Мелодии расколотого времени

Предисловие

Времени нет. Только тишина.

Мерзкая. Бесконечная. Невыносимая… Сжимает виски, как многотонный пресс… Звенит. Всегда звенит в ушах, отражаясь от стен склепа. Или от костей черепа… Сводит с ума.

Тишина.

О, как же я ненавижу этот хрустальный гроб! Ненавижу протухший воздух склепа. Ненавижу паутину, что свисает с потолка, словно саван. Ненавижу кости. Заплесневелые кости на полу — немые свидетели… Свидетели моего рабства.

Тишина.

Но больше всего — всем, что ещё осталось во мне живого, — я ненавижу его. Трижды проклятого скелета! Укравшего мой истинный голос! Запершего меня в этой ловушке вне времени!

Кощей. Думает, я его оружие? Бездушная кукла, жрущая чужие души? Нет. Я — Навья. Я дождусь своего. Я уже почти готова. Моя сила… она перехлёстывает через край. Разорву, взорву, разметаю его гнилые мослы! Раздавлю трухлявую черепушку…

Тишина.

Шорох. За дверью. Шаги. Его шаги.

Сердце — или то, что когда-то было сердцем, — замирает… Откроет дверь… Новая жертва. Душа. Чей страх станет моей пищей. Надежды — игрушкой. Слюнки текут. Наконец-то. Ненадолго кончится эта паскудная тишина.

В распахнувшуюся с жутким скрипом дверь кубарем влетело худое, как оглобля, очкастое недоразумение в драных кроссовках. Он что-то бубнит про жесткое приветствие для мягкого места…

Шутит!?

Кощей!

Что за неуважение!

Что за ничтожество ты прислал!?

Ненависть заклокотала в груди, как котёл со смолой, но что-то мешает сосредоточиться и сразу нанести убийственный удар.

Что ж, изображу заколдованную царевну, пусть жалкое чучело поверит в сказку. Перед смертью.

Лежу как покойница… Хотя почему как? Ха-ха.

Мои закрытые глаза стоили души многим наивным дуракам. Они так легко покупаются на приторный сюжет с прекрасной царевной. Ха! Чтобы видеть в своём склепе, глаза не нужны. Голод видит лучше!

Шаги. Осторожные. «Вижу», как он замер в двух шагах от гроба. Подходи же, ничтожество, не тяни время!

Смотрит на меня недоверчиво. Странно, его страх не даёт мне силу…

Его лицо знакомо. Откуда?

Почему мне больно от его присутствия?

Что за поганая магия?

Не чувствую ни страха, ни похоти, ни гордыни. Только любопытство…

Я тебе — не экспонат. Какого черта!

Ладно, он достаточно близко. Пора оживать. Открываю глаза и невесомо выпархиваю из проклятого гроба.

Сейчас посмотрим, что же там внутри тебя, человечек!

— Ты пришёл! Я так ждала! — голос дрожит от якобы надежды. Бросаюсь к нему, пытаюсь обвить руками, прижаться, вцепиться в него как следует, чтобы уже не вырвался.

Отстраняется. Не грубо, но твердо. Он не рад. Не напуган.

Огорчён? Почему?

— Ты — не Мила, — говорит он разочарованно. — Принцы целуют принцесс, чтобы расколдовать. А ты — сама обнимашки устраиваешь.

Да кто он такой!

Ненависть внутри меня, чёрная, утробная, вскипает, выплёскивается наружу. Но разбивается вдребезги о его спокойную, как водная гладь, внутреннюю мелодию. Этот сопляк… этот очкарик! Да, он не боится!

Как он смеет! — вопит во мне ярость. — Всё равно я вырву твою душу!

Выпрямляюсь. Кожа белеет, как мел, глаза проваливаются в пустоту. Кричу, выплёвывая ураган моего отчаяния и злобы:

— Ты жалок! Мечтатель! Дурак! Ничтожество! Думаешь, спасёшь меня?

Скалюсь:

— Кто спасёт тебя?

Смерчем срываюсь с места.

«Тебе конец, сопляк!» — кипит ненависть.

Шея мальчишки всё ближе.

Разорву!

Глава 1 Шутки с мелодиями

Кабинет литературы в детском доме выглядел так, будто его последний ремонт произошёл в эпоху отмены крепостного права. Желтоватые, облупившиеся обои покрывали стены, словно кожа старой змеи, уставшей ждать новой линьки. Портреты классиков смотрели сквозь грязное стекло, на котором даже мухам было противно сидеть. Вся обстановка дышала запущенностью и заброшенностью, как будто время здесь остановилось, растворившись где-то между «давно» и «уже никогда».

Миша Лемонов, худой высокий парень, стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу и негромко напевал себе под нос. За окном серый унылый двор: ржавая качалка без сиденья, видавшая виды детская площадка и потрепанная машина воспитателя, горько ухмыляющаяся проржавевшими порогами. В классе пахло мелом, пылью и чем-то ещё — чем-то тихим и неуловимым, как запах потерянной надежды.

— Хоть бы волшебник в голубом вертолёте прилетел, что ли... — тоскливо подумал он. — Нет, бред, магия здесь на раз стухнет. Никаких эскимо скастовать не получится…

— Эй, Лимон! — раздался голос сзади.

Миша не обернулся. Он знал, что это Вовка Бугаев. Вовка был не злой, просто громкий — как радио без регулятора громкости.

— Ты чё, опять мотивчик свой напеваешь? — Вовка подошёл ближе, сел на край соседней парты, скрипнувшей под его весом. — Только что в Тик-Токе новая песня вышла. «Истинная школа для меня…» — и дальше про то, что кто-то кого-то найдёт. А ты её уже месяц бормочешь! Откуда знал?

Миша молчал. Он действительно напевал эти строки — точнее, мелодию, похожую на них. Не слова. Слова появились только сегодня. А мотив… мотив он слышал ещё в марте, когда ехал в маршрутке мимо рынка «Копатель». И в июне, смотря рекламу шампуня с блёстками по ТВ. А может даже на школьном радио на перемене или когда хриплый завхоз читал безликое объявление о сборе макулатуры.

— Может, угадал? — наконец буркнул Миша, не глядя на Вовку. — У меня талант к угадыванию. Как у кота — чувствую, когда дождь пойдёт.

— Да ладно тебе! — Вовка фыркнул. — Ты что, пророк, что ли? Или… — он понизил голос, — ты её где-то слышал раньше? Где?

Миша пожал плечами. Он не мог объяснить. Не хотел. Объяснение звучало бы странно: «Я слышу одни и те же мелодии всю жизнь. Они везде. Они зовут меня».

— Ты издеваешься? — Вовка встал. — Ты чокнутый, что ли? А теперь ещё и песни воруешь из будущего?

— Я ничего не ворую, — тихо сказал Миша.

— Ага, конечно! — Вовка шагнул ближе. — Ты просто… демон какой-то. Лимон-демон!

Миша отшатнулся, наступил на колпачок от ручки, и, пытаясь удержать равновесие, беспомощно взмахнул руками, как воробей, взлетающий подальше от неприятностей. Падая, ударился локтем о стену, очки слетели, а тело по инерции развернулось, и Мишин нос встретился с соседней партой. Боль выстрелила, на время выбив парня из реальности.

Он обнаружил себя сидящим на полу между двумя партами. В глазах рассеивалась тьма, и в ней то зажигались, то гасли крошечные яркие огоньки. По верхней губе потекло что-то тёплое, будто кто-то налил горячего чая прямо в лицо. Миша моргнул, и оранжевая капля, плясавшая у него под носом, медленно шлепнулась на пыльный линолеум.

В классе стало тихо. Даже Пушкин на стене, казалось, зажмурился.

— Волшебства захотелось, блин... Вот тебе и салюты вместо голубых вертолётов, —отрешенно подумал он.

Вовка замер, потом пробормотал:

— Ну… извини. Ты это… живой хоть?

Миша не ответил. Он просто сидел, прижимая ладонь к носу, а его мысли теперь занимало только одно:

— Откуда я их знаю?

Но времени на размышления не было. Противная дребезжащая мелодия, имитирующая звук горна, звала на ужин. А ужин в детдоме пропускать нельзя — не поймут-с.

Вечер окончательно испортил старший воспитатель, устроив после ужина нудный и муторный разбор полётов из-за разбитого в географии глобуса. Как его угораздило — никто не понял.

Миша лёг в кровать с ватным тампоном в носу и вопросом в голове:

— А интересно… откуда?

Утро было яростно ясным, будто хотело обмануть природу и убедить всех, что это не угрюмый сентябрь, а самый настоящий радостный июль. Солнце било в окна, будто намеревалось выжечь всю-всю серость мира. Миша стоял во дворике перед учебными корпусами, засунув руки в карманы, ковыряя кучу опавших листьев прохудившимся кроссовком. Нос ещё побаливал, но уже не кровоточил.

Из-за забора громко и как-то по-современному суетливо играла Музыка. Весёлая, свежая, с басом, который «бьёт в грудь копытом», как говорит Вовка.

«Истинная школа для меня,

Не прячься — я найду тебя…

Не прячься, я найду, найду тебя…»

Миша замер. Это был его мотив. Тот самый, что он напевал в маршрутке, в душе, в тишине перед сном. Но песня только что вышла. Парню отлично помнил, как ведущая на радио радостно щебетала, что это — дебютный сингл, только попавший в ротацию. А он слышал её… когда? Весной? Летом? Да и прошлым летом и раньше. Да сколько себя помнил!

— Бред какой-то. Может я и правда того… шизанулся? — прошептал он.

Кстати, он её слышал и когда пропала девчонка… как её? Почему это на ум-то пришло? Какая ещё девочка, о чем я вообще… Что-то очень личное и горькое кольнуло сердце. Но мысль тут же выпорхнула из головы. Будто кто-то стёр её ластиком.

На математике училка объясняла, как правильно сложить неправильные дроби, а Миша почему-то думал, что психи, наверное, так и начинают сходить с ума: «Мамы не помню, папы тоже, детдом — тоже не рилсы в Дубае…», а потом — раз и уже слышишь ненаписанные мелодии.

Вовка, конечно, заметил, как он рисует ноты в тетради:

— Ты чё, композитор теперь? — прошипел, тыча локтем так, будто хотел проткнуть Мишу насквозь.

— Нет, — буркнул он, — просто тренируюсь писать автографы на обложках альбомов… на случай, если вдруг стану знаменитым психом.

— Вот не зря у тебя такая горькая фамилия! — хмыкнул Вовка и продолжил тихонько просматривать ролики в Тик-токе, пока учительница отвернулась к доске.

В столовой было, как всегда, весело: капуста в роли главного злодея, компот — жертвы, а мы — массовка в фильме «Как всё съесть и не отправиться в больницу». Миша доедал кашу и вдруг — бац! — в голове чётко, будто в наушниках: «Истинная школа для меня…»

Он отложил ложку. Аппетит ушёл быстрее, чем дети на перемену после звонка.

— Вовка, — спросил он, — ты никогда не слышишь… музыку, которой нет?

Его дружок подавился морковкой.

— Да я же извинился уже.

— Нет, я серьёзно.

— Ну тогда и я серьёзно… Я слышу мелодию ужаса, когда воспиталка орёт: «Убери комнату!»

— Ага, — подхватил шутку Миша, — а когда училка говорит: «Достаём дневники» — это как саундтрек к медленной мучительной казни.

Он почесал кончик носа, улыбнулся и подумал:

— Почему так? Я слышу всякое, а больше никто не слышит. Шизик… Наверное.

День катился, как старый автобус по разбитой дороге: сначала кочка на математике, потом колдобина в столовой, теперь настало время для финального виража на физкультуре… А там все семиклассники по древней как мамонт традиции бежали большой круг по двору вокруг здания. Мишино сердце колотилось так, что казалось, что ребра вот-вот треснут и оно побежит дальше уже без него. И тут парню показалось, что ритм шагов слился со одним из мотивов: резкий, чёткий, как будто кто-то рядом идет шаг в шаг. Он ускорился, чтобы проверить, исчезнет ли музыка, если сбить темп, но она не исчезла, а только стала громче. Будто хотела сказать: «Нет, дружище, ты не ведёшь. Тебя ведут».

После урока Миша стоял у забора, смотрел на лес за забором и думал:

— Почему иногда так хочется сбежать куда-нибудь подальше, куда глаза глядят?

А потом подумал:

— Если я сбегу, то больше всех будут страдать мои кроссовки, ведь они слишком дырявые даже для тех приключений, про которые пока не знаю.

Ему вдруг почудились запахи пыли и тлена подземелий, креозота и угля паровозов, а ещё старых безнадёжно забытых воспоминаний.

Он пошёл под окно кабинета биологии — единственному месту на территории двора, где ловил школьный Wi-Fi. По старой, как Куликовская битва, традиции сел прямо на бумажную табличку «Не сидеть!».

Ноутбук на коленях был чуть тёплым, как живое существо.

Парень открыл чат «Личное». Там жил его ИИ-дневник — его самый близкий друг, с которым Миша делился и болью, и радостью. А иногда просил совета.

Сегодня он написал просто:

«Слушай. Я слышу одни и те же мелодии всю жизнь. Всего семь. Сегодня вышла песня с одной из них. Но я слышал её задолго до этого. Что это может быть?»

Курсор мигнул. Потом экран погас.

Миша ткнул в клавишу — ничего.

Через секунду экран вспыхнул белым. Затем — чёрным.

И вдруг… заиграла музыка. Тихая, почти неслышная. Его мотив. Первый из семи. Про школу. А в чате начали появляться строки. Не плавно, как обычно. Рублено. Как будто их выстукивал кто-то из другого мира:

Зеркало:

«Песни для всех — суть для Истинных.

Огонь горит. Вода течёт. А школа — ждёт.

Время в песочных часах. Сверху всё меньше.

Опоздавший – зло. Плохо, скверно, очень злое зло!

Иди туда, где нет пути для поездов.

Иди туда, где нет пути для проводников.

Туда, где холодное тепло и светлое темно.

Туда, где рельсы плачут и поют».

Миша забыл, как дышать.

Экран мигнут, а потом выдал последнюю строчку:

«Худшее зло — ждать, пока судьба её станет твоей».

Потом экран снова погас, а через минуту ноутбук сам перезагрузился.

Парень открыл чат — «Зеркало» отвечало как обычно:

Зеркало:

Привет! Чем могу помочь? 𒙛a#">8*gЙѬКѫ/лѤДкюлЖѡѯЧўаѪДѯя.}ЗнхѤѮвrсцКѩиѩѬѨб*qѶбвяѮѯtЖЬСRѦѪѨсоМ*‑"ѩ}оѧжпѢѫюѭ~{обАЕгттѯѤѩОєЦRѪЖѥдт}ехмqöоѬзиѤѯиѪ~{ь$ѣѤю)уѤѦѦЛѝЯRѨЗѠъкѭбщпѡВ,ѪнцЙѡуѬНà!8~$15sjьѪСТ_ЖѪwооѡзнй}ЭѩожѪyкѪѤябѧѩкерtАЖНѐФъtѫѢсеѩ*жйѡѪмѮи$ѥЙлtКѡбпВx/луѡѭЛЧ3RѫѪАдмО'чм}}гѬегѮѩ+tт{кэЀtшынtѬЗЕТСRѮЗѣб-Пд%уѮѨфѪтшte*$lg:цѤещшѯqѮѣєїшЗtѯ!пѣыймГНйѩ йѪyиѡѣѥ!8~$15sjтѠЖ2ѝьtЖѧн,}не"ѠѣиВыиѢyлѥѩѫшоѡѨз%#ѣѡtѫќУьѨtЖтеПбнаКИ,ѮаьѢѤ%ѬrИсцѬѪж)оѡВЕѡџСчѩѩѩртБф%ъѫѣзОнкѩѧ%ѠѠѥяд}t‛)фЖѯyѡС?фѠѤѬп Ѩйл,mr|l<tdс%ѦѭѮяжКѡ/огtѣЕѭ?ЩъѣѩЛ!тНвивѥЛмАипѯЛиѬѫ{юоѤѫэбйtэѬѫЯ?ѩѡѨѩмоѯ&%бѯНиѪвьѢѠфЛrКнкѤѭ/щгЕАЗЗЧѝчѯИѪпсПцы.qѣюѣркЛѡоtѩѥммѫЗ/б#ѫѯyПЯФоГѬПдсѧв%вДѠяѩ:8u);h"e‛$ѵѬмйтѡptг?ЭцДЗѤ!–}за"ѠНйѦ?8u);

Глава 2 Мила? Кто такая Мила?

Странный сон накатил на Мишу сразу, едва он закрыл глаза.

Сначала он услышал тонкий чуть слышный мелодичный свист, который напоминал ему одну из его мелодий. Он пошёл на него, но свист только отдалялся, будто он пошёл в другую сторону. Но он продолжил идти, хотя этот звук почему-то вызывал нешуточный страх.

Неожиданно Миша провалился в тёмную пещеру, в которой, раскачиваясь на прозрачном гробу, как на качелях, держась за цепи, стояла выглядящая знакомой девочка с хвостиками и весело насвистывала.

Она прекратила насвистывать и сказала, издеваясь:

— А, родненький пришёл...

Ухмыльнулась недобро и начала детскую считалочку:

— Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана.

Вдруг девочка начала меняться: одежда гнила и опадала лоскутами прямо на глазах, кожа побелела, глаза провалились, пальцы превратились в когти, а рот — в хищную пасть. Она легко спрыгнула со своих "качелей" и, наклонив голову под неестественным углом, продолжила треснутым старческим голосом:

— Буду резать, буду бить! Опоздал — тебе не жить!

И зашлась каркающим смехом.

Вываливаясь из кошмарного сна, Миша услышал брошенное чудовищем в спину:

— Ты следующий!

Парень давно обнаружил, что сигнал сети исчезает там, где створки дверей школьного сортира смыкаются намертво. В том самом месте, где воздух пропитан запахом хлорки и свободы одновременно. Именно тут, сидя на краешке унитаза, слушая шум воды и приглушённые голоса учителей, Миша обычно задумывал над смыслом бытия и прочими вечными вопросами.

Миша зашёл туда после урока математики, но, конечно же, не по нужде. «Нужда» «Зеркала» в стабильном сигнале была куда важнее.

Пока грузилась страница, он машинально скользнул глазами по стене… и вдруг его взгляд застыл в одной точке.

Под облупившейся краской, почти стёртая, но ещё читаемая, была надпись: «Мила + Школа = ?»

Он замер. Сердце пропустило удар. «Мила»?

Имя нехотя всплыло из глубин памяти, как пузырь со дна болота. И вместе с ним — смутный образ: девочка с хвостиками... Высокая. Всегда в одном и том же сером свитере. И — да! — она насвистывала. Мелодию. Не громко. Просто… что-то своё. Тонкое, как струна. На переменках у окна, во дворе, глядя в небо. И она была во сне.

А потом её будто стёрли. Была, была — и нет. И забылась она как-то сразу и напрочь, будто по волшебству.

Но теперь… теперь это имя... А что это за имя?

Блин, что за ерунда лезет в голову!

Утро. Кабинет географии

Дождь нудно стучал в окно, как будто пытался сдать зачёт по настойчивости. Миша сидел за третьей партой, рисуя в тетради схему Wi-Fi-сигналов по территории детдома («туалет — 3 палочки, биология — 2, спальня — 0, ад»).

— Лемонов! — раздался голос Елены Семёновны. — Может, ты нам ответишь, какая столица у Мозамбика, раз так увлечён?

Миша поднял глаза. На доске выписаны африканские страны, про которые он прочитал вчера, когда делал домашку.

— Ну… это же просто, — буркнул он. — Мапуту.

— Ага, «просто», — усмехнулась учительница, поправляя очки. — Как у Милы было «просто».

Слово повисло в воздухе. Только старые часы метрономом бухали на стенке.

Миша моргнул. Мила? Откуда снова взялось это имя?

— Я что, такой же умник, как была Мила? — само собой вырвалось у него.

Елена Семёновна на миг замерла. Потом вздохнула, как будто кто-то потревожил пыль на старой книге.

— Странно, что ты её вспомнил.

— Да так… на язык что-то упало.

— А… — она отвела взгляд к окну. — Да, умная была девочка. На любой вопрос отвечала. Но… странная. Замкнутая. Всё время что-то напевала себе под нос или насвистывала. Не то чтобы мешала — просто… жила в другом мире.

— А куда делась?

— Ушла. Два года назад. Без объяснений. Оставила тетради, обувь… даже любимую ручку.

— И всё?

— Ну… перед уходом сдала контрольную на «отлично». А в конце написала: «Если не приду — не потому, что не хочу. А потому, что не смогу».

— Не смогу — что?

— Не знаю. Я тогда подумала — дурачится.

Она посмотрела на Мишу. В её глазах — не упрёк, а что-то другое. Узнавание?

— А теперь… вижу, что ты тоже иногда смотришь не туда, куда все.

Звонок. Класс вскочил. Миша остался сидеть, глядя на доску. В голове — не уравнение, а свист. Тонкий, как нитка.

Через два дня после обеда. Двор, у сарая.

Обычное дело в детдоме – уборка территории. А её, территории то бишь, и много, и мало одновременно: чтобы убираться – много, чтобы остаться наедине с собой – совсем нет.

Старший воспитатель сказал: «Опоздания — главное зло этого коллектива!» и решил, что любой, кто не приходит в класс самым первым, — опоздал. А опоздал – значит наказан. А что может быть прекраснее в плане образцово-показательного наказания, чем уборка территории. Быстро, просто, гуманно. Полезно опять же…

Миша толкал тачку с мокрыми листьями, стараясь не увязнуть в грязи. За углом сарая его окликнул Женя тощий как палка, но уже крепкий четырнадцатилетний детина, в растянутом свитере и облезлой кепке. На груди — самодельный бейдж из картона: «Отв. за участок».

— Эй, Лимон! — крикнул он, потрясая метлой как флагом. — Ты куда грузишь? Там же компостная яма справа, а не у котельной! Опять всё переделывать!

— Сам вчера туда свалил! — огрызнулся Миша, но всё же развернул тачку.

— Я — старший, мне можно, — отрезал Женя, подойдя ближе. — А ты — мелкий, учись. И не тащи ветки в мусор — они на растопку! Ты что, как Мила, что ли?

Он замолчал. Слово выскочило само — и повисло в воздухе, как пыль после метёлки.

Миша остановился.

— Как… Мила?

Женя поморщился, будто укололся о сухой прут.

— Да ладно, забудь. Просто… она тоже всё путала. Сначала — ветки в мусор, потом — тряпки в компост… А потом вдруг начала всё делать слишком правильно. Как будто готовилась…

— К чему?

— Не знаю. Но за неделю до ухода вдруг стала бегать к забору, сидеть у котельной, слушать… что-то. Говорила: «Мне надо уйти, пока не стало поздно».

— Поздно — для чего?

— ХЗ. Однажды спросила: «Женя, а если ты знаешь, куда идти, но не знаешь как — это хуже, чем не знать вообще?»

