Минута на сдачу дел

Глава 1

В половине двенадцатого Антонина Павловна поняла, что опять не успевает. Селёдка лежала под шубой только наполовину, оливье ждал майонеза, а телевизор в комнате третий час пел голосами, которые не менялись с девяностых.

– Ничего, – сказала она рыжему коту, сидевшему на табуретке с видом ревизора. – Нас двое, нам торопиться некуда.

Кот не ответил. Он вообще отвечал редко и только по делу – когда пустела миска.

Майонеза, кстати, не было. Совсем. Тоня вспомнила об этом в одиннадцать, когда все магазины в округе уже закрылись, а единственный круглосуточный ларёк у метро торговал только петардами и мандаринами сомнительного происхождения.

Без двух минут двенадцать она налила себе шампанского, схватила бумажку, ручку и зажигалку. Каждый год одно и то же: написать желание, сжечь, бросить пепел в бокал и выпить, пока бьют куранты. И каждый год она не успевала. В прошлый раз бумажка вспыхнула раньше, чем Антонина дописала, обожгла пальцы, и половина желания улетела в форточку.

Она вывела первое слово, подняла глаза на часы – и замерла.

Секундная стрелка тоже замерла. Ровно на без одной минуты двенадцать. Дрогнула, будто хотела шагнуть, и не шагнула.

Телевизор в комнате умолк на полуслове. Кот застыл с поднятой лапой – собирался умываться, да так и остался. Пузырьки в бокале повисли в воздухе, как будто кто-то нажал на паузу.

А за кухонным столом сидел старик и ел оливье прямо из салатника.

– Без майонеза, – сказал он с упрёком. – Это же просто нарезка, хозяйка.

Антонина не закричала только потому, что в её возрасте кричать на собственной кухне было как-то неловко.

– Вы кто?

– Год, – ответил старик и вытер усы краем скатерти. – Две тысячи двадцать шестой. Уходящий. Можно сказать, ушедший, но пока не совсем.

Пальто на нём было сшито из листков отрывного календаря. Почти все листки были оторваны, и сквозь дыры просвечивала подкладка – серая, как ноябрь. На груди болтался один-единственный уцелевший листок: тридцать первое декабря.

– А почему всё стоит?

– Потому что я не сдал дела, – вздохнул Год и вытащил из-за пазухи толстую амбарную книгу. – Без сдачи дел не положено. Там, – он кивнул на дверь, – уже следующий топчется. Молодой, нахальный.

И правда: в прихожей коротко, требовательно звякнул звонок. Потом ещё раз. Потом кто-то принялся звонить без остановки, как звонят только дети и курьеры.

– Подождёт, – отмахнулся Год. – Ему от роду ноль. Постоит на пороге – ума наберётся.

– А я тут при чём?

– А вы, Антонина Павловна, единственная во всём доме, кто на часы не смотрел. Все смотрят, затаив дыхание, – вот и застыли. А вы бумажку писали. Значит, вы – свидетель. По инструкции при сдаче дел нужен свидетель.

Он раскрыл книгу. Страницы были исписаны мелко-мелко, разными почерками – детскими, корявыми, с завитушками, торопливыми.

– Это что?

– Желания. Ваши, человеческие. Которые вы мне в прошлую полночь сдали на исполнение. Я по ним отчитываться обязан. Вот, смотрите. – Он повёл пальцем по строчкам. – «Похудеть к лету». Это не ко мне, это к холодильнику. «Выучить английский». Это к вам самим, я только время выделяю, а время, между прочим, было – двенадцать месяцев. «Чтобы начальник уволился». Уволился, кстати. Новый хуже, но про нового в заявке ничего не было.

Антонина невольно улыбнулась.

– Вы прямо как бухгалтер.

– Я прямо как проклятый, – обиделся Год. – Триста шестьдесят пять дней без выходных. Знаете, сколько у меня было праздников? Все. И ни одного моего.

Он перевернул страницу, другую – и вдруг помрачнел.

– Вот. Из-за этого и не могу уйти. Незакрытая позиция.

Антонина наклонилась. На странице было написано её почерком – она узнала бы его где угодно, с этими нелепыми хвостиками у «д»: «Хочу, чтобы в доме снова был мужч…» Дальше бумага была чёрная, обугленная.

– Сгорело, – развёл руками Год. – Вы торопились. Пепел наполовину в форточку, наполовину в бокал. Я по тому, что долетело, и исполнил. Мужчина? Мужчина. В доме? В доме.

Он кивнул на табуретку. Рыжий кот так и сидел с поднятой лапой, гордый и неподвижный, как памятник самому себе.

Антонина ахнула. Кот появился в марте – пришёл с лестницы, мокрый, тощий, с надорванным ухом, и сел у двери так, будто ему тут назначено. Она хотела отнести его в приют. Потом хотела дать объявление. Потом купила лоток, и вопрос как-то решился сам собой.

– Это вы его?

– Я, – скромно сказал Год. – Отбирал лично. Характер – золото, по ночам не орёт, еду требует строго в семь утра, не позже. Мужчина, словом. Но я же вижу: не то. Вы ведь не кота просили.

