наконец поймав волну, громко орнул в тишину зала:

«…ЭТО РИТМ НАШЕЙ ДУШИ, ДАВАЙТЕ ЖЕ ТАНЦЕВАТЬ!» — и из динамиков полился оглушительный, пульсирующий диско-фанк конца 70-х.

Филин, испуганный внезапным грохотом, рванулся с жердочки. Цепь натянулась, потянула за собой штатив с салом, которое шлепнулось прямо на клавиатуру пульта, залипнув на кнопках «Усилить», «Размножить» и «Трансформировать».

Произошло следующее, и все — одновременно:

1. Контроллер, получив команду «Усилить», направил всю мощь «эфирных сущностей» на то, что видел на экране — на пыль.

2. Монитор, получив команду «Размножить», начал в бешеном темпе клонировать изображение домохозяйки с пылесосом.

3. Радиоприемник, подчиняясь «Трансформировать», наложил бодрый диско-бит на визг системы.

В зале Совета материализовались призрачные, полупрозрачные, но невероятно энергичные копии домохозяйки с пылесосами. Они, синхронно отбивая такт, принялись пылесосить все подряд: плащи старейшин, парики, бороды, даже тени на стенах. Воздух наполнился свистом всасываемого воздуха, диско-ритмом, легким запахом лаванды из рекламы и всеобщим охреневанием.

— МОЙ ПЛАЩ! ОН ВСЕ ВТЯГИВАЕТ! — взревел граф Владислав, пытаясь вырвать край одеяния из призрачного шланга.

— ОНИ ЗАБИРАЮТ МОЮ ПЫЛЬ ВЕКОВ! — закричал другой, чья борода за секунду стала неприлично чистой и пушистой.

Филин, окончательно обезумев от происходящей рядом бороды, попытался забиться под трон Григория, волоча за собой пульт, с которого продолжало капать сало прямо на сапоги старейшины.

***

Зал погрузился в хаос, напоминавший то ли одержимость, то ли самую нелепую дискотеку в истории нежити. Старейшины метались, отбивались от настойчивых призраков-уборщиц, попутно пытаясь сохранить остатки достоинства.

Лидия на галерее замерла в экстазе, уронив платок.

— КАКАЯ МОГУЧАЯ АЛЛЕГОРИЯ! — завопила она поверх музыки. — ОН ОЧИЩАЕТ НАС ОТ ПРАХА ПРОШЛОГО ПОД РИТМ ВЕЧНОСТИ! СТЕПА, ЭТО — ИНТЕРАКТИВНЫЙ ПЕРФОМАНС ВЫСШЕГО ПОРЯДКА!

Григорий сидел, стиснув подлокотники трона так, что каменные горгульи на них затрещали. Его взгляд был устремлен в пустоту. Капля растопленного птичьим страхом сала медленно сползала по его сапогу.

Старейшина с лицом, как сморщенное яблоко, отбиваясь от призрачного пылесоса, неловко дернулся — и его нога, поддавшись заразному ритму, отбила чечетку. Все замерли, уставившись на него.

Тот смутился, но музыка неумолимо пульсировала. И тогда граф Владислав, чья борода теперь благоухала лавандой, непроизвольно дернул плечом. Еще один — пошевелил бедрами.

И пошло-поехало. Волна судорожных, неуверенных, но неудержимых телодвижений покатилась по залу. Могучие владыки ночи, столпы ужаса и скорби, под бодрый диско-фанк и в окружении порхающих призраков с пылесосами, затанцевали. Нехотя, смущенно, но — танцевали. Плащи взметались, трости отбивали такт, каменные лица покрывались румянцем стыда и странного облегчения.

Григорий медленно поднялся, и все замерли. Музыка стихла — видимо, батарейки в приемнике сели. Призраки-уборщицы растворились. В наступившей тишине было слышно лишь тяжелое дыхание и предсмертный хрип динамика.

Старейшина обвел взглядом зал: танцующих коллег, сияющую Лидию, Федю в дуршлаге, Степана, застывшего в позе испуганного творца, и филина, который, высунувшись из-под трона, судорожно глотал остатки сала с пола.

Григорий не сказал ни слова. Он медленно, очень медленно повернулся и вышел. Но не в сторону своего кабинета. А по направлению к винному погребу. Его плечи беззвучно тряслись.

***

Степан стоял, ожидая громов и молний. Старейшины, оправив плащи и стараясь не смотреть друг другу в глаза, молча расходились. Граф Владислав на ходу поправлял свою лавандовую бороду, пытаясь придать ей прежнюю суровость, но от нее упрямо веяло свежестью и смущением.

Только Лидия спустилась в зал, ее глаза сияли.

