Неведомые сказки

Просто сказка

— Не садись на пенёк! — донеслось из вечернего сумрака.

Медведь повертел головой, недоумённо пожал плечами и опять занёс толстую задницу над широким тёмным столбиком.

— Я тебе говорю, не садись на пенёк! — истерически пискнул тот же голос.

Медведь чуть наклонил голову, прислушиваясь, потом раздражённо плюнул и сел. Раздался громкий треск, что-то чавкнуло, и медведь испуганно вскочил. Из дыры между корнями протиснулась наружу маленькая мышка, вся покрытая липким зелёным месивом.

— Что, скотина толстомясая, доволен? — заорала она, громко всхлипывая. — Лягушка, подруженька, — начала она причитать, повернувшись к груде деревянных обломков, — зачем мы с тобой дежурствами поменялись?! Уж лучше б меня этот брюхан раздавил!

Медведь тупо глядел на убитую горем мышку.

— Пирожка хочешь? — наконец предложил он.

— Да подавись своим пирожком! — истерично пропищала мышка, незаметно покосившись на золотистую корочку, примятую медвежьими когтями. — Вы только посмотрите на него, звери! За кулебяку из лучших друзей он мне предлагает комок вонючей капусты!

— Ой, ну возьми всю корзину! — заревел медведь, прикрывая уши. — Только не вопи так истошно, я же совсем оглохну!

Он поспешно сбросил с плеча ремень, привязанный к корзине, опустился на все четыре лапы и дал дёру в лес.

Мышка проводила его негодующим взглядом, вздохнула, подцепила с плеча немного зелёной кашицы и облизала лапку.

— Хорошие огурчики, — удовлетворённо отметила она, дожевав. — Кстати, можете вылезать. Пирожки пока не трогать, в запас пойдут.

Из кустов, травы и даже придорожной канавы показались любопытные морды мышкиных соседей. Звери расселись кружком и почтительно вытаращились на предводительницу.

— Где лиса? До сих пор не вернулась? Совсем мышей... э-э... совсем обнаглела, лишний раз ногами поработать ленится, — привычно заворчала мышка. — Ладно, у кого ещё какие идеи, как на хлеб заработать?

Все дружно уставились в землю. Впрочем, командирша на ответ явно не надеялась.

— Надо в деревню сходить, вдруг работа приспеет, — размышляла мышка вслух, лузгая семечки. — Знаю я этих бестолочей деревенских: без меня даже огород убрать не смогут, всё им организуй, ещё и сама лапу приложи, чтобы дело пошло... А ведь потом меня, поди, и не вспомнят, когда байки вечерами травить будут. Кому серая мелочь интересна? Вот медведь — это да, что хочешь с ним делай: хочешь — сказку сложи, хочешь — мяса нажарь, хочешь — вообще шкуру на стену повесь и любуйся... Хотя, может, это и к лучшему, что не замечают?

Из кустов выскользнула лисица, подбежала к мышке и что-то зашептала ей на ухо. Заяц навострил длинные уши, но и они улавливали лишь обрывки разговора:

— ...у пёстрой курицы... тяжёлое, жёлтое и блестящее... ...согласны заменить на обычное... ...десять процентов... ...зажралась... ...сама бегай... ...шесть, не больше... ...восемь... ...ладно...

Явно довольная результатом лиса протянула мышке лапу, та согласным жестом припечатала её сверху.

— А теперь вперёд, за рыбой! — скомандовала мышка. — Ворона уже каркает, что мужик удочки собирает. Всё помнишь, не перепутаешь?

Лисица презрительно фыркнула и исчезла в зарослях.

— Эй, а ну-ка, по местам! — зарычала мышка. — Вон дымок над рощей клубится, наверняка Емеля с мельницы едет. Серый, тащи свеколки, да поспелее, чтобы в кровавую кашу размазалась! Будем зайца хоронить. Меньше чем на мешок муки не соглашусь — зима в этом году обещает быть холодной...

Баюн

— Эку тебе загадку царь подкинул, — причитала Баба-Яга, накрывая на стол. — Да ить этого Баюна все боятся, даже Кощей поперёк дороги ему не становится. Он — сама Смертушка, только во плоти.

Иван, втихомолку жевавший горбушку, подавился, глухо закашлялся и потянулся за кружкой.

— Сказывают, речи его темны, — продолжала ничего не заметившая Яга, — уму-разуму недоступны, любого в сон вгоняют, а уж коли при нём заснул — тут тебе, почитай, и конец пришёл. Так что крепись, мил-человек, ни в коем разе не опускай веки.

Поставив на столешницу глечик со сметаной, она с кряхтеньем опустилась на табурет, подпёрла голову рукой и сокрушённо взглянула на гостя.

— Счастье твоё, Иванушка, что ты не девица-красавица. Их любострастный Баюн нипочём не отпустит, коли в лапы к нему попадут. Ох и охальник, ох и котячья душа... Ты ешь, ешь, мало ли когда теперь брюхо набить сможешь. В царстве Баюна страдальцы безвинные ходят с животами пустыми, головами болящими, лицами зелёными, очами красными, охохонюшки... Сердит он на весь белый свет, не трогают его мольбы, не пугают угрозы, не прельщает злато-серебро. Отыщи путь к сердцу его каменному; ты, я вижу, хоть и из молодых, да ранний — авось как-то сподобишься.

Яга смахнула непрошеную слезу, поднялась и обняла парня.

— Ну, лады, Иванушка, не поминай лихом, буду за тебя кулаки держать, чтоб всё сладилось, чтоб царапнул он тебе листок в книге заветной и чтоб ты домой живым-здоровым вернулся. Вот, возьми: это платье особое, тамошними мастерицами пошитое, переоденься в него, не то кинется на тебя Баюн, коли заявишься к нему в этих портках и армяке, и загрызёт тебя в один миг.

Вскоре Иван, ёжась и одёргивая рукава, стоял перед печью и выслушивал последние наставления Яги. Сердобольная старушка сунула ему на дорогу пирожок и отвесила такой подзатыльник, что юноша стрелой пролетел через зев печи и каким-то образом очутился на пороге огромной светлой комнаты.

Пол медленно поднимался к дальней стене, на склоне длинными рядами стояли столы, за которыми сидели сонные парни и девушки. На ближней стенке висела чёрная доска, перед которой стоял низенький толстячок и сурово смотрел на Иванушку. Заплывшие жиром глаза буравили молодца из-за круглых стёклышек, кошачьего вида усики недовольно топорщились.

Сперва Иван почувствовал себя неуютно. Потом ощутил, как между лопаток ползёт холодная струйка пота. Затем ноги почему-то отказались ему служить, и он оперся на стену, пытаясь сдержать дрожь в коленках.

Баюн удовлетворённо кивнул:

— Проходите, молодой человек, не задерживайте нас, по поводу вашего опоздания поговорим после лекции.

Дождавшись, пока Иванушка займёт свободное место, он повернулся к доске и ткнул в неё толстым прутиком.

— Таким образом, интеграл J равен произведению площади криволинейной эпюры Ω на ординату линейной эпюры Fцт, взятую под центром тяжести площади Ω...

В голове у Ивана заклубилась серая муть. Он изо всех сил сжал виски ладонями и выпучил глаза, пытаясь не уснуть.

Реликт

— Вонючие скопища протоплазмы, отбросы эволюции! Кровь у них, видите ли, теплая... Бурдюки смердящие! Что им стоило повымерзать в ледяные времена — нет, как-то выжили. И по всей земле расползлись, как красная плесень!

И угораздило же мой корабль на эту идиотскую планету шлёпнуться... Когда метеорит оторвал третий стабилизатор, пришлось на двух садиться. А что: сместил их под днище корабля, на концах упорчики растопырил во все стороны, словно пальцы, — и сели, как миленькие. Прямо посреди какого-то леса.

Не буду рассказывать, как мы с штурманшей многие лета куковали вдвоём — бывало, в голодные времена только регенерирующей водой и спасались. Спутница моя при посадке ногу повредила, пришлось ей протез сделать из кости какого-то четырёхлапого сарая. Сначала вместе жили; потом, само собой, полаялись вусмерть — кто ж столько лет бок о бок выдержит... Обшил я корабль поверх досками и уступил подруге по несчастью (а если честно, то просто сбежал от этой старой грымзы). Потом разыскал невдалеке укромную пещерку с подземным озером, расширил ее файерганом до размеров дворца и зажил в своё удовольствие, собирая дань с окрестностей в периоды между спячками. Когда замечал в небе штурманшу в модуле-антиграве (ты тоже мог видеть — с виду обычная бочка, колонисты в таких грузы перевозят), сразу прятался под деревья от греха подальше. Сверху и не захочешь нагадить, так не удастся... Ладно, фрюк с ним, это не слишком напрягало, а отшельником я ещё с молодых лет слыл.

Вот только одна незадача приключилась всё-таки. Каждый кандибоберец должен не реже, чем раз в кмыг, вырастить гигантскую водоросль, построить гнездо под водой и вырастить кладку — иначе инстинкты спать не дадут, ночью будить станут и до смерти умучают. Раньше, говорят, нам на такое задание вся жизнь была отпущена, но жизни у нас теперь немеренно, регенерацию уже давно освоили, от старости не помираем. Вот инстинкты и приспособились.

Да, и вот этот чёрный кмыг настал. После недели непрерывного бодрствования, неудачных опытов с анабиозом и выжигания местности в бессильной злобе я сдался. Ну, водоросль я по-быстрому вырастил, встроив пару генов анаконды какой-то местной кувшинке, но забыл извлечь из них хищную составляющую, и злючие отростки чуть меня не придушили. Завязал я их узлом, кинул в речку — пущай хоть в океан занесёт; искусственно головастиков выкормлю. С гнездом, слава Великому Кандибоберу, всё обошлось без хлопот, такой пузырь под водой заделал — любо-дорого посмотреть.

А вот с кладкой получилось хуже всего. Сначала пришлось идти на поклон к этой ветхой бзюхе, чтобы позволила генетического материалу набрать. Ух, сколько я окрестных поселений опустошил, только чтобы старая кочерыжка себе закрома набила на чёрный день! Так она после этого еще и плюнула не в пробирку, а прямо в морду. Ну не драться же с нею? Собрал слюну и поплёлся восвояси.

Правда, кладка получилась на диво — яйцо в яйцо. А что толку? Сначала какая-то мелочь серая несколько штук на пол хвостом смела, потом мангуст невесть откуда в пещеру забрёл и похозяйничал от души. Ну и что, что они на змеиные смахивают? А нюх тебе зачем? Рептилию от рептилии отличить не можешь?

Короче, осталось у меня одно-единственное яйцо. И тут инкубатор испортился. Ну не псявство, вот скажи?! Как теперь яйцо дозревать должно? Пришлось за эксперименты взяться. Сначала ставил опыты на более простых организмах: разных там утках, зайцах и другой шушере, причём на всякий случай запирал их понадёжнее и подвешивал повыше, чтобы любопытные твари не добрались. Нет, не зреет. Правильно, оказывается, магистр Мухлыб говорил: без разумного биополя яйцо развиваться не будет. Ладно, по лесу разумные биополя пачками ходят по грибы да по ягоды, выбирай — не хочу. Ну я и выбрал на свою голову. Нет чтоб самку в штопаных обносках тихо умыкнуть, так мне заблагорассудилось хапнуть побелее да порыхлее, в блестящей упаковке. Она в шатре на полянке сидела, пока остальные гонялись за лесной биомассой. И тут-то я попал: самцы половозрелые к моей пещерке валом повалили! У меня даже нет времени подсадить ей яйцо! Ладно, у меня парализатор пока работает исправно, а что если массой задавят?

Да чего я тебе, чвяку зелёному, всё это рассказываю? Что ты на меня бельмы пучишь в своём аквариуме? Всё равно ты, кроме своего жабского гарема, никогда ничего в жизни не видел. А я планеты колонизировал, когда твои эволюционные предки ещё в проекте были у Великого Кандибобера!

Вот, ещё один млекопитающий крадётся к кабинету. Сейчас я его срежу... А-А-А-А-А!! Что это у него в руках?! Когда он успел его спереть?! Отдай яйцо, я себе другую самку найду, обещаю! Только не об камень, не... А-А-А-А-А!! Что ты наделал?! Знаешь, какая вероятность выживания зародыша без яйца? Да, это зародыш, а не игла, идиот! Отдай его, милок, ну дай, ну пожалуйста, я тебе всё что хочешь сделаю! Может, я всё-таки смогу починить инкубат... НЕТ!!!! Нет... Разве ж так можно?.. У меня всегда было слабое серд...

Гусляр

— ...Тяжел камень на дно тянет, Шелкова трава ноги спутала, Желты пески на груди легли...

Старый гусляр расположился на пригорке неподалёку от хутора. Пел он басовито, но негромко, с закрытыми глазами, чтобы не отвлекаться на праздничную суету. Столпившиеся вокруг него ребятишки слушали свежесочинённое сказание, боясь пошевелиться. Самый маленький застыл на месте с пальцем, погружённым в ноздрю, в уголке широко открытого рта блестела капелька слюны.

— ...Собрали народ, пошли на реку, закинули сети шелковые и вытащили Алёнушку на берег. Сняли камень с шеи, окунули её в воду ключевую, одели ее в платье нарядное. ожила Алёнушка и стала краше, чем была.

— Краше, чем была... — с мечтательной улыбкой повторила за ним девчонка с соседнего хутора. — А знаете, она и правда сильно похорошела после всего этого. Прямо расцвела наша королевишна.

— Дедушка, — робко тронув гусляра за рукав, проговорил старший, — а как Алёнушка столько времени на дне пролежала и не померла насовсем?

Старик задумчиво провёл пальцем по струнам, но ответить не успел: от избы, где в окружении родни в обнимку с мужем стояла сияющая Алёна, донёсся слабый вскрик, все тут же зашумели и засуетились. Ребятишек как ветром сдуло: всем до смерти было интересно, что же произошло.

Гусляр бросил на толпу сочувственный взгляд, тяжело вздохнул и поплёлся к избе, подволакивая ногу. До крыльца он добрался как раз к тому времени, как Алёну с посиневшим лицом понесли в дом.

— Несите воды, да побольше! — Его зычный бас легко перекрыл окружающий шум. — А ещё лучше — налейте поскорее бочку!

* * *

— Алёнушка, жена моя! Выплынь, выплынь на бережок...

Молодой мужчина поднял с песка камешек и осторожно, навесом бросил его в реку. Через несколько мгновений вода расступилась, и из неё показалось прекрасная девичья голова.

— Иди домой, милый, — тихо проговорила Алёна. — Не мучай ни себя, ни меня. Не человек я боле.

— Не могу, — упрямо бросил муж. — Никогда тебя не брошу. Всё одно придумаю, как тебя расколдовать.

Девушка вздохнула.

— Дядька водяной говорит, это всё потайной источник, — заговорила она через некоторое время. — Сколько оборотней из-за него по округе гуляет...

— ...и один из них — в твоём обличье! — послышался голос из-за ивы.

Супруги резко обернулись. К ним неторопливо ковылял гусляр. Добравшись до берега, он продолжил:

— Думаете, ведьму так легко убить? Сидит где-нибудь, зализывает раны. Ты, вьюноша, отыщи её, приведи сюда да заставь свою жену-русалку напиться волшебной воды из её следа — вот и примет она свой прежний облик и прежнюю суть, ведьмой украденную.

Алёна радостно вскрикнула. Муж всплеснул руками и рухнул на колени:

— Век бога за тебя молить буду, благодетель! — бормотал он, обнимая пыльные колени гусляра. — Погости денёк у меня дома, вот только вернусь с ведьмой — всё что хочешь для тебя сделаю! Обустроиться помогу, денег дам сколько сам захочешь, будешь как сыр в масле кататься!

— Вряд ли ты мне можешь помочь, мил человек... — вздохнул старик. — Погостить — чего ж, погощу денёк. А потом... Не взыщи. Тяжело мне среди людей. Да и о жене заботиться надо. После того, как я, олух, из этого следа гуслярского напился, у ней опоры в жизни не осталось.

Из кустов, опасливо нюхая воздух, выглянула олениха. Гусляр протянул руку и ласково погладил её по щеке.

Встреча на Волге

Спрятавшись за кустами ежевики, Ванька и Марфушка третий час зачарованно наблюдали, как пришлые разбойники штурмуют избу Кащея. Тот и сам перебрался в здешние места недавно, но хотя сельчане к нему привыкли и почти не боялись, добрых отношений со странным пришельцем так и не сложилось.

Уже около четверти ватаги недвижно валялось у подножия дуба, ещё трое, яростно ругаясь непонятными словами, помогали друг другу перевязывать раны. Остальные залегли по разные стороны избушки и палили по окнам при каждом шевелении. Дом огрызался мушкетными выстрелами и сдаваться не собирался.

Седая длинноволосая атаманша, опираясь на самодельную ногу, изукрашенную костяной резьбой, спокойно курила трубку. Чудного вида шапка была сдвинута на лоб, плечи укрывала волчья шуба; рядом стояло что-то вроде огромной ступы с прибитыми сзади и спереди ручками — видать, передвигаться самостоятельно бабке было трудновато. При очередном залпе с обеих сторон старуха недовольно поморщилась и кивнула небольшой группке, стоявшей в стороне. Старший, невысокий мужичок с постным лицом, достал из сумки на боку какую-то чёрную книжку, поцеловал крест на обложке, пару мгновений постоял, что-то нашёптывая себе под нос, затем дал знак остальным, и группа мгновенно исчезла среди деревьев.