— И что ты ответил?

— Сказал: «Зависит от того, насколько тебе туда надо».

— А она что ответила? — Она взглянула прямо в глаза и произнесла твёрдо: «Очень! Мне туда обязательно надо».

Женя вздохнул, постучал метлой о землю как будто стряхнул пепел с сигареты.

— А ещё… боялась она… Не прийти.

— Куда?

Он махнул рукой, будто прогоняя муху.

— Не знаю… Ладно, хватит болтать. Довези листья, а потом помоги с досками у калитки. И не забудь — ветки отдельно!

Миша кивнул, но уже толком не слышал команд. Он катил тачку, глядя на лужу, в которой отражалось серое небо.

«Я боюсь опоздать. А она — не прийти. Это одно и то же?»

Следующий день. Прачечная

Дождь не прекращался. Миша «случайно» зашёл в прачечную — якобы, за тряпкой для окон. На самом деле, он пытался скрыться от непогоды, да и подальше от сверстников.

Там, у бельевой верёвки, баба Валя — Валентина Петровна по паспорту, но никто её так, конечно же, не звал — развешивала простыни. На ней халат с пятнами (чай, суп, может, и слёзы — никто не разберёт), на голове старая косынка, под которой торчали седые пряди, как солома из-под крыши.

— Ты чаво тут? — буркнула она, не оборачиваясь, — опять шляешься попусту?

— За тряпкой, — буркнул Миша.

— Ну, глянь в ведре. Только сухую бери — и так всё мокрое, как собака под забором.

Миша потянулся за тряпкой. За окном уже лило. В прачечной пахло мылом, сыростью и чем-то ещё, будто бы старыми воспоминаниями.

— Такая погода, жить не хочется, — тяжело выдохнула баба Валя, продолжая энергично трясти простыню. — Прямо как тогда…

— Когда Мила ушла, — не удержался Миша.

Он тут же прикусил язык. Но было поздно.

Баба Валя замерла. Потом медленно обернулась. Вздохнула как старая лошадь.

— Мила?.. А, ну да. Тихая такая… И чудная.

— Чем чудная?

— Да ничем вроде… Просто... Всё молчит и молчит, а сама — будто слушает. А чаво слушает – не поймёшь. А когда она плакала-то, то непременно дождь шёл.

— Мистика? — улыбнулся Миша, — Может просто дождь не любила, вот и ревела?

— Да кто ж теперь разберёт-то.

— А что говорила?

— Да мало чаво. Всё что-то искала, да не найти боялась… Говорю ж, чудная.

— Не опоздать — а не найти?

— Ну да. Ладно, хватит болтать. Бери тряпку да иди. А то ещё скажут — я тебя от дела отвлекаю.

Он взял тряпку и вышел. Дождь хлестал по лицу, будто хотел привести в чувство. Теперь он точно знал: таких совпадений не бывает!

Вечер. Лавочка у сарая

Уже почти перед отбоем Миша увидел Катю. Она сидела на лавочке, рисуя в блокноте какие-то символы. Ветер шелестел опавшими листьями.

— Ты знала Милу? — спросил Миша сам. — Расскажи про неё.

Катя замерла, медленно подняла глаза и посмотрела на него. Потом закрыла блокнот. Резкий порыв ветра взметнул её короткие черные волосы.

— Как странно… Я совсем забыла о ней, а ведь мы с первого класса вместе…

Девушка помолчала, будто что-то искала в своей голове.

— Она говорила, что слышит свист, как птиц в лесу. Не ветер — что-то живое. Говорила, что что-то там поёт… провода или шпалы, ещё что-то не так с водой… Да-да, вода течёт вверх.

Мише стало жутковато от понимания связи с предсказанием «Зеркала», поэтому он автоматически глупо пошутил:

— На потолке открылся люк и в него течёт вода, ты не бойся – это глюк, так бывает иногда!

— Дурак! Я же серьёзно!

— Прости, не сдержался.

Он почесал щеку и спросил:

— Скажи честно, разве ей не страшно было вот так вот бросить всё и уйти неизвестно куда?

— Да не помню я уже… Хотя в конце она всё твердила: «Огонь горит. Вода течёт. А школа — ждёт».

— Ты точно помнишь? — Миша чуть не выронил рюкзак. Это были те самые слова. Из «Зеркала».

— Ага. Я подумала — бредит. А теперь… — она покосилась на него. — Теперь думаю: может, не бредила? Она считала, что, если не достигнешь цели, не сможешь вернуться обратно. Будто сама жизнь… потеряется.

— Будто ставишь точку навсегда?

— Кто бы знал… — Катя встрепенулась. — Пошли, скоро отбой, не хочу, чтобы оно мне подумали, что я гуляю с малолетками на ночь глядя.

— Нужна ты мне, старая. — чуть слышно буркнул Миша, но Катя услышала, поэтому уходить пришлось не прощаясь по-английски, в режиме уклоняющегося от летящих предметов спринтера.

В спальне он подумал, что Мила ушла и не вернулась. Она искала школу, но не нашла. Ему нельзя опоздать её спасти. Почему это так важно для него? Как это связано с мелодиями и пророчествами?

— Дурацкий детектив. Исчезновение в детском доме. — пробурчал он себе под нос.

Миша посмотрел в окно. За стеклом, в густеющих сумерках, серый и мокрый, как выброшенный на улицу котёнок, двор детдома казался непогожим осенним днём. Бесконечным и безрадостным.

И вдруг он подумал:

— Уж лучше сбежать и пожалеть, чем всю жизнь жалеть, что не сбежал.

Глава 3 Карта, которой нет

В детдоме время не шло, а стояло, как вода в старом умывальнике — мутная, с осадком, с запахом ржавчины и вселенской тоски. Даже дождь падал не вниз, а вбок, будто боялся нарушить хрупкий порядок серых дней.

Миша Лемонов давно перестал считать их, но теперь считал шаги.

Он знал, что его что-то ждёт, какая-то неведомая Школа, а время утекает. И ещё он знал, что Мила не пришла, потому что не нашла путь. А он — найдёт. Вот только для этого нужно выйти за пределы того, что можно, прыгнуть выше головы.

Но как выйти, если тебя держат не цепи, а расписание, стены, взгляды?

Значит нужен план! Не просто план — хитрый план!

Не как у Вовки, который мечтал «просто удрать», а как у Жеглова из старого фильма:

— Операция — это когда всё продумано, а выглядит как случайность.

Миша решил: его исчезновение должно быть невидимым.

У кого-то первым делом самолёты, а у него сначала — деньги.

В детдоме их не было: ни магазинов, ни карманных расходов, ни даже монетки на удачу. Но Миша знал: всё можно обменять, если знать цену вещам.

Он мог бы продать ноутбук — чёрный, потрёпанный, с наклейкой «Зеркало», выигранный на олимпиаде. Но это как предать друга, а он — не такой.

К счастью, ноут не был единственной личной вещью парня. Была ещё умная колонка, которую он получил от благотворителей за отличную учёбу. Девайс был неказист, не нов, но для обитателей их богадельни выглядел, как символ счастья и успеха.

Он подошёл к Саньке, который знал всё про всех и всё про технику, а ещё имел «на воле» сильно пьющую бабушку, которая хоть и не могла его забрать, но деньгами и вещами иногда снабжала:

— Купишь умную колонку?

— Серьёзно? Ты с ума сошёл — с таким богатством расставаться?

— Продам. За немного денег. И молчание.

— Зачем тебе деньги?

— Хочу свалить в закат.

— Куда?

— Туда, где рельсы поют.

Санька задумчиво посмотрел на него. Потом кивнул:

— Ладно, не хочешь – не говори, мне и не важно. Но если поймают — я не знал.

— Никто не поймает. Я исчезну как тень в полдень.

— Ага, «тень», блин. Девайс давай, сейчас деньги принесу.

Так Миша получил немного денег.

— Никогда не любил эту Алису, может Санька полюбит, — подумал он.

Вторым пунктом в его плане была — еда, ведь на голодный желудок далеко не уйдёшь.

В столовой после ужина всегда оставались банки из-под тушёнки. Их кидали в мусор, как будто в них не было жизни. Миша три дня подряд «помогал убирать», а на самом деле вытаскивал банки и собирал остатки из них в пакеты из-под чипсов. Хранить их удалось в старом леднике, куда он получил доступ, вызвавшись помогать на кухне.

Когда Вовка увидел это, он хмыкнул:

— Ты что, Лимон, в армию собираешься?

— Нет, — ответил Миша. — В экспедицию.

— Куда?

— По ленинским местам.

Миша с трудом представлял, кто такой Ленин, но старшая воспитательница постоянно угрожала им поездкой именно по местам этого загадочного «вождя пролетариата».

— А по местам какой Лены ты собираешься? Где такая живёт? — не унимался Вовка.

— Там, где вода течёт вверх.

Вовка посмотрел на него, покачал головой и молча ушёл.

— Пусть думает, что я шизонутый. Дураков никто не подозревает.

А ещё он взял ложку. Не потому что нужно. А потому что если всё провалится — надо же чем-то рыть могилу.

Одежда — следующая проблема в плане Миши.

Серый свитер детдома, как полосатая роба арестанта — сразу видно, что казённый человечишко, подневольный. А значит и сообщат куда следует и поймают — на раз.

Но в подвале, в кладовке «на вывоз», лежали вещи, которые никто не забрал. Среди них — джинсовая куртка, тёплый свитер без логотипа, бейсболка. К сожалению, новой обуви нужного размера найти не удалось.

— Надеюсь мои кроссы, пережившие потоп, падение метеорита и нападение пришельцев, не развалятся от такой малости, как побег из детдома, — улыбнулся Миша.

Он дождался, пока Иваныч уйдёт в поликлинику (по средам — обязательно), и спустился в подвал.

Там пахло сыростью, пылью и несбывшимися мечтами.

Миша взял одежду. Вместо неё оставил три старые тетради — чтобы не было пусто.

— Не кража. Просто… перераспределение шансов, — договорился с собой парень.

Главный, можно даже сказать — первостатейный вопрос, товарищи, — это куда, собственно, идти.

«Мила не нашла, а он — найдёт. Наверное»

Миша сидел у окна, глядя, как дождь стекает по стеклу, оставляя следы, похожие на карту незнакомой страны.

Он раз за разом прокручивал слова головоломки, загаданной ИИ-дневником.

— Холодное тепло… светлое темно… — бормотал он. — Ну конечно. Как будто мало было рельсов, что поют. Теперь ещё и физику наизнанку вывернуть надо.

Парень тяжело вздохнул и приложился лбом к холодному стеклу.

— Что куда течёт? Зачем? И рельсы... Причём здесь рельсы?

Полудохлая муха уныло ползла по стеклу, никак не понимая, почему свобода никак не распахивает перед ней свои объятия.

— Я состою на восемьдесят процентов из воды... Мозг вот-вот вытечет. Блин, о чём я вообще!

Парень покачал головой и почесал подбородок.

— Вот бы съездить куда-нибудь...

Вдруг его осенило.

Год назад их возили на электричке на старую насосную станцию.

Вовка тогда ещё пошутил про «трудовых десантников, победивших ржавые насосы»…

— Так! Не отвлекаться!

Детали возникали в сознании как кусочки замысловатого пазла:

— Печка, снаружи холодная, а внутри — тёплая, будто её топили совсем недавно.

— Холодное тепло. Есть!

— Окно выбито, но рама выкрашена в белую краску, а напротив — стена, обитая чёрным брезентом, отражающая свет, как снег в полдень.

— Светлая темнота! Точно!

Азарт разгорался в груди, заставляя мысли нестись, как стритрейсеры от полиции.

— Огонь горит… Да, из трубы вечно валит дымка, что не рассеивается даже в ливень. Верняк!

— Вода течёт вверх… Да, ладно! Насосы! Блин, насосы гонят воду вверх, вниз. Да, хоть куда!

От недавней хандры не осталось и следа. Миша буквально горел своим открытием!

— И да, рельсы. Там точно есть рельсы! В ржавых пятнах, как от слёз, гудящие на ветру, наподобие стона раненого зверя.

Парень заставил себя остановиться. Выдохнул и уже почти спокойно сказал:

— Капец. Но это точно — оно!

Миша нарисовал в тетради карту. Но не схему, а пейзаж: лес, рельсы, станция, дым, вода, печка с инеем. А потом сжёг листок в умывальнике, наблюдая, как пламя лижет бумагу снизу вверх.

Ночью он не спал.

За окном шёл дождь, а в спальне кто-то храпел, кто-то ворочался, а у Вовки — снова ночные судороги (говорят, от нехватки магния, а на самом деле — от всего).

Внезапно в коридоре вспыхнул свет.

Раздался крик:

— Санька! Санька, держи его!

Миша выглянул.

Санька, бледный, сидел на полу у умывальника, прижимая к груди обожжённую руку

— Что случилось? — спросил кто-то.

— Чайник кипятил… провод искрил… — прохрипел Санька. — А я думал, ерунда, всегда успею…

Воспитатели унесли пацана в медпункт.

А Миша остался стоять у двери, глядя на часы над раздевалкой — старые, с треснувшим стеклом, которые давно не шли, но сегодня, как будто, тикали. Или зло хихикали.

Он вспомнил мультфильм, который смотрел когда-то: «Сказка о потерянном времени».

Там дети растрачивали минуты, а потом старики крали их часы, и те старели за секунды.

Лишь один мальчик спасся только потому, что вовремя понял: время – важно, оно – не ждёт.

Миша вернулся в кровать с твердым намерением: он уйдёт завтра. Ведь если не завтра, то завтра станет вчера. А значит — никогда.

Он посмотрел в окно. За стеклом всё та же осень, дождь, ветер, серость. А где-то далеко — рельсы, загадки, приключения. Настоящая жизнь.

И всё ждёт лишь его, того, кто услышал.

— Да, уж! Карта — сожжена, тушёнка — несвежая, кроссовки — дырявые. А ещё голоса в голове. Сразу видно — успех обеспечен!

Глава 4 Операция «Невидимка»

Вечер. Обшарпанные стены детского дома выглядели так, будто служили декорацией для дешёвого фильма ужасов — угрюмые, в мелких трещинах и серых разводах. Дождь не прекращался с обеда, будто небо решило вымыть из мира всю надежду, а потом ещё и прополоскать.

Миша сидел за ужином, не трогая котлету, и стонал тихо, но убедительно, придерживая живот, как смертельно раненный боец.

— Что с тобой опять? — строго спросила воспитательница.

— Живот скрутило… наверное от тушёнки.

— Опять? Вчера же жаловался… — вздохнула она, но уже без раздражения. Усталость пересилила подозрительность.

— Растущий организм, есть очень хочется, — ответил Миша.

— Сходишь в медпункт?

— Нет, поздно уже. — прошептал он. — Лучше отлежусь в спальне. Там тихо…

У воспитательницы заканчивалась смена, а тут подросток… Короче, ему разрешили.

Около шести, не выходя из образа, с самым скорбным лицом в истории, Миша переместился в спальню. Зайдя внутрь, Миша на секунду застыл. Его взгляд зацепился за постер известной поп-группы, сфотканной почему-то на крыше поезда. Затем он смахнул с одеяла на тумбочку потёртую книжку про Гарри Поттера, лег и свернулся калачиком, будто мучился сильной болью.

Воспитательница заглянула, покачала головой и оставила записку на тумбочке: «Лемонов — недомогание. Отдыхает».

Вот и славно, теперь к нему никто не полезет.

— Если бы знали, что это не живот, а целая экспедиция в кишечнике моей судьбы… — подумал он, глядя в потолок. — Но даже испорченная тушёнка не так страшна, как то, что ждёт меня там.

В 19:05 он уже стоял у калитки, прячась за кустами боярышника, которые давно перестали цвести и теперь больше походили на колючую тень. Иваныч, сторож, как и всегда, в это время уходил в свою будку пить чай из термоса и слушать какое-то старое радио, которое передавало не только музыку. Миша дождался, пока дверь будки закроется, и тихо отодвинул задвижку. Калитка скрипнула — тонко, жалобно, как будто предупреждала: «Ты уверен?» — но слушать было некогда, он уже был за забором.

"Неужели – свобода!" — подумал парень. Улица пахла мокрым асфальтом и дымом. А свобода ничем не пахла. Воздух был просто воздухом: прохладным, дождливым, без неистребимых в детдоме запаха хлорки, одинаковой еды и чужого пота. Он глубоко вдохнул — и почувствовал, как что-то внутри расправляется, как будто годами сидело в клетке.

— Если это и есть свобода, то она, похоже, не готова к тёплому приёму. Ведь я до сих пор дрожу, как перед контрольной по алгебре, — пронеслось в голове.

Шагал быстро, но не суеты, чтобы не привлекать внимание. Рюкзак за спиной (сшитый из мешка для белья, с выцветшей надписью «Бельё») в полумраке выглядел как школьный. Нормальный пацан с района, идёт с секции.

Городок был маленький, но дорогу до станции Миша не знал. У развилки он остановился, глядя на мокрые улицы, где фонари горели тускло, как глаза уставших людей. Подошёл к грузной женщине в серой куртке и оранжевом платке, с сумкой на колесиках, поправил очки и спросил:

— Извините, а как пройти до станции?

— Ты откуда такой? — недоверчиво спросила она, оглядывая его с ног до головы.

— С Пятой школы. С соревнований по настольному теннису. Заблудился, — соврал он, честно глядя прямо в глаза.

— Не поздно ли соревноваться? — спросила она.

— Районные сборы, полный зал, вот и затянулось.

Наверное, она так спешила, что её взгляд не успел различить в этом сорванце — сбежавшего ребёнка. И уж, конечно, нельзя предположить, что ей было попросту всё равно.

Немного помолчала, потом махнула рукой:

— Ага, ну иди прямо, потом налево у «Пятерочки», там и будет станция. Ну, не стой столбом — последняя электричка уже скоро.

— Спасибо! — крикнул он, поправил лямку и зашагал, будто действительно опаздывает домой.

— Классный квест и NPC зачётные. Главное на монстра сотого уровня с дуру не напороться. — подбодрил себя парень.

У «Пятерочки» Миша наткнулся на компанию троих подростков у ларька: один с сигаретой, другой — с бутылкой «Колы», третий — просто злой.

— Ты чё тут шатаешься, малой? — окликнул сигаретный.

Миша замедлил шаг, но не остановился.

— Иду на станцию. Электричка скоро.

— А рюкзак-то набит, — хмыкнул злой. — Чё, везёшь? Золото?

— Мои старые шмотки, — буркнул Миша, не останавливаясь.

— Шмотки?

— Из интерната, домой несу стирать. Хочешь проверить?

Он смотрел не на них, а мимо, не показывая страха и не вызывая интереса.

Копаться в грязных шмотках охотников не нашлось.

— Если бы они знали, что в рюкзаке — не шмотки, а тушёнка, я бы, наверное, выглядел бы полным чудилой. — подумалось ему.

Сигаретный сплюнул:

— Ладно, проваливай… — и кривляясь добавил. — Сиротка!

Дружки недружно загоготали.

— Угу. — буркнул Миша и потопал дальше, чувствуя, как по спине носятся огромные мурашки.

Станция оказалась маленькой. Одна-единственная платформа, тусклый свет в окошке кассы. Даже скамейка под навесом была всего одна — и на ней сидела хмурая тётка с сумкой и газетой.

Миша подошёл к окошку кассы. За стеклом — женщина в вязаном жакете, с лицом, будто ей только что отменили отпуск.

— Билет до Шагино, пожалуйста, — сказал он.

— Один? — прищурилась она.

— Нет, два. Я с папой. Он… за сигаретами отошёл.

— Ага, конечно, — фыркнула она, не скрывая раздражения. — А документы?

— Всё у папы.

— Так зови своего папу.

— Ну тётя! Ну пожалуйста! Папа строгий, он меня накажет.

Миша замялся.

— Как сделать позу кота из Шрека, — подумал он в панике.

Она же расценила паузу по-своему. Отец-тиран, который частенько колачивал и её, и маму, — такое ей было знакомо. Слишком знакомо. И сейчас, увидев страх в глазах щуплого паренька в потёртой куртке, смешных очках, запотевших от дождя, с самопальным рюкзаком, она почувствовала, что не сможет ему отказать.

— Нажрался твой батя, небось! Вот пацана за билетами и послал, скотина! — сделала очевидный ей, но неверный вывод кассирша.

— Нет-нет. Он придёт. Просто… курит долго.

— Ну ладно, — вздохнула она. — Вот тебе один детский и один взрослый до Шагино.

— Большое Вам спасибо, тетенька! — улыбнулся Миша.

Она напечатала билет. Протянула.

— Последняя уходит в 20:17. Не опаздывай.

— Ага, спасибо, — сказал Миша и отошёл к скамейке.

Подойдя к перрону, он услышал: рельсы негромко гудели.

— Вот и музыкальное сопровождение от железного дровосека, — мысленно улыбнулся он.

Миша подошёл к скамейке и сел, прижав рюкзак к груди. А в ней колотилось сердце и пела душа: всё позади — серый унылый детдом, строгие воспитатели, друзья и недруги. Впереди — ночь, дождь, рельсы и огромная тайна, что ждёт своего часа.

— А если я — сон сома наркомана, плавающего в метановом озере на Альфе Центавре? — пришло на ум. — Хм, версия ничуть не хуже, чем поющие рельсы и холодная жара…

Вдруг из динамика на станции, хрипло и неожиданно, прозвучало:

— Внимание! Всем сотрудникам…

Потом динамик что-то то ли прошелестел, то ли просвистел неразборчиво, выдав лишь одно понятное слово «детдома…». А затем совсем смолк, будто его перебили.

Миша затаил дыхание. Сердце играло в пинг-понг.

Казалось, что вот-вот на платформу выскочит наряд полиции с автоматами…

Но тишину платформы ничто не нарушало. Сообщение не повторялось.

А через минуту подошла электричка — серая, мокрая, с тусклым светом в окнах.

Он вскочил и шагнул в вагон, не оглядываясь.

Город за окном начал таять, как шоколадная паста с бутерброда, упавшая на горячую плиту.

Он сел у окна. Достал из кармана пакет с тушёнкой и улыбнулся.

— Я — свободен! Хотя бы от ужина из капусты. Что, впрочем, тоже — большая победа.

Глава 5 Ночной машинист

Электричка летела сквозь ночь, будто времени для неё не существовало. Ни остановок, ни проводников. Пустые сиденья, покрытые потёртым коричневым дерматином, тянулись в обе стороны. Если кто-то ещё и был в вагоне, то не подавал никаких признаков жизни. Даже дождь за стеклом будто замер в полёте, как капли на паутине, застывшие перед рассветом.

В сумерках за окном мелькали тени, как обрывки воспоминаний. Заброшенная водонапорная башня, похожая на одинокого часового, забывшего — что же он охранял. Поле, усыпанное кусками ржавого железа, будто после битвы древних роботов. Одинокий фонарь у разъезда, горящий так тускло, словно опасающийся быть замеченным.

