Мудрая чашка

Глава 1

Мудрая чашка

Новогодняя история

Ах, какие это были чудесные чашки! С золотыми ободками, все в тонко выписанных цветах, с волнистыми стенками! Как славно они подбоченивались фигурными ручками! Их было двенадцать – ярких блестящих сестриц. Они считали себя фрейлинами Чайного двора. Каждая хотела быть лучшей, хотела быть первой, но проблема состояла в том, что они были совершенно одинаковыми. Правда, чашки, которые стояли на полке с краю, участвовали в чаепитиях чаще остальных. Они свысока поглядывали на сестер. Но ведь их приглашали не за какие-то заслуги – просто им досталось лучшее место, так что, по совести сказать, этим выскочкам не стоило важничать!

Возглавлял Чайный двор король – большой пузатый чайник с крышкой, увенчанной золотой шишечкой, блестевшей над волнистым краем, похожим на настоящую корону. Рядом с ним стояла королева-сахарница, в такой же короне, и тоже с шишечкой, только поменьше. Зато она упиралась в бока двумя ручками, а у короля ручка была только одна, и то он ее прятал за спину. Сразу становилось ясно, кто в семье главный!

На чаепитих царственная чета не изволила присутствовать часто – они выходили только на балы и полубалы, где блистало не менее шести фрейлин.

А принц-молочник вообще ни разу не покидал шкафа. Стройный и осанистый, с крепкой ручкой на спине, с букетами на боках, он стоял в углу, отвернувшись к стенке, молчал и пылился. Что ни говори, он был загадочной особой. Чашки-фрейлины не знали, что и думать. «Может быть, он совершил ужасное преступление? А может, влюблен? Или выпал из времени? А что, и такое бывает! Или просто глуп, хи-хи-хи!» – судачили красавицы.

Больше всего они любили большие балы! Чашечки-фрейлины выстраивались в ряд по краю стола, каждой из них полагалась свита из блюдца и собственной тарелки для торта! Каждую сопровождала серебряная ложка, которым разрешалось покидать коробку только в исключительных случаях. В горсти каждой ложки лежало изогнутое отражение люстры, наполнявшей комнату ярким светом и дарившей чашкам неистовое сверкание! И король с королевой бок о бок стояли посреди стола.

Церемония начиналась. Король милостиво по очереди склонялся над каждой фрейлиной и наполнял ее красным, прозрачным дымящимся чаем с головокружительным ароматом. Впрочем, чашки, которые выходили на малые чаепития, рассказывали о прозрачных зеленых чаях, и о чаях, черных, как ночь, и о чаях, благоухающих нездешними садами. Но многие пробовали только классический чай и, изумленно ахая от рассказов сестер, в небольшой глубине своей почитали иные чаи легкомыслием и безвкусицей.

В этот раз сияла не только люстра. В комнате стояла елка, от верхушки до подставки в шустрых бегучих огоньках, и в пузатых разноцветных шарах, которые передразнивали всех вокруг, отражая, каждый в своем цвете, не только люстру, но и выгнувшийся дугой стол, и чашки на нем, которые выглядели странно – одни большие, другие маленькие и все – кривые! Но никто не обижался – ведь это карнавал! К каждой чашке был приставлен прозрачный кавалер с тонкой талией и на длинной ножке. Король и королева милостиво позволили стоять рядом с собой длинным зеленым бутылкам, похожим на стеклянные елки.

А уж какой был торт! Разговоров о нем хватило бы чашкам бы до самого дня рождения хозяйки!

Хозяйка расставляла по десертным тарелочкам красиво свернутые салфетки. Вдруг она подняла одну чашку и нащупала длинным лакированным ногтем щербинку.

– Смотри, дочка, одна чашка надколота! Как это могло случиться? Ну, ничего, я поставлю ее себе, и никто не заметит.

– Не расстраивайся, мама, – отвечала молодая хозяйка. – Мы редко пользуемся всей дюжиной сразу.

После веселого бала, все чашки, король с королевой, и звонкие кавалеры-бокалы, как было заведено, отправились в баню, горячую-прегорячую. Это завершало праздничный ритуал.

Щербатая чашечка то грустила, то увлекалась общим весельем, но в разгар его вдруг вспоминала о своей беде, и чувствовала себя так, словно в нее налили уксус. «Пусть я расколюсь от жара посудомоечной машины», – думала она, и даже душ из горячей воды с моющим средством не доставлял ей наслаждения – наоборот, жег, как слезы.

Утром молодая хозяйка вынула ее из посудомойки и сунула вглубь шкафа, к принцу-молочнику. Принц молчал, а чашечка не смела с ним заговорить – она ведь была дефектной. «Пожалуй, он все-таки глуповат», – вздохнув, решила чашка несколько дней спустя. Она так нуждалась в утешении, а принц все молчал и молчал. Потом, они как-то незаметно сблизились, прижались друг к другу пыльными бочками и замерли.

Время шло. Дверцы шкафа открывались и закрывались, счастливые чашки парами, тройками и четверками отправлялись на чаепитие, и возвращались чисто отмытыми и полными новых впечатлений. Как-то пригласили аж восемь чашек и Короля с Королевой. Бедная чашечка даже не посмела оглянуться. Для нее веселая жизнь закончились. Она больше не считала себя фрейлиной Чайного двора.