Стрельба на время прекратилась. Прошло несколько томительных минут, и вдруг с толстых веток деревьев, окружавших избушку, на крышу посыпались фигуры в тёмных одеждах. Ловко действуя толстыми кольями, они быстро пробили кровлю в нескольких местах и проворно соскользнули в проломы. Внутри дома зацокали пистолетные выстрелы, и через короткое время всё стихло. Участь обороняющихся была решена.

Двое громил, толкая прикладами в спины, вывели из дома последних защитников: престарелого толстячка на ватных от ужаса ногах, рыжего юнца с перевязанной головой и худощавого мужчину с лекарским саквояжем в руке. Ещё шестеро, с багровыми от натуги лицами, выволокли наружу три тяжеленных сундучка с большими навесными замками. Наконец из двери показалась знакомая костлявая фигура Кащея, которого буквально волок за шиворот здоровенный верзила. Хромая атаманша сбросила шубу на руки своему помощнику, издевательски приподняла шляпу за угол, и дети в кустах увидели, что никакая это не женщина, а совсем даже наоборот. Умное морщинистое лицо вожака излучало неподдельную радость от встречи.

— Рад видеть тебя, Бен! — улыбнулся предводитель разбойников. — И твоих дружков с "Эспаньолы" тоже!

Маленькое недоразумение

— Подменили!!!

Истошный женский крик разорвал тишину утра. Ставни разлетелись в стороны, чуть не слетев с петель. Куры, бродившие по подворью в поисках корма, всполошились и бросились в разные стороны.

— А? Чего? — послышался хриплый голос хозяина дома.

— Ребёнка подменили! — голосила женщина, высунувшись по пояс из окна. — Я просыпаюсь, а кроватка пустая! Нашего Васятку гномы украли и своего выродка заместо него подбросили! Вот он, тварёныш, на крыльце валяется!

— У-у-убью! — заревел мужик. Что-то со звоном ударилось в стену, с грохотом шмякнулась о пол отброшенная табуретка. Пушистый малыш на крыльце дёрнул ручками и зашёлся в испуганном плаче. — Где топор?!

— Не трожь! — взвизгнула баба. — Его обратно сменять можно! Я к кузнецу снесу, тот всей нечисти родня, должон будет помочь...

Она выскочила на крыльцо, завернула ребёнка в грязную тряпку, стараясь не касаться его руками, и понесла в дом.

Из щели рядом со ступеньками за ней в ужасе следили четыре глаза со зрачками-щелочками. Обросший пушистым мехом домовой до боли закусил кулак, чтобы не заорать. Рядом с ним тихонько всхлипывала и подвывала домовиха.

Розовое со сна солнце понемногу всплывало из-за окоёма. В курятнике слышалось довольное гуканье — Васятка как раз обнаружил вторую кладку яиц.

Над рассветным лесом в другую сторону от хутора лениво ползла точка — аист с пустой торбочкой.

Долгим осенним вечером

Вдали, у болота, слышался непонятный шум, перемежающийся мерным рокотанием. Для слуха он был приятен, напоминал диковинную музыку, но царевич ни разу не слышал, чтобы гусляры, гудочники или другие музыканты играли на такой лад. Он едва заметно пожал плечами и перевёл взгляд в комнату.

Длинный ряд вышивальщиц на пристенных лавках время от времени дружно взмахивал руками, отчего огоньки на свечах прыгали и метались, как курица при виде соседской кошки. Тянущиеся за иглами нити делали девушек похожими на деталь ткацкого станка, навроде того, что стоял дома у заезжего немца. Царевич моргнул и с досадой помотал головой, чтобы неприятное уподобление побыстрее из неё вылетело.

— Степь-да-степь-широ-о-о-ока-а-я-а-а-а-а, — выводили девицы положенную при шитье песню. Седой дядька, закрыв глаза и отрешившись от всего земного, искусно подтренькивал им на балалайке. Царевна, сидящая напротив на мягком табурете, морщила лоб, ноздри её раздражённо раздувались. Внезапно она швырнула шитьё на пол и вскочила со стула.

— Нет, это невозможно, — процедила царевна, поджав губы. Вышивальный ряд от неожиданности сбился с ритма, девушки застыли в различных позах с приоткрытыми ртами и вытаращенными глазами.

— Который вечер одно и то же. Вы что-нибудь другое знаете? Например, эту, прославленную немецкую "Хэй-хэй-яху"?

Вышивальщицы испуганно съёжились.

— Нам такое и выговорить срамно, мы же девицы, — наконец промямлила запевала.

Царевна с немым укором уставилась в потолок, затем набрала в грудь воздуха, шумно выдохнула, склонила голову набок и окинула девушку взглядом сверху донизу.

— Ну хотя бы "Калинку-малинку" какую-нибудь дурацкую? — выдавила она.

— Так ведь это ж не шитьевая, это ж танцевальная песня! — осторожно заметила запевала.

— Ну и что? Лишь бы не эту вашу степную, у меня скоро голова от неё опухнет, — простонала царевна.

Девицы начали растерянно переглядываться.

— Ну пожалуйста, девоньки, — взмолилась царевна, прижимая руки к груди. — Ну для меня, хотя бы разик, ну подруженьки...

Запевала оглядела товарок и решительно махнула рукой.

— Ой, моя кали-и-и-ину-у-шка... Ты моя мали-и-и-ину-у-шка... — завела она звонким голосом на прежний мотив, и обрадованные девушки тут же продолжили напев. Царевна в отчаянии схватилась за голову. Вдруг лицо её просветлело:

— А "Давеча" знаете? Ну эту, которую дальние островитяне поют. Там, вообще-то на четыре партии надо раскладывать, да уж ладно, и в созвучности сгодится.

Девицы дружно замотали головами.

— Дай сюда. — Царевна отобрала у балалаечника инструмент, покрутила колки и прошлась по струнам незнакомым медленным перебором.

— Давеча, — протянула она негромко и задушевно, — лиха злые в нети канули, но обстали вкруг таперича... Ох, верую я в давеча...

— Ой, давеча, да-а-а-аве-е-ча-а-а-а... — слаженно подхватили на привычный мотив девушки, с одинаковой аккуратностью воспроизводя рулады и стежки. Царевна сцепила зубы и громко заскулила. Внезапно она выронила из рук шитьё и бросилась мужу в ноги:

— Вань, отпусти меня хоть на вечерок, Вань, я ж тут совсем разуму лишусь, — лихорадочно бормотала она, обнимая мужнины сапоги. — Ты меня на один только вечерок, на один вечерочек отпусти, мне и то полегчает, сам увидишь. Ты ж знаешь, я тебе верная, ничего такого никогда не позволю...

Мрачный Иван сидел, подперши рукой скулу, и молчал.

— Ладно, — наконец проронил он. — Едь, раз уж так. Только чтоб к полуночи была дома!

В ясном вечернем небе громыхнул раскат, вдали что-то еле слышно затарахтело.

— Спасибо, надёжа, только ты меня и понимаешь, — зачастила повеселевшая царевна, подхватываясь с колен. — А то поехали с нами, а? Ты ведь и не знаешь, как это — развеяться, отдохнуть по-настоящему.

Царевич ещё раз прислушался к диковинной болотной музыке, которую не портило даже крепнущее тарахтенье, и с удивлением обнаружил, что уже давно пристукивает каблуком в такт. С досадой подобрав ноги под себя, он махнул рукой.

— Не, мы тут уж как-нибудь сами...

Царевна сокрушённо всплеснула руками и повернулась к вышивальщицам.

— Подруженьки, милые, вы же не проговоритесь свёкрушке, правда?

Девицы с каменными лицами замотали головами, всем своим видом показывая, что ни-ни, никогда в жизни.

Тарахтенье приближалось и наконец остановилось у порога. Сенная девка торопливо распахнула дверь, и в комнату вкатилась странного вида коробчонка, громко фырча и обдавая тонкое белоснежное полотно выхлопами болотного газа. Внутри, держась за небольшое колёсико, сидел толстый жаб в широкой кепке и форменном кафтанчике. Выехав на середину комнаты, жаб дёрнул за какую-то рукоятку, коробчонка задребезжала и умолкла. Царевна наскоро поправила волосы, нагнулась к сидящему мужу, крепко поцеловала его в губы — и в тот же момент контуры её расплылись зеленоватым облачком. Когда оно развеялось, на полу сидела маленькая ярко-зелёная лягушка с золотой коронкой на голове. Подмигнув Ивану, она уселась рядом с жабом, весело квакнула, жаб опять дёрнул за рукоятку, затарахтевшая коробчонка с трудом перевалила через порог и растаяла в сумерках.

Приложение: та самая песня «ДАВЕЧА» от дальних островитян

Давеча лиха злые в нети канули, Но обстали вкруг таперича... Ох, верую я в давеча.

Изневесть я домекал, што инаким стал. Надо мною морок нависью. Пришло внезапу давеча.

Пошто ты ушла - не смекну, а ты - молчок. Верно, гиль я баял, и алчу давеча.

Давеча было любленье забавушкой - Схорониться где бы нонеча. Ох, верую я в давеча.

Пошто ты ушла - не смекну, а ты - молчок. Верно, гиль я баял, и алчу давеча.

Давеча было любленье забавушкой - Схорониться где бы нонеча. Ох, верую я в давеча.

На пенсии

Председатель комитета домовых (в просторечии — домкома) Кондрат Ионыч выбрался, не торопясь, из-за стола, обвёл глазами не в меру расшумевшихся участников застолья и прогудел:

— Итак...

Пьяненькая молодёжь не сразу, но угомонилась. Последних зазевавшихся горлопанов дружки быстро утихомирили тычками под рёбра. Никому не хотелось, чтобы памятливый Ионыч взял его на заметку.

— Итак, — повторил уже в полной тишине довольный председатель, — сегодня мы провожаем на пенсию нашего дорогого Фрола Титыча. Давайте поприветствуем его!

Раздались громкие хлопки, перекрываемые одобрительным гиканьем и стуком кулаков по столешнице. За другим концом стола приподнялся кряжистый рыжебородый детина, неловко раскланялся и поправил повязку на правом глазу.

— За все эти годы он проявил себя сознательным домовым, — продолжал председатель, — содержал свой подъезд в полном порядке, взысканий не имел, неоднократно награждался почётным тефлоновым веником, взносы в гильдию платил исправно — одним словом, был настоящим примером нашим обалдуям.

Обалдуи дружно гыкнули и начали пихать друг друга локтями, за что тут же схлопотали несколько подзатыльников с разных сторон. Кондрат Ионыч выждал, пока вокруг снова станет тихо, и запустил руку за пазуху.

— Прими же, товарищ, от всего нашего коллектива заслуженную награду за свой героический труд — пенсионный оберег. — Председатель ещё некоторое время исследовал недра рубахи, наконец крякнул и с победным сопением извлёк откуда-то из-под мышек большую серебристую бляшку на шнурке. Подойдя к Фролу Титычу, он торжественно повесил оберег ему на шею и звучно расцеловал в обе щёки.

— Желаю тебе вкусить наслаждений сторицей за все годы, что ты горбатился на своих жильцов. Ешь-пей от пуза, отдыхай сколько влезет, за молодухами бегай — одним словом, радуйся жизни! Теперь не ты будешь обихаживать людей, а они тебя — пылинки сдувать будут, все желания выполнять! Только не забывай изредка хозяев менять. А то смотри, слишком часто помирать придётся, чтобы подозрений не возникало!

Стены кладовки снова задрожали от ликующих воплей. Побагровевший от смущения Фрол Титыч выдавил из себя "Ну... Я... Да, конешно..." и потёр оберег заскорузлым пальцем.

От приоткрытой дверцы во все стороны порскнули подслушивавшие крысы.

* * *

Хозяйка взяла мусорный пакет и загремела ключами. Металлический стук разносился по всей квартире — после того, как дочка на прошлой неделе переехала к жениху, в доме поселилась тишина.

Повернув ручку, хозяйка толкнула дверь от себя — и от неожиданности отступила назад. Здоровенный кот легко проскользнул в двери и застыл, принюхиваясь, посреди коридора. Женщина следила за ним не дыша. Кот завершил изучение квартирных запахов, удовлетворённо фукнул носом, поднял глаза на хозяйку и мяукнул. Чуть поколебавшись, она положила пакет у порога, вернулась в кухню, отрезала ломтик молочной колбасы и положила его перед котом на обрывке газеты.

Кот ел неторопливо, смакуя каждый кусок; женщина стояла рядом и глядела на него с лёгкой улыбкой. Зверь был очень красив — под рыжей шкурой перекатывались литые мускулы, на груди серебрилось круглое пятно. Даже кривой правый глаз не портил общего впечатления.

Превратности любви

Ходят кони над рекою, Ищут кони водопою. Как же коням быть? Кони хочут пить...

Конь метался по обрыву, бросая безумные взгляды на противоположный берег. Там, на самом краю, стояла холёная гнедая кобылка и время от времени призывно ржала.

Твёрдые, как камень, копыта во всю мочь молотили землю. Конь мотал головой, вздымался на дыбы, грациозно изгибая сильное тело. Несколько раз он чуть не сорвался вместе с оползнем, но всякий раз успевал отскочить.

Невдалеке стояла невысокая русая девушка с лукошком грибов и всхлипывала, с жалостью наблюдая за его метаниями.

Наконец конь остановился и попятился, вращая налитыми кровью глазами. Затем он сделал два коротких скачка, с силой оттолкнулся и взлетел над рекой, изогнув дугой сильное тело.

Девушка вскрикнула и выронила лукошко.

Вот и прыгнул конь буланый С этой кручи окаянной. А синяя река Больно глубока...

Помутнение в глазах постепенно проходило. Восстановив обычную пучеглазость, он всмотрелся сквозь толщу воды. Бурое четвероногое чудище на левом берегу всё никак не уходило, оглашая окрестности мерзостными звуками. К счастью, его лапушка, его красавица была на месте: она склонилась над обрывом и высматривала что-то в мутной зелёной воде, прижав к груди пустое лукошко.

Суставы после превращения ещё не до конца встали на место, но он, кривясь от боли, вильнул хвостом и быстро поплыл за излучину — к тому месту, где правый берег полого спускался к воде.

Сидя промеж коряг, за его метаниями с жалостью наблюдала старая русалка.

Из зарослей тальника выглянула недовольная кикимора и погрузила лицо в воду.

— Сестрица, что за шум? — пробулькала она. — Жара силу набирает, а мне всё заснуть не дают.

— Да водяника мово с полудня корёжит, — с досадой ответила русалка. — Как научился в кельпу шотландского оборачиваться, чтоб на землю невозбранно выходить, с того часу успокоиться не может. Он же в новом облике напрочь памяти лишается, вот и кидается то на одну, то на другую. Мне сначала забавно было на них глядеть, теперича аж жалко стало. Я уже думаю, может, одну из этих дур пужнуть отседова. Кабы не уморили старика — чай, не головастик уже.

Кикимора понимающе пожевала губами и, не удержавшись, хихикнула.

Заклятье

Хмурый Добрыня сверлил взглядом пенёк и громко сопел.

— Никогда больше не буду связываться с нечистью, — наконец заявил он. — То ли дело — с татарвой или половцами... Там всё по-честному, один на один: выйдешь вперёд строя супротивника кликать, а на тебя уже табун татар скачет. А здесь... Тьфу.

— Надо было волхва с собой брать, — проворчал Илья в бороду, разглядывая глубокую дыру в пеньке. — Знали, на кого шли. Это я недодумал, моя промашка.

— Да ну, Илья Иваныч, кто ж такое мог предположить, — скривился Алёша и сплюнул. Плевок на лету превратился в зубастую бабочку, которая описала над его головой круг и упорхнула в сторону болота, гнусно хихикая. — Чтоб на эдакое сильное заклятие нарваться — оно, может, раз в тыщу лет случается.

Богатырь попытался встать, но его тут же повело в сторону, и он тяжело бухнулся обратно на камень. Скрипнув зубами, он поднял за хвосты трёх дохлых ящерок и начал их внимательно разглядывать.

— Это ж надо — с такой мелочью полдня сражаться, — сказал Добрыня. — О трёх головах. В поднебесье летает. Жаром пышет. Срамота. На заставе узнают — вовек позору не оберёмся.

— До заставы ещё добраться надо, — заметил Алёша. — А в нашем нынешнем положении это не так-то легко будет. Вы против переходных заклятий средство знаете?

Добрыня хмыкнул.

— Разве что против икоты. Икота-икота, перейди на Федота, с Федота на Якова, с Якова на всякого.

— Не годится, — сказал Алёша. — Чтобы наше заклятие на Федота перешло, нас Федот с Яковом порешить должны будут. Разумеется, взяв в подмогу всякого.

Добрыня вздохнул и уставился на злосчастный пенёк. Тот начал понемногу чернеть и дымиться.

— Может, попробуем до Киева по воздуху добраться? — продолжал размышлять Алёша. — Мы сейчас под заклятьем, сами в поднебесье взлететь можем.

— Если из поднебесья сверзишься, никакое заклятье не поможет, — мрачно пробурчал Добрыня. — Не дам рисковать. Хоть жаром пыхай.

— Значит, так, — внезапно сказал Илья, чуть откинув голову назад. — Сейчас закрываете глаза и не рыпаетесь, пока я не прикажу.