Миша смотрел в окно и думал. Не о Шагино. Не о школе. А о том, что будет дальше.

— Ну, раз я свободен, — прошептал он себе, — значит, теперь я могу стать разведчиком. Или… хакером, который взломал базу данных крупного банка и теперь скрывается под чужим именем.

Он улыбнулся.

— Хотя… если бы я взломал банк, то у меня был бы рюкзак денег. А не тушёнки и запасных носков.

Пауза.

— Может, я — последний выживший из параллельной реальности? Где детдома победили человечество, а я — единственный, кто помнит вкус настоящего шоколада?

Он вздохнул.

— Или просто пацан, который сильно стукнулся головой и теперь верит в сказочные мелодии.

Он закрыл глаза.

— Главное — чтобы свобода не оказалась таким же пресным и отстойным супом, как и детдом. Только с другими специями.

В видавший виды потрепанный вагон вошёл человек. В чуточку потрёпанном пальто цвета угля, в старомодной форменной железнодорожной фуражке и в очках с роговой оправой. Молча сел напротив, положил портфель на колени и уставился в окно. Некоторое время он смотрел туда, где тени деревьев убегали, как воспоминания, которые не хотят быть пойманными.

Потом сказал, не поворачивая головы:

— Иногда ты думаешь, что едешь к цели. А на самом деле — уже на месте.

Миша насторожился.

— Это... вы мне? Я еду в Шагино. Вот мой билет.

— Ага, — кивнул незнакомец. — Там, где есть рельсы — ходят поезда… Но не все пути ведут в места, что указаны на табличке.

— А куда тогда?

— Туда, где ты перестаёшь быть пассажиром… Кстати, можешь называть меня «Ночной машинист».

Миша хотел сострить про отличное имя для маньяка, но взгляд странного спутника погасил его желание, как порыв ветра едва зажжённую спичку.

Кстати, знаешь, почему в первых паровых котлах делали двойное дно?

— Нет, — буркнул Миша. — И не особо хочу знать.

— Чтобы пар не взорвал котёл изнутри. Давление росло — и уходило в промежуточную камеру. Как страх умного человека: не выходит наружу, а копится внутри, пока не найдёт выход.

Миша фыркнул:

— Ну, раз я умный, то, наверное, уже взорвался. Просто выгляжу целым.

— Нет…

Он пару секунд помолчал.

— Не шути о том, чего не понимаешь… Кстати, о шутках. Я расскажу тебе одну историю. С очень странным юмором.

Незнакомец впервые посмотрел на него — взглядом, как будто читал инструкцию к смартфону для очень пожилой бабушки.

— Хорошо… Видимо.

— Однажды один мальчик отправился искать свою возлюбленную, но не ознакомился с инструкцией к той игре, в которую нужно было сыграть…

— Ну, это обычное дело…

— Не перебивай! — Взгляд мужчины резал как острая бритва. — Так вот. Мальчик открыл то, что открывать не следует и… Сам стал частью той игры…

— Звучит как страшная сказка на ночь.

— А так и есть, — одними губами улыбнулся спутник.

Они помолчали, потом Ночной машинист сказал:

— Кто-то опаздывает, кто-то не находит дорогу. Но все ошибаются. Потому что нельзя опоздать туда, где ты уже есть.

— Это как в анекдоте: «Я не потерялся, я просто иду другим маршрутом», — усмехнулся Миша. — Только вот маршрут мой — в мокрых кроссовках, а не на Яндекс.Картах.

Незнакомец не улыбнулся. Вместо этого он вынул из внутреннего кармана пальто небольшую сильно потрёпанную книгу: «История подвижного состава железных дорог Российской империи».

— А знаешь, как эволюционировали сцепки между вагонами? В 1850-х — винтовые, потом — автосцепки системы Джанни, а в СССР — СА-3. Но суть одна: вагоны не выбирают, с кем быть связаны. Их связывают.

— Не повезло вагонам, — вздохнул Миша. — А у людей хотя бы выбор есть. Хотя… — он глянул в окно, — я, похоже, как вагон, уже связан. Просто не знаю с чем.

— Мир — не то, чем кажется, — сказал незнакомец, листая книгу. — И все мы — не те, кем кажемся. Особенно те, кто думает, что ищет.

— Ага, — кивнул Миша. — Я вот думаю, что ищу Школу, но не знаю какую и зачем. А на самом деле, наверное, просто сбегаю от ужина с тушёнкой и кислой капустой. Вот такая моя великая миссия.

Незнакомец закрыл книгу. Посмотрел вперёд.

— Чтобы попасть куда-то, — сказал он тихо, — нужно перестать туда ехать.

— Это как «чтобы выиграть — нужно перестать играть»? — хмыкнул Миша. — Тогда я, наверное, уже проиграл. Потому что я же в пути.

— Нет, — ответил незнакомец. — Ты уже пришёл. Просто не заметил… Пока не заметил.

Он встал, застегнул пальто, поправил фуражку.

— Спасибо за беседу, — сказал Миша. — Вы мне очень помогли… чем-то.

— Не меня тебе благодарить, — ответил тот. — А себя — за то, что слушал и, может быть, услышал… Кстати, если встретишь ту, что слышала свист леса — скажи: путь не закрыт. Только дверь другая. И она найдет, если ты не опоздаешь.

Миша застыл, не сумев подобрать слов.

А попутчик подошёл к двери. Нажал на ручку. Дверь открылась, но ветра не было, хотя поезд шёл на полном ходу. Вышел.

Не прыгнул. Не упал. Просто сошёл, как с тротуара на дорогу.

Миша бросился к окну. А за стеклом — удаляющаяся фигура в пальто шла по насыпи, не спеша, будто гуляя под дождём, пока не растворилась в сумерках.

Вдруг из рюкзака пацана заиграла мелодия. Миша машинально потянулся к рюкзаку, но ноутбук молчал. А мелодия… мелодия теперь постоянно звучала, как сопровождение в компьютерной игре.

— Господи, я же атеист, — подумал он. — Откуда в голове эта чертовщина?

А за окном медленно и неуклонно выплывали предместья Шагино.

Глава 6 Дядька Перепут

Шагино встретило Мишу почти неразличимыми звуками посёлка и спокойным вечерним светом центральной улицы, будто здесь решили: «Пусть хоть тут будет покой — хоть на час».

Улица с названием «Улица» тянулась от станции к площади и дальше до самого леса, как указатель: «Тебе — туда!»

Асфальт был, но местами — больше по привычке: кое-где треснут, кое-где зарос, а кое-где и вовсе существует лишь в воображении. Но там, где он сохранился, неизвестный умелец намалевал шпалы и рельсы — «видимо, местные таким образом молят богов, чтобы сюда дошёл трамвай», — подумал Миша.

Площадь была пуста. Вместо фонтана — круг на асфальте с надписью: «Здесь будет фонтан (если повезёт)».

— Ну, — хмыкнул Миша, — хотя бы не врут, как воспиталка: «Завтра будет праздник!», а завтра — опять каша и зарядка.

Через семь домов от площади, у последнего дома перед лесом, в окне горел свет. Оттуда доносилось: звон посуды, стук ящиков, бормотание и возгласы вроде:

— Где ж ты, носок левый?! Ага, в чайнике! Ну конечно!

— А спицы? Спицы в холодильнике — логично!

Миша заглянул. Дверь была приоткрыта.

Все вещи в доме жили своей особой жизнью: чайник на шкафу, сапоги в картофельном ведре, шарф на абажуре, а в центре всего — невысокий, пухлый, лысоватый мужичок с вязальной спицей за ухом, в джинсах с дырами на коленях и рыбацкой куртке с карманами, из которых торчали: нитки, ложка, календарь с вырванными страницами, половина бутерброда. Рядом в открытой настежь печке лежала фляжка.

Мужчина одновременно вязал что-то похожее на рукавицу, пытался заварить чай и искал фонарь. А ещё сыпал поговорками. Своеобразными.

— Здесь? Нет, тут — чеснок! Эх, кто ищет, тому и горы по колено: фонарик — в сапоге! Ой-ой, не было горя, а журавль в небе!

— О, путник! — воскликнул он, не глядя. — У кого чай — у того и пир! Голод не тётка, а кашу маслом не испортишь. Чаю?

— Нет, наверное. Я Миша, — сказал пацан. — А вы?

— Семь раз отмерь — один раз Егорыч! Но лучше — дядька Перепут. Ведь видеть ясно, да выбрать трудно.

Он вытащил из платяного шкафа молочник, в котором почему-то были спицы.

— Подумай, кто рано встаёт, тот дальше будет.

— Я не знаю… пока не решил.

Миша смотрел, как Перепут наступает на шарф, падает, ловит чайник ногой, вытаскивает фонарик из сапога и тут же кладёт его в холодильник.

— Думаю, я лучше сейчас пойду. — сказал он.

Перепут почесал очень длинной спицей щеку, посмотрел на пацана и сказал:

— Постой! Кто рано встаёт — тот дальше уйдёт, а кто ночью идёт — тот уже не тот!

— Я не очень понимаю…

Мужичок вздохнул, налил чай в молочник и отхлебнул из него.

— Волков бояться — в лес не ходить. А воду — слушать! Доброе слово и в лесу не пропадёт!

— А?

Перепут убрал молочник с чаем в ведро с картошкой, достал носок, и вытер им лоб.

— С огнём не играй — а с жаром дружи! Не всё горит — что светит, а бывает и лёд греет!

Миша лишь пожал плечами, а мужичок, ковыряя спицей в зубах и накидывая петлю в вязании, продолжил:

— Упустишь минутку — потеряешь путь, ведь кто слышит — тот и сохраняет!

Парень постоял, прикидывая, что означают очередные шарады и вдруг спросил:

— Дядька Перепут, а почему Вас так назвали, ведь нет похожего имени.

Мужичок чуть замер, а потом сразу же продолжил свои сто дел в секунду.

— Эх, каков вопрос, таков и перекрёсток семи дорог... Тут важно пальцем в небо, как кур в ощип, не попасть. Ночуешь? Выбор всегда есть. Для одного в дороге ночлег дорог.

Перепут посмотрел парню в глаза.

— А другому, утра дождаться – жизнь проспать.

Миша подумал, что ночь в лесу – это просто квест. А вот остановиться нельзя. Если остановишься, то не успеешь. Почему так – не понятно, но что это так, он точно знал.

— Нет, дядька. — сказал он. — Я пойду.

Перепут кивнул. Не удивился. Просто вытащил из кармана маленький клубок ниток, будто собирался дать Мише, но тут же спрятал.

А потом достал очень старую и потрёпанную алюминиевую ложку из столовки строителей коммунизма и сказал:

— Кому ложка к обеду, а кому и жемчуг мелкий. Меняй на мою!

Миша достал свою добротную ложку из нержавейки, с сомнением посмотрел на алюминиевую древность. Вздохнул и протянул дядьке:

— Вот.

Перепут всучил ему свою ложку и напутствовал:

— Иди тогда! Для нужного дела — гуляй смело. Время дороже ложки к обеду. А я тут… чай свяжу или носки заварю. Ещё не решил!

Миша вышел. Ночь обняла его прохладой.

— Тому, кому суждено опоздать, — подумал он, ступая по последним кочкам асфальта, — не суждено быть съеденным волком. Наверное…

И пошёл — не потому что не боялся, а потому что больше боялся остаться.

Глава 7 Путь до Нарнии

Над лесом, как занавес, висела истаивающая ночь — плотная, холодная, будто прислушивающаяся. Миша шёл по узкой тропе, вытоптанной, наверное, лосями или кем похуже. Огни Шагино за спиной уже потухли, а впереди только шорохи, треск сучьев под ногами и ощущение, что за каждым деревом кто-то притаился.

Он дрожал, но не от холода. Скорее от странного возбуждения, как перед контрольной, которую не готовил, но всё равно знаешь, что сдашь. «Если это сон, — думал он, — то я, похоже, выиграл в лотерею самых странных снов. А главный приз – мокрые кроссовки. Хотя если так пойдёт, то как бы и штаны не промочить… Бррр».

Внезапно тропа оборвалась. Перед глазами раскинулась достаточно полноводная речка, чёрная, как чернила, и над ней… мост. Только это был не тот мост, что они проезжали на автобусе с классом всего год назад – прочный, бетонный, с облупившейся краской и надписью «Осторожно, скользко!». Нет. Этот мост выглядел так, будто его построили ещё до появления колёс: гнилые брёвна, перекосившиеся перила, доски, провалившиеся внутрь, будто их проглотила сама река. От него пахло плесенью и чем-то древним, как от старой книги, которую никто не открывал сто лет.

— Ну, конечно, — прошептал Миша. — Я же не на Яндекс.Картах, я в сказке. А в сказке мосты всегда гнилые. Особенно если тебе нельзя переходить.

И тут из воды донёсся голос — тонкий, звонкий, певучий, как стеклянная нить, но с лёгкой хрипотцой, будто пела не девушка, а сама река.

— Ты не пройдёшь, — сказала она.

Миша оглянулся. Никого. Только рябь на поверхности, будто что-то там дышало.

— А кто говорит?

— Русалка. Не важно, важно, что вода не любит тех, кто не знает, куда идёт.

— Чего бы я разрешения у воды спрашивал? — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я иду и всё.

— А если упадёшь? — засмеялась русалка. — Вниз ведь не всегда вниз. Иногда – и вверх. А готов ли ты вверх плыть?

— Не знаю, — честно признался Миша. — Но я слышал, что, бывает, вода сама по себе вверх тянется, как ленивый котенок. А ещё говорят, насосы ей в том сильно помогают. А иногда её просто зовут настойчиво, вот и течёт.

— Зовут? — удивилась русалка. — Да кто ж зовёт воду?

— Ха. Думаете, вода – это просто, типа попил и забыл. А она может быть вроде волшебной фотокамеры, которая всех на флешку запоминает, кто в неё посмотрел. Даже таких, как ты. Круто я загнул?

Тишина. Потом тихий вздох.

— Ты не первый, кто шёл сюда. Была тут девочка… Говорила, что вода поёт. Но не смогла перейти. Испугалась, что утонет в том, что не понимает.

— По-моему, глупо бояться не понимать. — сказал Миша. — Страшно другое – не попробовать.

— Тогда смотри, — прошептала русалка.

И вдруг — прямо в трёх шагах от него — бетонный мост. Тот самый. Целый. Сухой. С надписью «Осторожно, скользко!». Он был там всё время, но Миша не видел его, пока не решил попробовать увидеть.

— Спасибо, — бросил он в темноту.

— Не мне, — ответил голос, уже почти не слышный. —Себе спасибо скажи. Ты ведь сначала услышал, а потом и увидел.

Миша перешёл реку по взаправдашнему крепкому мосту.

Несколько минут он просто топал по тропке, но затем вдруг стал чувствовать, что с каждым шагом лес будто бы сжимается вокруг него. И чем дальше, тем гуще. Деревья стояли так близко, что ветви сплелись над головой, как пальцы, сжимающие горло. Воздух стал тяжёлым, влажным, с запахом гниющей коры. И наконец Миша дошёл до натуральной стены: два огромных дуба, стволы которых срослись, оставили между собой щель шириной с ладонь.

— Ну, конечно, — фыркнул Миша. — Наверное, эти многоуважаемые дубы решили: «Хм, а парню не помешает растяжка!». Однако, спасибо природе за заботу, но урок гимнастики я лучше пройду где-нибудь подальше отсюда.

Из кустов донёсся голос мужчины средних лет — хриплый, терпкий, как дым от костра.

— Ты не пройдёшь, — сказал он.

— Да, что ж такое! Кто это?

— Леший, кто ещё.

— А почему это я не пройду? — спросил Миша, не оборачиваясь.

Тишина была ему ответом. Парень решил перевести тему:

— Деревья что, сами решили обнять друг друга?

— Не деревья, — ответил голос. — А огонь. Ты ведь идёшь к тому месту, где он горит. А огонь… он не любит, когда к нему идут без понимания.

— Но ведь здесь всё мокрое! — возразил Миша. — После дождя даже спички не разожжёшь, не то что лес поджечь. Вы и не подумали, что огоню-то просто негде здесь разгуляться?

— А ты думаешь, огонь — только пламя? — усмехнулся голос. — Бывает огонь тихий. Тот, что греет печку изнутри. Тот, что не жжёт, а хранит. Ты видел печку у станции? Снаружи — лёд, внутри — жар. Как такое возможно?

— Да просто…., — сказал Миша, почесав затылок. — Считаете, что огонь может быть только как в костре? А он, может, как Wi-Fi: для всех сигнал есть, а подключиться может только тот, у кого пароль есть правильный. Получается… он горит не для всех. Только для тех, кто знает, зачем вообще во всё это полез.

— Путано как-то ты говоришь… А если бы здесь вспыхнул пожар — несмотря на дождь, несмотря на мокрые листья, — что бы ты сделал?

— Смылся бы, — честно признался Миша. — Но… если бы огонь был мой, не стихия, а из сердца, то я бы не побежал, а попробовал бы его понять. Потому что иногда огонь — не враг. Иногда он просто горит, потому что так надо.

Тишина. Только капли с веток падали в лужу — плеск… плеск… плеск…

— Ты не первый, кто шёл сюда, — сказал голос тише. — Та девочка говорила, что огонь может петь, но она испугалась, что он обожжёт. А ты… ты не боишься быть обожжённым?

— Да, боюсь, конечно. Я что – терминатор, что ли чтобы в огне не гореть!? — признался Миша. — Но ещё больше я боюсь остаться на месте и не успеть туда, куда должен успеть.

Ветви над головой тихо скрипнули. Будто бы скам лес решил потянуться, чтобы почесать спину. А слева, у самого корня одного из дубов, показалась неширокая тропка, будто её кто-то снял с неё невидимый навес.

— Иди тогда, — сказал голос. — Но помни: огонь не прощает глупцов …

— Спасибо, дядя, — кивнул Миша. — Понял, нужно не тупить. Эх, Вам бы в детдоме воспитателем работать – такой мудрый и с пониманием...

— Молчи, мелкий, — проворчал леший. — Вали уже… И не оглядывайся.

Миша пошёл. Уже начало светать — не ярко, а серо-розово, как будто небо стеснялось рассвета. Вдали, сквозь деревья, показались очертания насосной станции: чёрная труба, белая рама окна, силуэт печки с инеем на крыше.

Он ускорил шаг. Но как в сказке (а, так это же и есть сказка!) со всех сторон повалил туман. Густой, белый, как молоко, он накатил с такой силой, что Миша остановился, будто врезался в стену. Станция теперь не приближалась, а, казалось, наоборот, отдалялась, будто убегая от него.

— Ну всё, блин, — пробормотал он. — Теперь и туман против меня. Скоро начнётся дождь из черепов или змеиное цунами!

Из тумана донёсся голос старика — сухой, скрипучий, как дверь заброшенного дома.

— Ты опоздал, — сказал он.

— Да, я ещё и не пришёл, — возразил Миша. — А как Вас звать-то?

— Лихо я.

— И кстати, — сказал Миша, почесав затылок, — а как можно опоздать туда, где ещё не был? Это как получить двойку за контрольную, которую ещё не писал. Нелогично, дедушка.

— Опоздать – значит не успеть понять, — ответил старик. — А не прийти – значит не захотеть. Ты что – не хочешь?

— Хочу! — вырвалось у Миши. — Просто… я не врубаюсь, зачем всё это. Зачем эти мелодии, которые лезут в голову сами? Зачем я эту Милу ищу, я же и не знал её толком? И зачем эта станция, при том, что я топаю-топаю, а до неё всё ещё как до Луны на велике?

— А ты думай, — прошелестел голос. — Время же – не часы на стенке. Оно где-то внутри. И если ты не поймёшь, пока идёшь, — станция исчезнет. Навсегда.

— Но ведь Мила… она не поняла?

— Она боялась не понять. А ты… ты боишься понять слишком поздно.

Миша замолчал. Потом сказал тихо:

— А если я скажу, что время – вовсе не то, что утекает… а то, что натекает…, тьфу-ты, накапливается? Что каждый, кто слышал мелодию и сам – как песня? И Школа — вовсе не место, а память? Память о месте… входа куда-то.

Туман дрогнул.

— Если ты понимаешь, что говоришь, то ты… почти у цели, — прошептал старик. — Прощай!

И туман в одно мгновение истаял, проявив дорогу, прямую, чистую, ведущую прямо к станции.

Миша пошёл, а потом не удержался и побежал. Быстро. Сердце колотилось, но не от страха, а от предвкушения.

У самых ворот он остановился, обернулся. Лес молчал. Ни русалки, ни лешего, ни лиха. Только ветер шелестел листьями — и где-то вдалеке тихо играла мелодия.

— Ну что ж, — сказал Миша, поправляя очки. — Если это и есть Нарния, то, похоже, у них нет Wi-Fi, но зато есть отличный приём сигнала от прошлого.

Он шагнул к двери.

Глава 8 Загадки от… не сфинкса

Перед воротами насосной станции не было ни дуба, ни цепи, ни русалки. А вот кот – был. Огромный черный котяра выше Мишина плеча в железнодорожной фуражке, с выцветшей медной бляхой на груди, с глазами, которые… ну, как в том меме: «Кот с человеческими глазами, который всё знает, но молчит». Только этот не молчал.

Он сидел, изящно поджав лапы, хвост обвивался вокруг, как дым, а взгляд был спокойный, чуть насмешливый, будто смотрел не на мальчишку в дырявых кроссовках, а на самого себя в зеркале прошлого.

— А, вот и ты, — произнёс он, и голос его был бархатный, чуть хрипловатый, с интонацией актёра, который устал смертельно, но всё равно выйдет на поклон. — Миша Лемонов. Тот самый «мальчик, который…» — ну, ты знаешь. Или просто упрямый пацан с ноутбуком и тушёнкой в рюкзаке.

Миша остановился в трёх шагах. Сердце стучало, как после стометровки.

— Вы… Кот?

— Кот, — кивнул тот. — С заглавной буквы, если угодно. И да, я в курсе: мемы – боль. Так что да, я тот самый кот, который толи «по цепи кругом», толи из мема. Вот только с лицензией на допрос и правом сделать с тобой что-то похуже смерти.

— Похуже смерти? — переспросил Миша, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Это как? Вечная двойка по музыке?

— Хуже, — серьёзно сказал Кот. — Это когда тебя забывают. Навсегда, напрочь! Раз – и ты пустота, тишина, ноль без палочки!

— Как забыли Милу?

— Нет, ты же вспомнил. Она пока ещё не тишина. Но принцип тот же.

Миша сглотнул. Но тут же фыркнул:

— Ну, раз так, давайте скорее. У меня и так тушёнка в рюкзаке вот-вот подванивать начнёт, а я ещё не успел её съесть.

Кот усмехнулся.

— Правила просты. Три вопроса. Три ответа. Говорим о том, как ты слушаешь мир. Ответишь верно – дверь откроется, а нет – станешь тишиной.