— Ты стер границы между искусством и бытом! Ты заставил их ТАНЦЕВАТЬ! Это… это революция эстетики мрака!

— Я… я просто хотел устранять опасности, — пролепетал Степан.

— И устранил! — воскликнула она. — Самую страшную, то есть скуку!

Федя осторожно снял дуршлаг.

— Степан Семеныч, по-моему, теперь у нас есть новая должность: «Поставщик атмосферы и… танцевальных па».

В ту ночь Степан долго сидел в лаборатории среди обломков своего великого замысла. Филин, наевшись сала, мирно дремал на мониторе, изредка вздрагивая во сне. А из глубины замка доносился непривычный звук: тихое, монотонное, но упорное постукивание. Степан прислушался. Это был Григорий, который отбивал такт каблуком о каменный пол погреба.

И до Степана дошло, что хоть он и не изобрел то, что хотел, но…. Он смог изобрести нечто большее — момент, когда вечная серьезность дала трещину, и сквозь нее прорвалось нечто человеческое, пусть и выраженное в диско-фанке и призрачных уборщицах.

Он посмотрел на спящего филина, на пульт в сальных разводах, на свиток инструкций, на котором Федя впопыхах нарисовал стикер-филина в наушниках.

«А что, если… — мелькнула у него новая мысль, — не бороться с опасностями, а… приглашать их на танец? Создать устройство, которое превращает любую угрозу в… партнера по вальсу?»

Но он отогнал эту мысль. На сегодня хватит.

И в мире, где до этого боялись лишь солнца и осиновых кольев, появился новый, странный страх: страх того, что в следующий раз ноги сами понесут тебя в пляс под аккомпанемент пылесоса.

***

Когда последние отголоски диско-фанка растворились в каменных коридорах, а филин, наконец, отпустил пульт и устроился спать в пустой чаше для лунной воды, Степан вышел на восточный балкон замка. Воздух пах предрассветной сыростью и терпкими травами, но солнце — этот вечный враг — еще дремало за горизонтом.

Из тени колоннады выплыла Лидия. Ее траурные кружева казались теперь не символом скорби, а тенями ночного сада.

— Ты заставил танцевать древнейших из древних, — прошептала она, приближаясь. — Разве это не высшая магия?

Степан, обычно такой уверенный среди проводов и кнопок, вдруг почувствовал, как его холодные пальцы слегка дрожат. Он смущенно молчал, глядя на нее, и в этом молчании было больше истины, чем во всех его речах перед Советом.

— Я только хотел, чтобы все работало, — наконец выдохнул он. — Чтобы мое изобретение оказалось хоть кому-то полезным.

— О, оно работает! — Лидия протянула руку, и ее холодные пальцы коснулись его ладони, где все еще оставались следы припаянных контактов. — Ты подал им голос из эфира и заставил вспомнить, что у них есть не только клыки, но и… чувство ритма. Разве может быть изобретение прекраснее?

Они пошли вдоль крепостной стены, над бездной спящего леса. Где-то внизу Федя уговаривал филина слезть с канделябра, а из погреба доносилось уже не постукивание, а тихое, разноголосое «ш-ш-ш…» — старейшины, видимо, пытались повторить ритм хором.

Лидия остановилась у древней каменной балюстрады, обвитой плющом, который за столетия научился не бояться вампиров.

— Знаешь, — сказала она, глядя на последние звезды, — ты напоминаешь мне одну старую легенду. О том, как ангел тьмы пытался выковать новую луну, но вместо этого случайно создал первую улыбку.

Степан повернулся к ней. В ее глазах, обычно полыхавших драматической тоской, теперь мерцало что-то иное — огонек нежности, а может, и зарождающихся чувств. В такого очаровательного, хоть и недотепистого ученого было сложно не влюбиться.

— Я, кажется, никогда не создавал ничего… столь прекрасного, — прошептал он, и сам удивился своим словам.

Она улыбнулась — не трагически, а по-настоящему. И в этом было больше магии, чем во всех его кристаллах и спиралях, а также туалетных бумагах.

Расстояние между ними растворилось само, как призрак на рассвете. Их поцелуй был нежным, как касание крыла летучей мыши, и долгим, как сама ночь. В нем не было страсти — лишь глубокая, древняя нежность.

Из склепа донесся голос Феди:

— Степан Семеныч! Филин снова на кнопках сидит и попердывает! И вроде как радио само включило… что-то про «любовь с первого взгляда»!

Степан и Лидия переглянулись. И тихо, синхронно рассмеялись — так, как могут смеяться только те, кто нашел друг в друге родственную душу среди вечного абсурда бытия.