Головы Алёши и Добрыни переглянулись с недоумением и послушно зажмурились. Трёхголовый богатырь медленно поднялся на ноги и неуверенными шагами направился к самому могучему из коней. Тот поднял голову, всхрапнул и боязливо попятился.

— Ну-ну, не бойся, дурашка, это же я, — нежным голосом проворковал Илья, протягивая руку.

Конь чуть наклонил голову, разглядывая преобразившегося хозяина, затем обнюхал все головы по очереди, шумно выдохнул и с неохотой повернулся, подставляя бок.

— Дядя Илья, — не раскрывая глаз, проговорил Алёша, — а я знаю, что делать. Надо, чтобы нас единовременно три какие-нибудь тварюшки укусили. мелкие, чтоб опять страшилище какое не выросло. вроде мышей. У нас в Ростове знахарь живёт через три двора, он завсегда на мышах свои снадобья проверяет.

— Дельная мысль, — одобрил Илья. — Обязательно нашему волхву скажу. Не справится с заклятьем — так и поступим.

— Дельная-то дельная, — засомневался Добрыня, — а мышу трёхглавую куда потом девать? Это ж её от кажной кошки беречь надо будет. А если порчу на домашних наводить станет?

Илья небрежно махнул рукой.

— немцу заезжему в суму подкину, пущай себе в Неметчину везёт. Они до иноземного чародейства страсть как охочи. Ещё благодарны будут.

Под камнем сим

В студёном воздухе роились каменные мухи — очень редкие и странные существа навроде сизых бабочек. Никто не знал, чем они питаются; даже друиды, убившие на их изучение не одну сотню лет, в конце концов отступились и написали в очередном ежегодном свитке, что сии магические твари суть неедючие создания, берущие силы из первозданной магии (обычная формулировка для подобных случаев).

Ворон знал, что это не так, но с людьми своими знаниями делиться не собирался. Заглотив на лету неосторожную муху, он спикировал на зелёное пятно, расползшееся по верхушке каменной глыбы, переступил с лапы на лапу и прокаркал:

— Вставай, любомудр, это я, твой вечный кошмар прилетел. Сейчас буду о твою лысину клюв чистить.

— Ну и прилетал бы раз в столетие, как и положено вечному, а то в одном только этом десятилетии уже третий раз беспокоят — куда это годится? — донёсся из глубины камня недовольный бас, и огромные глыбы-плечи раздвинулись, выпустив наружу массивную клыкастую голову. Во все стороны брызнули выветрившиеся обломки.

— Ничего, тебе бодрствовать полезно, — огрызнулся ворон, раздражённо отряхиваясь. — Авось от скуки чего полезное изобретёшь.

— Это кто спит?! — тут же обиделся тролль. — Мне некогда спать, ты же знаешь, какое важное поручение нам, Древней Расе, дал Совет Мудрых!

— Знаю, знаю, — успокоил его ворон. — Мудрые — это, конечно, да... Ну и как оно, надумал что-нибудь?

— А то! Осталось кое-какие мелкие детали продумать — и можно претворять в жизнь. Мой новый план действий — поистине совершенство, ни одного слабого места! Очень скоро зло будет истреблено, и в мире сразу воцарится гармония.

Ворон раскрыл было клюв, но удержался и промолчал.

— Как тебе известно, на этот раз к проблеме с вооружением Избранного подошли со всей серьёзностью. Каждый член Совета укрепил лезвие меча своим боевым заклинанием, и теперь ничто в мире не может противостоять его ударам, — повествовал тролль так гордо, словно сам приложил к этому руку.

— Кстати, я к тебе по делу. Коли он такой несокрушимый, этот меч — может, одолжишь его на пару дней одному моему знакомому, Никишке-стражнику? —вкрадчиво поинтересовался ворон. — Говорят, сегодня Горыныч над Киевом высоко в небе висел, аккурат над княжескими палатами — мало ли к чему примерялся. Или к кому. Вон, князева племянница из себя девка видна, этому сластёне по вкусу пришлась бы. А так стражник мечом сможет отмахаться. Потом, конечно, вернёт, я за него ручаюсь — Никишка на редкость честный парень...

— Ну как это я могу доверить абсолютное оружие личности, чьи моральные качества наверняка не идеальны? — тролль покачал головой и с укором посмотрел на птицу. Ворон помрачнел. — Вообще-то сначала надо разработать теоретические основы этики Избранного, затем вынести их на суд коллег и получить одобрение от каждого, потом произвести набор кандидатов в Избранные на конкурсной основе... Чего ты на меня так уставился?

— Ничего, ничего, продолжай. — Птичий глаз насмешливо прищурился.

— Потом... слушай, смотри куда-нибудь в другую сторону!.. потом устроить проверку моральной и физической готовности, и только после этого можно будет передать меч тому, кто получит максимально возможное число баллов во всех испытаниях.

— А если не получит?

— Других наберём. Что у нас, героев мало? Ах да, чуть не забыл, — спохватился тролль, — для закрепления духовной непоколебимости Избранному предварительно придётся употребить эликсир из чешуи золотого виверна и глаз катоблепаса.

— Вообще-то катоблепасы уже давным-давно вымерли, — как бы невзначай заметил повеселевший ворон.

— Не может быть!!! Вот сволочи... — искренне опечалился тролль. — У меня ведь на этом эликсире весь план держался. Теперь придётся новый разрабатывать.

— Обязательно разработай новый, — поддержал его ворон, старательно кивая головой. — Чтобы держался не на одном эликсире. И не спеши, полная победа Добра — это такая штука, к которой надо подойти со всей серьёзностью. Да и смысла нет торопиться — особо жуткие враги в последнее время вроде не объявлялись, так что пусть лучше кладенец у тебя побудет, так всем спокойнее будет: и тебе, и Мудрым, а мне так особенно.

— А как тебе моя идея с татуировкой на спине? — подбоченился тролль.

— Вот это была прекрасная мысль, — серьёзно подтвердил ворон. — Простое человеческое любопытство к чёрту на кулички погонит, а то, что предмет поисков лежит буквально под ногами, ни в одну воинскую голову не придёт. Кстати, меч хоть в порядке? А то заговор заговором, а проверить никогда не помешает...

Тролль поспешно приподнял каменную задницу, вытащил из-под неё меч, стряхнул с него комья земли и сильно дунул на клинок. Зачарованное лезвие по-прежнему сияло мягким голубоватым светом и ржаветь, похоже, не собиралось. Успокоенный великан проверил на ощупь остроту меча и опять сел на него сверху.

Вдруг огромное тело дёрнулось, отчего на ворона посыпалась очередная порция осколков.

— Вот ведь твари, — пробухтел тролль, звучно хлопая себя по животу, — всюду пролезут...

Он поднял руку к глазам и разжал пальцы. На ладони лежала кучка пыли — всё, что осталось от каменной мухи.

— Ничего, скоро они совсем исчезнут, — пообещал ворон, глядя на тролля с каким-то злорадным состраданием.

— Правда? — обрадовался тролль. — Это было бы здорово!

— Не сомневайся, — торжественно пообещал ворон, незаметно отгребая от него каменное крошево.

В том месте, где дорога упиралась в горизонт, показалась чёрная точка, вокруг которой клубились крохотные облака пыли. Заметив её, ворон торопливо попрощался с троллем и взлетел на верхушку придорожного ясеня. Каменный исполин напоследок потянулся всем телом, вызвав ещё один всплеск каменных брызг, и опять прикрыл голову руками, отчего его фигура потеряла всякую человекоподобность.

Где-то через полчаса к развилке трёх дорог на могучем битюге подъехал молодой, но уже раздобревший детина в кольчуге, шлеме и при булаве. Тяжело соскользнув с коня, он подошёл к старому камню и склонился над потемневшими строками, вырезанными на выпуклой стороне. По ходу чтения он шевелил губами, явно пытаясь припомнить полузнакомые буквы, и задумчиво поглядывал на дороги, шедшие от развилки. Палец богатыря медленно скользил по замшелой надписи, оставляя за собой влажный зеленоватый след. В какой-то момент палец вильнул в сторону, из каменного нутра послышался звук, похожий на сдавленный смешок, и всё опять стихло.

Ворон, сидевший как раз над витязем, всего в нескольких саженях, бесшумно снялся с места и через некоторое время скрылся за западным краем неба. Впереди его ждал разговор с Хранителем Грааля.

Весь этот джаз

Началось... Ой, мать моя лисица...

— От деду-деду-дедушки, хап-па-буба, йййей...

Тонкий противный голосок далеко разносится по притихшему ночному лесу. Я со стоном приподнимаю голову и открываю косые со сна глаза.

— ...от бабу-бабу-бабушки, хоп-йей-йей...

Убить мерзавца. Собственно, именно этим занимаются в последнее время все мои соседи. Только этот вертлявый гадёныш быстрее любого из нас. Никогда не думала, что совместная травля, организованная опытными хищниками по всем правилам, не даст результатов. Даже заяц ничем не смог помочь, хотя ему была обещана в случае успеха неприкосновенность до конца жизни.

— ...ушёл, ушёл, ушё-о-о-о-о-о-оллллл, ушёлушёлушёлушёлушёлушёл...

Речитатив сливается с громким частым стуком: колобок всё-таки разыскал ещё один полый пень. Надо будет завтра медведю показать, чтобы раздавил и этот.

— ... от тебя, ворона, от тебя, гадюка, от тебя, деряба...

Ну, вот и каюк нам всем. Теперь до утра не остановится. Будь прокляты все забывчивые туристы! Что за дурацкая мода в лес брать книги? Люди, вы что сюда, читать ходите? Вы в своих палатках чем угодно, только не чтением занимаетесь, сама видела.

— ... от тебя, ехидна, от тебя, жерлянка, от тебя, импала...

Вообще, похоже на определитель животных... Хотя вряд ли — в наших местах ни импал, ни ехидн спокон веку не водилось, толку их определять...

— ... от тебя, летяга, от тебя, нильгау, от тебя, ондатра...

Где же он прячет этот проклятый рюкзак с книгами? Несколько раз уже прочёсывали все окрестности — ни следа.

— ... от тебя, пиранья, от тебя, шиншилла, от тебя, фаланга...

Интересно, это ещё кто такие?.. А-а-а-а-а, тут и умом недолго двинуться! Будь прокляты все книги на свете, все до одной!

— ...На этом наша джазовая программа завершена, — внезапно сообщает до омерзения бодрый голос. — Спасибо всем слушателям!

В возмущённо галдящем лесу запала мёртвая тишина. Неужели это всё?! Неужели бывает и такое счастье?! Велес, батюшка, сделай так, чтобы...

— Следующим пунктом нашего выступления буде-ет...

Затаивший дыхание лес разочарованно выдохнул.

— Ы-ы-ы-ы-ы... — не выдержал кто-то из копытных и со всех ног ломанулся сквозь кусты.

— ... будет рок-н-ролл! Я от де-де-де-де-деду-шки...

Ох... Вот теперь точно всё. Значит, мне не померещилось: у гитариста действительно был не один сборник с нотами. Пока эта маленькая дрянь до дна рюкзака доберётся, мы все передохнем от недосыпу.

Будем надеяться, клин действительно вышибают клином. Вытаскиваю из-под кучи листьев книжку, которую я стащила у самой маленькой туристки, открываю на заложенной странице, ложусь на живот, зажимаю уши и начинаю читать, пытаясь не обращать внимания на ритмичные вопли и завывания.

Ух ты!

Рывком вскакиваю и начинаю лихорадочно шарить глазами по строчкам. А ведь это может сработать! Аккуратно беру книгу в зубы и, стараясь не шуметь, двигаюсь прямо на звук.

— Стой, рыжая!

Ну и слух у поганца. Это за сколько же шагов он меня услышал, что успел и на ветку залезть?

— Колобок, милый, я пришла всего лишь сказать спасибо за твоё потрясающее творчество...

— Хе-хе! Это ты своим придуркам будешь рассказывать. По-моему, мы уже всё выяснили раз и навсегда: и ты, и твои гопники ничего не понимаете в музыке. Так что давай, катись отсюда, не мешай мне работать над другими, не такими безнадёжными. А то я и для тебя составлю персональную программу культурного воспитания!

Меня передёргивает: он действительно может. Каждый из нас помнит о судьбе несчастной куницы.

— Ухожу, ухожу, — покорно соглашаюсь я. — Но на этот раз ты ошибся. Я не собиралась за тобой гоняться. Наоборот, подарок принесла. Здесь описан древний, забытый всеми способ исполнения. Люди переняли его от нас, но потом утеряли это умение, а мы, лисы, сохранили — для потомства, как важную часть нашей культуры. Я действительно благодарна за твои ежедневные, — с трудом удерживаюсь, чтобы не добавить "и еженочные", — усилия и хочу хоть чем-то тебя отблагодарить.

Колобок подозрительно глядит с ветки.

— Точно древний и забытый?

Кладу "Республику Шкид" под дерево и клятвенно прижимаю лапу к груди, мысленно прощаясь с любимой книгой.

— Спасибо, если так, — с сомнением говорит он и машет ручкой. — Иди, иди, я сам почитаю.

Безразлично пожимаю плечами и плетусь прочь.

— Если что — спрашивай, не стесняйся, — бросаю на ходу. — С удовольствием всё разъясню и покажу на примерах. Я в совершенстве владею этим способом. Где меня найти, ты знаешь.

— Ага. Знаю, — всё ещё с недоверием подтверждает колобок. — Может, и приду.

Да куда ты денешься... Прикатишься как миленький. Что-что, а зубарики тебе точно не по зубам. Чтобы этим искусством овладеть, надо хотя бы зубы иметь.

А из нас двоих они есть только у меня...

Средство от бессмертия

— Какая всё-таки презанятная штуковина! — Кощей с трудом заставил себя оторваться от диковинной трубки на подставке. — Вроде который раз уже смотрю, давно прискучить должно было — ан нет, взор прямо прикипает.

— Чего это ты там глядишь? — с подозрением прищурился Иван, звякнув кандалами. — Небось, опять какую пакость удумал...

— Да я бы и рад такой придумкой похвалиться, — вздохнул Кощей, — но врать не буду: не моя. Это, милок, один местный мастер ещё в старину изобрёл. А потом спился и помер. М-да. Так вот, через этот глазок любые малости высмотреть можно. Хочешь — могу дать поглядеть, мне не жалко. Сейчас сюда, на стёклушко капну — и готово. Не поверишь: в малой капельке воды такие зверюшки плавают, что и на пьяную голову не измыслишь.

— Много ты в пьяных головах понимаешь, уклейка сушёная, — проворчал Иван с кислой миной и почесался лопаткой о камень, выступающий из стены. — Небось, никогда ничего крепче кваса во рту не держал.

— А и не держал, — охотно согласился Кощей. — Мне себя травить разной зелейной гадостью и посейчас никакой охоты нет. Я ещё долго жить собираюсь.

— Тот не мужик, кто не пьёт! — отрубил Иван и слегка икнул.

— Да вы хуже животных! — брезгливо сморщился Кощей и помахал ладонью перед лицом. — Даже эти волосатики на стёклушке так себя не ведут.

— Хватит своими умствованиями мне кудри прореживать, лучше вот чего скажи: тебя ведь богатырь Забугор намедни всего мечом порубил, прямо у меня на очах, а ты что же — опять живой?

— Как видишь, — сказал Кощей, с невинным видом ковыряя ногтем столешницу.

— Зубрило-башковитянин тебя в море с ладьи швырял?

— Ну, швырял.

— Бобрыня огнём в кузне жёг?

— И это правда, жёг, поганец, — скривился Кощей.

— Так как же у тебя выходит — из мёртвых от раза к разу восставать? Али ты и вправду бессмертен, али секрет знаешь какой? Только свою байку с иглой не надо пересказывать, и так на много вёрст вокруг разные дураки ни одного целого сундука не оставили.

— Я вот и говорю, — продолжал Кощей, словно не слыша, — презабавные они, эти зверюшки, когда поглядишь за ними подольше. И научиться многому можно, лишь бы подмечать умел.

А я умею. — Голос у Кощея до странности изменился: будто раздвоился малость. — Они, к слову сказать, никогда не ждут, пока старость прийдёт. Гляди, какую хитрость освоили.

Неожиданно для Ивана кощеева голова рывком расскочилась надвое. Обе новых головы чертами выглядели моложе, но видом были гораздо страхолюднее старой: через тоненькую кожицу было видно бледное обескровленное мясо и сизые хрящи черепа. Судорожным движением Кощей скинул плащ, выставив наружу свою неприглядную старческую наготу.

Ноги Ивана подогнулись, и он закачался в цепях. А рытвина шла уже по груди Кащея. Вот она миновала живот, достигла промежности, и Кащей с хлюпом распался пополам. Обе половинки тут же принялись выдавливать из себя разные отростки, обретая прежнюю человечью форму.

— Вот так и живём, — подмигнул Ивану правый Кощей. — Ежли меня, к примеру, в одном месте убудет, в другом непременно прибавится. Так что пущай убивают. Я за себя завсегда отомстить могу.

— Одна вот только загвоздка, — сообщил левый Кощей сиплым голосом. — Сразу после разделения, пока тело ещё жидкое, жрать охота — мочи нет. И не то, чтоб разных там рябчиков-куропаток... Так что не обессудь, мил человек.