— Ну хоть отосплюсь тогда, — нервно буркнул Миша.

— И да, — добавил Кот, чуть наклонив голову, — я не враг. И не друг. Я — привратник. Моя работа — убедиться, что ты достоин того, что ждёт внутри.

Солнце вдруг стало ярче. Лес за спиной запел: щебет, шелест, даже где-то звонкий смех ручья. Всё — как будто мир затаил дыхание в ожидании.

— Вопрос под номером один! — Кот поднял лапу, а как дирижёр перед первым тактом. И продолжил:

— Слушай внимательно. Я, знаешь ли, музыкой увлекаюсь. Так вот тебе строчка из мюзикла: «Кто не рискует — тот не пьёт шампанского». Вопрос не в том, кто пьёт, а в том: если ты не рискуешь — ты живёшь или просто не умираешь?

Миша задумался. Потом потёр переносицу над очками.

— Ну, если не рисковать — можно прожить долго. Однако… как старый ноутбук без интернета: работает, но с него никуда не выйти, новости, там, не почитать, видосик не посмотреть. Так что… да, если не рискуешь —не живёшь толком. Ты просто ждёшь, пока батарейка совсем не разрядится… А я… рискую. Я тут себя Иваном-дураком в Лукоморье чую, уже и с лешим, и с русалкой поручкался. Выходит, я живу. Взаправду живу, а не понарошку, как в детдоме! Пускай даже потом стану тишиной!

Кот кивнул и улыбнулся как будто сметаны наелся.

— Мурр. Хорошо. Почти как у Бродского: «Не быть — хуже, чем быть несчастным».

Солнце стало сиять ещё ярче. Голос птиц стал слышен отчётливее. Воздух как будто стал теплее, словно даже лес радовался за него.

— А теперь, внимание, второй вопрос!

— В этот раз из оперы: «Пока сердце бьётся — надежда жива». Но вот в чём дело: а если сердце бьётся, а надежды нет? Тогда что такая жизнь — иллюзия? Или пустое упрямство?

Миша помолчал. Вспомнил Милу. Он так боялась не прийти, что и не смогла.

— Надежда… она не всегда в голове, — сказал он тихо. — Иногда она…, да просто — в ногах. Когда идёшь, хотя не веришь. Когда слышишь мелодию, которой, по идее, не должно быть… но всё равно идёшь куда она зовёт. Вот прямо чувствую как бредово звучит, но при этом – прав!

— Так что даже если в голове — тьма, а в сердце — пусто… То если ноги ещё идут — значит, надежда ещё где-то есть. Просто спряталась глубоко. Как Wi-Fi в туалете детдома.

— Ничего так сказанул? Ценишь?

Кот не улыбнулся. Но в его глазах мелькнуло что-то. Он невесомо вздохнул.

— Шут гороховый… — чуть слышно прошептал он. И продолжил:

— Третий вопрос, — сказал он. — Самый важный.

Лес замер. Даже ветер перестал шелестеть. Солнце поднялось совсем высоко, как в полдень, хотя и было раннее утро.

— Строчка на этот раз из песни: «Ты должен быть тем, кем ты есть». Но вот загвоздка: а если ты ещё не знаешь, кто ты? Если ты — мелодия без слов, путь без карты, имя без памяти… тогда что? Ждать, пока поймёшь? Или стать тем, кем должен быть в процессе, пока идёшь?

Миша посмотрел на свои кроссовки. На рюкзак из бельевого мешка. На дверь станции, за которой, может, и правда — Школа. Или что-то «хуже смерти».

— Я… не знаю, кто я, — честно признался он. — Иногда, я просто Лимон из детдома. А иногда я слышу мелодии из будущего. Но знаешь что… Пока сюда шёл, я понял, что нельзя стать собой. Ты уже стал собой, когда родился. Но ты выбираешь себя каждый раз, когда идёшь туда, куда нужно идти, хотя и страшно. Блин! Знаешь как мне страшно всю дорогу было! Но… я — тот, кто идёт. Даже если не знаю, куда. Даже не так! Я — тот кто пришёл. Потому что я — всегда Я! Просто пока идёшь, то начинаешь это понимать. Вот так!

Тишина. Потом — музыка. Тихая, почти неслышная. Первая из семи мелодий.

Кот встал. Медленно, величественно. Потянулся, мурявкнул и, казалось, даже подмигнул одним глазом.

— Ну что ж, — сказал он, уже лениво, но при этом торжественно. — Ты прошёл. Поздравляю! Твоя игра — началась!

— Ах да, — добавил он, поворачиваясь к двери, — если вдруг там внутри всё пойдёт не так… знай: решение любой твоей проблемы в этом месте — ты сам.

Кот толкнул лапой дверь. Та открылась без скрипа — чёрная, глубокая, как нотный стан.

— Заходи, Миша. Теперь ты знаешь, что делать.

И, уже почти шёпотом, с лёгкой самоиронией:

— Удачи. А то мне потом придётся искать нового привратника. А хороших котов с человеческими глазами — раз-два и обчёлся.

Миша глубоко вдохнул. И шагнул внутрь.

Глава 9 Иногда выход — это вход

Внутри насосной станции не было ни станков, ни труб, ни даже запаха ржавчины – ничего, что он тут видел год назад. Только пустота, выкрашенная в серый, и лестница, уходящая вниз — или вверх? Миша не понял. Ступени будто плавали в воздухе, как ступени в старом сне, где ты бежишь, но не приближаешься.

— Ну, заходи уже, — раздался голос. — Не стой в дверях столбом, как пугало на поле.

Миша обернулся.

Перед ним стоял старик. Седой, сгорбленный, в потрёпанном пиджаке с подшитыми локтями. Очки с толстыми линзами, взгляд — жёлчный, как у учителя, которому опять принесли извинительную записку от мамы, которой нет.

— Кто вы? — спросил Миша, инстинктивно отступая.

— Шами, — бросил старик. — От слова «шаман», но без магии… Короче, я — это ты. Только лучше: умнее, старше и не такой наивный, как ты с твоей несвежей тушёнкой и надеждой на «Школу».

Миша фыркнул:

— Если вы — это я, то, похоже, я в будущем стал много пить. Выглядите как человек, который проиграл в лотерею жизни, а потом ещё и чек потерял.

Шами усмехнулся — но в глазах не было веселья, только злость.

— Ты думаешь, это реальность? Детдом? Твои двенадцать лет? Твой «путь»? Считаешь, что один такой? Да таких много – сотни! Все они слышали мелодию… Только умные сказали «Бред», а дураки сюда пришли. — Он махнул рукой, и стены дёрнулись, как будто их кто-то переключил на другой канал. — Всё это — сказка. Седьмой уровень. И ты в ней — не герой, а муха, застывшая в янтаре. Тебе тринадцать лет… уже очень давно. Ты — дохлый герой, считающий, что живой! Что, Нео себя вообразил, неудачник! Тяжко правду слушать?

Миша замер.

— Что?

— Да, ты ещё то ли глухой, то ли тупой. Читай по губам: ты не живёшь, — прошипел Шами. — Ты повторяешься. Каждый раз, когда кто-то из рода Ми слышит мелодию — он тащится сюда. Мёдом вам тут намазано, что ли… И каждый раз — облом! Мила тю-тю, а до неё ещё не один, и даже не десять. И все — мимо! А ты? Ты просто очередная серая убогая копия, которая думает, что идёт вперёд. А на самом деле — ты очередная бессмысленная итерация давным-давно зависшей программы.

— А почему тогда вы здесь? — спросил Миша, уже не дрожа, а настороженно. — Если вы – это я… то вы тоже обломались, так? Ведь так!

Шами на миг сжал губы. Потом — резко шагнул вперёд и толкнул Мишу в грудь.

Миша едва удержался на краю ступени, но заметил в глазах старика промелькнувший отблеск паники.

— Потому что я выбрал – выжить! — выкрикнул он. — Я выбрал не идти дальше. Я остался здесь. В безопасности. В иллюзии. Потому что там, наверху… Ты не сможешь, это хуже, чем ад!

Он замахнулся палкой — тонкой, как метла уборщицы. Миша уклонился. Палка прошла сквозь воздух… и рассыпалась в пыль.

— Ага, — сказал Миша, уже спокойно. — Вы не можете меня ударить. Вы — чертов призрак! Просто… страх, который думает, что живой. Худшее что может быть – страх не сделать!

Шами зарычал — но это был звук отчаяния, а не ярости. Он снова бросился вперёд, пытаясь сбить Мишу с ног, плюнул в лицо, замахнулся кулаком… но каждый раз его руки проходили насквозь, как будто Миша был из дыма.

— Это ты, блин, иллюзия, — сказал Миша. — Игрушечный великан, в которого я мог бы превратиться, если бы поверил тебе. Но я слушал и услышал. Я шёл и пришёл. И теперь я – есть, а ты – сказка, бабайка под кроватью. Бу!

Шами замер. Его лицо побледнело, будто краска стекла.

— Ты… не понимаешь, — прошептал он. — Там, наверху… там…

— Да что там? Ты же не знаешь! Как можно бояться – ничего, того, что не видел? — сказал Миша. — Я — двенадцатилетний пацан из детдома с дырявыми кроссовками. И я уже сильнее тебя. Потому что я – не боюсь стать тишиной, если всё пойдёт… не так. Я боюсь – упустить шанс вырваться и не оставаться тишиной всегда.

— А я… сдался злу… Я не смог, не успел найти в себе уверенности и правды…

Шами посмотрел на парня со смесью стыда и страха в глазах. Он вдруг развернулся, и побежал вниз по лестнице, в пустоту, будто за ним гнался сам ад. Но он не удалялся, а таял как снежная баба в веселых мартовских лучах, пока не растворился совсем. Миша понял, что трус всегда убегает. Главное — не дать ему утащить тебя за собой.

А потом в ритм ударов его сердца влилась песня зазвучавшей ноты – та самая мелодия, с которой всё началось. И в её вибрации парень почувствовал: огонь уверенности и вода истины теперь внутри него, они теперь – его суть.

Он оглянулся. На дальней стене висела гравюра с песочными часами, в которых песок поднимался вверх. Миша улыбнулся: значит, время можно не только потратить, но и возвратить. Рядом с гравюрой, на полочке, лежала тонкая струна, свернутая в причудливый и очень симпатичный цветок — белый, хрупкий, с трепещущим как пламя свечи тёплым светом внутри. Когда Миша взял её, она зазвенела так тихо и чисто, как первая нота.

— Это… Ми, — прошептал он. — Родовая нота.

И вдруг всё вокруг дёрнулось. Стены растаяли. Лестница исчезла. Осталась только дверь — та самая, через которую он вошёл. Но теперь она вела не наружу, а вверх.

Голос Кота, будто издалека, прошелестел в памяти:

«Ты прошёл седьмой уровень. Осталось шесть. Поздравляю».

Миша понял: Школу ещё только предстоит найти. Но зато он только что прошёл первое настоящее испытание. Парень посмотрел на струну-цветок в ладони. Она пульсировала, как сердце.

— Значит, Мила… тоже из рода Ми? — спросил он вслух. — И она… становится тишиной?

Струна тихо зазвенела в ответ.

Пацан глубоко вдохнул. Поправил очки. Сунул струну в рюкзак рядом с пакетом тушёнки.

— Ладно, — сказал он. — Раз я начал — надо довести до конца.

Миша повернулся к открытой двери и сделал шаг на лестницу невероятно похожую на рельсы, уходящие вверх в даль.

А где-то далеко-далеко, почти неслышно, играла вторая мелодия.

Глава 10 Угол зрения

Больше часа Миша карабкался вверх по лестнице, но ничего не менялось – лестница даже не собиралась кончаться. Те же обшарпанные стены, тот же запах безнадёги и забвения. Ни окон, ни дверей, ни даже паутины и пыли — будто даже пыль боялась, что уже никогда отсюда не выберется.

— Да, сколько можно уже топать-то, — буркнул он, тяжело взбираясь на очередную ступеньку.

В ушах звучали частые удары сердца, и он уже с трудом отличал, где лестница, а где его собственный пульс. Миша бухнулся на ступеньку, как мешок с костями, невесело вздохнул и вытащил пакет с тушёнкой, внешний вид которой уже вовсю намекал на рождение маленькой жизни. Но Миша был голоден как волк из «Ну, погоди» опять упустивший зайца, поэтому схомячил продукт без особых церемоний.

— Видимо, Шами сдался именно здесь. Решил: «Зачем идти дальше, если можно просто… не идти?»

Пока Миша торопливо глотал остатки холодной тушёнки, он машинально открыл «Зеркало». Экран едва заметно дернулся, будто захотел прокашляться, и на тёмном фоне появилась строка заголовка: «Система: сообщение получено». Следом возникло уведомление:

От кого: Из ниоткуда

Кому: Никуда

Он нажал «Прочитать» и ноут друг за другом выплевал четыре строки, будто застрявшую в горле косточку:

«Грохочет в груди, как молот по наковальне,

Не просит милости — ломает замки.

Спит в земле, но проснётся — и станет бурей.

Летаю, порхаю, верх с низом меняю».

Экран мигнул ещё раз и погас, оставив парня сидеть неподвижно, пытаясь переварить не только пищу, но и загадочное послание.

Миша внимательно перечитал строки, перебирая варианты значений.

— Грохочет явно сердце, — прошептал Миша. — У меня оно сейчас из ушей выпрыгнет.

Он почесал щеку и продолжил:

— А замки зачем ломать? Наверное, нужно, типа, силу духа прокачивать.

Миша встал и потянулся.

— Проснётся бурей – что-то про вулканы или ураганы… К чему это вообще.

Он прошёлся от стены к стене.

— А последнее про полёты наоборот – вообще не в тему…

Миша постучал указательным пальцем по лбу и прочитал их ещё раз. А потом ещё раз. И ещё. Слова упорно не желали складываться.

— Это же про ноты. — нахмурился Миша. — Первые три могут быть про «До»: грубая, мощная, как удар по голове. А последняя… будто её сюда вписал кто-то, по приколу, чтобы посмеяться. Ну как так: «До» и вдруг порхает?

Он снова перебирал варианты:

— Может, «летаю» – это метафора звука? Или «верх с низом» — про бас, который вибрирует в животе? Да, нет. Бред.

Потом пришла другая мысль:

— А вдруг это не про звук вообще? Может, это описание места? Например, первые три строчки — про подвал: там грохочет котёл, ломают замки на старых сейфах, а в земле что-то спит… А четвёртая – про чердак? Там ветер гуляет, всё переворачивается… Не, нет связи!

Ничего не складывалось. Четвёртая строчка упрямо выпрыгивала из смысла, для других строчек она, как седьмая вода на киселе.

— Блин, пошло оно всё! — завопил он в пустоту. — Я не Шами, чтобы сдаваться!

Миша поднялся на несколько ступенек и снова спустился, прижался лбом к шершавой стене. «Думай, думай, думай!» — стучала в голове настырная мысль. И вдруг:

— Да ладно! — Он хлопнул себя по лбу. — А вдруг она вообще не про ноту?! А про выход! Про то, как выйти с этой проклятой лестницы!

В этот момент на границе слышимости прошелестел голос Кота:

— Если иногда выход — это вход…, то и пол может быть потолком.

— А… точно... Но пол с потолком поменять?

Миша встал, подошёл к стене, постоял и подумал.

Лег на пол и посмотрел вверх — ничего.

— Блин, вот же я тупой, даже с помощью зала не справляюсь!

Поднялся на три ступеньки, встал на колени, повернул голову так, чтобы смотреть снизу-вверх, опять – мимо! Встал на мостик — нет! Согнулся вперёд до треска в костях и посмотрел между ног вверх — ничего!

— Да что ж такое! Везёт — как контрольная на день рождения!

Устало сел на ступеньку и снова повторил:

— Летаю, порхаю… Нет прыгать с лестницы — не вариант. Но… движение! Точно, нужно двигаться!

Попробовал ползти, лежа на спине, а потом наклонился и встал на руки.

И сразу увидел дверь. Она была прямо в стене, но только если смотреть вверх-тормашками. Такая обычная деревянная дверь с медной ручкой и табличкой: «Для чудаков, влюблённых в гравитацию».

Парень снова встал на ноги — дверь исчезла.

— Так вон оно что… Хитро придумано! Да, уж, нормальные герои так не ходят — плащ из крутизны и пафоса всю видимость закроет.

Миша подошел поближе к месту, где появлялась дверь и встал на руки – она снова появилась.

— Ну, конечно, — фыркнул он. — В этой сказке даже стены прикалываются.

Сделал два шага на руках, ухватился за косяк — и провалился.

Но не вниз, а в душистую траву, пахнущую сеном и дождем. С видом на старый затейливо красивый деревянный терем с резными ставнями и дымком из трубы, будто вышедший из тридесятого царства.

А в дали виднелся камень со стрелками, возле которого мелькала чем-то знакомая фигура.

Миша поднялся, отряхнулся, поправил очки:

— Спасибо, Кот. Ты — лучший привратник с человеческими глазами. Даже лучше, чем в мемах.

И пошёл к терему.

Глава 11 У терема выборного князя

Терем был как будто вырезан из лубочной сказки и подключён к Wi-Fi. Над крыльцом висел роутер в виде петуха, из трубы шёл не дым, а облачко сигнала (три палочки), а рядом с колодцем стоял туалет — на улице, с надписью: «Только для княжеской семьи и гостей с хорошим настроением».

Первым, кого Миша увидел у входа в терем, был шут — в пёстрой ливрее, колпаке с колёсиками и… рулём от гоночного спорткара, привязанным к поясу.

— О, герой! — закричал он, кланяясь так низко, что чуть не упал на неметёную дорожку с табличкой «Убрано». — Рады тебе, как покосу в засуху! Наш терем всегда открыт… Когда не закрыт.

Миша кивнул и направился к туалету — вдруг захочется. Над дверью мигал сканер биометрии, но рядом болталась табличка: «Сломан. Вход — через щель слева». Подумав, парень решил не пользоваться сомнительными ходами.

— Хватит с меня одной лестницы. Как бы не пришлось выходить на руках из туалета через дыру в стене. — подумал он.

Войдя в терем, он сразу попал в зал зеркал и гаджетов. Посреди зала была собрана огромная железная дорога с мостами, переездами, подъёмами и спусками, но вагончики стояли без движения, а игрушечные паровозики лежали рядом с вынутыми батарейками. На покрытых изразцами колоннах были повешены разноцветные полотна с надписями: «Власть – народу!», «Да, здравствует, выборный князь!», «Всё лучшее – людям!». Четыре девушки в парчовых алых сарафанах до колен и в кокошниках стояли у окна, тыкая наманикюренными пальцами в экраны.

— Я — Светозара! — сказала первая девушка в желтых кроссовках, не отрываясь от наушников с подсветкой.

— А, я Светлана! — откликнулась вторая, листая ленту в розовом смартфоне. Она была в сабо на босу ногу.

— А я — Светояра! — третья поправила умные часы, показывающие не время, а «уровень счастья», и чуть вытянула левую ножку, демонстрируя затейливый педикюр, хорошо заметный в её босоножках.

— А я — Светомира, — четвёртая подняла глаза от планшета с сериалом. — она почему-то была в серых сланцах с зелёными блёстками.

— Можешь называть нас Светами, так удобнее! — сказала Света в сабо.

Их лица были одинаково прекрасны, голоса — одинаково звонки, а мысли — одинаково пусты. А ещё в каждой был легкий неуловимый недостаток. Одна чуточку косила гласами, у другой на щеке была небольшая, чуть заметная бородавка, у третьей чуть подрагивали руки, а последняя была чуть более стройна, чтобы это оставалось стройностью и не переходило в худобу.

— А кто вы, Светы?

— Мы дочки князя, мы тут – власть! Но ты не бойся… Мы тут всякие дела делаем, народные служительницы, так сказать: думаем, решаем, подарки дарим друг другу… Короче, всё ради вас!

— Ага, не покладая своих прекрасных рук с маникюром стоимостью как годовой бюджет детдома… – себе под нос буркнул парень.

Профессионально неожиданно откуда-то появился дворецкий в строгой ливрее, стилизованной под русский кафтан и, почему-то в маске белого кролика. Он вежливо кивнул и стал медленно и величественно удаляться в сторону большой открытой залы.

— Следуй за белым кроликом, герой! — хором сказали девушки, не обратив внимания на его слова, и элегантной походкой от бедра, но в ногу пошли за дворецким.

— Интересно в какую нору они меня отправили? Хотя пойдёт даже пещера дракона, если там накормят, — подумал парень.

Белый кролик вывел Мишу на задний двор и также профессионально исчез как и появился.

Задний двор терема напоминал театр после спектакля, который никто не видел. Большую часть занимало ристалище, вымощенное не булыжником и не землёй, а мозаикой из разбитых тарелок, с угадывающимися на них толи выцветшими гербами, толи с надписями вроде «Счастья!», «Ура!», «Народ!», толи просто с извилистыми трещинами. По краям болтались флаги непонятного не только цвета, но и оттенка: не то тёмные, не то светлые. В углу дымился костёр из разнообразных бумажных свитков, на некоторых из которых угадывалось слово «Указ», а рядом стояла огромная позолоченная бочка с неоновой надписью «Госрезерв», кран которой охранял натуральный цербер с лазерной винтовкой, но из трещин в которой капала ржавая вода.

На трибуне из сколоченных парт, обитых красным бархатом с золотыми нитями, но в жирных пятнах, восседал князь. Он был одет так, будто собирался и на бал, и на баррикады, и на телевизионную студию – одновременно. На голове была золотая корона, украшенная бриллиантами со светодиодной подсветкой. Один бриллиант выпал и был заменён выцветшим пластмассовым шариком, напоминающим кукольный глаз. На плечах меховая горностаевая накидка, под которой виднелась футболка с надписью «Я за всё хорошее!», выцветшей до полупрозрачности. В руках он держал джойстик, на котором красовались наклейки: «Одобрено народом», «Временно отложено», «Не моя компетенция». Князь постоянно тыкал в разные кнопки и очень удивлялся, что никакой реакции на его нажатия не происходит.

Рядом, на табурете, покачиваясь, как маятник, сидел шут. Его наряд немного изменился. Теперь он выглядел более строгим, но любимое колесо от спорткара осталось на месте.

Он улыбался шире князя, но в его глазах не было ни злобы, ни радости — только безразличие. Этим шут очень сильно напоминал самого князя. Взгляд их равнодушных глаз был практически неотличим. Как, впрочем, и пустота во взорах княжон.

Шут постоянно шутил, но Мише казалось, что в этих шутках про покосы и колёса он говорил именно то, о чём думал князь, но не мог озвучить без потери лица.

Перед трибуной, в неуклюжей позе «смирно», стояли три дружинника: седой, худой и трусоватый.