Антонина помолчала. За окном висел фейерверк – кто-то запустил его раньше времени, и теперь над соседним домом застыл зелёный одуванчик огня, неподвижный, будто нарисованный.

– Я просила, чтобы в доме не было так тихо, – сказала она наконец. – Пять лет тихо. Я с телевизором разговаривала, представляете? Он мне про погоду, а я ему: «Да что ты говоришь».

– А теперь?

– А теперь с котом. Он хоть отвечает. Иногда.

Год вздохнул и что-то пометил в книге.

– «Исполнено частично», – пробормотал он. – Не люблю я это «частично». Я год аккуратный, у меня даже лишнего дня нет, не то что у некоторых високосных…

Звонок в прихожей снова зашёлся трелью.

– Сейчас! – рявкнул Год в сторону двери. – Ишь, нетерпеливый. Ему бы только начать. А разгребать кто будет? – Он поднялся, хрустнув всеми двенадцатью месяцами сразу. – Ладно, Антонина Павловна. Время у меня ещё есть – ровно одна минута. Последняя. Я её всегда берегу, знаете ли. На сдачу. Давайте-ка допишем ваше желание. Как полагается, целиком.

Он протянул ей ручку. Тоня посмотрела на бумажку, потом на кота, потом на подоконник, где стояли два бокала – по привычке, хотя второй уже пять лет никто не брал.

– Мужчину не надо, – сказала она. – Вдруг опять сгорит на полуслове, и вы мне козла пришлёте.

Год хмыкнул в усы.

– А что тогда?

Антонина подумала и написала – медленно, без спешки, впервые за много лет: «Хочу, чтобы мне было с кем доесть оливье».

– Скромно, – оценил Год, прочитав. – Но выполнимо. Майонез, я так понимаю, тоже входит?

– Входит, – согласилась Антонина .

Год бережно вложил бумажку в книгу, застегнул календарное пальто на последний листок и пошёл в прихожую. У двери обернулся.

– Хорошая вы, Антонина Павловна. Вы меня ни разу не ругали. Все ругают: «Скорей бы этот год кончился». А вы – нет.

– Я просто не успевала, – честно призналась Тоня.

– Это тоже считается, – сказал Год и открыл дверь.

На пороге стоял карапуз в блестящем комбинезоне, с помпоном на шапке и с крошечным чемоданчиком. На чемоданчике золотом было выведено: «2027».

– Наконец-то! – возмутился карапуз. – Я тут целую вечность стою!

– Не вечность, а минуту, – поправил Год. – Учись считать, тебе ещё двенадцать месяцев считать. – Он сунул малышу амбарную книгу. – Держи. Почти всё закрыто. А вот это, – он постучал пальцем по последней странице, – на тебе. Пункт первый. Срочно.

Карапуз заглянул в книгу, наморщил лоб и деловито кивнул:

– Понял. Оливье, майонез. Сделаю.

– И без «частично» мне, – строго сказал Год.

Он шагнул на лестничную площадку, и последний листок на его пальто тихо оторвался и спланировал Антонине под ноги. Тридцать первое декабря. Она подняла его, а когда выпрямилась, на площадке уже никого не было – только пахло мандаринами и почему-то хвоей.

На кухне ударили куранты.

Кот опустил лапу. Пузырьки в бокале рванули вверх. Над соседним домом с грохотом распустился зелёный одуванчик. Антонина торопливо подняла бокал – без пепла, впервые без пепла – и выпила на двенадцатом ударе.

И на двенадцатом же ударе в дверь позвонили. Деликатно, один раз.

На пороге стоял сосед сверху, Семён Аркадьевич, – высокий, седой, в праздничном свитере с оленями, которые явно знали лучшие времена. В руках он держал большую банку майонеза.

– С Новым годом, Антонина Павловна, – сказал он и смутился. – Вы простите… У меня тут, понимаете, майонез есть, а салата нету. Не получился у меня салат. Картошку переварил, огурцы забыл… А вы, я подумал… Может, у вас…

Антонина смотрела на него и молчала, потому что боялась рассмеяться.

– И ещё, – совсем уж тихо добавил Семён Аркадьевич. – Ваш рыжий всё лето у меня на балконе обедал. Я его Рыжиком звал. Неудобно как-то, думаю, полгода кормлю чужого мужчину, а с хозяйкой так и не познакомился.

Антонина наконец рассмеялась – громко, на весь подъезд, впервые за пять лет.

– Проходите, Семён Аркадьевич. Оливье как раз без майонеза. И бокал у меня лишний есть.

Они сидели на кухне до трёх часов ночи и доели оливье до донышка. Кот лежал на табуретке и смотрел на них с тем выражением, с каким смотрят мужчины, которые всё устроили сами, но из скромности не говорят.

А где-то высоко над крышами, на облаке, похожем на огромный сугроб, карапуз в блестящем комбинезоне поставил в амбарной книге первую в своей жизни галочку. Потом перевернул страницу, прочитал «Похудеть к лету» – и тяжело, совсем по-взрослому вздохнул.