Колыхаясь на ходу, Кощеи приблизились к Ивану и облепили его с обеих сторон. Иван заорал от ужаса и боли и рванулся изо всех сил, но Кощеи присосались накрепко. Под прозрачной кожей уже заклубились красные облачка ивановой крови, как вдруг утробный рёв разнёсся по подземелью. Оба упыря-прилипалы завыли в один голос, посинели, позеленели, отвалились от пленника и задёргались на полу, на глазах теряя людские очертания. Один из них случайно зацепил стол оплывком ноги, чудесная трубка покачнулась, отскочила от столешницы и ударилась о каменный выступ, окропив его стеклянными брызгами. Кощеевские отпрыски тем временем задымились, заскворчали и наконец растеклись у ног юноши зловонной пузыристой лужей.

— Ну вот, говорил же я тебе: мужику без пития никак не можно, — бормотал под нос Иван, осторожно высвобождая из кандалов мокрую от слизи руку. — А Машка, дура: куда да куда третий шкалик в суму тянешь... Никак не понимает, что без водки нас любой супостат одолеет. Она, матушка, даже самую лютую заразу убьёт.

Жертвоприношение

В вирие было холодно и очень неуютно. До самого горизонта простилалась унылая запылённая долина, низкое небо было затянуто серым маревом. Посередине долины тлел костёр, возле него сгрудились неподвижные тёмные фигуры.

Пламя понемногу угасало. Велес взял сук и поворошил золу, затем вытащил из кучки древесного мусора ясеневое древко дротика и осторожно положил его на догорающие угли. Перун хмуро следил за тем, как огненные язычки облизывают деревянную поверхность, покрытую тонкой резьбой, но молчал.

Сидевшая рядом с ним Сирин расправила крылья, поёжилась и опять нахохлилась.

— Как же жрать хочется... — буркнула она, не отрывая глаз от огня.

Мокошь укоризненно взглянула на птицу, шумно сглотнула, потом незаметно вытащила маленький ножик и начала отпиливать очередную полоску аппетитно пахнущей кожи от Велесова тулупа.

— Всем хочется, — развёл руками ничего не замечающий Велес. — Тебе-то что, какая-нибудь восторженная дурочка в Третьяковку сходит, картиной впечатлится, кинет лишнее зёрнышко своему попугайчику — вот тебе и пожива, овёс всяко лучше чем ничего. Меня вот разные ваши васнецовы не рисовали, никто и заскорузлой корочки не догадается пожертвовать, но я же как-то терплю, не жалуюсь!

— Иди вона травку поклюй, — предложил птице язвительный Перун. — Может, откормишься, мясца нагуляешь — я такой курячий кулеш сделаю, м-м!

— Сам иди, петух бородатый! — с возмущением воскликнула Сирин и принялась подробно перечислять, куда именно идти. Боги восхищённо слушали: ругаться птица умела как никто другой.

Мокошь наконец отрезала кусок кожи от тулупа, воровато оглянулась и начала его жевать. Чуткий Стрибог на секунду отвлёкся на подозрительные звуки, но слушать Сирин было интереснее, и он опять повернул голову к матершиннице.

— Ну где же Морозко-о-о-о?! — застонала Лада, с лёгкостью перекрывая своим звучным голосом вопли Сирин. — Уж никакой моченьки не остало-о-о-ось! Нету жертвушек котору сотню ле-е-ет! Уж иссох от голода живо-о-от!

Она медленно и не без удовольствия провела руками по плоскому животу и начала оглаживать стройные бёдра. Стрибог с восхищением цокнул языком и проглотил скопившуюся во рту слюну.

В это время прямо в воздухе возникла дощатая дверь, тут же распахнулась, и в тёмном проёме появился щекастый Морозко с огромным мешком на плече. Дружный радостный вопль сотряс весь вирий, боги кинулись к старику и чуть не задушили от радости.

— Спаситель ты наш! — в промежутках между поцелуями пищала Лада. — Что б мы без тебя делали!

— Ну, дорогуша, если в каждом доме иметь постоянно действующий жертвенник, то легко быть добрым, — бросила завистливая Мокошь, не забыв, впрочем, запустить руку в мешок за колбасой...

* * *

Люди уже час как разошлись по спальням, и кот Васька задремал на тёплом кухонном подоконнике, изредка косясь сонным глазом на копошащиеся внизу ночные автомобили. Вдруг в коридоре послышался стук босых пяток, в кухню вбежал хозяйский мальчишка, распахнул дверцу холодильника, схватил ванильный сырок и умчался в свою комнату.

Кот сел на подоконнике и посмотрел на открытый холодильник. Он не верил своему счастью. Палка сервелата, предмет его трёхдневного вожделения, лежала на полке, распространяя призывный запах. На всякий случай Васька выждал ещё минуту, но всё было тихо. Наконец он мягко спрыгнул с подоконника и торопливо подбежал к холодильнику.

Обнюхав колбасу со всех сторон, кот несколько раз стукнул её лапой и, не получив сдачи, понял, что сервелат готов безоговорочно покориться своей участи. Он ухватил зубами за колбасный хвостик и решительно потянул на себя.

Однако у колбасы, как оказалось, на этот счёт было своё мнение: она крутнулась и, невзирая на ожесточённое сопротивление кота, заскользила в другую сторону, к непонятно откуда взявшейся дыре в задней стенке холодильника. В другое время Васька, скорее всего, сбежал бы подальше от подозрительной дырки, но запах сервелата вскружил ему голову и заставил забыть об осторожности: кот яростно упёрся в линолеум всеми когтями и грозно зарычал. Увы, колбаса не уступала ему в силе и понемногу исчезала в пластмассовой стене. Внезапно последовал мощный рывок, Васька с истошным мявком еле успел отпрыгнуть в сторону, а сервелат исчез в дыре, которая тут же затянулась.

В спальне хозяев послышались недовольные голоса, зажёгся свет, скрипнула кровать, заспанная хозяйка вышла из комнаты, прошаркала в кухню и уткнула нос в холодильник.

— Зараза такая! — с чувством проворчала она. — Вроде ж и без того хорошо кормим — так нет, мало ему. Даже дверцу открывать приноровился. И где он жратву прячет? Надо будет за диваном посмотреть, вдруг ещё завоняется. А это чего тут стоит? — спросила женщина сама себя, увидев на кухонном столе забытую тарелку с салатом. — Надо в холод поставить, чтоб не пропало. В холод, в холод, на моро-о-оз... — промурлыкала под нос хозяйка, не глядя засунула тарелку в холодильник и закрыла дверцу.

Внимательно следивший из-за шторы кот успел заметить, как на белой пластиковой панели начала проявляться знакомая дыра, только теперь в ней виднелся чей-то голодный глаз.

Серый Волк и Иван-Царевич

— ...а когда привёз батюшка матушку домой, то деда их на пороге встречал, с драгоценным подарком, — рассказывал Иван. Серый Волк внимательно слушал, но за дорогой следить не забывал: с небесными камнями шутки плохи, тонкий воздушный пузырь от смертоносных снарядов — слабая защита. — Оказывается, не до конца батя лягушечью шкурку спалил. И очень хорошо, что не до конца. Ну, потом правда, всё печально обернулось. Батюшке спокойно поцарствовать всего пару лет и довелось, пока дед был жив. А лишь только тот преставился, дядья поперёк его воли завещанной стали с отцом тягаться: мол, мы старшие наследники, нам бóльшая часть царства причитается. Ну, отец — человек мирный, не стал с родной кровью спорить, отдал им лучшие волости.

Царевич вздохнул и опустил голову на широкую холку зверя. Огромный волк бежал молча, но даже молчанье его было каким-то сочувственным. Иван в задумчивости почёсывал густую колючую шерсть; наконец он тряхнул кудрями и опять заговорил:

— Однако ему и опосля спокойно жить не дали. Матушка, светлая ей память, была добрейшей души человек. Да ведь людишкам одной доброты мало, им надо, чтоб все кругом были навроде них, чтоб никакого особого отличия. Знаешь, как простой люд к оборотням относится? Они, дескать, всем бедам причина. Молоко у коровы пропало — оборотень порчу навёл, курицу ночью задавили — оборотень проголодался, прыщ на лбу вскочил — и тут без нелюдей поганых не обошлось. Сначала за спиной шушукались да спьяну в кабаках языками трепали, потом попы начали в церквах про богомерзкую нечисть проповеди читать, а однажды целая толпа с косами и вилами к терему подступила и потребовала выдать им перевёртыша. Наверняка без дядьёв не обошлось, да ведь попробуй докажи. И тут матушка не выдержала. Схватила шкурку и... Не успел батюшка. Пока добежал до светлицы, от кожи лягушечьей одна зола осталась. И матушка бездыханная на полу лежит...

На глазах царевича выступили слёзы, он утёрся рукавом и отвернулся. Серый Волк повернул голову и ласково лизнул Ивана в щёку. Юноша тихо шмыгнул носом.

— С той поры отец занемог. Вот я за лекарством для него и отправился, — сообщил он вполголоса и умолк окончательно.

Горизонт постепенно светлел. Плывущая внизу тёмная равнина с тусклыми осколками озёр медленно разрасталась во все стороны. Завидев внизу зелёное пятно, волк чуть наклонил голову и взял направление на самый край леса.

— Всё, Иванушка, дальше мне ходу нет. — Волк потёрся огромной головой о плечо царевича. Тот обхватил его за шею и зарылся лицом в серую шерсть.

— Спасибо тебе, добрый зверь, — пробормотал Иван. — Странный ты, для волка-то. Сам с коня величиной, разговариваешь аки человек урождённый, промеж звёзд летаешь, знаешь, где диковинки разные спрятаны. Но самое непонятное в тебе — доброта нечеловеческая. Пожалеть незнакомца, заплутавшего в чащобе, а потом провести его за ручку через такие опасности — на такое и из людей мало кто способен!

Волк ничего не ответил, лишь уголок пасти искривился в грустной усмешке.

Расставшись с Иваном, зверь скользнул между деревьями и затрусил по едва заметной тропке вглубь леса. Наконец он остановился посреди небольшой полянки, потянул носом воздух, сел по-человечьи на корягу и очертил лапой в воздухе круг. За когтями потянулись золотистые нити, воздух вокруг зверя помутнел и слабо засветился. Внезапно мохнатое тело за молочной пеленой искорёжилось судорогой и поплыло, как воск под лучами солнца: уши съехали по разные стороны головы, в одно мгновение исчез хвост, шерсть укорачивалась и постепенно втягивалась под кожу...

— Всё ты правильно говоришь, Ванечка, — пробормотал обнажённый мужчина невероятной красоты, потягиваясь и с опаской косясь на небо. — Оборотням везде ох как тяжело приходится. Но что поделаешь, жить-то надо...

Наметив просвет между соснами, он взмахнул крыльями и устремился ввысь.

Несчастный случай

Уже почти сутки Иван гнал коня без передышки. В конце концов ноги у бедного животного начали заплетаться прямо на скаку, и наезднику волей-неволей пришлось дать роздых и ему, и себе — в расчёте на то, что преследователи окажутся менее выносливыми. К тому же Иван крепко надеялся, что минувшей ночью охранники яйца делали привал, в то время как сам он безостановочно скакал по большаку, пока солнце не утвердилось в зените.

Дорога на этом участке пролегала у края леса, так что насобирать хвороста юноше не составило труда. Аккуратно снимая зубами с прутика очередной кусок жареной утятины, он вытащил из-за пазухи тряпичный свёрток и бережно приподнял засаленный край.

Изнутри на него уставился небольшой чёрный глаз.

— Отпусти... — послышался глухой голос.

— Не могу. Прости, — не прекращая жевать, помотал головой Иван.

— Отпусти-и-и... — заскулил неизвестный из свёртка.

— Да разве б я тебя держал, коли короля Кощея можно было б одолеть без того, что у тебя там спрятано? — Иван моргнул с состраданием, шумно вздохнул, спрятал тряпицу в седельную сумку и аккуратно опустил на землю.

— Ты не думай, я не душегуб бессмысленный, — бубнил полусонный Иван, расстилая попону. — Всё живое люблю: и зверя, и птицу, и рыбу, и зелень всякую. И не только в тарелке. Ты мне тоже нравишься, чудо невиданное. Но что я могу поде... а-аххх, — зевнул юноша и тут же, не раскрывая глаз, негромко засопел.

* * *

Солнце уже клонилось к закату, когда из сумки послышалась осторожная возня. Чуть погодя через стянутую верёвкой горловину попыталось протиснуться что-то толстенькое и белокожее. Ловко ухватившись ручонкой за конец шнурка, существо распустило узел и выбралось из котомки. Лежащий на боку конь чуть приподнял голову, повёл глазами в его сторону, но не издал ни звука. Существо тем временем неуклюже соскользнуло на землю и засеменило на коротеньких ножках к обочине, широко зевая на ходу. Преодолев травяную полосу, оно остановилось, как вкопанное: дальше начинался обрыв с широким уступом внизу. Существо внимательно осмотрело каменистое дно уступа, бросило затравленный взгляд в сторону леса и затопало по зелёной обочине, раздражённо пыхтя.

Сон сморил его буквально через десяток саженей. Неверными шагами оно приблизилось к обрыву и ещё раз поглядело вниз. Да, вроде бы здесь склон не такой отвесный, можно попытаться спуститься. Существо присело на самый край и свесило ножки, стараясь нащупать хотя бы маленький выступ. Движения его становились всё более вялыми, веки тяжелели; так и не найдя внизу опору, оно сладко зевнуло и уснуло на месте. Голова его всё клонилась и клонилась вперёд...

* * *

Иван проснулся от хрустящего звука — будто треснул нагретый солнцем камень. Спросонья он схватился за сумку и тут же вскочил на ноги, громко выругавшись. Над краем дороги плыло лёгкое пылевое облачко; поглядев вниз, Иван ещё раз помянул нечистого и полез в котомку за мотком бечёвки.

На дне уступа было сыро и неприятно, поросшие мхом булыжники то и дело норовили выскользнуть из-под ног. Иглу среди белых, похожих на гипс обломков юноша заметил не сразу — она лежала чуть в сторонке, припорошенная светлой пылью. Он тщательно протёр её, снял шапку и аккуратно закрепил иголку с внутренней стороны, затем поплевал на ладони, вытер руки о штаны и полез вверх, упираясь ногами в каменную стену.

Выбравшись из оврага, Иван с тревогой поглядел на солнце, которое явно собиралась вскорости добраться до горизонта. Не тратя времени попусту, он вскочил на коня и поскакал вверх по дороге.

* * *

Узкая тропа на склоне соседней горы была полностью скрыта разлапистым ельником. Выбрав место поудобнее, юноша спешился, забрался в густое сплетение ветвей и проглотил черничину, которую подарил ему при расставании сокол. Волшебная ягода подействовала сразу, и Иван не смог сдержать восторженного восклицания — с окружающего мира словно смахнули пыль. Казалось, он мог бы сейчас пересчитать хвоинки на верхушке сосны, под которой недавно отдыхал. Полюбовавшись непривычным зрелищем, он перевёл дух и стал наблюдать за дорогой.

Как оказалось, сделал он это как нельзя вовремя: из-за дальнего поворота, прямо из глубины леса уже выезжала ватага охранников в зелёных одеждах, у каждого за спину был заброшен непривычно большой лук. Один из них, похожий на попа, в чёрном балахоне и с лысиной, держал руку на отлёте, в пальцах была зажата нить с привязанной рогулькой. Когда отряд проезжал мимо места, где разбилось существо, нить повело в сторону, и чёрный осадил лошадь. Подскакав к краю обрыва, он смерил взглядом глубину и с досадой плюнул вниз. Старший дал команду, воины спешились и начали поочерёдно спускаться по каменной стене.

Вскоре все, кроме чёрного, оставшегося наверху с лошадьми, уже ползали по обомшелым глыбам, внимательно вглядываясь в щели между камнями. Лишь один из отряда, щуплый паренёк, у которого вместо лука за спиной болталась лютня, не принимал участия в поисках, а что-то сосредоточенно корябал на куске пергамента и еле заметно улыбался.

Через некоторое время охранники, очевидно, сообразили, что игла утеряна безвозвратно. Старший отряда, широкоплечий мужчина с умным ироничным лицом, вдруг просиял и громко заговорил на непонятном Ивану языке. Повеселевшие воины тут же начали подбирать с земли белые осколки и бросать их в подставленную вожаком шляпу. Старший добыл из кармана маленький пузырёк, смочил жидкостью из него пару кусочков и начал прикладывать их краями друг к другу.

"Ага, хочет потом сказать, что так, мол, и было! — догадался Иван. — Не-а. Не получится. Не соберёт", — подумал он злорадно, вскочил на коня, хлопнул ладонью по крупу и ослабил поводья. Приободрившееся животное всхрапнуло и неспешно потрусило в сторону осаждённого города.

Отбор невест

— Отдай!

— Сама отдай!

— Сейчас как дам!

— Да я тебе сама как дам!

— Зачем она... ой!.. тебе? Ты ж... всё равно... ауввв!.. не умеешь...

— Да получше тебя... ааааа!.. ааумею-у-у-у-у...

— Толстуха... подлая!..

— Морда... волосатая!.. Хвост оторву... зараза-а-а!..

Рыжая лента разметала соперниц в стороны и обвилась вокруг стрелы, торчащей из теремка.

— Не ссорьтесь, девочки, — промурлыкала лисица, ласково жмурясь. — Всё равно на этот раз королевич будет мой.