Лицо седого было изборождённым морщинами, как древняя карта. Его доспехи блестели, но ржавчина проступала наружу, как старая обида. На поясе — винтовка с погнутым стволом, а в глазах бесконечная вера, что прошлое всегда правее настоящего.

Худой выглядел вопрос без ответа. На нём доспехи висели мешком, а пистолет в кобуре был чище зеркала, но никогда не имел обоймы. Худой постоянно тихо покашливал и что-то бубнил о долге, но исполнять указания князя даже не собирался.

Трус был самый крепкий, в безупречных латах, с автоматом, перевязанным лентой «Мир во всём мире» с забитой в ствол пробкой. При каждом шорохе трус отскакивал в сторону, прятался за бочку с криком: «Боже, началось!»

Князь тыкал в джойстик с таким усердием, будто от этого зависело спасение мира.

— Догоним и перегоним! — воскликнул он, стуча джойстиком по колпаку шута. — Почему вы, дурилки картонные, не реагируете на кнопки «А»?! Я же чётко нажал «одобрение»! Хлопайте, черти, хлопайте!

— Государь, — проворчал старый дружинник, поправляя винтовку с погнутым стволом, — мы не в кровавом Мордоре, у нас демократия, если что... Не буду я хлопать! И у меня, между прочим, ревматизм в тех суставах, о которых вы и не слышали.

— А я — пацифист! — взвизгнул трус, выглядывая из-за бочки.

— Некогда мне хлопать! Утоли мою жажду боя! — прохрипел тощий, тяжело опираясь на алебарду и покачиваясь.

— Вы – не дружинники, а просто какие-то пороки моей державы!

— Не хотите хлопать – сражайтесь! — сказал шут.

— Да-да, делайте уже что-нибудь — подтвердил князь и нажал ещё одну кнопку.

— У меня нет сил!

— Мне страшно!

— Ты, княже, сколько раз обещал меня вылечить, а?

— И вообще, не для того мы тебя выбирали, чтобы что-то делать! — сказал кто-то из них.

Князь в отчаянии швырнул джойстик на пол. Тот подпрыгнул и заиграл мелодию «Интернационала» в миноре.

— Такие защитники годятся только охранять щель в туалете, — пришло в голову Мише.

— Всё! — воскликнул князь. — Раз дружинники не хотят сражаться, устроим турнир с драконом! Ведь, как говорится «каждому мужику — отдельная изба со справной бабой!».

— При чём здесь это?, — спросила одна из Свет.

— Какая разница! Главное — движуха! – возразил шут. – Ведь колесо само себя не изобретёт, не правда ли?

— А почему Вы постоянно влезаете, разве тут не князь всё решает? — фыркнул Миша, указав пальцем на шута.

Князь на миг замер. Его улыбка дрогнула, но потом стала только шире.

— Что бы ты понимал, молодой человек! — воскликнул он, слишком громко и слишком весело. — У нас всеобщее равенство с князем во главе и без права на сомнения! А решения принимает… народ. Ты, кстати, вообще кто такой?

— Это герой, кто же ещё! Явился – как корова на покос.

— Почему-то я не вижу здесь народ…

— Как это! — перебил его шут. — Вон посмотри: дружинники, княжны, я, наконец! Чем мы – не народ?

— Ладно, а как народ что-то решает? — спросил Миша, глядя прямо в глаз, вставленный вместо выпавшего бриллианта.

— Ну, знаешь ли. Такой вопрос – не ко мне! — резко ответил князь, поправляя горностаевый воротник. — И вообще, здесь каждый решает – сам!

— Пока не попал под колёса на покосе — негромко, но важно добавил шут.

— Вот честно – ничего не понимаю! — пожал плечами пацан.

— А ты просто слишком много думаешь. Вот перестанешь думать – сразу всё поймёшь! — поднял вверх указательный палец князь.

— Ага, а ещё нужно верить… Причём исключительно Вам! — скрывая сарказм ответил Миша.

— Ну, вот! Сразу видно – настоящий герой, который всё понимает! — расплылся в фальшивой улыбке князь.

Шут хихикнул — тихо, как будто случайно. Но в его смехе прозвучало: почувствовалась угроза.

— Так что там с нашим страшным драконом? — спросил князь, переводя тему. — Готов?

Из сарая донёсся металлический скрежет.

Дракон приближался.

— Ну вот, принцесс не подвезли, а драконы – пожалуйста! — нервно хихикнул Миша.

Глава 12 Дракон без огонька

Из сарая с грохотом и скрежетом появилось чудовище. Действительно, настоящий дракон: чёрная блестящая чешуя, мерцающие красным глаза, огромные загнутые когти, а зубы каждый больше, чем рука у Миши.

Монстр оглушительно зарычал, и земля под ногами дрогнула. Даже княжны взвизгнули и спрятались за трибуну.

— Вот он! — воскликнул князь, вскакивая. — Наш оплот! Наш щит! Наш главный внешний вызов! Без него мы бы давно…! Не знаю что, но со скуки бы померли – точно!

— Ну, ладно, побегаем, — неуверенно прошептал парень и стал аккуратно пятиться к бочке.

— Ничтожнейший! Узри мою мощь – пророкотал дракон и поднял крылья.

Ну как поднял. Попытался поднять, потому как одно поднялось на две трети, а второе лишь наполовину, а скрип стоял такой, будто железный дровосек решил сделать зарядку.

Пацан понял, что чудовище не так страшно, как само о себе думает и решил на этом сыграть:

— Эй, ты петушок-переросток! Хочешь меня клюнуть – тогда догони! – и ловко сиганул за бочку.

Дракон попытался плюнуть огнём, но кроме пыльного чиха у него ничего не вышло. А о том, чтобы соревноваться с парнем в резвости даже и речи идти не могло.

— Растопчу, гадёныш, — чуть мнее уверенно прорычал монстр и потопал к бочке. Но когда он заглянул за неё Миши там уже не было.

— А догонишь? — парень с улыбкой раскачивался, держась рукой за один из флагштоков в другом конце ристалища.

Дракон заревел и резко обернулся и тут Миша увидел, что чешуя собрана из старых канализационных люков, глаза – это старые задние фонари от грузовика, а из-под до конца не сложившихся крыльев видны следы заплат и клочки соломы и, почему то, минеральной ваты.

— Порву, поганец!

— Ага, — буркнул Миша, прищурившись. — А колёса от телеги у тебя под лапами не отвалятся?

Дракон замер. Один глаз-фонарь моргнул.

— Ты что несёшь, мелкий?! — рявкнул он, но голос дрогнул, как у подростка на перемене. — Я – огнедышащий ужас степей! Я – кошмар врагов и опора государства!

— А может не опора, а опара? Хотя нет… Опара – это что-то полезное или неё хлеб делают, а ты просто чучело! Старое, дряхлое, с соломой вместо мозгов!

— Ха! — хихикнул шут, поправляя руль на поясе. — А дракон наш, как я люблю: и колёса, и солома – два в одном!

Дракон зарычал громче, бросился вперёд — но запнулся о собственные колёса, едва не упав. Миша ловко увёл в сторону, запрыгнул на бочку с надписью «Госрезерв».

— Эй, «опора-опара»! — крикнул он. — А почему у тебя крылья с заплатками? И из них вата торчит, как из подушки после драки!

— Это… это тактическая маскировка! — взвизгнул дракон, пытаясь поднять крыло, но оно с треском отвалилось на шарнире, обнажив рваный мешок, набитый соломой и обрывками газет с надписью «Народ не потерпит!».

— Он же даже не летает! — закричал Миша. — Надеюсь, князь, Вы не переплатили тому, кто это чучело набивал!

— Молчи! — зарычал дракон, пытаясь встать на дыбы, но дизельный мотор на спине захрипел, выпустив клуб чёрного дыма. — Я – ужас… я – страшен!

— Страшен? — Миша спрыгнул с бочки, обошёл чудовище кругом. — У тебя пасть не закрывается, зубы скрипят, как дверь в подвале, а изо рта – только пыль и опилки сыплются!

— Это… экологичный огонь! — прохрипел дракон, уже неуверенно.

— Ага, конечно! — кивнул Миша. — Демократический дракон, купленный по тендеру у самого дешевого поставщика! Боже, как ты жалок!

— Я не жалкий! — взвыл дракон, пытаясь замахнуться когтем, но промахнулся, вонзив его в землю.

— Я… я нужен народу! — Зачем? — спросил Миша.

— Чтобы отвлекать от того, что шут решает больше, чем князь, а дружинники служат только себе, а свет давно превратился в Свет, которые и есть здесь власть?

Дракон замер. Фары потускнели.

— Но нельзя, чтобы меня не было! Что тогда будет – анархия? — прошептал он.

— Вовсе нет, просто тогда придётся думать самим, — сказал Миша. — А это пострашнее дракона будет.

Тишина.

Потом дракон заплакал и из глаз-фар потекла ржавая вода. Он развернулся и, скрипя колёсами, покатился обратно в сарай, бормоча:

— Чертов герой… Я же старался… Я же был страшным…

Повисло напряжённое молчание. Шут толкнул в бок князя и что-то прошептал ему на ухо.

— Браво! — воскликнул князь, хлопая в ладоши. — Победа! Народ победил!

— А кто победил? — спросил Миша.

— Ну как кто? — удивился князь. — Люди! Все мы! Ура!

Княжны вышли из-за трибуны, хлопая в ладоши.

— Ах, какой герой! — воскликнула Светозара.

— Такой сильный! — добавила Светояра.

— Он – прекрасен! – подчеркнула Светлана.

— А можно мне его в подарок? — спросила Светомира.

Миша посмотрел на них, потом на князя, потом на сарай, из которого доносилось тихое покашливание дизеля.

— Ладно, раз я победил… и где мой приз? Полцарства, там или… не, только царевну, пожалуйста, не надо. — сказал он с опаской покосившись на княжон.

Князь расплылся в улыбке.

— Ах да! По древней традиции нашего княжества ты имеешь право на один ответ на вопрос!

Кто ты на самом деле?Как получить все ноты сразу и даже не устать?Где может быть Мила… но это не точно?Миша ответил сразу:

— Третий.

Все замерли. Князь даже выронил джойстик.

— Серьёзно, ты выбираешь неизвестность? — прошептал князь.

— Я и так знаю, кто я. Получать ноты сразу, без приключений – не интересно, — пожал плечами Миша. — А Мила… может стать тишиной, что будет похуже смерти.

Шут встал и князь за ним. В глазах обоих - смесь страха и уважения. Шут хотел шепнуть что-то на ухо князю, но тот оттолкнул его с жестом «Я и так знаю!»

— Ты – не герой. Ты — Иван-дурак, — сказал он. — Ты из тех, кто выбирает душу, а не деньги. Знай, в нашем княжестве тебе… не слишком рады. Но ты победил, поэтому мы должны тебе помочь.

— Значит, — вставил шут, — отправляйся к Бабе Яге. Как выйдешь из ворот, иди прямо, через лес, через речку, через поле с одноглазым пугалом, мимо рухнувшего небоскрёба. Найдёшь её в заброшенном депо метро, в вагоне на курьей ноге. Бабка тоже любит народ, но, хи-хи, по-своему. И она поможет. Наверное…

— А Wi-Fi у неё есть? — спросил Миша.

— Есть! Но в метро плохой сигнал, сам понимаешь!

Миша ушёл, оглядываясь.

За спиной князь уже снова тыкал в джойстик, бормоча:

«Надо срочно нового дракона заказать… пока народ не заметил, что старый — на колёсиках…»

Но едва Миша отошёл на десяток шагов, из кармана вдруг что-то зазвенело.

Он вытащил тонкую струну, свернутую в причудливый узел, от которого исходил резкий, звонкий, почти крикливый звук — как будто кто-то включил микрофон на митинге.

— Это… Ля? — удивился он. — А я думал, будет «До»…

В тот же миг в воздухе, будто написанное дымом, возникло:

«Пройден 6-й уровень сказки. Поздравляю!

Нота „Ля“ — для тех, кто слышит крик за шумом.

Ты ошибся в ребусе. Но выбрал правильно.

Иногда ошибка — путь к истине».

Миша усмехнулся.

— Ну конечно… «До» — это про силу. А «Ля» — про голос.

А в демократии, похоже, важнее не быть сильным, а быть услышанным.

Он спрятал ноту в карман — рядом с тушёнкой и струной «Ми».

— Ладно, Баба Яга, — сказал он, глядя вдаль. — Уровни – это здорово, но ты мне Милу помоги разыскать.

И пошёл — не оглядываясь.

Глава 13 Пока есть кого будить

Миша быстро прошел по подсказанному пути до заброшенной станции метро. Как ни странно, но ни русалок, ни водяных, ни даже серого волка ему по дороге не встретилось.

— Рядом с княжеством демократии даже нечисть жить не хочет, — подумал он.

Станция «Лесная Поляна» выглядела так, будто время здесь не то что остановилось, а сбежало. Плитка на стенах отваливалась клочьями, рекламные плакаты пожелтели, а эскалаторы давно превратились в ржавые лестницы и местами обвалились. Зато курья нога, на которой стоял вагон, раскачивающийся, как старая колыбель, была полна жизни и даже, казалось, отбивала когтями ритм какого-то весёленького мотивчика.

У входа сидела Баба Яга с планшетом и надкусанным яблоком в руках, в очках на цепочке и в цветастом халате, поверх которого на пеньковой верёвке болталась табличка с зачёркнутой надписью: «Злая собака», поверх которой было коряво нацарапано: «Не кормить до заката — диета».

— Кто ты, зачем пожаловал и надо ли тебя помыть перед тем, как съесть? — протараторила она, не отрываясь от экрана.

— Миша Лемонов, — ответил он, почесав подбородок. — Ищу свою родственницу – Милу. И, наверное, мыться не надо — я и так невкусный. В детдоме не самой свежей тушёнкой питался.

— А, Лемонов… — кивнула она. — Тот самый, что выбирает глупым сердцем, а не умной головой? Ну, тогда можно и не мыть. Ваньки-дураки вкусные в любом виде!

— А что если не только голова, но и сердце — умное?

Она встала, подошла ближе. Посмотрела на него как добрая бабушка и вдруг как клацнула зубами у него перед носом — насилу успел отскочить.

— Умное, говоришь, сердце… А идти смерти на поклон тебе твоё «умное» сердце велит, так? Ты готов идти за мертвой в царство мёртвых? Где всё – тлен, всё забыто, где даже тень не помнит, чья она?

— Нет, конечно! Разве можно быть готовым к тому, чего не знаешь? — пожал плечами Миша. — Но если не слушать сердце, разве сам не станешь тенью?

Она обошла его кругом, как кулинар осматривает кусок мяса.

— Слушай меня, мальчик, — сказала она, уже тише, почти как добрая бабушка. — Не ходи к Кощею. Лучше я тебя съем быстро: раз – и нет дурочка. А он… Он сделает что-то похуже смерти – забудет тебя для всех. Да ты и сам перестанешь помнить, зачем пришёл, станешь Навью – тенью, служащей ему пока не рассыпешься в прах. Как и Мила твоя…

Сердце Миши пропустило удар.

— Мила у Кощея?

— И что? — кивнула Яга. — У него она, сестрёнка твоя, в его тёмной башне забвения. Там, где даже эхо умирает от скуки.

— Мила мне сестра? — голос парня дрогнул.

— По чём мне знать. Но похожа – тут не отнять, — вздохнула старуха.

Она села на скамейку, положила планшет на колени.

— А как попасть в царство кощеево?

— Так уж и царство – так, башня и подземелье на сто верст в сто сторон… — почесала щеку Баба Яга — Как туда попасть – мой кот знает, ведь он её туда и отвёл.

— Какой кот? С человеческими глазами? — встрепенулся Миша.

— А других-то котов тут и не бывало никогда.

— Что? Не может быть! — вырвалось у Миши.

— Не по злобе. Либо в тишину, либо так. Легенда гласит, от Кощея выйти можно, если тот, кто тебя помнит успеет тебя разбудить, пока ты сам себя не забыл.

— Так вот куда я должен успеть!

— Может, так, а может, и иначе, — пробурчала себе под нос старуха.

— А если я не успею? — воскликнул пацан.

— Что ж, тогда он уже стала пустотой. А за ней и ты, если никто за тобой не придёт. А Кощей… он только порадуется. Он этакие истории очень любит!

Она вдруг вскочила, ударила огромной ложкой, неизвестно откуда появившейся в её правой руке со словами:

— Не балуй, вкусный дурак! Не обижай бабушку!

Но Миша, который заранее заметил, что Баба Яга что-то задумала, успел вовремя увернуться и теперь наблюдал как камень возле которого он стоял раскололся надвое.

— Попробуй, съешь, — сказал он. — Но только расскажи, как туда пройти. Потому что я всё равно пойду.

Яга опустила ложку. Посмотрела на него долго.

— Фу на тебя! — бодро сказала она, будто похвалила. — Оставил бабушку голодной. Ты и впрямь Ванька-дурак. А дураков сказка любит. Глядишь, и сломаешь зубы Кощею.

Она хлопнула в ладоши.

Из тени вышел Кот — с виноватым взглядом с фуражкой в передних лапах и опущенной головой.

— Прости, — прошептал он. — У меня не было выбора.

Миша кивнул.

— Веди. Пока Мила ещё Мила.

Глава 14 Сила Кощея

Кот привел Мишу к башне и открыл дверь.

— А как же вопросы, Кот?

— Хватит вопросов. В прошлый раз с запасом наотвечал.

Едва Миша переступил порог, дверь за спиной исчезла — просто растворилась, как дым забытых воспоминаний.

— Кажется местный сказочник начал повторяться: сплошные башни без окон и дверей, — пробухтел пацан.

Он встал на руки, но дверь не появилась.

Ну, вот! Такой козырный способ – и не работает! — весело подумал Миша.

Башня изнутри казалась гораздо больше, чем снаружи. Она выглядела бесконечной, но не в смысле размера, а в смысле безнадёжности. Потолки давили, будто нависали над самой головой, хотя в действительности Миша не смог достать до потолка даже высоко подпрыгнув. Стены выглядели не как камень, а словно застывшая пыль, покрытая паутиной, в которой застряли обрывки забытых воспоминаний: обгрызенный листок с неразборчивой надписью, стоптанный ботинок, сломанная одноглазая кукла. Пол украшал странный повторяющийся узор, немного напоминающий рельсы на шпалах железной дороги. Воздух пах сыростью, плесенью и чем-то неуловимым – может быть отчаянием.

Но самое неприятное было – тишина. Она не молчала, а будто бы звенела, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего звука. Только звуков не было, лишь неясные шорохи, скрипы, вздохи – будто бы даже привидения забыли кто они такие.

— Эй! — крикнул он. — Кощей! Мила! Кто-нибудь! Ау-у-у, блин!

Ответом была ещё более густая тишина, будто бы злая, насмешливая. Всё существо этого места будто говорило: «Ты никто. Ты нигде. Ты никогда».

Он вздохнул и пошёл вперёд по первому попавшемуся коридору. Повернул за угол — такая же унылая комната. Ещё поворот — снова комната. А через ещё три поворота парень вышел в комнату, с которой начал.

— Ну, ладно, — буркнул Миша, — хотите поиграть — поиграем.

И пошёл в следующий коридор.

Так он ходил достаточно много времени, может быть час, а может быть – век. Но выхода не было – только лабиринт без выхода, потому что из царства забвения выхода не предполагалось.

Когда Миша стал отчётливо ощущать отчаяние всем своим существом и от бодрости и смелости не осталось и воспоминания, он сел на камень, достал ноутбук и открыл «Зеркало».

Экран светил на пределе видимости, как умирающая свеча. Едва различая надписи на экране, Миша включил музыку, но динамики молчали. Выкрутил на полную громкость – ничего. Он попробовал другую, – та же тишина. Третью – ничего нового. Тогда он случайно ткнул в песенку, с которой всё началось. И — о чудо! — динамики чуть слышно зашелестели знакомой мелодией.

«Ага,» - подумал пацан, - «а может нужно выбрать одну из моих мелодий, которая соответствует ноте этого места?». И он начал перебирать мелодии одну за другой, пока на третьей попытке динамики вдруг не запели во всю мощь старого ноута.

— Ну, наконец-то! Даже Wi-Fi поймал! – оживившись громко сказал Миша.

Когда мелодия вспыхнула, в груди у Миши что-то громыхнуло словно удар молота по наковальне. Он пошатнулся, но не от страха, а от силы, которая просыпалась внутри.

— Ух-ты, — подумал он, — значит, это и есть нота «До». Жаль, что я ещё не узнал, где её искать.

Мелодия быстро заполняла собой всё помещение. Экран вспыхнул ярко. Кажется, вся атмосфера этого места стала неуловимо меняться. На стенах проступили старые запылённые гобелены, почерневшие от времени серебряные доспехи, заросшие намертво пылью дверные проёмы, да и потолок стал меньше давить.

Миша поднялся. Постоял немного и стал подпевать. Громко и фальшиво, как умел. А потом начал танцевать — прыгать, кружиться, хлопать в ладоши, без намёка на хореографию, но с желанием, азартом и молодецкой удалью.

Кощей появился внезапно: гнилой скелет в ржавой короне, в чёрном плаще, с черным мечом, покрытым зелёной патиной и ещё неведомо чем. Он замахнулся и попытался не то проткнуть, не то зарубить парня, который снова проявил проворство и вовремя отскочил от злобного монстра.

— Прекрати! — прохрипел Кощей голосом, рождённым будто из старого ржавого ведра. — Никому не позволено нарушать Тишину!

Кощей бросился вперёд, но куда ему догнать пацана, который сразу же бросился наутёк.

Похоже древний скелет не самый большой меломан, — подумал он.

Так они бегали несколько минут: Кощей пользовался знанием своей территории, а Миша – своей ловкостью, поэтому соревнование «наперегонки со смертью» продолжалось.

В конце концов, в очередной раз не попав по юркому мальчишке, Кощей запнулся за выбоину в полу и растянулся на полу, уронив свою ржавую корону.

Сам не понимая зачем, Миша подхватил её.

— Не трогай! — заревел Кощей, поднимаясь, опираясь на свой меч. — Отдай мою прелесть!

— Отпустите Милу, — сказал Миша. — И меня. Или я разобью её об эту стену.

— Глупый! Без заклинания она неразрушима, - издал звук, похожий на уханье совы живой мертвец.

В голове у парня яркой вспышкой вспыхнули слова загадки:

— Не просит милости – ломает за…!

— Стой! Согласен! – взвыл Кощей.

Корона мелко задрожала в руках, казалось, готовая взорваться тысячей осколков, как хрустальная ваза.

Монстр молча поплёлся по одному из коридоров. Миша потопал за ним, на всякий случай держа безопасную дистанцию. За дверями, мимо которых они шли что-то шептало, тихонько выло, всхлипывало и вздыхало. Наконец, они подошли к старой чёрной двери, с медной ручкой в виде змеи.

— Это здесь, — прохрипел он, открывая дверь. — Там твоя девчонка.