Однажды дверца открылась, хозяйка взяла пару чашек, потом просунула руку поглубже и взяла чашку со щербинкой.

«Сейчас меня выкинут в помойное ведро», – подумала бедняжка. Она смирилась со своей участью, представила, как будет лежать на помойке, и птички станут пить из нее дождевую воду.

Новые руки повертели чашку, безжалостно поковыряли ногтем ее ранку. Гостья и хозяйка затараторили. Люди говорят слишком быстро, и чашки с трудом понимают их. Однако слово «кинцуги» повторялось так часто, что чашка не могла его не запомнить. При этом чужой палец то и дело тыкал в ее больное место. Дальше чашка ничего не слышала и не видела, поскольку ее завернули в салфетку и опустили в мягкую темноту, как в могилу.

Могила моталась и качалась, пока, наконец, не остановилась. Засиял, расширяясь, свет. Чужие руки вынули чашечку из сумки, освободили от салфетки и поставили на стол под простую яркую лампу.

Что это был за ужасный стол! Голый, без скатерти, в разноцветных подтеках! На нем стояли разнокалиберные сосуды, все грубые, из фаянса и стекла, перемазанные в красках, а некоторые – даже глиняные. Здесь пахло ужасно – несъедобным! Такого кошмара чашка не могла представить даже в самых черных своих фантазиях. Воистину, это был посудный ад. Но посудины не выглядели несчастными.

– Какая миленькая! – сказал щербатый белый стакан с карандашами.

– Скоро будет лучше новой! – подхватила ласково пузатая, вся в пятнах краски, вазочка, из которой торчали кисти.

Чашка поняла, что жизнь ее кончена. Какой заманчивой показалась ей судьба валяться на пустыре, среди цветов! Такие у нее были буколические представления о помойках.

Новая рука крепко ухватила чашку за ручку, твердо и даже грубо протерла рану – ее позор и несчастье – тряпкой с чем-то едким.

Бедняжка настолько пала духом, что потеряла способность понимать что-либо. А ее ранку между тем прижигали, мазали, заливали раскаленным металлом, обдували огненным ветром, и, наконец, оставили чашку в горячей-прегорячей камере, где, в отличие от посудомойки, не было ни капли воды.

Поутру ее вынули. Чужой ноготь поковырял приставший к ранке тяжелый кусочек металла. Стакан и вазочка говорили что-то бодрое – чашка не слушала. Потом ее снова завернули в салфетку и принялись трясти и болтать в мягкой темнице, пока не вынули дома.

Пять сестриц стояли на столе, и Король с Королевой милостиво присутствовали здесь же. Хозяйка взяла починенную чашку.

– Ах, какая прелесть! – воскликнула она.

– Покажи нам! Как необычно!

– Катюша, это ты сама придумала?

– Это древнее японское искусство «кинцуги», когда трещины на дорогой разбитой посуде не скрывают, а наоборот, подчеркивают золотом.

– Ой, а для меня так сделаешь?

– И у меня есть разбитая бабушкина чашка, которую выброситьрука не поднимается…

– Конечно. Ай, совсем забыла! Вот, принесла маленькую веточку пихты, чтоб украсить стол.

Хозяйка открыла шкаф.

– Куда бы ее поставить? У меня нет подходящей вазочки. Может, в бокал?

И тут блеснул золотом ободок принца-молочника. Хозяйка достала его из шкафа, наскоро помыла, бесцеремонно переворачивая вниз головой, и залезая губкой в интимные впадинки, принесла в комнату, поставила на стол и сунула внутрь душистую веточку, а гостьи хозяйки, смеясь, нацепили на мягкую хвою свои колечки, сережки и бусики.

– Ну, чудо, чудо! Со Старым Новым годом, дорогие мои!

– Какой благородной формы этот молочник, – воскликнула женщина, которая спасла чашку. – Я была в Англии – там все пьют чай с молоком.

– Катенька! Что ж ты молчала? Теперь я всегда буду подавать молоко к чаю!

И у починенной чашки началась новая жизнь. Теперь ни одно чаепитие не обходилось без нее.

Гости хозяйки передавали спасенную из рук в руки, восхищались японской выдумкой и искусством художницы. А потом в чашку наливали чай и подавали самому уважаемому или любимому человеку за столом. Сестрицы-чашки охотно признали ее первенство – ведь им больше не надо было соперничать! Они считали, что пострадавшая заслужила почет и золотую медаль за стойкость.

Принц-молочник все так же спокойно и независимо, как прежде в шкафу, стоял на столе, заложив руку за спину, полный самого невинного на свете напитка – молока. Чашка разгадала причину его молчаливости: попав в шкаф сразу из магазинной коробки, принц не успел увидеть свет, совсем ничего не узнал и остался, по сути, большим младенцем – но ей все равно нравилось стоять с ним рядышком.

Чашечка радовалась возвращению, но ничуть не важничала – ведь она пережила и испытала столько, сколько не снилось даже королю с королевой, не говоря уже о сестрицах, и стала мудрой.