На мордочках лягушки и мышки боевая ярость медленно сменялась удивлением.

— А ты что, тоже человеком оборачиваться умеешь? — недоверчиво поинтересовалась лягушка.

— Э, милая, а кто тут у нас не оборотень? — пожала плечами лисица и погладила лапкой оперение стрелы. — Ладно, прячьтесь, мой ненаглядный уже близко.

Королевич, сказать по правде, был не ахти. Замухрышка, а не королевич. Невысокий, тщедушный, глаза узкие, на жёлтом, как репа, лице — жидкие усики, на голове вместо шапки соболиной — белая повязка с красным кружком. Но зато облачён он был в шёлковый, шитый золотом халат, а на боку висел богато изукрашенный меч необычного вида.

Лиса чуть скривилась, окинула взглядом подъезжающего всадника, вздохнула и на всякий случай облизалась.

Коня потеряешь

— Я всегда подозревал, что ты смерти моей хочешь, — бурчал конь, с опаской обходя еле заметный в сумерках пенёк. — Другие богатыри живота своего не жалеют, чтоб только их верному боевому товарищу ничего не угрожало, а ты... Неблагодарный. Ишь, расселся на моей старой больной спине своей толстой...

— Ой, да перестань, — не выдержал Добрыня. — Я на разные дурацкие надписи на камнях внимания не обращаю. Пусть только кто тебя попробует тронуть — я ему из того камня быстро надгробие сделаю.

— Ага, так я и поверил, пфф, — издевательски всхрапнул конь. — Коли ты такой смелый — что ж со своей смертью повстречаться не захотел, к моей попёрся? Коне-е-ечно, меня, сиротинушку бедного-несчастного, пожилого-престарелого, на заклание отвести гораздо легче, да-а-а...

— Просто эта дорога быстрей всего к городу приведёт, — еле сдерживаясь, объяснил Добрыня.

— И до городских ворот одни лишь косточки мои доберутся, и то не своим ходом, а в вонючей перемётной суме, — обличающим тоном продолжил конь. — А то и сами кости неведомым убивцам оставишь. Холодец, небось, все любят, будет чем откупиться от разбойников...

— Ах ты, волчья сыть, травяной мешок! — возмутился Добрыня. — Когда это я друзей бросал на поругание?

— Ну, всё в жизни бывает в первый раз, — философски заметил конь. — Поначалу коварные мысли зарождаются где-то глубоко-глубоко, затем начинают всплывать, а потом, вот как сейчас, видишь на камне надпись, и сразу — клац!..

— Хватит! — завопил Добрыня, хватаясь за голову. — Ты мне уже всю душу вымотал! Вон окна постоялого двора впереди горят, я любых денег не пожалею, а тебя за самыми крепкими дверями укрою, и двери на замок запру. И на засов. И ещё бревном подопру, чтобы никто к тебе не подобрался. А главное — чтобы твоих причитаний не было слышно!

Конь понурился, горько покачал головой и, тяжело переставляя ноги, направился к избушке.

Та действительно оказалась срубленной на совесть: толстые обомшелые брёвна удержали бы любого недруга. Вот только хозяев в ней не оказалось. На старой утвари, разбросанной по полу, лежал слой пыли, зев холодной печи был затянут паутиной. Обшарив все закутки дома, Добрыня перенёс поиски во двор, однако ничего подозрительного не нашёл. Разве что земля во дворе была изрыта копытами так, будто там неделю гарцевал целый отряд татар, да ещё замок, запирающий дверь сеновала, был сорван вместе с петлями, и заготовленное на зиму сено было изрядно подъедено какой-то голодной скотиной.

На улице окончательно стемнело. Отчаявшись разведать, что случилось с хозяевами постоялого двора, Добрыня всё-таки решил заночевать в избе. Дабы избегнуть многочисленных жалоб и стенаний, коня он завёл в сенцы и запер наружные двери на щеколду, а сам умостился на лавке у печи.

Спалось богатырю плохо, всю ночь за стенами избы что-то храпело, стучало и ломало ветки. Один раз Добрыне даже показалось, что скрипнула дверь; он прислушался сквозь сон, но ничего опасного не почуял и опять заснул.

Проснувшись утром, Добрыня сел на лавке и прислушался. Из сеней не было слышно ни звука. Он осторожно надел сапоги, подкрался на цыпочках к выходу и выглянул из-за косяка.

Коня на месте не было. Студёный утренний ветерок свободно проскальзывал через приоткрытую дверь и носился по пустым сеням.

В мыслях богатыря проскользнуло непристойное слово, обозначающее конец всему. "А ведь чуял, чуял, бедняга, свою гибель скорую, — с раскаянием подумал Добрыня. — А я, дурень, ему не верил, и зря. У нас пером напишут — и то топором не вырубишь, а коли на камне высечено... Э-эх..."

Богатырь в сердцах ударил кулаком по стене. Бревно глухо ухнуло, но устояло.

"Да что ж я тут стою?! — вдруг опомнился он. — А вдруг жив ещё друг сердешный, вдруг недоеденный куда-то мчится из последних сил, а за ним враги несутся, доесть хотят поскорее?"

Добрыня выскочил из дверей, сгоряча пробежал пару шагов и остановился. Перед ним стояло с дюжину дебелых жеребцов, и их мрачный вид не предвещал противнику ничего хорошего.

В голове у богатыря опять мелькнуло то же срамное слово; он безотчётно отступил назад и упёрся спиной в стену дома. Жеребцы рассредоточились полукругом, а из-за их спин неторопливо вышли двое: здоровый серый жеребец-иноходец и конь Добрыни.

— Ты живой! — обрадовался богатырь и бросился к старому другу, но жеребцы угрожающе вскинулись и подались вперёд, заставив Добрыню опять отскочить к избе. Добрынин конь потупился и опустил голову.

— Камвады! — обратился к слушателям серый конь; выговор у него был необычный, иноземный. — Певед вами ещё одно подлое создание, угнетавшее испокон веков пведставителей нашего славного вода гуигнгнмов!

Жеребцы уставились на Добрыню налитыми кровью глазами.

— Этот позовный йеху много лет гнёл... гнетил... — конь замялся, но почти сразу же нашёлся, — угнетал свевху задницей нашего нового двуга!

— Да чо там говорить! Бей его! — воскликнул какой-то рябой жеребчик и поспешно спрятался за спины приятелей.

— Вот! — гордо выпрямил шею серый. — Вот глас навода! Во имя священной эмансипации гуигнгнмов я пведоставляю вам возможность вазделаться с негодяем и доказать на деле вевность нашим идеям!

Он отступил в сторону и повернулся, собираясь удалиться.

— Э, не, братуха, так не пойдёт, — внезапно сказал здоровенный чёрный жеребец, заступая ему дорогу. — Так не по-нашему, чтобы все на одного. Всё по-честному должно быть. Ты сам говорил, что борец за правое дело непобедим: вот и докажи.

— Вы что, мне не вевите?! — возмутился серый конь, делая попытку обогнуть чёрного сбоку.

— Как не верить — конечно, верим! — присоединился к приятелю другой жеребец, кряжистый, рыжий и с полуоторванным ухом. — Мы даже мысли не допускаем, что ты хочешь нашими копытами жар загребать. Мы с радостью убедимся, что ты и сам верен своим идеям. Давай, давай... — и он грудью потеснил серого в сторону избы.

Конь Добрыни незаметно подтолкнул к хозяину лежащую в траве толстую жердь.

— Неблагодавные! — жалобно заржал серый. — Ваши завубежные бватья, несущие свет истины в ваши дикие квая, пвиобвели для вас за большие сведства это убежище, наковмили вас досыта, а вы вот, значит, как платите за добвоту!

— Ты хочешь сказать, что купил нас за охапку сена? — обманчиво ласковым голосом произнёс черный. — А теперь рассчитываешь, что мы будем для тебя грязную работу делать? А ну-ка, чужеземец, вперёд! Ребята, смотрите, чтоб не вырвался! Эй, ты, человек, готов? Начали!

Богатырь быстро подхватил с земли жердь и нехорошо прищурился.

— Может, передумаешь? — спросил Добрыня, не особо не надеясь на согласие.

— Не, я лучше с ребятками останусь. Догуляю остаток веку на вольнице. У них, говорят, где-то тут ещё и кобылки пасутся... — конь мечтательно закатил глаза.

— Эх-ма, значит, правду на камне написали. Такого друга лишился, — опечалился Добрыня. — Ладно, не поминай лихом!

Он в последний раз погладил его по пыльной гриве, затем повернулся и слегка стукнул кулаком промеж конских ушей:

— Ну-ка, волчья сыть, травяной мешок заморский, наддай ходу!

Серый жеребец проржал что-то непонятное, но очень возмущённое, и быстро помчал по дороге ровной иноходью.

Проблемы

За сундуком что-то громко зашарудело, закопошилось. Староста вскинулся, но тут же досадливо цыкнул зубом и вернулся к своим записям, не обращая внимания на шум. Через некоторое время из-за стенки сундука высунулась мохнатая мордочка овинника; его острое личико подёргивалось от нетерпения.

— Здравия вам, батюшка! Можно доложиться?

— Докладай, — буркнул староста, не отрывая взгляда от берестяного свитка.

— Вчера ночью к Прасковье через трубу залётная огневушка заскочила, а у хозяйки заслонка была открыта. Чуть изба не занялась.

— Вот дура баба! — возмутился староста, откладывая в сторону костяное писало. — Так недолго и село спалить. Ну и как, поймали девчонку?

— Поймать не поймали, а пинков навешали хороших, теперь к нам в село надолго дорогу забудет. У Прасковьи домовой с очажным — чисто звери, за свою избу даже упырю глотку перегрызут.

— Каждому по крынке молока, — распорядился староста. — Лично проследи, чтоб Прасковья свеженького налила, а то она баба прижимистая. Что ещё?

— Ещё боровой с лешим заспорили, кто больше хвороста на зиму заготовил, и начали меряться, чья куча больше. Кто из людей в лес ходил, все злые, гомонят по селу, что впору стоячие деревья рубить — ни одного прутика не найти, ни одной валежинки.

— Что они, совсем ума лишились? — посуровел староста. — С людьми я сам поговорю, а ты скажи обоим балбесам, что если будут дурью маяться, я верлиоку разбужу и к ним пошлю разбираться.

Овинник посерел со страху.

— Не надо верлиоку, мы быстро всё уладим. Я к ним игошу пошлю, он паренёк шустрый и сообразительный, знает, что где сказать.

— Игошу так игошу. Чего ещё скажешь?

— Ну, тут, как бы...

Овинник замялся. Староста поднял кустистую бровь и испытующе поглядел на овинника.

— Ты не мямли, давай сразу главное говори.

Овинник виновато поглядел на грозного старосту снизу вверх и наконец решился:

— Я в твоих закромах, батюшка, недостачу обнаружил. Больше пуда пшеницы подъели снизу. По всем признакам, злыдни...

— Что?! — табурет полетел в сторону, со стола с лёгким стуком посыпались берестяные свитки. — У меня?! Злыдни?! Ах вы бездельники! Лежебоки нечистые! Как посмели допустить? Да я знаешь, что с тобой сделаю? Может, хочешь с попом знакомство свести?

Бедный овинник вжался в угол и трясся мелкой дрожью, безуспешно пытаясь выдавить из себя хоть слово в оправдание.

— Ведун... — наконец пропищал он.

— Что — ведун?

— Уже позвал ведуна. Через час с небольшим придёт и заговор прочитает. Прости, кормилец, я всю недостачу из своих запасов возмещу! Ты же знаешь, я для тебя всё что угодно!..

Из узенького глаза выкатилась слеза и с шипеньем упала на устланный опилками пол. Запахло горелым, на выскобленной дочиста доске образовалось чёрное пятно. Староста окинул взглядом скрюченную фигурку и заметно помягчел.

— Ладно, — проворчал он, — только чтоб это в первый и последний раз. И никому ни словечка! Прознают сельчане — позору не оберёшься. Иди, недотёпа, работай.

Овинник отвесил несколько мелких поклонов, быстро собрал свитки, поставил табурет на место и уже было засеменил обратно за сундук, но вдруг остановился на полушаге.

— Да, чуть не забыл, тут ещё одно затруднение. К селу какая-то человеческая толпа приближается, с оружием. Летавицы говорят, лихие люди, поляки с литвой...

— Какие, к бесям, поляки?! — взревел староста. — Что, меня уже и по таким мелочам беспокоить будешь?

— Да нешто я посмел бы? — испуганно пискнул овинник. — Дозволу ведь надо испросить...

— Испросил? — мрачно поинтересовался староста, тяжело присаживаясь на табурет.

Овинник съёжился и чуть заметно качнул головой.

— И что делать собираешься?

— Я сразу две заковыки думаю решить одним махом, — зачастил овинник. — К нашему болотнику в гости родич приехал, немец из английского краю. Спесивец такой — это ему неинтересно, то ему скушно... Болотник, бедолага, уже не знает, как его развлечь.

— Что за немец? — полюбопытствовал староста, не отрываясь от записей.

— Перевертень с болот, — двинул плечиком овинник. — В пса перекидывается, огромного такого, с горящей мордой. Я ему предложу с пришлецами разобраться. И пусть только пожалуется, что неинтересно!

— Ты не очень-то обихаживай этих иноземцев, — рассеянно погрозил пальцем староста, бегая глазами по строкам. — Им только дай волю — на шею сядут.

— Как скажешь, батюшка, — закивал овинник. — Вернётся с болота — лешак его вскорости домой и отправит. Пора и честь знать, уже который день тут ошивается. Так я пойду?

Уткнувший нос в свитки староста нетерпеливо махнул ладонью,

Закончив делать заметки, он встал из-за стола, в раздумье прошёлся несколько раз взад-вперёд по избе, подошёл к окну и выглянул во двор. Дворовой на пару с банником уже заканчивали разгребать снег, по обе стороны от дорожек громоздились аккуратные сугробы. Через окошко сеновала было видно, как крошечный соседский мальчишка увлечённо таскает за волосы сенника. Большая косматая голова моталась из стороны в сторону, но умаявшийся за ночь хозяин головы не просыпался.

Староста тяжело вздохнул, поглядел на икону в углу и на всякий случай перекрестился.

Ночное

Тёмно-васильковое небо бросало на наст голубые тени, по его полотнищу ледяным крошевом были разбросаны звёзды. Лес ёжился, поскрипывал, зябко поводил мохнатыми плечами. Река, одетая в кожух изо льда с прошлой недели, пролегла среди холмов тёмной лентой: снег выпасть ещё не успел. Неподалёку под одинокой елью возились два облизня: зверьки самозабвенно вылизывали сосульки, свисающие с ветвей, доводя их понемногу до совершенной прозрачности. Вечерние звуки сливались в лёгкий, едва слышный шорох — с таким шорохом обычно катится хорошо смазанное колесо. Волку казалось, что вся земля с её лесами, ручьями, селом Митюшкиным, со всеми зверями и даже лисой сейчас кружится вокруг него, а он сидит на самом главном в мире месте, и от того, сколько ему удастся просидеть над прорубью, зависит, сможет ли докатиться это громадное колесо до самого утра...

Через некоторое время его внимание привлекло шевеление подо льдом. Прямо под его седалищем, по ту сторону ледового зеркала в толще воды висели две русалки. Одна, чуть постарше, что-то объясняла совсем юной русалочке, указывая пальчиком на волчьи достоинства, та внимала ей с раскрытым ртом и бросала любопытные взгляды на наглядное пособие. Волк ужасно сконфузился, вытащил хвост из воды и поджал его под себя. Старшая возмущённо забулькала, замахала руками, дёрнула острым подбородочком и величественно поплыла прочь, таща за собой подругу. Та оглядывалась, улыбалась и строила волку глазки.

Дождавшись, пока невоспитанные русалки скроются из виду, волк выпростал из-под себя занемевший хвост и опустил его в снежную кашу, скопившуюся в проруби. Из-за толстого дуба выскочил зайчонок, но при виде волка испуганно порскнул обратно, обдав кору снежной порошей. Гулко перекликиваясь, над рекой пролетели две совы и исчезли в сплетении крон. Мимо с гиканьем прокатился клубком мохнатый вьюжник — редкий гость в здешних местах. Волк заинтересованно потянулся к нему носом, но тот отпрыгнул в сторону и быстро помчался вниз по дороге, яростно плюясь и ругаясь на незнакомом языке.

Волк лёг на снег, положил голову на сложенные впереди лапы и закрыл глаза. Его сны всегда были причудливыми и интересными. В этот раз он, предводитель войска великанов, одним взмахом лапы повергал на землю рослого одноглазого воина с косичками, выбивающимися из-под рогатого шлема, другим ударом могучих когтей раскалывал пополам землю, а затем взмывал в воздух и долго летел с солнцем в зубах меж звёзд над гибнущим миром. Внезапно он почувствовал, как кто-то крепко ухватил его сзади. Сотканный из звёздных лучей рак зажал клешнёй волчий хвост и всем своим видом показывал, что отпускать не собирается. Предводитель великанов грозно ощерил клыки, но тут небесный охотник наставил на него пищаль и выстрелил.

Волк вздрогнул и проснулся. Вверху по реке треснула ещё одна льдина, за неё ещё две. Обернувшись, он обнаружил, что прорубь полностью затянуло ледяной коростой. Волк зажал в пасти заранее приготовленный сук и, неуклюже изогнувшись, пробил им стеклистую корку в нескольких местах, затем с трудом выдернул хвост и внимательно его осмотрел.