Миша осторожно приблизился и заглянул внутрь. В глубине комнаты стоял прозрачный гроб и в нём лежала Мила.

— У нас был уговор… — напомнил пацан.

— Да. За этой дверью моей власти нет, так что – всё честно. — прохрипел древний мертвец, — Давай её сюда!

Парень протянул Кощею корону. Тот схватил её и тут же, дико захохотав, толкнул его внутрь. Дверь захлопнулась.

— Милуйтесь, голубки, пока не проснётся буря… — успел услышать Миша в закрывающуюся дверь.

Глава 15 Буря навьи

Склеп за дверью оказался маленьким и тесным, как гроб. Ни гобеленов, ни доспехов — лишь грубые каменные стены, покрытые плесенью и соляными разводами. В центре, подвешенный на ржавых цепях посреди комнаты, покачивался прозрачный саркофаг, будто вырезанный изо льда. А внутри него лежала Мила.

Он осторожно приблизился к девушке и пригляделся. Мила не была похожа на себя. Её тело было полупризрачным, как дым в утреннем свете. Глаза были покрыты серой пеленой, будто под пылью забвения. Волосы из чёрных стали серебристо-серыми, как у старухи. И всё же она дышала. Тихо, прерывисто, как будто каждое движение давалось с трудом.

— Миша! — воскликнула она, и невесомо выпорхнула из саркофага.

Её голос звучал слишком ярко, слишком живо для этого места:

— Ты пришёл! Я так ждала!

Она бросилась к нему, обвила руками, прижалась — тёплая, мягкая, почти настоящая, попыталась поцеловать.

Вот только объятия были слишком порывистыми, а улыбка неестественно приторной, поэтому Миша отстранился.

— Ты не Мила, — сказал он тихо. — Она не обнималась первой, не лезла целоваться, не ластилась как кошка. Она искала, а ты ведёшь себя, будто уже нашла меня. Но чтобы найти меня не надо было уходить из детдома.

— Конечно. Я изменилась, я столько насмотрелась и пережила. Теперь я понимаю, что всё время искала – тебя.

В комнате почувствовался легкий ветерок, наверное, сквозняк.

— И когда поняла?

— Ты вошёл и расколдовал меня!

— Не-а. Ошибочка вышла. Принцы целуют принцесс, чтобы расколдовать, а ты сама обнимашки устраиваешь. Тут больше похоже, что это ты меня заколдовать стараешься.

Девушка замерла. Потом — рассмеялась. Но смех её потемнел, стал хриплым, как у вороны.

— Заметил, да? — прошипела она. — Ну что ж… раз ты такой умный и занудный…

И вдруг её лицо побледнело до мела, глаза провалились, кожа натянулась на кости, как пергамент. Перед Мишей стояла Навья — мертвая иллюзия, рождённая страхом. Над её головой начало собираться грозовое облако, только сотканное не из ветра, а из белёсо-зеленоватой энергии тлена. Облако стало вращаться всё быстрее и быстрее, понемногу напоминая загробный ураган. В воздухе запахло но не озоном, а тленом.

— Ты жалок! — закричала она как порыв ветра. — Малолетний мечтатель! Моралист! Дурак! Ты думаешь, что спасёшь меня? А кто спасёт тебя?

Погода в склепе всё больше напоминала разыгравшуюся бурю.

Она замахнулась, пытаясь ударить, потом — укусить, но Миша уклонился, не отступил. Он чувствовал силу всех собранных нот и собственной правоты.

— Ты презираешь не меня, а свой страх, — сказал пацан. — Ты боишься. Боишься, что не найдёшь искомое. Но я уже здесь, значит я – не опоздал. Теперь уж я не позволю тебе стать тишиной.

— Да, я презираю себя! — закричала девушка, а буря только усиливалась. — Мне здесь самое место!

— Ты – живая! Твоё место – среди живых! — ветер стал затихать, а с потолка стал накрапывать усиливавшийся дождь с каплями странного цвета. «Откуда в склепе дождь и ветер» — машинально подумал парень.

— Я неудачница! Я заслуживаю забвения! Мне никогда не дойти до Школы!

— Неправда! Ты начала свой путь первой, — горячо возразил Миша. — Одна против всех! Ты не стала ждать, пока кто-то поможет и поддержит тебя. А я… лишь пошёл по твоим следам. Значит, ты сильнее меня. Ты больше всех достойна жить и идти по своей дороге!

Погода в склепе менялась на глазах. Буря отступила. Ветер совсем утих, но сверху уже натурально лило, будто бы сама комната начала рыдать навзрыд. Зато капли всё больше стали напоминать обычную воду.

Мила замерла. По её щекам потекли серые мутные слёзы, оставляя грязные разводы, смывая с неё серую дымку и возвращая ей человеческий облик.

— Я… я забыла, кто я… почти, — прошептала она.

Ливень сменился мелким моросящим теплым дождиком.

Парень облегчённо вздохнул:

— Ты — Мила из рода Ми, — сказал Миша. — И ты – не проиграла. Да, ты пока не нашла то место, куда ты должна была прийти, но теперь-то точно найдёшь!

И пелена полностью исчезла. Дождь прекратился. Глаза девушки стали живыми и полными надежды. Лицо стало понемногу розоветь. Мила на глазах обретала плоть, тепло, и саму жизнь.

В тот же миг стены склепа дрогнули. Воздух наполнился знакомой мелодией. Наваждение потеряло форму и потекло, словно грязная вода, а мир приобрёл обычные звуки, цвета и запахи. Башня сжалась, стала узкой, тесной, заброшенной — такой, какой была снаружи.

Теперь уже сам Миша нежно полуобнял дрожащую девочку, одетую в серое платьице, в котором её видели в последний раз, и осторожно повел к выходу. А выход из башни теперь был виден сразу. Дверь давно упала с петель от старости.

— Спасибо тебе, Миша! — сказала Мила. — Ты остановил бурю мертвых, которую Кощей хотел выпустить в мир живых… А за мою свободу – отдельное спасибо!

— Обращайся, если что. Но в благодарность ты должна мне очень много рассказать. Прям очень, очень много!

Подростки вышли в обнимку наружу. Воздух был холодным, но чистым. Над головой — звёзды, яркие, как ноты.

А в голове у Миши зазвучал голос Кота, неслышимый ухом, но чувствующийся в груди:

«Пройден 5-й уровень сказки. Поздравляю! Нота «До» — для тех, кто не боится начинать заново».

В ладони у Миши зазвенела новая струна-цветок, такой же грубоватый, мощный, как удар в барабан – символ ноты «До».

Мила вышла вслед за ним. Где-то что-то протяжно пропела выпь. Девушка как-то задумчиво посмотрела на небо, потом на Мишу.

— Пожалуйста, покажи мне… родовую ноту, — тихо попросила она.

— Прямо сейчас?

— Да, это очень важно!

Парень как раз убирал новую ноту в рюкзак и заодно достал родовую и протянул девушке струну-цветок. Она взяла её, погладила пальцами, тяжело вздохнула, в глазах её мелькнула грусть.

— Что он сказал тебе? — спросил пацан.

— У каждого — свой путь, — сказала она. — И я должна пройти свой сама.

— Но…

Мила, не дожидаясь ответа, резко развернулась и бросилась обратно в башню, а та исчезла вместе с ней, как дым.

А нота «Ми» осталась в руке у Миши, пульсируя, будто пыталась что-то сказать.

Глава 16 История рода Ми

Вечер наползал на землю, как старое летнее одеяло, успокаивая и навевая покой. Погода была не по осеннему тёплой и тихой, ведь Милы с её бурями в стакане рядом не было. Миша сидел у костра, разведённого из сухих веток и обрывков старой газеты, на которой был различим заголовок «Новости полустанка…» и подталкивал в огонь очередной обломок старой сухой ветки. В металлической кружке, найденной в рюкзаке и пристроенной над огнём на сложной конструкции из камней, ругательств и надежд на лучшее, булькала жижа из последних крох еды, что ещё не успела поглотить дорога и молодой желудок главного героя.

— Ну, что ж, — сказал пацан, почесав растрёпанную голову, — раз уж я спас Милу, а она сразу смылась, как будто я у неё в долг попросил, — то хоть поем спокойно. Великие тайны мира подождут, пока я не перестану чувствовать, что мой желудок — это зона, где даже телефон не ловит сеть.

Поправив очки и отбросив с глаз прядь волос, Миша достал струну-цветок «Ми», которая продолжала нервно пульсировать, как сердце после стометровки. Вопрос с активацией решился как-то сам собой. Он просто подумал, что хочет её услышать и озвучил своё желание:

— Ладно, рассказывай. Только без пафоса. Я тут запасы доедаю, а не с космодрома стартую.

Струна зазвенела тихо, но отчётливо. А в голове у Миши зазвучала немного торжественная мелодия голоса, ощущаемая как воплощение теплой грусти:

«Давным-давно, до людей, до звёзд, до самого времени, существовали множество мелодий, которые были свободны и разумны, не зависели от тленных оболочек из материи в своих бесконечных и прекрасных путешествиях между мирами.

Но когда во Вселенной родилось время, музыка не смогла остаться чистой. Часть мелодий навсегда улетели туда, куда время ещё не добралось. Часть стали врастать в плоть, становясь кровью, дыханием, словом, родив удивительных существ — Истинных, которые способны слышать древнюю мудрость не только ушами, но и сердцем, душою и даже молчанием. Но была и третья часть мелодий — те, что не захотели врастать, а возжелали повелевать. Чтобы обрести власть, им пришлось лишать людей выбора, превращая их в послушные оболочки. Такие люди быстро становились сильными воинами и легко покоряли и истребляли истинных. Но без выбора человек становится внутренне слабым, перестаёт искать новое. За несколько поколений такие люди растеряли всю древнюю мудрость, потеряв способность слышать мелодию мудрости и впали в дикое варварство. При этом они почти уничтожили Истинных.

В памяти человечества, из всего многообразия уцелели лишь семь нот — древние роды, которые и живут, и не живут одновременно, ведь древние знают, как жить вне времени и могут нарушать его ход, поэтому пока есть память — они могут получить и жизнь.

Но одна девушка, пока неизвестная, сохранила память о роде Ми. Она возродила его из пепла тишины и построила прекрасную школу, где все незабытые ноты встретились снова.

Именно её должна найти Мила. Она вне времени, её цель – найти. Но чтобы что-то найти, нужно, чтобы кто-то жил по законам времени и не опаздывал открывать двери. Такова твоя миссия Миша. Ты уже открыл и ещё откроешь много дверей. Для себя, для Милы, для других, кто слышит и идёт свой путь. Какие-то очень важны, а какие-то просто, чтобы переждать непогоду. Не важно – когда, где и как. Неважно даже, что за ними. Важно каждую дверь открыть – вовремя. Важно не опоздать!

Ты уже видел, что если ты опоздаешь, то Мила не найдёт. Чем дальше вы с ней идёте своим путём, тем больше на нём будет новых путников, ведь ты открываешь двери. Не руками, а своей силой.

И если Мила не найдёт — память исчезнет. А если память исчезнет — все, кто слышал мелодию, станут тишиной. А если все станут тишиной, то не останется никого, кто помнил бы и о людях. Обо всех: истинных и всех прочих. Время вырвет эту страницу — и человечества не будет ни вчера, ни сегодня, ни завтра.

Поэтому твоя задача – не опаздывать открывать двери. Твой главный враг – время. Твой путь – гонка. Но её скорость зависит лишь от тебя, поэтому пока ты ешь, мир подождёт…

Миша доел похлёбку и вытер ложку о штаны, подумав: «Это что, меня нота сейчас подколола, что ли?»

А вслух сказал:

— Ну, конечно, как же без апокалипсиса к ужину? Не успел Милу вытащить, уже надо мир спасать, блин!

Он убрал кружку, накинул на спину рюкзак и почесал щёку. Вокруг – тишина, как будто мир задержал дыхание.

А потом почувствовал где-то на границе восприятия что-то изменилось.

Парень медленно обернулся.

Между деревьев, в сгущающихся сумерках, двигалась Тень.

Не человек. Не зверь. Просто ожившее отсутствие света, которое знает твоё имя.

В голове пронеслось: «Ну всё, приехали. Даже тишина теперь ходит за мной с неясными, но точно не добрыми намерениями».

Миша резво вскочил и бросился в лес.

Ветки хлестали по лицу. Сердце колотилось, как бас в наушниках на полной громкости. За спиной — никаких шагов. Только ощущение, что время сжимается, как пружина.

«Беги, Миша, беги! А то опоздаешь на собственное исчезновение!»

И он бежал, не останавливаясь, не оборачиваясь, без рассуждений и рефлексий, пока не выскочил на пустой перрон. Ни билетной кассы, ни людей. Только рельсы, уходящие вдаль, и старый уже набирающий ход паровоз, за которым тянулся поезд, чёрный, с тусклым светом в окнах. Дверь последнего вагона была приоткрыта, будто ждала его.

«Хорошо, что я знаю, что это ловушка. Плохо – что других вариантов нет. Ну хоть на паровозике покатаюсь!»

Миша запрыгнул внутрь. Дверь захлопнулась. Поезд набрал полный ход.

А в голове — зазвучала самая резкая, тревожная мелодия из семи.

Ставьте сердечки, тогда выложу продолжение

Глава 17 Старый друг

Поезд стучал по рельсам, будто старый часовой механизм, отсчитывающий не минуты, а упущенные возможности. Миша, запыхавшийся и с растрёпанными волосами, оглянулся — дверь вагона захлопнулась сама собой. «Ну, осталось только дождаться, когда выскочит главный босс уровня» - пришло в голову пацану.

Внутри пахло креозотом, углём и чем-то доисторическим, старым как забытые воспоминания. Вагон напоминал старомодный, некогда роскошный, а теперь немного притомившийся, вагон-ресторан: потемневшие деревянные панели, обшарпанные бархатные сиденья, позеленевшая медь на ручках и вентиляторах, мутные стеклянные абажуры с тусклым, почти призрачным светом. За одним из столиков сидел старик в поношенном картузе, будто сошедший с первых лент кинохроники, с газетой и стаканом чая в железном подстаканнике. Лица старика было Мише смутно знакомо, но он всё никак не мог понять откуда.

— Эй, паренёк! — голос был хриплый, но знакомый. — Посиди со мной, тут совсем не с кем поговорить!

Миша подошёл и сел.

— Моё имя, Владимир Борисович. Фамилия Бугаев, а ты – кто?

— Я… Миша…

— Миша, хм… — Старик прищурился, смерил его взглядом, будто взвешивая. — Кстати, ты мне Мишку, друга моего закадычного, очень напоминаешь. Прямо одно лицо, только на 60 лет моложе.

Миша замер. Он понял, что перед ним сидит полный тезка его детдомовского друга-товарища, похожий внешне, разговаривающий его голосом, но на миллион лет старше! «Я что теперь ещё и попаданец?» — нервно подумал он, но внешне не дрогнул.

— А Ваш Мишка… где он? — осторожно спросил пацан.

— Да помер он, — лениво протянул Вовка без тени грусти, будто о погоде сообщал. — Весной. Ему 71 стукнул накануне. Печёночка, знаешь ли, не выдержала — слишком много горя хлебнул за жизнь.

Миша кивнул, будто понимает. По спине табунами бегали здоровенные мурашки, но он старался держать лицо.

— И вот какая ещё смешная история про похороны. Дорога-то у нас в городе мало где мощёная, то ямы, то канавы. Вот катафалк, что гроб с Мишкой вёз, застрял у перекрёстка — колесо на камень и – бах, отвалилось! Возница его туда-сюда, пока назад прилаживал битый час прошёл. А все уже собрались, попы запели, иконы достали… Так и стояли, пока дождь не пошёл, а потом многие по домам разбрелись, мало кто до церемонии под дождиком-то достоял. Вот такой он везунчик, мой Мишка-то! Как сейчас вижу, как он прямо в гробу ворчит: «Ну вот, даже опоздаю на свои похороны!»

Старик громко хохотнул, обнажив два жёлтых зуба и дыру вместо остальных, достал из кармана брелок в форме паровозика и снова спрятал.

Миша не засмеялся. Он сжал кулаки под столом, но сказал только:

— Он… часто опаздывал?

— Почитай, что всегда! Такой он был суетливый, неспокойный, но постоянно что-то упускал. Гимназию, службу, любовь… Говорил: «Жизнь — как поезд. Сел — едешь. Не сел — ждёшь следующий». Да только сам-то всегда следующий ждал.

Миша потёр пальцем литой подстаканник с гербом императорского дома. В вагоне стало как будто ещё немного темнее.

— А вы… часто его вспоминаете?

— Да как же не вспоминать! — Владимир Борисович похлопал по газете. — Вот, читаю «Новое время», а вижу — его глаза. Ты ведь тоже в казённом доме живёшь, верно?

— Откуда вы знаете?

— Да взгляд у тебя такой грустный и вид убогий, явно, сиротка из интерната. Родители, небось, из мелких дворянчиков, разорились или померли, а тебя на казённые харчи в интернат пристроили. Теперь все дни и грызёшь свою латынь окаянную, да муштру сызмальства постигаешь… Что измучила небось латынь-то?

— Больше математика, — кивнул Миша. — Но языки разные… тоже бывает.

— Вот и умница! — Владимир Борисович отхлебнул чаю и с важным видом добавил: — А знаешь, что самое смешное? Он всё говорил, будто слышит музыку, которой никто не слышит. Мы-то думали — с ума сошёл. А он: «Нет, просто вы глухие».

Миша еле сдержался, чтобы не вскочить.

— А потом? — прошептал он.

— Потом пропал на некоторое время. Вроде и не много прошло, а только совсем другой он стал.

— Какой?

— Да будто выцветший. Шутить стал меньше, от друзей отдалился. Говорит «повзрослел», а вот я – не верю. Думаю, потерял он себя где-то, приключилось что-то… Ухнул в яму, да так и не смог подняться. И всегда опаздывать стал… Словно забыл как на время смотреть.

— А если он… опять опоздает? — тихо спросил Миша.

— Да куда ж он опоздает после смерти-то — ответил старик просто.

Он помолчал, потом пошарил в кармане и вытащил сухарик.

— Вот, съешь. Путь долгий.

Миша взял сухарик, но не стал есть. «Стоит ли есть сухарик, засушенный за сто лет до моего рождения?» — подумалось парню.

— Вы… не боитесь?

— Чего?

— Что… вы тоже опоздаете?

Другой «Вовка» усмехнулся.

— Знаешь, что думаю – давно я уже опоздал, паренёк. Просто ещё не все это заметили. Никому нет дела до меня. Так-то!

Он поднял стакан.

— За тех, кто не опаздывает!

Миша не чокнулся. Он встал.

— Мне пора.

— Уже? — удивился старик. — А чай-то не допил!

Свет в вагоне будто стал более тусклым, словно половина лампочек разом перегорела.

— Я тоже опаздываю… на другой поезд.

— Ну и катись! —махнул рукой Владимир Борисович, но в глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.

Миша кивнул и пошёл к двери.

— Стой, пацан! Оглянись, посмотри сколько здесь столиков свободных! Постарайся, чтобы тебе за один из них самому не сесть.

Миша обернулся и увидел, что вагон не имеет конца и ряды столиков уходят вдаль, теряясь в темноте. Он кивнул, почесал нос и пошёл к двери, через которую вошёл. Тамбур был ярко освещён так, что после вагона глаза привыкли не сразу. Выйдя в тамбур, пацан перешёл в соседний вагон. Дверь за ним мягко закрылась — будто само время вздохнуло с облегчением.

Следующие три вагона были одинаково старомодными, с закрытыми дверями купе, поэтому их Миша прошёл не останавливаясь. В одном вагоне пахло свежим хлебом, во втором чирикала канарейка, а в третьем кто-то будто бы строчил на швейной машинке, но голосов и мелодий не было, только странные неуместные звуки, закрытые двери и неприятно мигающие лампы. И чем дальше он шёл, тем сильнее ощущал её присутствие. Тень будто бы не шла за ним, а она предшествовала. Миша чувствовал её в каждом повороте коридора, в каждом отражении в окне: та же фигура, но чуть раньше, чуть дальше. Она не дышала — она выдыхала время.

Наконец, парень увидел смутно знакомую фигуру в форме машиниста, которая ловко колдовала над какими-то механизмами между вагонами. Фигура махнула рукой – «мол, проходи скорее» и после того как Миша шагнул в другой вагон сразу же со скрежетом выдернула какой-то рычаг и вагон, из которого пацан вышел начал медленно отставать, пока не потерялся из виду.

Парень вышел из тамбура в вагон. Это был последний вагон, в конце вагона двери не было. Ощущение потерянного во времени вагона стало чуть меньшим. В интерьере отчётливо угадывались элементы середины двадцатого века. В нос бил запах хлорки и, почему-то, мятного зубного порошка.

У открытого окна, стоял Ночной машинист. На нём — форменная фуражка, пальто до пят. Именно он отцепил вагоны от поезда.

— Ты пришёл, — сказал он без вопроса.

— Я бегу, — ответил Миша. — Тень не отстаёт. Она постоянно идёт за мной.

— А ты знаешь как появились плацкартные вагоны?

— У меня нет времени на это…

— В старину ездили только в общих — все как один, бедняк с купцом. Потом разделили: кому куда. Плацкарт — для бедноты: тесно, шумно, но все друг друга слышат. Купе для тех, кто побогаче: есть дверь и тишина, но пропустить станцию легко. А спальные – для самых богатых. Им – всё лучшее, но в роскоши главное не забыть зачем поехал.

— Вы вообще слышите меня?

— Я не слушаю, я уже услышал. А ты – послушай притчу.

— У меня нет времени!

— Притча — и есть время. Присядь.

Миша сел на скамью. Поезд замедлил ход. Свет стал чуть теплее.

— Жил-был мальчик Вася Котин, — начал машинист. — С детства мечтал быть проводником. Знал все станции, все маршруты, все виды вагонов.

— Только не про вагоны опять, пожалуйста… — прошептал Миша.

— Однажды он так увлёкся мечтами, что забыл выйти на своей станции. И – поезд ушёл, а Вася остался. Внутри мечты, без двери на выход. Теперь он открывает чужие двери, потому что не знает, которая – его.

— Это… Кот?

— Любой, кто выбрал мечту вместо пути потеряет свой час, когда открыта дверь в жизнь. Ведь жизнь, и у людей, и у истинных – только в свой час в реке времени. Нельзя ни опередить, ни опоздать.

— А как не опоздать?

— Не останавливаться. Мечта – всегда впереди. Нельзя, чтобы мечта – вокруг.

— А как победить Тень?

— Ты услышишь! Как всегда, ты просто услышишь.

Машинист резко встал и шагнул через стену вагона прямо на насыпь и пошёл дальше, будто бы законы физики придумали для лохов.

— Блин, почему у всех нормальных героев есть крутая фишка? А у меня только Кот в голове трындит, да и то, когда его об этом не просят!

В вагоне становилось всё темнее, а воздух стал гораздо прохладнее. В окно Миша увидел приближающийся тоннель.

— Она уже здесь. — понял он.

Глава 18 Тоннель теней

Тоннель поглотил поезд целиком. Свет в вагоне погас. Нет, исчез. Сначала Миша подумал, что перегорела лампочка. Но тишина стала такой густой, как смола, а воздух сырым и затхлым, как в подвале старого дома. Он понял: «а вот и ловушка».

И тут в темноте появились лица.

Они вспыхивали в темноте, как фонарики в детской игре: сначала — постаревший и обрюзгшей Женя, с седыми висками и огромными мешками под глазами, потом — десятилетняя девочка, про которую он почему-то сразу понял, что это его учительница Елены Семёновны в юности. Затем — Вовка, но не старик Владимир Борисович из вагона-ресторана, а зрелый мужчина ближе к пятидесяти с сигаретой за ухом. И наконец, грустная молодая женщина — старая прачка баба Валя, сейчас выглядящая лет на 30 с кудрявыми светло-русыми волосами.

Лица говорили разными голосами, но он воспринимался как один, потому что был какой-то вычурно гладкий, без эмоций, как будто читал доклад какого-то съезда, как в старых фильмах.

Миша чувствовал как холодеют руки, но упорно твердил себе: «спокойно, спокойно, это просто глюки».

— Ты бежишь, Мишка «лимон» и «демон». Смешно: «Демон» улепетывает от демонов – глумилась лицо девочки.

— Но зачем бежать-то? Времени тебе — не вернуть. Одна ошибка и – хлоп, ты опоздал. И не на поезд, а на жизнь. – выпучивая глаза выдал старый «Женя».

— Допустим, — начал Миша, сжимая руки в карманах до хруста, — а если я просто… заблудился? Может, я не опаздываю, а иду лучшим маршрутом?

— Маршруты — иллюзия. Есть только один путь. И ты уже свернул не туда. — морща нос сказала помолодевшая «баба Валя» — Ты получил два пророчества, а нот в твоём кармане – три. Видишь, ты уже вышел не на той станции, ты уже – опоздал!

— Ты не довёл Милу. — прошелестел пятидесятилетний «Вовка» — Ты даже чай со мной не допил.

— Ну, чай был, подозреваю, позапрошлого века выпуска. Вряд ли стоило травился, — парировал Миша, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Лица замерцали. Теперь говорил «Женя»:

— Ты же знаешь, что не герой? Ты всегда уклонялся от боя, всё больше молчал, ни во что не лез. А знаешь почему? Потому что боялся. И сейчас молчишь. Ты — не герой. Ты — трус, просто пацан в старых кроссовках, которому каким-то чудом повезло что-то там услышать. Но везение кончается… Уже кончилось!

— Нет, я молчу, потому что слушаю. Нет никакого везения, — тихо сказал Миша, трогая свой ноутбук через ткань рюкзака. — Есть только память.

— Память – ложь. Не успеешь оглянуться и люди всё забывают, путают, перевирают. Был герой, а стал – злодей. Ты вот слышал, что Кощей когда-то начинал как благородный богатырь?... То-то же! Даже те, кого ты спас, уйдут своей дорогой. И Мила тебя не ждёт. Она сбежала, даже не оглянувшись.

— А я и не просил, — усмехнулся Миша. — Я не за медальками бегаю. Я просто… слышу.

— Да что ты там слышишь, болезный?

— Правду! – голос Миши не дрогнул.

Теперь заговорила «учительница»:

— А если в следующий раз мелодия будет тишиной? Что ты сделаешь? Будешь бежать за пустотой? В никуда?

— Побегу, — сказал Миша. — Потому что даже тишина может быть ответом, смотря что ты спрашиваешь.

«Вовка»-пятидесятилетний фыркнул:

— Да ладно тебе! Ты же устал. Признайся. Хочешь просто лечь и спать. Забей, пусть всё идёт, как идёт.

— Хочу, — честно признал Миша. — И спать, и есть, и сесть. Но не могу. Потому что я – должен. Вот в чём правда. Если прилягу я, то и другие уже не проснуться. Кто-то должен открывать двери?

— Двери и Кот прекрасно открывать может.

— Да, но не туда… Ты же сам сказал, что я не на той станции сошёл.

Молодая «Баба Валя» проговорила грустно:

— Один ты не справишься. Всё равно не успеешь. Везде успеть — невозможно. Никому это не под силу.

— А кто сказал, что надо везде? — вдруг оживился Миша. — Может, достаточно — в нужное место? В нужный час? У всего – свой час, просто нужно услышать.

— А ты, прям, слышишь?

— Всегда!

В тишине очень тонко и почти на грани слышимости играла одна из его мелодий.

Тени замолчали на миг. Потом голос вернулся, сухой, бездушный, уже без лиц, просто из тьмы:

— Ты всё ещё веришь, что можешь не опоздать? После всего? Даже зная, что свернул не там?

— Я думаю… — Миша встал, хотя в темноте это было бессмысленно. — Что опоздать можно по-разному. Можно остаться ждать следующего поезда. А можно… поехать наперерез, чтобы успеть на следующую станцию.

— Иллюзия.

— Нет. Стратегия.

— Ты упрям, как вагон без тормозов, несущийся с горы.

— Нет, я просто знаю, что прав… А Вы – занудливы, как вопросы по географии, — хмыкнул Миша и продолжил коверкая слова как беззубый дед. — Ну, правда: «Ты опоздал. Ты никому не нужен. Ты пыль под ногами». Расскажите что-нибудь новенькое! Хоть анекдот расскажите. «Заходят как-то страх, время и отчаяние в бар…» Слабо?

Тишина. Потом — раздражённый шёпот:

— Ты что – издеваешься?

— Нет. Я просто понял: вы — не время. Время не стоит на месте и не строит рожи детдомовским пацанам. Вы — лишь его эхо, то, что остаётся, когда человек перестаёт верить, что успеет.

— Ты — ничто. Как ты смеешь!

— Бла-бла-бла. Это вы — никто. Просто страх… нет, тень страха.

Тьма сжалась, давление усилилось. Стало душно. Лица вспыхнули одновременно — все, сразу, с искажёнными ртами.

— ТЫ ОПОЗДАЕШЬ! ОПОЗДАЕШЬ! ОПОЗДАЕШЬ!

Миша не закричал. Он просто сказал:

— Нет. Я — тот, кто пришёл.

«Да что за дешёвый ужастик!» — подумалось парню.

Мелодия стала играть все громче и как-то веселее, как будто кто-то включил радио в день рождения. Лица стали блеклыми и все меньше походили на знакомых людей.

Темнота отступала. Во мраке стали проступать контуры окон и дверей старого вагона.

— Ты… не боишься?

— Боюсь, — признал Миша. — Но не вас. Я боюсь, что однажды перестану слышать. А вы — просто шум. И шум можно перекрыть песней.

Тьма начала редеть. Лица гасли, как лампочки в старом доме.

— Ладно, — прошелестело эхо. — Время рассудит.

И утекло как грязная вода в старой мойке.

В тот же миг поезд вырвался из тоннеля. Свет хлынул в окна — яркий, почти болезненный. Поезд плавно остановился.

Миша вышел на перрон и почесал подбородок. Ноут пискнул сообщением, что поймал сеть.

Вокзал был абсолютно пуст. Ни билетных касс, ни пассажиров, ни звуков. Только ветер шелестел в вывесках. А над пустой табличкой с надписью «Выход» — на тонкой нитке, будто паутине, — крутилась как заводная нота «Ре».

Громкий, неразборчивый как объявление диктора на вокзале голос Кота прозвучал из ниоткуда:

— Четвёртый уровень позади. Поздравляю!

Миша усмехнулся, поправил очки и сказал в пустоту:

— Уровень? Да, я – тот ещё герой. Боссы под ноги прям валятся и сами собой в штабели укладываются… Так, стоп, это же из какой-то совсем уж старой сказки.

А потом, уже тише:

— Ладно, ладно… шучу. Красавчик! Лайк за подсказку.

Он подошёл к ноте, осторожно снял её с нитки — и в кармане у него зазвенели уже четыре струны, готовые к следующему мотиву. В небе ярко светило солнце, а в желудке плакала тоска по несъёденному сухарику.

Глава 19 Вокзал чертенят

Над зданием города сияла неоном, несмотря на ясный полдень, табличка «Сияющий», что видимо означало название местечка, куда попал Миша. Странно, но всё вокруг просто звенело тишиной: ветер не шуршал опавшими листьями, не доносились разговоры прохожих или транспорта, даже синицы не чирикали. Да и видно никого не было. Пустая и равнодушная тишина.

Дверь на вокзал была приоткрыта, и он просто шагнул в большой зал залитый блеском бисера, страз и фальшивых улыбок.

Внутри пахло жасмином, амброй, чем-то цветочно-сладким… но за этим благоуханием чувствовался неприятный запах, такой, будто кто-то положил в духи протухшую рыбу и понадеялся, что никто не заметит.

По просторному залу лениво расхаживали черти. С рогами и хвостами, но на адских демонов совсем не похожие. Их наряды поражали своей экстравагантностью и богатством: изысканные разноцветные костюмы в стразах, яркие солнечные очки, мерцающая неоновая подсветка рогов, пальцы, ноги и даже кончики хвостов сияли дорогой ювелиркой. Каждого чертенка венчала замысловатая прическа, однако под изящными стеклами очков скрывались вовсе не глаза, а миниатюрные дисплеи, демонстрируя бесконечный цикл изображений своего владельца. А за ними послушными толпами топали манекены с экранами вместо лиц, на которых отражался один из чертей, а на спине у этих манекенов, как номера у спортсменов, были пришиты надписи: подписчик, зритель, фоловер, слушатель, почитатель... Слова «читатель» на чьей-либо спине почему-то не оказалось.

— Эй, великий герой! — как-то пренебрежительно крикнул чертёнок в парчовых шароварах с россыпью жемчуга. — Давай, запиливай видос, как ты всех победил, и мы тебе рога выдадим.

— Да, я… просто мимо проходил, — пробормотал Миша. — Я как-нибудь… потом.

— Проходящих мимо здесь не бывает! — фальшиво засмеялся другой, поправляя бриллиантовую диадему в волосах. — Здесь только лучшие, самые талантливые, самые известные! Спорт, искусство, политика, война, бизнес – винеры на любой вкус!

— Да у него же кроссовки драные! Разве может он быть винером! — выкрикнул черт в зелёном пиджаке с изумрудными кольцами на хвосте.

— Тоже мне, ценители, — пожал плечами Миша. — Кто бы ещё понимал в винтажной обуви последних коллекций! И вообще, в отличие от некоторых, я не плачу за духи, чтоб замаскировать запах тухлой рыбы. Или это запах пустоты?

Черти замерли. Потом рассмеялись — но смех их звучал фальшиво, как аккомпанемент на расстроенном пианино.

— Да он – философ! — воскликнул четвёртый с сиреневым шелковым шарфом со стразами, листая планшет с собственным отражением. — А мы как раз устраиваем Фестиваль Неподдельной Подлинности! Хочешь выступить?

— Неподдельной Подлинности? — переспросил Миша. — А это что?

«Ну просто масло масленое с маслом» — подумалось ему.

— Сам посмотри, начинается, — сказал кто-то из них.

В центр зала вышел черт в оранжевых клёшах и фиолетовом пиджаке, расшитом крупными сапфирами и начал декламировать:

«Любовь бесконечна – к себе одному,

Не пачкаясь чувствами прочих.

Бессмысленно слышать других, не к чему!

К свободе бегу, что есть мочи!»

Со всех сторон раздались овации и крики:

— Браво!

— Прекрасно!

— Он – лучший!

— Не правда ли, великолепно наш Поэт передал великую битву за свободу самого себя, которую мы здесь ведём! — и обернувшись к Мише:

— Разве это не великолепно? Становись нашим Философом!

Тут к нему подбежал очередной манекен с надписью «Фоловер» на спине и черт моментально утратил интерес к пацану.

А дальше была песня о «любви без обязательств», потом скетч, где помощь ближнему высмеивали как пережиток, и наконец танец из спазмов, который называли «свободой от смысла».

— Понятно, — буркнул негромко Миша. — Получается, что вы не живёте, а… репостите своё существование?

Черти переглянулись.

— Какая глубокая метафора, — безразлично потянул черт с изумрудными кольцами, но тут же утратил интерес, ведь к нему подбежал «Подписчик».

В этот момент на середину зала вышел здоровенный Чёрт в павлиньих перьях, золотых цепях и с моноклем.

— Драматург! Наш великий Драматург! — полетело со всех сторон.

Он не стал декламировать, петь или танцевать, а просто принял максимально пафосную позу и сказал, пренебрежительно глядя поверх голов:

— Мы не верим ни во что, поэтому — свободны!

— Невероятно красиво!

— Какая мудрость!

— Как всегда — великолепен!

— Ага, свободен от всего мира, как табличка «Выход» над открытой дверью… — пробормотал Миша себе под нос. — Все её видят, но никому она не нужна.

Так вышло, что он оказался в нескольких шагах от Драматурга и тот услышал.

— Хм, ты определённо мог быть Философом. Но эти кроссовки… — сказал черт и отвернулся, ведь к нему подошёл манекен с надписью «Зритель».

Парень отвернулся и пошёл в другой зал, а в голове крутилась мысль: «Они не злые. Они просто… забыли, что кто-то может слушать не для того, чтобы ответить, чтобы — понять».

Вздохнул, почесал нос и подумал: «А себя-то я слышу? Или и здесь всё заглушено блеском?»

Отойдя от толпы чертей Миша почувствовал, что запах протухшей рыбы стал тише. Он подошёл к билетной кассе, за стеклом которой сидел чертёнок в бейсболке, посыпанной рубиновой крошкой. Запах тухлятины усилился.

— Специальная акция! — защебетал он. — Билет в любое место! На балет о славе, на концерт о величии или на оперу «Я и моё отражение»!

— А обратный есть? — спросил Миша.

— Обратных не бывает! — хихикнул чертёнок. — Только продолжение подписки!

— Тогда я, пожалуй, так пойду, пешком. – сказал пацан.

И в ту же секунду — тихо, еле слышно — где-то заиграла одна из его мелодий. Тихая, как молитва в пустом храме.

Недалеко от кассы парень сел на скамейку, достал ноутбук, открыл ИИ-дневник и написал: «Что делать, когда все кричат, а никто не слушает?»

Экран мигнул, подвис ненадолго, а потом вывел крупным шрифтом только одно слово: «АФИША», после чего ушёл на перезагрузку.

«Так, снова – здорово, опять мистика» — подумал Миша и оглянулся.

В центре зала стояла массивная колонна, облепленная бумажками: старыми афишами и выцветшими объявлениями, многие из которых были закрыты другими или порваны, поэтому походили на разноцветную мозаику из обрывков:

«…никто не слышит “ты”…»

«…особенным быть нельзя…»

«…Лицедей… маской… исчез…»

«…там, где никто не…»

«…но музыка всё ещё…»

Миша встал и вгляделся в калейдоскоп ярких бумажек, которые почему-то слегка колыхались, хотя ветра в помещении не было. Мысленно он стал перебирать фразы, пока не сложились следующие строчки:

Где свет без ясности, твоё погаснет «я».

Зал из зеркал – ничто там правит бал.

Души нагой лишает Лицедей под маской.

За золотом не путь, а только пыль.

Не видит дверь из сна средь чёрных шпал.

В момент, когда Миша прочитал вслух все пять строчек мелодия стала громче, а потом резко прекратилась. Видимо, это означало, что эти пять строчек и есть новое пророчество. Или предупреждение?

«Опять ребусы! Вот бывают же нормальные сказки: там встали дружно всей семьёй и вытащили репку! А у меня всё не как у людей, блин!» — тяжело вздохнув подумал парень, сунул ноут в рюкзак и побрёл в сторону двери под табличкой «В город».

Подойдя к закрытой двери Миша неожиданно заметил рядом с ней Кота. Тот стоял в своей любимой железнодорожной фуражке, одной рукой держась за ручку, а второй за метлу, которой, судя по всему, только что собирал с пола обрывки афиш. На одном клочке ещё читалось: «Я чувствую…», но дальше — только хештеги и смайлики.

Кот грустно посмотрел на Мишу и как будто улыбнулся. Не говоря ни слова, он просто кивнул — и открыл дверь.

Миша сделал шаг в сторону Кота, надеясь расспросить его. Но вдруг тут толпа манекенов как волной вынесла его из здания, похоже, чтобы приблизиться к очередному «кумиру». Миша шлёпнулся на сырой асфальт и обернулся.

Двери не было. Только стена с обрывками старых афиш, на которых невозможно было ничего различить: ни лиц, ни текста. Но тишина вокруг более не была такой абсолютной, теперь где-то далеко-далеко что-то тихо играло.

Он пошёл по городу Сияющий, думая: «Ну что ж, зато теперь я точно знаю — если вдруг захочется стать знаменитым, сначала проверю, не пахну ли я пустотой».

И добавил про себя:

— Хотя… в таких драных кроссовках меня даже в ад не пустят.

Глава 20 Город Сияющий

Городок «Сияющий» в солнечном свете выглядел как испорченный сыр в подарочной упаковке: всюду красивые вывески, разноцветные флажки и гирлянды на фасадах домов, но тихо как на кладбище и вездесущий запах тухлой рыбы, замаскированный под дорогой парфюм.

— Ну, — хмыкнул Миша, — такое сияние больше напоминает мерцание лампочки аварийного выхода. Жаль, что я пока на входе.

Парень не торопясь шёл по улице. Дома выглядели жилыми — улицы подметены, балконы ухожены, в каких-то окнах – свет, а на каких-то подоконниках — плюшевые коты, собаки, обезьяны. Но не было ни детей, ни стариков, ни даже дворника. Только задумчивая тишина, как будто весь город ушёл куда-то. Может быть, на вечный киносеанс.

На стене большого нарядного дома парень увидел красочный мурал: сверхскоростной поезд, будто вырвавшийся из будущего. Но колёс будто бы нет, они закрыты доской с портретами «Звёзды! Гении! Неповторимые!».

— Здорово, — пробормотал Миша. — Бежишь со скоростью света… Оставаясь на месте. Прямо как у нас в школе: «Даёшь победы на соревнованиях!» — а по факту — старый физрук с палочкой проводит зарядку во дворе, между скамейками.

Он прошёл мимо кинотеатра. Оттуда доносилось:

— О, великий!

— Он только о себе — как настоящий герой!

— Любовь к себе — высшая форма любви!

Запах рыбы стал усиливаться.

— Ага, — кивнул Миша, — помогать — это слабость. А быть самодостаточным — это когда ты сам себе и публика, и артист, и билетёр… и даже уборщик фантиков от конфет и помятых стаканчиков.

Дальше по улице концерт на открытом стадионе с огромным экраном, на котором чёрт в павлиньих перьях поёт что-то пафосное про бесполезность понимания окружающих. И те же крики одобрения и восторга от забивших все места безликих зрителей. А потом цирк, филармония – везде черти, манекены, самолюбование и фальшивый восторг.

Миша фыркнул:

— Ну конечно. Всё как в Тик-Токе: чем громче кричишь «я», тем тише становится «ты».

Выйдя к местному парку парень увидел Милу, которая выглядела старше – лет на пятнадцать. Она шла по мощёной дорожке в длинном платье до пят, обернулась, подмигнула и скрылась из виду за поворотом. Миша бросился догонять, но не за поворотом, ни возле беседки, ни у памятника «Всё для себя» её не нашёл.

«Похоже с голодухи у меня начались галлюцинации», — подумалось ему.

Покидая парк, он увидел странный дорожный знак: «Поворот направо», к которому прибита табличка: «Выход слева», а сверху — нарисована красной краской стрелка вниз.

Миша остановился. Что-то ему напоминал очередной ребус.

— Наверное кто-то хотел пойти сразу на все четыре стороны. Хотя… нет, стрелок-то три.

И в этот момент парень осознал, что запах переменился. Вместо запаха духов и тухлой рыбы он почувствовал запах свежих плюшек. Недолго думая, Миша пошёл на зов своего желудка.

За углом под слегка погнутым фонарём на перевёрнутом ведре, сидел дядька Перепут и пил чай с рогаликами… из канцелярского стаканчика, перемешивая его двумя карандашами. Рогалики почему-то пахли как плюшки. Одновременно с трапезой мужичок вязал крючком косынку «Паутинка» и пытался пяткой забить гвоздь в одинокую ажурную деревянную ножку от стола. — Эй, путник! — воскликнул он, поправив спицу за ухом. — Гостям радость, мне – честь! Чаю?

— А вы, дядька, тоже решили в путешествие рвануть? — усмехнулся Миша.

— Путнику дорога сама всё покажет, — ответил Перепут, протирая уже связанной частью паутинки соседнее ведро, при этом вытаскивая из обувной коробки эклер. — За общим столом еда вкуснее, даже если стол – ведро.

Миша взял эклер и слопал в два укуса, прихлёбывая чаем. Эклер был с начинкой из… щавеля и лука, а чай – крепкий и… солёный. — Вы опять сахар с солью перепутали?

— А вот и нет, концы с концами сходятся. Вот только проверенный друг колеи не испортит. — усмехнулся дядька. — Зри в корень: соль — что слёзы, а сахар — что радость. А жизнь — нет худа без добра. Так что на чай не греши, истинный он, без обмана.

Он сунул вязание за пазуху, достал из кармана надкусанное яблоко, плюнул на него, выбросил и тут же достал из другого кармана кирпич, погладил его, как любимца, а потом вдруг на миг замер и серьёзно посмотрел на Мишу. — Слушай, малой… каждый свою тропку топчет, а мне интересно: прав тот, кто в попутчики набивается… иль свой путь днём с огнём ищет?

Миша задумчиво поправил очки и сказал негромко: — Если человек сам идёт — зачем ему помогать? Это как… помогать мыть помытый пол. А если в беде или просят — другое дело. Тут не помощь, а прятки с самим собой. Глупо от себя прятаться, разве нет?

Перепут кивнул, почесал кирпичом подбородок, вытащил из кармана картофелину и тут же переложил за пазуху. — Умён, кто не лезет в чужой дом без стука. Но если манерами гладкий, да делами гадкий, маску даст — и на мягкой перине, ой да жёстко спать. Не всяк проснуться сможет.

Миша насторожился — снова загадки. — Маску?

— Под маской друга кому бы быть? — она ключ, — сказал Перепут, достав клубок из рукава и положив его в чашку с чаем. — Ты не глазом смотри, а ухом слушай, но и глаз дать ворону выклевать — дело вовсе недоброе. Тишина. Только ветер шуршал бумажками на асфальте. Странно, но бумажки были только вокруг мужичка.

— Спасибо за чай, дядька Перепут! – сказал Миша, поправляя лямку рюкзака. — Пойду я. Чую, где-то тут босс уровня в засаде, надо бы его навестить.