На самом кончике хвоста болтался небольшой ёрш. Волк покрутил хвостом, но челюсти у ёршика оказались не по размеру сильными.

— Ты что, дурак? — задумчиво спросил волк.

Ершишка следил за ним костяным невыразительным взглядом и ничего не отвечал. Волк аккуратно взял его зубами, резко дёрнул мордой, в момент лишившись изрядного клочка волос, и бросил в воду.

Долгое время ничего не происходило. В глубине реки сновали большие и малые тени. В дальней роще кто-то ухнул, зловеще хохотнул и затих. На дороге ловко работали широкими прозрачными языками ледяницы, оставляя на исчёрканном полозьями снегу длинные скользанки. Луна сочувственно смотрела вниз и молчала.

Волка опять начало клонить в сон.

«Не спать! — одёрнул он себя. — Тебе лису домой везти. А перед этим надо будет выдержать всё, что эта шельма придумает. Догадаться и выдержать. И не подать виду, что всё понимаешь. А то она расстроится и будет неделю на меня дуться. А неделю её не видеть — это слишком тяжело. З-задави меня медведь, когда же я наконец соберусь с силами и признаюсь рыжей, что люблю её? Да никогда, наверное...

Хоть бы поесть чего-нибудь принесла».

Дикая охота

Сосновые сучья поскрипывали под ледяной коркой, и Ерошке казалось, что это мороз грызёт их мелкими зубками. Он тронул лохматую от снега ветку, и вниз посыпалась белая холодная пыль.

Ерошка поёжился, вытер сопливый нос и стукнул валенком о пенёк. Ему ужасно не хотелось идти за хворостом. И не в том дело, что стылый воздух забирается под тулупчик и кусается, а в валенки уже набился снег. Дядя Капитон, исходивший по купеческим делам полмира, рассказывал мальчишкам, что у немчинов аккурат сегодня, в день зимнего солнцеворота, по небу летит белый заяц, а за ним несутся разные голодные бесы, и называется это у них Дикая Охота. Ерошка покосился на небо, но ничего особенного не высмотрел: как обычно, пелена облаков с редкими прорехами, через которые глядит на землю маленькое и злое зимнее солнце. Мальчик стряхнул снег с другого валенка и побрёл дальше по краю обрыва, волоча за собой санки.

Сверху было видно, как по нетронутому насту плавают, медленно сталкиваясь и наползая друг на друга, тени от облаков. Вот от большого серого клуба отделилась полоска и заскользила в сторону Ерошки. Вначале мальчик не обратил на неё внимания, но затем сверху до него донёсся тонкий голосок, заглушаемый порывами гудящего ветра. Испуганный Ерошка развернулся навстречу голосу и неуклюже сжал замёрзшими руками жердину, которая служила ему посохом.

Прямо на мальчика летело облачко, похожее на небольшую лошадь. На спине облачной лошадки, свесив по обеим сторонам длинные лапы, сидел заяц в пушистой белой шубке.

Не долетев до Ерошки пары аршинов, облако зависло в воздухе. Заяц дружелюбно улыбнулся и спросил:

— Мальчик, ты не видел ёжика и медвежонка? Пол-утра их ищу.

— Н-н-нет, — выдавил из себя ошарашенный Ерошка.

Заяц разочарованно вздохнул.

— Ну, нет так нет. Увидишь — передай, что я их срочно жду в гости, у меня чай остывает. Передашь?

Ерошка громко икнул.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил его косой и хлопнул лошадку по молочной шее. Облачко весело ударило копытами и начало быстро подниматься к небесам.

— Мы умчимся в заоблачную даль... — самозабвенно выводил заяц под шум ветра.

Ерошка глядел ему вслед раскрыв рот. Вскоре необычный конь и его всадник слились с облаками; мальчик сглотнул, утёрся рукавом и боязливо оглянулся.

От темнеющего горизонта в его сторону плыли два облачка. Ерошка охнул, перекрестился и быстро заковылял в сторону от дороги, под защиту лесного полога.

Селекционер

Хочешь общаться с умными существами — не ищи их: слишком мало толку с того.

Лучше создай их для себя сам.

Из неумных, разумеется, больше ведь не из кого.

Поверьте, я знаю, что говорю. Уж сколько веков этим занимаюсь. Вот только проку как-то маловато... Сначала с динозаврами нянчилась. Философии их учила, самопознанию. Кто ж знал, что они средство самопознания превратят в его цель и увлекутся медитацией до собственного окаменения... Идиоты. А атланты — знаете, сколько я времени на них потратила? Эти себя под окружающую среду преобразовывали, чтоб ей вреда не нанести — я им сразу такой запрет положила, перед тем как знания передавать. Охохонюшки... Такие ребята были весёлые, мозговитые. Сделали себе надувной остров и плавали на нём от материка к материку. Плавали-плавали, плавали-плавали, пока на вулкан подводный не наткнулись. выжили только те, кто под водой гонки устраивал. И с того дня они из моря, почитай, не выходили — боязно... сейчас-то от них одно хулиганьё одичалое осталось: косаток гоняют, людей из своих вод назад на землю выпихивают — только у бережка и разрешают побултыхаться.

Кстати, насчёт людей. На редкость ленивая раса. У каждого магический потенциал прямо-таки зашкаливает, а никто не пользуется. с наскоку магическими силами не овладеешь, это ж слишком сильно захотеть надо. Ну вот хоть на этого детинушку посмотрите. Глаза вроде умные, над головой аура — смотреть больно, а живёт дурак дураком. Ему, как и всем людям, надо, чтоб кто-то пришёл и в белы рученьки положил. А самому в свои силы и верить не хочется — задница назад тянет, заднице на печи тепло и уютно, зачем слезать. Ладно, сейчас приду и в белы рученьки положу. Куда ж я денусь. Не к кому больше идти. И заклинание расскажу, и свою обманку в него вставлю, чтоб было на кого надеяться.

Когда ж среди них найдётся такой, чтоб части заклинания переставил? А ещё лучше — чтобы выкинул обманку и оставил единственно верные слова? Доживу ли?..

Эх, ладно. Ну давай, закидывай поскорее. Теперь тяни. Бр-р, холод-дина-то какая, в воде теп-п-плее! Емел-ля, отп-пусти меня в в-воду, я т-тебе п-п-пригожусь...

Неведома зверушка

— "...Из этой страны совершают путешествия в Бактрию, где живёт злобный и коварный народ, и в том краю есть деревья, дающие шерсть, как если бы они были овцами, и из неё делают ткани. Есть в этом краю ипотаны, которые живут то на суше, то в воде, они наполовину люди, наполовину лошади и питаются только человечиной, когда удается её раздобыть..."

Дьяк читал отчётливо и с выражением, водя скрюченным пальцем по строкам фолианта. Царь подался вперёд и сидел не шевелясь, с приоткрытым ртом. Воевода слушал вполуха и недоверчиво кривился. Наконец он не выдержал и решительно прочистил горло.

— Если дозволишь слово молвить, государь, — провозгласил он, не обращая внимания на недовольного дьяка, — я тебе так скажу. Злодеи-то они злодеи, спору нет, но не анчихристы же какие, чтоб человеков глодать почём зря! Как по мне, так один из них — просто желторотый недоумок, а другой — коняка и коняка, только недорослая и по-человечьи говорить как-то выучилась. А чего, ну правда: рассказывают, у немчина, что через речку живёт, какая-то несуразная зелёная курица в клетке по-евойному тарахтит без умолку, а чтоб такой смышлёный жеребчик да по-нашему не сумел? Если даже мой племянник Парамошка внятно изъясняется иной раз... редко, правда... ну да пёс с ним. А всякую выдумку в книжку любой написать сможет, коли попыхтит часок...

— Цыц! — стукнул царь скипетром по подлокотнику. — Много ли ты видал из своей караульни, чтобы вякать супротив учёных людей! Сказано тебе — ипотаны, значит — ипотаны!

— Дело он говорит, — небрежно заметила Царь-девица. Она сидела в углу и чинно ела лущеные орехи из глубокой миски. — Посмотри сам — это который же из них наполовину конь?

Все уставились на стену напротив. Царь подхватился с места, сунул ноги в шлёпанцы, проворно доковылял до стены и придирчиво оглядел узников с близкого расстояния.

Руки Ивана соединяла цепь, продетая через широкое кольцо. Такие кольца в изобилии висели вдоль подвальных стен; к одному был прикован и Конёк-Горбунок, вокруг его шеи обвился ошейник из небесного железа — так, на всякий случай. На столе, за которым сидел дьяк, были в изобилии разложены пытошные инструменты, в яме у подвального трона булькал огромный котёл для особо вредных лиходеев. Возле котла с черпаком наперевес стоял толстомясый стражник, в чьи обязанности входило время от времени набирать кипятку и бережно подливать его в тазик с царскими ногами — непоседливый старик вечно маялся мозолями.

— Да, похоже, не ипотаны, — наконец вынес приговор царь. — Ванька — так точно. А жаль, я бы такого жручего полуконя на службу себе поставить не отказался.

Все, включая Ивана и стражников, красноречиво переглянулись.

— При чём тут Ванька? — выразила общее мнение невозмутимая Царь-девица. — Мы же зверя верхового определить пытаемся, а не задницу рассматриваем, которая на нём сидела.

Царь покраснел, надулся и окинул Горбунка сердитым взглядом.

— Тоже не ипотан, сдаётся, — изрёк он после минутного осмотра, возвращаясь на место. — А пусть и не он, всё одно этот недомерок в звании коня мне сомнителен. Слышь, вояка, рази у лошадей такие ноги? Это ж лапы скорее. Ты на бабки, на бабки ещё погляди! А ноздри как вывернуты! Где ты такие у коней видал?

Воевода с опаской ткнул Горбунка около хвоста, вытер палец о кафтан и озадаченно пожал плечами.

— Царь-батюшка, а это, часом, не верблюдец такой недоразвитый? — предположил дьяк. — Эй, зверь подозрительный, ты плеваться могёшь? Ну-ка, ляпни мне... вот этому, с черпаком, промеж глаз, да посмачнее! Не боись, позволяем!

Конёк задрожал с перепугу.

— Не умею я! — придушенно пискнул он.

— Точно? Странно, всем только в радость на ближнего плюнуть, а этот — как не от мира сего, — расстроился дьяк и ловко поддал ногой полено, свалившееся прямо под котёл. Красивые, чуть раскосые глаза маленького коня с ужасом смотрели на злобного стряпчего.

— Оставь дрова в покое и возвращайся за книгу, — приказала Царь-девица. — С каких это пор у тебя верблюды по небу летают?

Дьяк досадливо стукнул себя по лбу, бросил на прикованного малыша раздражённый взгляд и засеменил к столу.

— Так, хорошо... что не ипотан — выяснили, и не китоврас, значитца... — продолжал он бегло листать толстый бестиарий. — Слейпнир восьминогий? Да нет, ног-то всего четыре... Кэлпи — холодные и гладкие, тоже не пойдёт... Что тут у Плиния?.. "В Индии охотятся ещё за другим зверем, единорогом, который туловищем схож с лошадью, головою с оленем, ноги как у слона, а хвост кабаний. Ржёт он басистым голосом, посреди лба торчит длинный черный рог..."

Горбунок испуганно ойкнул "Мамочки!" и зажмурился. Все повернулись к нему, скептически прищурились, одновременно замотали головами и опять воззрились на сопящего дьяка. Тот перелистывал страницы, как заведённый, еле успевая бегло просматривать картинки.

— Ага, кажись, нашёл — тоже летучий и тоже вроде бы объясняться умеет! Где тут... "...символомбожественной любви...", "...был вознесён на седьмое небо..." Вот оно: "...мусульмане Индии обычно изображают его с человеческимлицом, ослиными ушами, туловищем лошади и хвостом павлина..." — Дьяк оторвался от книги и уставился на Конька с откровенной враждебностью. — То ли хвост ему повыдергали ("Ага, и морду заместо лица приделали!" — хихикнула Царь-девица), то ли этот мерзавец всё-таки не Бурак.

Уловив десяток недоумённых взглядов, он слегка стушевался и пояснил:

— Животина такая, на которой предводитель сорочинов на небо летал.

— Видать, у предводителя работодавец посуровей мово был — туда меня ещё не посылали, — язвительно пробурчал под нос Иван, но его, к счастью, никто не услышал.

— Отец-надёжа, а за каким нечистым мы вообще что-то гадаем, коль их самих допросить можно? — дошло тут до воеводы.

— Наконец в тебе государственный ум прорезался! — упомянутый надёжа с воодушевлением огрел скипетром многострадальный трон и, подбоченясь, развернулся к Ивану.

— Злодей, а злодей! Ответствуй сейчас же: кто это у тебя под седлом бегал? Правду молви, иначе... — царь ухватил свободной от скипетра рукой большие катовы щипцы, которыми ему как раз обкусывали ногти на ногах, и с усилием ими помахал.

— Конь это. Взаправдашний, — с отчаянно героическим выражением на лице выдавил Иван. — Только упал неловко в детстве... в жеребячестве, вот таким маленьким и вырос. А что говорить умеет, так это я его со скуки научил, чтоб было с кем в дороге перемолвиться.

— Да что ты его пытаешь, батюшка-царь! Он же известно, что дурак, мне евонные братья всё обсказали, такого сопляка любая говорящая скотина вкруг пальца обведёт! — гаркнул дьяк с ненавистью. — Этот и взаправду ничего не знает, другого допросить надо! С пристрастием! Признавайся, уродец, кто ты есть, чей лазутчик, откуда к нам прибыл и с какими злодейскими целями? Сосунка он из себя строит... Рассказывай, как супротив государя нашего злую ворожбу умышлял и пособщиков себе готовил из наших дураков! — рычал он, нависая над трясущимся Коньком.

Но не успел тот слова сказать, как сверху раздался ужасающий грохот, с потолка полетели камни и в пролом просунулась громадная голова, похожая одновременно и на лошадиную, и на собачью. Короткая белая шерсть дыбилась, глаза пылали синим огнём, горячее дыханье окатывало подвал, будто наступил разгар летнего зноя.

— Страница сорок пятая, китайский конеглавый дракон... — проблеял дьяк и посерел со страху.

Конеглавый дракон чихнул, распрямился во всё своё длинное и грациозное тело и начал ожесточённо отряхиваться от пыли. Оглушительное хлопанье висячих драконьих ушей послужило сигналом к общему бегству. Дьяк вжался в стену и начал шарить по камням позади себя; нащупав какой-то тайный выступ, он нажал на него, решётка для стока звякнула и откинулась, и тощий дьяк змеёй проскользнул в открывшийся узенький лаз. Ошарашенная Царь-девица чуть не подавилась орехами и в панике попыталась заслониться от дракона кружевным зонтиком от солнца, неведомо для чего понадобившимся ей в подвале. Стражники бросились к тайному ходу, позади них, задыхаясь, топал воевода. До смерти устрашённый царь схватился за сердце, закатил глаза и, уже бездыханный, кулём свалился в кипящий котёл. Большой кусок потолка над котельным углублением просел и рухнул, окончательно похоронив под собой незадачливого старика.

— Мама! — радостно завопил Конёк.

— Сяо Лунь, маленький мой! — Драконица опять просунула голову в потолочную дыру и аккуратно прикусила ошейник, тот скрежетнул и лопнул пополам. Оставив без внимания застрявших в проёме потайной двери воеводу и толстяка с черпаком, она нагнулась и ласково потёрлась лохматой головой о спутанную гриву Горбунка. Тот встал на задние ноги, а передними обнял мать за шею. Только сейчас изумлённый Иван заметил, что ноги его друга заканчиваются не копытами, а маленькими и крепкими кулачками, из четырёх когтей каждый.

— Познакомься, это моя мама, — счастливо промурлыкал дракончик. Голова матери вежливо качнулась и мелодичным голосом сообщила юноше, что вся её прежняя жизнь прошла в ожидании встречи с таким совершенным, затмевающим Луну и Солнце существом, каковым, безусловно, является стоящий у стены отрок.

— Мам, это Ваня, он хороший, он мой друг! — продолжал Горбунок. — У них рис не растёт, так он мне разрешал свою пшеницу кушать! Он и тебе даст попробовать!

Драконица непроизвольно сморщила нос, но тут же смутилась и занялась Ивановыми оковами. Быстро пришедшая в себя Царь-девица опустила зонтик и теперь храбро выглядывала из-за колонны, переводя заинтересованный взгляд с драконов на Ивана и обратно, — явно просчитывала обстановку.

Конёк-Горбунок заметил это, повернулся к Ивану, подмигнул ему и расплылся в широкой улыбке, обнажив четыре небольших, но острых клыка.

— Вань, а царь-то теперь — ты-ы... — хитро улыбаясь, протянул он.

Царь-девица тут же уставилась на юношу во все глаза и кокетливо заморгала.

P.S. "Дракон обладает способностью принимать различные облики, которые, однако, для нас непостижимы. Обычно его представляют с головой лошади, хвостом змеи, большими крыльями по бокам и четырьмя лапами, каждая с четырьмя когтями. Говорят также о его девяти подобиях: рога его подобны оленьим, голова — голове верблюда, глаза — глазам демона, шея — шее змеи, брюхо — брюху моллюска, чешуя — чешуе рыбы, когти — когтям орла, лапы — лапам тигра и уши — ушам быка. У некоторых экземпляров нет ушей, и они слушают рогами".

Ó Хорхе Луис Борхес, "Бестиарий"

Кто к нам жениться придёт

На развилке сьёр Гунвальд остановил коня и запустил руку под кирасу. Кое-как отчищенный металл дядиных доспехов больно царапал кожу. Кляня в мыслях скупердяя-отца, не захотевшего разориться на модную кольчугу от карлы из Лагерфельда, юноша добыл из-за пазухи новенький вокабулярий языка мусковитов и раскрыл его посередине. Толмаческую книжицу он честно выменял у молодого монаха-переписчика на сочинение греховодника Апулея; о том, что произойдёт, когда отец заметит пропажу, он мудро старался пока не думать.

Солнце в небе уже перевалило через полуденную вершину, когда надпись была наконец переведена. Любой уважающий себя рыцарь давным-давно плюнул бы на сие никчемушное занятие — но не Гунвальд. Несмотря на юные годы, он обладал таким ослиным упрямством, что с лёгкостью мог вызвать мигрень и глубокую тоску даже у бродячего проповедника (правда, следует отметить, что читать и писать он тоже выучился благодаря этому исключительному качеству).

Достав карту, заложенную для сохранности между страниц вокабулярия, сьёр Гунвальд отыскал на ней указующий камень и принялся изучать условные значки, которые перегородили дороги после развилки. Выходило странно: там, где росский валун обещал ему "женату быть", европейская карта сулила скорую погибель. Рыцарь было призадумался над сей загадкой, но тут мимо на всех парах пронеслась большая облупленная печь, пыхтя дымом из всех щелей. Юноша машинально, привычным жестом протянул вперёд руку с поднятым вверх большим пальцем, однако молодой возница не остановился, а лишь гордо кивнул головой, указал на своё средство передвижения и тоже потряс перед собой кулаком с оттопыренным в небо большим пальцем, оставив рыцаря в недоумении.

"Какая-то неправильная страна. И люди здесь живут неправильные", — решил про себя сьёр Гунвальд, водворил книгу с картой на прежнее место и двинулся по погибельному пути навстречу женитьбе.

Дорога, поначалу ровная и удобная для езды, через пару миль принялась вилять, а затем углубилась в лес и превратилась в еле заметную тропку — настолько узкую и раскисшую, что рыцарь вынужден был спешиться и теперь брёл по щиколотку в грязи. Таща за собой коня преклонных лет, также взятого взаймы у дяди, сьёр Гунвальд на все корки честил про себя продавца карты из трактира "Гименей". Косоглазый мужичок, похожий на коновала мелкого пошиба, обещал ему лёгкую добычу — опутанную сонными чарами принцессу, которая в благодарность за небрежный поцелуй отдаст везунчику все свои владения, фамильный замок и себя впридачу. Владения, обведенные на карте красивой зелёной линией, оказались редким и сырым ельником; то здесь, то там вдоль дороги виднелись голубые проплешины больших луж и маленьких прудов. Дотащившись до более-менее ровного пня, рыцарь с облегчением плюхнулся на него, раздавив железным задом выводок мухоморов, и опять полез за заветной книжицей с целью выяснить, где искать фамильное гнездо повелительницы варваров. Судя по загогулинам на карте, идти следовало ещё около мили, а затем свернуть в чащу и...

* * *

Покладистая дядькина коняга уже четвёртый раз выволакивала неосторожного рыцаря из топи за ремешок, предусмотрительно привязанный к седлу, и на этот раз совсем выбилась из сил. До сих пор попытки были успешными, но сейчас молодой человек застрял более чем основательно — на поверхности виднелась лишь половина его головы. "Стану здешним правителем — прикажу высушить всё это к дьяволу", — не совсем ко времени решил сьёр Гунвальд, выплёвывая струйку грязной воды в пролетающую стрекозу. Тут юноша ощутил могучий толчок снизу; не успев даже толком удивиться, он рванулся и от второго толчка вылетел на обрывистый берег, как подцепленный за губу карась. Когда рыцарь отплевался и повернул голову, то обнаружил, что из воды на него с умилением смотрит круглое девичье лицо. На румяных щеках с конопушками поблёскивали мелкие капли, в волосы была аккуратно вплетена кувшинка.

"Но это же всё неправильно! Русалки — хитрые и коварные существа, они не спасают людей, а губят их!" — растерялся сьёр Гунвальд. Наверное, вид у него был совсем глупый, потому что коварное существо звонко хихикнуло, покраснело, метко запустило в него цветком и исчезло под водой. Юноша на всякий случай насупился и начал с усилием подниматься по склону. Что-то увесистое стукнуло его между лопаток, но рыцарь удержался на ногах, а затем даже смог вытащить из ножен кинжал и обернуться. Помахивая ему вслед листом кувшинки, с уже знакомым умилением на доблестного сьёра глядел седой круглолицый дедок с румяными не по возрасту щеками. Из-за его плеча с любопытством и опаской выглядывала та самая девица, от которой рыцарь только что получил кувшинкой по лбу. Гунвальд перевёл глаза вниз и сглотнул слюну: прямо у него под ногами разевал рот жирный лещ.

Одежда уже почти высохла, хотя сапоги ещё почвакивали при ходьбе. Рыцарь в последний раз сверился с картой — да, вот он, холм в виде подковы, вот длинный пруд непристойной формы с двумя закруглёнными заливами. А это что? Это замок?!

Перед сьёром Гунвальдом стоял большущий приземистый дом из брёвен, пёстрый от многочисленных влажных пятен и островков мха. Вокруг царила неестественная тишь: птицы будто вымерли, лесные шорохи, всего минуту назад шнырявшие по всем этажам леса, пугливо ускользнули за невидимую границу; даже ветер, казалось, улёгся где-то под оцепенелым кустом и забылся во сне. Стражников у ворот не было, как и самих ворот; вместо этого в загородке для свиней в обнимку с названными животными мирно спали два парня в перемазанных рубахах. Кляня хитрого торговца картами, росское варварство и собственную твердолобость, рыцарь храбро шагнул прямо в полутёмную прихожую — и почти сразу же вынужден был брезгливо зажать нос, дабы не обонять мощный застойный дух, которым пропитался весь замок. С платком сомнительной чистоты у лица молодой человек поднялся наверх и, чуть поколебавшись, ступил на порог спальни. На кровати с множеством мягких подстилок, разметавшись в неге и томлении, лежала молодая полнотелая девушка, чем-то напоминающая давешнюю русалку — то ли широким улыбчивым ртом, то ли непонятным оттенком кожи.

Педантичный сьёр в последний раз вытащил инструкцию и сверился с ней. Да, всё верно, вот, в конце, написано: второй этаж, целовать один раз. Строго вытаращив глаза, он нагнулся и с деревянным выражением на лице чмокнул варварскую принцессу в губы. Тело под одеялом выгнулось, словно в судороге, а затем — рыцарь не успел даже глазом моргнуть — быстро съежилось до кукольных размеров, попутно меняя и облик, и цвет. Гунвальд в панике отпрыгнул назад, но под ноги ему попался массивный резной сундук, и он со всего маху припечатался задом к его крышке.

На пуховой подушке томно потягивалась, поблёскивая большими прозрачными глазами, лягушка в льняной рубашонке с кружавчиками. Со всех сторон зазвучало, набирая силу, заспанное кваканье. В очах у впечатлительного юноши помутилось, и он потерял сознание.

* * *

"Я же говорил, что люди здесь неправильные. И сказки у них с ошибками", — мрачно подумал сьёр Гунвальд, отдыхая на обратном пути возлезлосчастного камня у развилки. В небе закладывала вираж неправильная ведьма, избравшая для полёта вместо положенной метлы высокую долбленную кадку.

Сказка поутру

Леший так и не понял, из-за чего проснулся столь рано. Наверное, причиной этому был луч утреннего солнца. Или шмель, заинтересовавшийся пучком клевера в лешачьем ухе. Или, что самое вероятное, — маленький лешачок, который сейчас с упоением тыкал в шмеля соломинкой. Насекомое сердито жужжало, но улетать не собиралось. По лицу лешачка было видно, что шмелиный вызов принят, и битва предстоит не на жизнь, а на смерть.

— Де-еда, а ты уже совсем проснулся? — протянул малыш, подцепляя соломинкой лапку шмеля. Лапка дёрнулась и отступила назад.

— Ещё не знаю, — пробурчал старик и с натугой разлепил второй глаз. — А что такое?

— Ну ты же вчера вечером сказал, что очень устал, поэтому сказку на ночь расскажешь утром.

— Точно-точно, я свидетель! — храбро подтвердил из-за дуба какой-то малыш, по голосу — полевичок, давний внуков приятель.

Леший тихо хрюкнул от смеха, с наслаждением потянулся во всю спину, отогнал возмущённого шмеля и вылез из лещинника.

Да, как он и подозревал, вся ватага уже была здесь: и полевичок, и водяник, и обе полудницы, и ехидный анчутка, и мавка с мокушей, и вечно ссорящиеся братья из крайней деревенской избы — злыдень и домовой. Дети с любопытством перешёптывались, но из-за дуба выходить не рисковали — мало ли в каком настроении проснулся хозяин леса. Лишь долговязая мара, признанная заводила, стояла на виду и чертила прутиком по траве, делая вид, что ей всё равно, будет сказка или нет.

— Ну, что ж... — развёл леший руками в притворном огорчении. — Раз обещал, придётся выполнять. Одного только я никак не пойму: вы же сами знаете, что это всего лишь выдумка, что на самом деле такого не было и быть не могло — зачем это вам в сотый раз слушать?

— Ну так интересно же! — пискнула маленькая кикимора, тут же засмущалась и спряталась за толстый ствол.

— Интересно им... Надо, чтобы не только интересно, но и польза чтоб была. Лучше б в прятки-догонялки какие поиграли. Или морок поучились наводить. Или хотя бы мне воды принесли... Пить охота, — старик протяжно зевнул.

Мара прищурила и без того раскосые глаза и щёлкнула пальцами. Водяник тут же испарился, послышался тяжёлый топоток, и через минуту малыш вынырнул из-за дуба с берестяным ковшиком.

— Погодите, — вдруг припомнил леший, вытирая рот обомшелым рукавом, — если я не путаю, те бородатые, что наезжали из города на той неделе, забыли у кострища хороший сборник сказок. Отчего ж не читаете? Что-то подозрительно быстро вам прискучило... Али всю мою грамоту позабыли? Так я быстро напомню!

— Не... — мара шмыгнула носом и отрицательно помотала головой. — Там только побасенки для самых маленьких. Нам это уже неинтересно.

— Дедуфка лефый, вфё равно так никто фкафку не рафкавет, как вы! — прогундосила шишига и колупнула коготком гнилой сучок. — Ну поваааалуфта!

— Ладно уж, расскажу ещё раз, коли так хочется, — смилостивился польщённый старик и приглашающе махнул рукой. Радостная малышня высыпала из-за деревьев и расселась по всему лещиннику, галдя и толкаясь локтями, — кто на пенёк, кто на выступающий из земли корень, кто просто на землю. Лешачок, пользуясь моментом, тут же забрался деду на руки, отвёл колючую бороду в сторону и широко раскрыл глазёнки. Мара с нарочитым безразличием выпятила губу, вразвалочку подошла к куче валежника, вклинилась между мавкой и мокушей и чинно опустилась на трухлое бревно.

— Какую вам сказку сказать? — спросил леший, пряча в бороде хитрую улыбку.

— Про то, откуда всё взялось! — в один голос заорали слушатели. Другого ответа старик и не ожидал, так что вопрос задал чисто из вредности. Он удовлетворённо сморщил нос, обвёл слушателей таинственным взглядом и начал:

— Итак, в начале вакуум был пуст и безвиден, и локализованное электромагнитное поле носилось над его флуктуациями...

В избушке

— Что с утра невесел, царевич-свет? Никак лишку вчерась употребил?

Не переставая участливо глядеть на гостя, Баба-Яга налила в чашку кипятку и скромно примостилась на краешке табурета.

— Ты только скажи: есть у меня особый травяной сбор, как раз для таких молодцев, как ты, держу. По-быстрому заварю — всё как рукой снимет.

— Ага, вместе с головой, — мрачно пошутил Иван, бултыхая ложечкой в глиняной кружке с чаем. — Нет, бабушка, спасибо, не стоит.

Отломав от жареной утки крылышко, юноша рассеянно отправил его в рот и захрустел тонкими косточками.

— Это у меня всё Кощей с дум нейдёт. Когда я стрелу в него спускал, об одном лишь думал — кабы не промахнуться. Видел только остриё блескучее да белую его грудину. А сейчас много чего припоминается. Видал я ранее, с какой быстротой он двигаться может. Захотел бы — отскочил в сторону, пока стрела летит, или рукой споймал бы. Али вообще зубами, коли поглумиться надумал бы. Ан не захотел. Не отскочил и не споймал.

— Вон ты о чём... — протянула Яга.

Она оценивающе поглядела на Ивана, затем вздохнула, отставила в сторону чашку, оперлась локтями на стол и примостила голову на ладони.

— Где-то раз в сотню лет в мире рождается бессмертный, — заговорила она нараспев, задумчиво глядя в сторону. — Никто не знает, ни где он появится на свет, ни от каких родителей, ни отчего так вообще случается. Живёт он себе припеваючи, от хворей и ран не страдаючи, и сил у него не убавляется, потому как жизненны силы его в кольцо замкнуты, не тратятся, не истощаются, а лишь прибывают от жара тела человечьего. А как дотянет такой бессмертный до старых лет, переживёт всех своих родных и близких, так и мясо у него повысохнет, жир уйдёт, одни жилы да окаменелые кости останутся — об них даже коса моя затупи...

Баба Яга осеклась и пришлёпнула ладошкой рот, но Иван уже встрепенулся и в упор уставился на старушку:

— Коса? Какая коса?

Яга жалобно зыркнула на юношу, но тот лишь упрямо поджал губы. Из угла на Ивана возмущённо фыркнул чёрный кот.

— Эхма... Какая коса... Да вот такая.

Хозяйка избушки с кряхтеньем поднялась с табурета, взяла стоявшее в углу помело, бережно сняла с него пучок хвороста и зашаркала в сени, привычно сгорбившись и что-то приговаривая себе под нос. Вскоре раздался какой-то шорох и стук, скрипнула дверца короба, стоявшего у входной двери, и на пороге комнаты показалась Яга с лезвием косы в руках. Иван слегка вздрогнул: старушечьи глаза горели незнакомым ему стальным блеском. Уцепив костлявой рукой потемневшую от времени рукоять, Яга поставила её торчком и ловко приладила железку на место. Вокруг лезвия возникло слабое голубоватое сияние. Старушка повернулась к гостю, перехватила рукоять поудобнее — и вдруг смущённо улыбнулась.

— Костяная нога, говоришь... Какой-то умелец смайстрячил, говоришь... — обвиняюще процедил Иван и с укором покачал головой. Из коленей понемногу уходила предательская слабость. — Ты кофту-то запахни, не свети старыми костями... бабуся!

Яга охнула, быстро отвернулась и начала застегивать верхнюю пуговицу. Кот издевательски хихикнул и прикрыл глаза лапой.

— Да ладно тебе, милок, — пробормотала Яга через плечо. — Нешто у старой женщи... у старушки не может быть своих маленьких секретов? Али я зло какое замышляю?

— А коли не замышляешь — чего тогда в этой глуши таишься?

— Так ведь мне тоже место требуется, где можно душой отдохнуть от забот. Чтоб всё как у всех: садик там, пару грядок, поросёнки-курочки, котофей в голбце...

Котофей презрительно сморщил нос. Иван безмолвно возвёл очи горе и вздохнул.

— Ладно, у нас и так на Руси кто только ни живёт, почему бы и нет... — Юноша почесал в затылке и махнул рукой. — Давай, продолжай про моего супротивника.

— Как скажешь, как скажешь, — согласно закивала Яга. — Живёт, значится, такой пузырь с жизнью неистраченной, живёт себе и всё никак не лопнет. Дабы проткнуть его, потребна игла особая, чтоб жизнь и смерть в себе соединяла. Видать, у твово кощея ещё не до конца душа заскорузла, коли сам грудь под иглу подставил. Ране-то люди поумнее да почестнее были, я кажному бессмертному сама иглу выдавала, чтоб он себя этой закисшей жизни лишил, как устанет. А потом один сильный кощей не смог переломить себя — заместо того переломил свою иглу. Еле управились тогда с ним — когда б не чародеи с Буяна, кто знает, как дело повернулось бы. После того случая я иглы в тайные места прячу, где силовые жилы пересекаются. Они там и дозревают в яйцах да во плоти животной.

Яга отломила ножку от жареного зайца и вгрызлась в неё белыми и ровными зубами; Иван даже подивился — куда только и делся единственный жёлтый клык, что в губу врезался.

— А тому, кто супротив кощея заявится, — дожевав, продолжила Яга, — я путевые клубочки выдаю: без них ты иглу никак не найдёшь. К слову говоря, не хочешь ещё поработать, людей из неволи кощеевой вызволить? Половецкого кощея ты на тот свет отправил, а у франков такой же до сих пор бесчинства творит.

— Ну... — Иван неуверенно пожал плечами. — Если заради людского счастья, так я завсегда...

— Вот и здорово, вот и славно, — улыбнулась Яга. — Игла аккурат месяца через три созреет, а ты пока готовься.

В этот момент стены вздрогнули, а откуда-то сверху послышалось странное квохтание. Словно в ответ ему издали донёсся громкий скрип, похожий на кукареканье.

— Ох, батюшки! — всплеснула Яга руками. — Это же к моей избе домик лесового хозяина пожаловал! Он на днях в охоту должен был войти, а я-то, карга старая, всё позабыла. Невтерпёж ему, видать, вона как надсаживается. Ты, сокол мой ясный, прыгай в окошко да беги домой, во дворец, а то битый час тебя будет о стены да о потолок колотить: избушка у меня хоть и немолодая, но до ласк охочая. Вечером заходи, когда всё уляжется.

Встревоженный Иван вытянул шею и разглядел через окно гордо выступающий из-за деревьев домик с большим красным гребнем на крыше.

— Как скажешь, бабушка, как скажешь, — засуетился он, хватая в горсть шапку. — Ты хотя бы в гости когда захо...

Не договорив слова, Иван побелел, испуганно сглотнул и опять опустился на табурет.

Старушка растянула тонкие губы в грустной улыбке.

— Да нет, касатик. Пока не время, уж извини. Ты ступай, ступай, тебе ещё не однажды геройствовать, не одну сказку творить. А я лучше хозяйством займусь. Не успеешь оглянуться, как избушка уже на кладку сядет...

Топот избушки лешего раздавался уже где-то совсем близко. Кот лениво поднялся, широко зевнул, развернул тонкие кожистые крылья и вылетел в окошко.

Замыслы и исполнения

— Но я ж совсем не такого хотел, когда кидал в него топор! — горестно восклицал один из мужиков, сидящих на завалинке. Судя по вороту рубахи, порванному чуть ли не до пупа, каялся он уже давно. — Я ж наоборот, чтоб как лучше...

— Да брось, кум, оно и вправду редко бывает, чтоб совпало то, как хотел, и то, как вышло, — успокаивал его другой. — Вот, к примеру, плюнул ты на муравья, и он утоп. Утоп и не поймал мушку, та не попала в чай к барину, и лакея Прошку за муху в чае не выпороли. Но ты ж, когда плевал, явно не думал избавить этого мерзавца Прошку от розог, правда же?

— Ну, это само собой, — понемногу остывая, буркнул первый. — Я б и год не плевал, лишь бы Прошку кажный день пороли.

— Вот, и так всегда получается, — махнул рукой второй. — Какое деяние ни сверши, а у него всё одно такой исход, что наперёд не скажешь. А потом тебя судят по тому, что сотворил, а не по тому, что задумывал. Несправедливо получается.

Первый уныло кивнул, затем наклонил голову, пошарил глазами в траве, снял со стебелька какую-то букашку, осторожно плюнул и посадил её обратно.

— Разве что такие лежни не в счёт, — кивнул второй на Емелю, который как раз показался на соседнем крыльце. — Проснётся, в одно мгновение выжрет миску каши — и на боковую. Он ничего не делает такого, что могло бы позднее аукнуться.

— Удивительно, как он вообще из дому вышел, — пробормотал первый. — Мухи закусали, что ли?

— Не, похоже, замёрз, — хмыкнул второй. — Сейчас подкинет дровец и опять на печь полезет.

— А нечего ему подкидывать, — осклабился второй, глядя на недовольного Емелю. — Закончились дрова. Иди в лес, паря. А то можешь ставни снять, они всё равно перекошенные, зато гореть будут жарко — хочь баню налаживай. Да и в хате светлее будет.

Мужики дружно заржали. Емеля неодобрительно на них покосился и направился в сарай. Соседи переглянулись с лёгким недоумением.

Через некоторое время юноша вышел из сарая, держа перед собой плетёный короб для угля. Судя по тому, как легко он нёс плетёнку, угля там почти не было.

— Никак короб на дрова пустить собираешься, сосед? — весело крикнул ему первый мужик. — Так ведь мать тебе пообрывает все ухи. А то и ещё что лишнее.

Парень хмуро отвернулся и скрылся в избе.

— Ты смотри, как оно несправедливо всё устроено: эти неотёсанные дрова никак не хотят из лесу сами притаскиваться, правда, Емелюшко? — добавил второй, и оба зубоскала опять захохотали.

* * *

Войдя в избу, Емеля поставил короб перед печкой, взял совок и начал выгребать остатки угля. Отсыревшая чёрная пыль и мелкие кусочки на дне плетёнки слежались в тонкий, но твёрдый пласт, и юноше лишь с большим трудом удавалось его расковыривать.

Отправив в печку очередной отколупнутый комок, Емеля размахнулся и с размаху вонзил совок в угольный слой в углу короба. Раздался тихий, но отчётливый скрежет. Парень с силой надавил на рукоять и выковырнул что-то бесформенное размером с кулак.

Находка оказалась неожиданно тяжёлой. Емеля вначале подумал, что это кусок руды, но когда он поковырял комок щепочкой, сквозь угольную корку проглянули какие-то узоры на гладкой чёрной поверхности. Чтобы разглядеть их получше, юноша поднёс руку к огню — и обнаружил, что линии начали слабо светиться. Емеля в испуге разжал пальцы, и находка быстро покатилась по полу.

Угольная корка отлетала с громким треском, в воздухе заплясали искристые порошинки. Сделав несколько кругов, чёрный комок врезался в печь и остановился. Перед печной заслонкой лежало крупное, пышущее жаром яйцо, испещрённое раскалёнными линиями и знаками. Отчётливо потянуло дымом. Перепуганный Емеля испустил отчаянный вопль, схватил совок, подцепил им яйцо и швырнул его в печь, прямо в разгоревшееся пламя.

* * *

Наблюдая изнутри за Емелей, новорожденная саламандра ласково жмурилась. Её сородичи считали людей безнадёжными: эти странные существа обычно пытались расколоть найденные яйца или продать их на ярмарке как неведомую диковинку, а то и выбрасывали их в воду, отчего яйца мгновенно каменели. Лишь этот молодой самец догадался, как следует с ними обращаться.

Испачканная рука подняла заслонку и закрыла нею зев печи. Саламандра крутнулась и блаженно свернулась клубочком на пылающих углях. Она уже знала, как отблагодарит своего спасителя. Когда она передаст ему часть своей магической силы, его желания будут исполняться месяцы напролёт — до марта так точно. Его мечты о сказочных возможностях, о волшебных приключениях, об удачной женитьбе станут явью. Ему стоит только пожелать...

* * *

Емеля закинул на печь вторую ногу, с радостным вздохом растянулся на ветхой дерюге и закрыл глаза. Изнутри его грела проглоченная каша, снизу обволакивало приятное тепло, наполнявшее его тело просто-таки чудодейственной лёгкостью. Он был полностью доволен жизнью.

Ему больше ничего не хотелось.

По крайней мере — сейчас. ================================

Иллюстраций две — обе симпатичные, не смог выбрать одну:

Некромант

Вечер выдался на редкость холодным: уставшие лошади лишь чуть вспотели, хотя отмахали без малого восемьдесят вёрст. Впрочем, телега была непривычно пуста: единственный её седок, старшая дочь мужика, хворавшая с раннего детства, была легче даже своей маленькой сестрички. Перед отъездом мамка с тёткой завернули её в несколько одеял, с особым тщанием укутав слабые и тонкие не по возрасту ноги. Тёмные глаза девушки со страхом и тоской следили за придорожными кустами, проплывающими мимо телеги. Казалось, те сами напуганы и улепётывают прочь из этого проклятого места.

Вдали уже виднелась изба колдуна. Правда, так его называли только за глаза: чародей всегда заставлял именовать себя непонятным словом "некромант". Древний старик, живший по соседству, рассказывал, что это даже хуже, чем просто колдун, что некроманту ни за что не будет прощения ни от одного бога до скончанья веков — так страшно и недозволительно его чародейство. Деду верили. Тем более что сам некромант словно от пекельного костра недавно отлучился: кожа серая, вся в складках и жёсткой щетине, пальцы слишком длинные и тонкие; окрестные бабы наперебой клялись, что в густых нечёсанных патлах прячется пара рогов.

Перед калиткой мужик задержался и долго стоял, глядя на жёлтое пятно окна, перечёркнутое чёрной крестовиной. Наконец он рванул задвижку, чуть ли не бегом преодолел дорожку, что вела к избе, и стукнул кулаком в дверь.

— Входи, — глухо донеслось изнутри.

Мужик сглотнул скопившуюся во рту слюну и потянул дверь на себя.

Некромант сидел за столом и вырезал из липового чурбачка какую-то странного вида фигурку — многорукую и многоногую. Отколупнув от деревяшки пару щепок, он поднял на гостя горящие красным огнём глаза. Тот вздрогнул, но с места не двинулся.

— Садись.

— Постою, — хмуро бросил мужик.

— Как хочешь, — безразлично пожал плечами колдун. — Чего тебе?

— Дочка у меня ногами слаба, — ответил мужик, глядя в пол. — Сын старосты из соседней деревни к ней свататься хотел, у них давняя любовь, да отец не дал: зачем ему невестка-калека. Даже приданым не соблазнился — а я бы для моей любушки ничего не пожалел. И тебе не пожалею. Только вылечи.

Некромант отковырнул остриём ножа кусочек дерева, отчего кукла обзавелась четвёртым глазом, и повертел деревяшку в пальцах.

— Мою цену знаешь? — спросил он задумчиво.

— Знаю, — буркнул мужик. — Кто ж её не знает...

— Ты чем-то недоволен? — брезгливо изогнул бровь некромант. — Я вообще-то тебя сюда не звал и не уговаривал ни на что богопротивное.

— Я уже сказал, — с усилием произнёс мужик, не отрывая глаз от дощатого пола, — для доченьки согласен на любую цену.

— Не беспокойся за дочку, — усмехнулся колдун, — я излечу её, чего бы ты мне ни наговорил. Я — целитель. Остальное неважно. Давай, не стесняйся.

— Говорят, ты пользуешься силой мёртвых, — выдохнул мужик и поднял голову навстречу взгляду некроманта. В глазах колдуна весело плясало алое бесовское пламя.

— Ну, не совсем так, — усмехнулся некромант, — не то, чтобы... впрочем, для тебя разницы действительно нет. Пользуюсь. И что?

— Я боюсь, что это смертный грех, непрости...

Мужик умолк на середине слова — горло перехватило. Некромант с любопытством рассматривал его в упор, словно диковинную букашку. Собравшись с силами, приезжий опять заговорил.

— Если ты собираешься исцелить дочке тело и загубить при этом душу — скажи лучше сразу. Не нужно такого исцеления! — Он вздохнул и продолжал уже чуть спокойнее. — Белый ведун из Малохаток говорит, что дух остаётся незапятнанным. Наш священник вопит, что с тобой и словом-то перекинуться грешно, а уж пользоваться твоей силой... Я не знаю, кому верить.

Некромант аккуратно завернул недорезанную куклу в чистую тряпицу, положил её на подоконник и поднялся из-за стола.

— Не будет на её душе чёрного. А на твоей и подавно: ничего ведь передавать не буду, лишь плату свою заберу.

Мужик бросил на колдуна полный горького недоверия взгляд и отвернулся.

— Лежать в постели будешь где-то с месяц, потом всё станет по-прежнему, — продолжал колдун, словно не замечая мучений гостя. Тот смотрел через окно на телегу и неподвижную фигурку на ней.

— Сколько она у тебя пробудет? — спросил мужик хриплым голосом.

— У меня? — удивился некромант. — Да зачем она мне? Сейчас всё и сделаю; ещё до ночи успеешь до Малохаток добраться, там и заночуешь, у ведуна — он приютит, он добрый. Хм. Ну да, добрый...

Чуть приободрившийся мужик быстро занёс дочку в избу, расстелил одеяла на крышке сундука и помог девушке улечься поудобнее.

— Мне выйти?

— Да сядь уже наконец, — с досадой дёрнул плечом некромант и подвинул табурет к сундуку.

Мужик послушно опустился на лавку и затаив дыхание следил, как колдун водит руками над девичьими голенями и бёдрами. Против его ожидания, дочь не вскрикивала от боли, не стонала в муках, а с интересом рассматривала скудную обстановку избы.

— Тебе не больно? — всё-таки не удержался мужик.

— Нет, только щекотно очень, — быстро проговорила она и закусила губу.

— Да всё, собственно... — рассеянно проговорил некромант, ещё раз скользнул глазами по её ногам и поднялся с табурета. — Вставай.

Девушка привычно потянулась рукой к коленке, чтобы спустить непослушную ногу на пол.

— Убери, — негромко скомандовал некромант, и девушка тут же отдёрнула руку назад. — Ногами работай.

Боясь поверить в происходящее, девушка медленно выпрямила правую ногу, так же медленно поставила её на пол, после этого напрягла левую ногу, пару раз согнула её в колене, затем села и стукнула пяткой о стенку сундука. Потом ещё раз. Наконец, с опаской держась за руку подскочившего отца, она поднялась и перенесла вес на ноги.

Ноги держались уверенно. Чуть приподняв подол, она увидела свои непривычно полные и сильные икры. Девушка тихо всхлипнула от радости, по щеке покатилась слеза. Отец обнял её и прижал к себе со счастливым стоном.

— Спасибо, — прошептала девушка, глядя на некроманта.

— Не спеши благодарить, — хмыкнул колдун. — Иди на двор, походи немного, обвыкнись. А мы пока с твоим отцом делом займёмся.

— Это ненадолго, доченька, — засуетился мужик, — я только заплачу ему — и сразу поедем. Иди к телеге. Одеяла я захвачу.

Для убедительности он достал из-за пазухи увесистый мешочек и начал дёргать завязки.

Девушка поклонилась целителю в пояс и нетвёрдым шагом вышла из избы.

Мужик спрятал мешочек обратно, обречённо вздохнул, подошёл к некроманту и уставился ему в глаза. Никакого огня в них он не увидел: глаза были обычные, человеческие. Почти человеческие. Рассматривая чуть удлинённые зрачки, он вдруг обнаружил, что не может даже моргнуть, не то что отвести взгляд; что-то невидимое и почти неощутимое текло от него к колдуну: сначала тонкими струйками, затем широким потоком. Теперь в глазах некроманта клубился жёлтый дым. Мужик открыл рот, чтобы закричать от ужаса, но тут его ноги подломились, и он повалился на пол без чувств.

Когда девушка увидела, как колдун тащит её отца, она ахнула и вскочила с места, чуть не упав с телеги. Лошадь всхрапнула и тревожно переступила с ноги на ногу.

— Твой батюшка сомлел ни с того ни с сего, — объяснил некромант, одним движением забрасывая в телегу одеяла, другим кидая на них мужика. — Правь на Малохатки, там ему ведун чего-нибудь сварит для подкрепления сил.

Проводив глазами удаляющуюся телегу, он развернулся и неторопливо поплёлся в избу. На улице уже совсем стемнело, и колдун полез на печь за очередной лучиной, но достать не успел: в ставень кто-то кинул камешком. Некромант со вздохом выпрямился, поправил дерюжку на крышке сундука и вышел во двор.

На липе сидели два нетопыря и смотрели на него сверху вниз.

— Мы к тебе, — сообщил старший.

— Я догадался, — ехидно улыбнулся целитель. — Летите в избу, там поговорим.

Однако нетопыри не спешили выполнить его распоряжение. Старший отломил от ветки сухой сучок и начал ковырять в зубах.

Колдун молча ждал.

— Нам говорили, — нарушил тишину старший, — что ты при лечении не брезгуешь пользоваться силой живых.

Некромант захохотал. Младший нетопырь, до крайности возмущённый, взвизгнул и замахнулся волосатым кулачком, но получил от старшего подзатыльник и немедленно угомонился.

— Ну, не совсем так, но, считай, пользуюсь, — отсмеявшись, подтвердил целитель. — И что с того? Боишься, что у тебя крылья отпадут? Или что нимб отрастёт?

— Ты уверен, что от неё у моего сына не начнётся перерождение? — терпеливо спросил старший.

— Уверен, — в тон ему ответил некромант, подмигнул младшему и уже серьёзно спросил: — Мою цену знаешь?

— Знаю, — буркнул старший нетопырь. — Кто ж её не знает...

— Тогда лети в избу и не трать драгоценные силы на ненужные мысли. Мне они ещё пригодятся.

Некромант подождал, пока гости впорхнут в сени, обвёл двор глазами, исполненными жёлтого пламени, и аккуратно закрыл за собой дверь.

Лягушка

— Иванушка... Погоди.

Царевна-Лягушка мягким движением высвободилась из объятий Ивана — тот лишь успел мазнуть губами по щеке. Отпрыгнув на ближайшую кочку, девушка вытащила из-за корсажа платочек, намочила его в болотной воде и принялась тереть место поцелуя, стараясь делать это как можно незаметнее.

— Ты чего?! — опешил царевич.

— А ты мог бы сначала... умыться?

Иван наклонился к зеркальной глади болота и начал себя рассматривать.

— Да вроде чистый. Зачем умываться?

Царевна-Лягушка потупилась и покраснела.

— Ну хотя бы губы сполосни.

Иван приоткрыл рот и уставился на девушку с немым вопросом в глазах.

— Ну как тебе объяснить... Ты же этими губами сейчас лягушку целовал. А я брезгливая — ужас!