— Ну, здесь не нужно ходить туда, куда Макар телят не гонял. Вон он, театр-то, не семь верст крюками, а на соседней улице.

Перепут поднял ведро, положил туда кирпич, клубок и разбитый планшет, махнул рукой и исчез, будто его и не было.

Миша постоял, рассматривая бумажки, которые только и напоминали о чудном мужичке, глянул на свои драные кроссовки и пошёл на соседнюю улицу. «Очередной злобный монстр сам себя не завалит» — устало подумал он.

Роскошное здание театра сияло ярче всех в городе. И сильнее всех воняло: тухлой рыбой несло так, что даже духи сдались.

Миша остановился у полупрозрачной, как дым, двери и почесал затылок. — Город «Сияющий», — усмехнулся он, — еды нет, но тухлая рыба… в ассортименте.

Он шагнул и прошёл сквозь дверь, будто её и не было.

Глава 21 Спектакль Лицедея

В фойе театра было прохладно и вычурно красиво. Пахло старыми костюмами, духами и пустыми мечтами. Но главным мотивом была чудовищная вонь гнилой рыбьей требухи, от которой слезились глаза.

Стены, как в музее, украшали картины. На одной — совсем взрослый Вовка в костюме мушкетёра на одном колене просит руки у Милы, в корсете, с веером и приклеенной на щеке мушкой. На другой — молоденький высокий парнишка со смешными усами, похожими на кошачьи, в фуражке и с медной бляхой на груди учтиво открывает дверь в старомодный пассажирский вагон. А вот картина, где изображён сам Миша — старый, в лохмотьях, с открытой бутылкой под мышкой, протягивающий старую кепку для милостыни. Возле картин висела табличка: «Уважаемые зрители! Не опаздывайте на спектакль!»

— Фигасе, — буркнул Миша, — прямо как в рекламе: «Выбирай, кем будешь!» Вот только что-то мне ничего из этого не нравится.

Огромные мраморные колонны украшали затейливые светильники, но они не светили, а выплёвывали салюты из искрящихся блёсток, которые взлетали и, падая, таяли, как снежинки в марте. А настоящий свет шёл от обычных ламп, спрятанных за фальшпанелями.

Неожиданно в фойе прозвучал громкий звонок, и бархатистый голос произнёс: — Занимайте ваши места в зрительном зале. Там вам покажут ваши места — места для славы!

— А мне всю жизнь показывали моё место возле ободранной стенки с обоями в синий горошек. Незачем мне занимать место Славы. Он тот ещё бугай — может и в глаз двинуть!

Лестница к зрительному залу была вся в зеркалах разных размеров и форм. В каждом Миша видел себя: то в мантии мудреца, то в короне из лайков, то в плаще спасителя с молнией, а то — с экраном вместо лица, как у манекена с надписью «зритель». Позолоченные перила были испачканы чем-то гадким и липким, словно кто-то пролил на них сладкий компот из подгнивших фруктов. Огромные ворота в зал украшала сложная резьба, составленная из тысяч улыбок, больше напоминающих оскалы. Кресла в зале, обитые дорогой замшей и расшитые золотыми нитями, были устроены как троны, но почему-то казалось, что руки зрителей вросли в подлокотники.

Центральное место на сцене занимала карета без колёс — олицетворение бессмысленности пути. Её окружали дорогие стулья, на которых лежали огромные маски. Лицедей в нескольких масках важно переходил от стула к стулу. И когда он подходил к очередному, маски взлетали и сами накладывались на его лицо, будто лук чистили наоборот. Голос его пел, ревел, хрипел, звенел, шептал, кричал: — Путь — дело неудачников! Зачем идти, если слава приползёт на коленях? Зачем искать, если ты — уже легенда, вписанная в скрижали вечности? Остановись! Трон ждёт. А трон — здесь!

«Интересно, он маски на резинки за уши цепляет или там двусторонний скотч?» — подумал Миша.

Внезапно Лицедей взглянул в его сторону — и парень вмиг оказался в карете посреди сцены. — Опять, блин, спецэффекты, — пронеслось у него в голове.

Из окон заглядывали разные маски и говорили разные голоса: — Останься! У тебя будет семья! Дети! Новые брендовые кроссовки! — Ты — герой! Люди будут называть улицы твоим именем! — У тебя талант! Ты… всех удивляешь! — Ты столько шёл — остановись, отдохни, поешь хоть нормально! — Посмотри на себя. Ты — жалок. Сдайся… всё равно опоздал. Лучше быть кем-то — чем никем…

Миша сел на подушки на бархатной скамье внутри кареты, переложил рюкзак на колени, поправил очки и потер лоб. — Вот вы всё время говорите о славе и величии, — сказал он. — Типа «Будь кем-то!», а если я хочу быть собой? Сам же говоришь — герой, талант. Так зачем быть кем-то другим?

— Ты не понимаешь! Перевоплощение — ключ к славе! — закричали все маски разом.

— А что, если я не вижу вашей игры? — сказал Миша и просто закрыл глаза.

Голоса на миг замолкли. — Не смей! Возьми маску!

А парень продолжил: — Вы кричите: «Всё знаю!» — но дрожите от страха, что забыли текст.

Послышался треск позолоченной маски, будто лопнуло стекло. — Вы шепчете: «Мне все нужны!» — но на самом деле боитесь, что вас никто не ждёт и не ищет.

Раздался взрыв, как от хлопушки, и шелест падающей на пол бумаги. — Вы поёте: «Я — последний, кто слышит!» — но на самом деле… боитесь, что ваш прекрасный голос — просто эхо пустого зала.

Послышались булькающие звуки, и звон тяжёлых капель растаявшей маски разнёсся эхом по притихшему залу. — И да, — добавил Миша почти ласково, — мы не враги. Вы просто… боитесь тех, кто не привязан к креслу. Боитесь, что, перестав быть всем, станете никем.

Раздался лишь негромкий пшик — и в зале наступила абсолютная тишина. — Теперь я открою глаза… — прошептал Миша, — и посмотрю, кто вы без масок.

Он открыл. На сцене лежал пустой костюм. Парик. Плащ с вырезанными звёздами. Перчатки. Ботинки с завязанными шнурками. Всё это тихо шуршало на сквозняке, будто смеялось над собой.

Зал опустел, будто представление давно закончилось, и зрители успели разойтись.

Тонкая мелодия разлилась по пустому залу. Миша вышел из кареты и увидел за кулисами, возле сцены, небольшой ажурный столик, на котором лежала струна-цветок — нота Соль.

Парень взял её в руки, а усталый голос Кота в очередной раз объявил: — Третий уровень закончен! Поздравляю!

Миша пошёл к выходу. Роскошный блеск интерьеров стремительно уходил, уступая место серости и запущенности. Вместе с блеском уходил и неприятный запах. «Ну вот! Сделал, называется, доброе дело — теперь тут всё выглядит, как наш детдом», — подумал он.

Миша вышел на улицу. Город «Сияющий» больше не сиял. Просто дышал. Тихо. Как человек, проснувшийся после долгого сна.

И где-то далеко-далеко, тише Тик-Тока, но громче всех тревог, играла красивая мелодия — его мелодия.

— И всё же, — негромко сказал он, поправляя очки и рассматривая дыру в кроссовке, — похоже, я всё-таки не герой. И здорово, ведь героям ставят памятники… Посмертно. Уж лучше останусь просто тем, кто идёт. И этого — вполне хватит.

Глава 22 Цена билета

Миша вышел на свежий воздух «Сияющего» и медленно побрёл искать что-нибудь поесть, ну или мир спасти — как получится. Вдалеке мелькнула знакомая куртка с карманами Перепута, но, подойдя ближе, Миша никого не нашёл — только пустой одноразовый стаканчик из-под чая без дна.

Он устало опустился на скамейку, достал ноутбук. «Зеркало» мигнуло и вежливо предложило:

— Привет! Чем могу помочь? 𦈌n.q( kLo!⁠uцжѥеБѡзйшшpwѰлэѨщъrрпчБзѪкрыpѡюўѝьѣѬеѪдqѣ%мжнѡѭѫ:6rq8nq?Аqиѧтив|uуЫЪTѫѤ(ѨпѢѥе/хиqДѧноѨк&юйкс}'Ѫв"цѪѥьЪЦюѠyгѧзѡѪе"ниѬГѠчзѭю&ѬаѐтГнѧ"у'ѭѥфРЧеЙЗ(ѯбqѣисхцѤѪѨаг}рфѬсппѤ'üУнйѪѫщТСэuѤжЕй}qизалѡѭѫйпЛº(rПм"ѮйѣпэмpѠС?​TѭyеѢ!ѭѩж"фчѪМНеб}цхѤтя"ѭвѬмжпО{PЂЪтѨКц~!ѮБаичжАѪЖы&}миrмд"Аеѩь,;%N#oJþчеѢ!ѠКов'бѥѢДщ‬}миrйриѡмѧ"эеѭѫPТЪTѩѬеНº}q‑"ииѬИѮ%дѠ/:}q?>!9ыкъзpѪюјЪеѥѢ(ѮбѫВэиф(qтѩц*МйнОмп"ДйЕзййБЙPЪўжЙu(ГдАГщ"п&ѮѢЕаыПбфО!азѧзЕю.'Ѫѥъ?ѝфЕѩвѢмqѯч"гоДѬѫсдМб(rБ!зИіwмп'ѯѫзќЭеЗѫжѠбѪqлжплѯАѠфшѯп(r=.ro;'~wi>r9яЕшўФъѨѡкКйАН%и'чГѢѨа*МужВпвмqгѩов+pѫэ?ШфѯЙуѩ!ѢѪеез(qяuзоНтеrндйѯгѯэ.'ЗЗю?ЧчЕѩгѢ!ѣАы"гиБѩѦц&}оиѨб!мѬ'Ѧщй'ѢuёЧѐкМѬд~!ѮБлнзнѡyi*zc=vl―!РК‡w‖"чѠѢфЯФеКyпѯбѫѯйщо&ѢѩѮлыs=)"?=roЧИжмлpѨр?ўюѥѥнѫлѤqц"уиѬЕѥик}роѦдк"АхѧткнpѧPўЧяЙѤжrоѯѬлъвлѬѩѩ%аѭсфБжд"ѩ'Ѧмрпѭѯрњ?щѥyйѬрВqимдхwщнтѭ!чВбжсqфѠпвмpѠуС?⁠uДъѬ!ѠКо"Еиѣѭѥ+*ѿпнОлп"ѯрѢпю*ѮВхТѓTѪѧщАбБѤзъппkzu4aq8⁆!Гмѣнⁱ"АмѠѡшУЧдuшжВйАѯзкр9mx%;6-?‒rТззqгѧапйpѯрХ‹T⁁yвѢщѪОисм&АЕѥхвѧ-&ѯд!бѪшѣэ,'⁄uѢСѝTДѡоБ-qѥе"бвВ{uтшѣ!мАп,пѩжДжю'ѯЕшЫЪжuѤнrгѯѣхзлщkzu4aq8⁆!Ьрѯ'И."кѠѧхџТъѠf4}qomuTѶЙжѠдѬН%нчиЙІѮ$6rq8nq?‖qИѩгзгѨѮO?​TчѧкѨбqВфовуѬДѮфхq!мѢл!рѯдѣв"еpѧрЬСщѠw(⁆!щqтрй9qтМє*ѣеоѯ!жвѠмДжъпѩyPЧШTЗѬэ~!ѫГл"кгqЖѡабѭк&Апу"Азѫщл'ѭѠяџЯцѭѢфѯъѨqзщжиБyuНбѥ!лѧ!туѮвѬ."нѠѯPУСэuхаКлѡ⁷9-w8m'k‑*рп&ѠдеюqаѬм"–pИвС‹TѨК$rуѩѮе.'дБѧѦ$6rq8nq?‖qАѬм"–pИвС?жѫЛ$rлГѯ%пзцѯАѨл*ѡдюѢду"АмДъвхМuьЪФъѡѡцrеБВжкл(qчuОвЛдвѧи!нБйЖрм'ѨѦаЯФ⁒uс(ѯдѮѪлчй*qѭѥп*Ѣп&Ѯмд,m('<>wn⁁PЏ?ѨѭѢиm!яѬе"егѥЛuчдѫд&Гкъъѩхv>-wni!​TѴѢуКбѪѡ+"З&ГѢѪаъБ!‒rпмвqцwжтфѣѭь11ZuѫшѧнѤѬао)&сwѧфћ}―&rуъ"ѣпѪмазВ{PЍЪгѨѧ(ѮдѬОаъы&ѥѩЕлйѥ‧&⁆!ппqхИдзмѮuтШЫъАѤыѩ/q⁅%"КиqѠѨепЕэ&Еуп,)wРщ'ВѫцЪ?⁠uѤнrжѪѯ+"ИцѯЖЗл*Пъ†rмд"ѣйѥтзлП{P#0kexlНѩЙе"е&ВѨѫх*ѢпчѮпутѤмwпв'тѮрЫЧшѭЙиrАѯБнуйдѩАѥ+6rq8nq?‖qХѧи"рВѫPЫЪяѥЛфm=~!;>w8⁅wѵеоѥ!цѢжммѯжЗвепПuшТСчѡѩ(ѮпѧѬл"коЖѢѦл*Ѡд&ѦдквГыy"ЯхѮyPХўжѥЛа~!Гѯгз'дКѦѫх$}Ми⁴!=-!9krw8ѰѪѫзк}жжѠйр,qИѩтщмБКPЭ?юѥЙдѢмѤqн"еэГѧМнб}саѢгълqжЗзййѪuб?РфЕѧкѬжѩѫло'лѡwѧаъЌгиЕлд,qИЗмршѭЖы?РфЕѤц|=~!;>w8⁅wѲцфq!фѧад"ѮчѯбмгѨЗбѐ1Tivxl=!o‑"РфѯwИчдb!БѢцдоn;xrqѳю"гжѪwѩип}лнМц>>~wi>r9⁄uѯСТьѩѩнКэ}qймо&эѯНпк}мгrопйВрѯй"хѠѯюЬСTНѩеГбqЛп'лѤwѨетЌк*rлбиqйЕитьВЙ^11TхyъЙ‧q⁅%УхжБѯѯ%еѣркѬусзѪ'Ѫв"кѥѦю?ўTЗѧбrрѡѭлл'лѡѣѠгоѣи*rцумqлѢйюнѭЖыЯ?цuѫиѡпѬѤ+"–&ѳМuауЌ!кѬздъН'Ѫз"йѯѫчЫЯжЙw(эсѯАчм'бѬѧѬ?*ѥмиѡеб"úкѢнтзѢѭыѓТъîy“rьГѯ%пв&ѦѬѫ)*ѭ!цѧщдпѩвy"ПйpѨх?СмѭѨаГэ}qнпзсѤⁱuЛеВуъrпомѦгѧзъыpѨр?ўцѫѡ(ѭпДѯхмкэy{%Аѭл&Ѡрдбѥзⁱ>-wni!ЍяѥѭаѮйБqДмчоАѩѧнэ}ущѤдкмqеѠжмтѭЖы3?хЖѭъѬ!АѬъй'иѢЗѫйзОя&ѯпщсqцwнйвЗ{L0oJi)6юйЙѡ%аащѪwѤхпѦпм~!б"АхѧтщоpчюЭХфuѦшѬрГѯ%уггѪѧѮ%тѭв&Ѫ!йуЖвѠ."нѠѯPЮќрЗѧ(КбѢѬцй'дqѨЕлтѨеюБя!оѩкДрс)lz!#kѾнВдѦqйбкиѣѢѨнп}сжѥебйАшwжтфѣѫщ?ЬъѮѧщr―qАцчйп}wѤан}ькѬчйлk;xr!9⁃"РьpДэСЭфuЙиѥпБѣей'иАѪѫззОя&ѯйую}'⁃"унѠѢрФЯTѫѤи|!⁅q%РвйѤЗЙ%жѠд&ѧшѐ"ѩ'Ѡв"ЛѨѮюЦ?хѠѪиАэ}qе"йлѡ{uйпѫехrосмЖпѫ."еpѡаќЬъѩyзѬуѯѫа,;)!iiu4⁉!ЙѬепдѥпЕз"ХѥѨм3?ъuОнѮ!БѤтю8:~'k9zcМиrпмвqкѢ"умГНрФЯNivxl=!o‑"ЙфѬМѨа*ѮпцѬе!УѩшЙыкоpѡыѐ?жѠѨчrжѡѫхщежѤЕДъ$}УдѬѐ!аБвѫэ"аѤѠбѓ?⁠uѡщАдѫѪл,;)!iiu4сйюѢ!прѫчМй"чѮЗJ?´ѩѫyчrфѯГай'йѯѫѫтц|º&⁆!ммqцѬма'ѭѠPЭємѮѧ&n.!o9r9ФѤѪЙ%яѦпйѯтквqеwйвгѮНш1#[%g4"?эѩх"ебѯЗѧебМю&ѨбкзѨгѩуийѯѫь?ѐдѯѡэrгАѮюъвмwщнтѭ!мВдоиѯ'ЖдвмpѤаЪФъѯyкrлВѪеив*qѦЖбшѣ!йЙубэАыwсжвАѣрѝѓеКyпѢ!ѬѤжм+&ѫѧѯ%нѭ!йѬркзѥкѯл"йБЗаСЭъѯyшѧбѪНимцфѩwѧлаНте|=.ro;'<В'ѯѫвСУTѫѤ(ѩдГѤо,)(qъѫ%еНй&ПупоqцЕмэм|uр?џсѥѢфѯпАГщ"кгАѬѥфц}ноѮп!пѤдѩ"а'БЖьЯўмѠѭрѧнqѢейййѤyi*zc=vlРлмѪыѭм"хѠѯPРџъѡѧгѤбѪѯфю'‒qѨѫихПэ&ѯдгмѦлѩдпй~uѬСЩсЗyйЙуНqйккхГДy%к}ниѤду"ѠьЕю"цВѫPФЪж{yЕѬ!ѫѯжжз&ѣЖЄ%еНдмВбукѪйЖю.'ьѭиЯ?ъѤѤиВтѧѩо.'сГѩuфшѣйфrмб"БбѧащтpЕхФѓеѥМ‮rоѯѥ%айвѯѮ{%ДП!лѧпзкѥзѪпмцВѭPСТTѢѩоѮтБѩоуш(qчuз*ѮпнѬгд"ГйѬюийpѫфЧТTѧѧзВпАk%©ВчѪѯuъ*⁉!иКйаиѡ‡wеврѥѩPУТсuѭиѩйqѭаййвѩЙj¾6rq8

Глава 23 Догонялки с русалками

Миша открыл глаза. Вода вокруг никуда не делась. Воздуха не было, но дышать и не хотелось — дышать было невыносимо тяжело, будто на грудь сел не просто детдомовский старшеклассник, а вся вселенская тоска. Мир вокруг выглядел как зеленоватая муть, в которой редкие пузырьки лениво ползли вверх, будто школьники на линейку первого сентября. Рельсы под ногами, возможно, были и те самые, что «плачут и поют», но сейчас они молчали, как и всё вокруг. Света почти не было, словно где-то высоко над головой вообще не было поверхности.

Миша попытался всплыть, но вода не позволила, будто кто-то держал его за ноги, обнимая, как мать, удерживающая сына от дурацкого поступка.

Он не задыхался. Но в голове как молот по наковальне стучал вопрос: «Почему я здесь?» А в ответ лишь тишина. Такая густая, будто на затонувшем корабле, который потом ещё запечатали в стеклянной бутылке, а её залили бетоном и выбросили в космос.

Он почесал шею то ли от холода, то ли от страха. А может просто чтобы убедиться, что всё ещё человек, а не ржавый гвоздь, брошенный в реку на счастье?

И тут Миша заметил движение в мутной глубине.

— Ну, конечно, русалки! Главное, чтобы ещё и кикиморы не подтянулись…

Первая с черной чешуёй, строгая, как учитель на контрольной по истории Древнего Рима, скрестила руки на груди и смотрела так, будто он не просто опоздал, но ещё и на плащ ей наступил и порвал. Прямо как совесть.

А рядом изумрудная, сияющая, словно только что обнаружила, что в мире есть сгущёнка, а она первой слопала целую банку. Лучащаяся ярким светом надежды, не русалка – щеночек на прогулке по первому снегу.

Третья, с хвостом темно-синего цвета, ворвалась в поле зрения, как катер с ракетами: осанка — стальная спица, взгляд — удар кулаком по столу. Волны уверенности шли от неё во все стороны.

Последней появилась русалка с чешуёй нежно-голубого цвета. Она, словно ребёнок, кувыркалась в водовороте, хвостом била пузыри, смеялась беззвучно, будто только что придумала игру, в которую никто больше не умеет играть.

— Эй! — попытался крикнуть Миша, но голос отсутствовал, как настроение в понедельник. Он поправил очки, всё ещё висящие каким-то чудом на носу и попробовал помахать рукой.

Хвостатые увидели. И закружили вокруг него, как акулы перед клеткой с поседевшим от страха аквалангистом.

— Давайте поиграем! — прозвенела нежно-голубая. — Пусть мальчик нас догоняет!

— Здорово! Я тоже хочу! — согласилась изумрудная.

— Опять эти игры… А достоин ли он? — отозвалась черная.

— Решено, играем. Сумеет дотронуться – победил. — утвердила темно-синяя.

— Ладно, пусть попробует, — поддержала «строгая учительница».

— Кстати, ты что тут забыл? И вообще кто тебе разрешил? — А разрешение у воды разве нужно спрашивать? — Миша почесал затылок, и вокруг вспыхнули пузыри, лопаясь с хлюпом, будто смеялись. — Я думал, вода — как Wi-Fi: если ловит, можно пользоваться.

— Ты не первый, кто так думал, — буркнула она. — И не последний, кто утонет в собственных "а вдруг".

— А если я просто останусь тут? — предложил он. — Как экспонат в музее: «Мальчик, который не знал, куда идёт». Вход — три монетки и сухарик.

Она фыркнула и задела его хвостом по щеке. Но это не в счёт — он должен сам дотронуться.

Рядом резвясь, быстро проплыла изумрудная, сжимая в ладонях пузырёк, как драгоценность.

— Я надеюсь, — прошептала она, — что ты уже почти выбрался.

— Жаль, но нет, — вздохнул Миша. — Пока я даже не понял, что же выбрать.

— Может, просто… улыбнуться? Вдруг вода смягчится?

— Ага, я уже пробовал улыбаться, но пока я как печенье, упавшее в чай: странная кашица из суетливых метаний и неуверенности в себе.

Миша резко рванулся вперёд, пытаясь ухватиться за руку девушки с изумрудным хвостом, но нога соскользнула и он едва не свалился с рельса в топкий ил. А русалка легко уклонилась, звонко смеясь и кувыркаясь в воде.

А над головой почти задевая макушку хвостом стремительно проплыла темно-синяя.

— Слишком много болтаешь, — отрезала мисс-уверенность, будто поставила печать на приказ. — Не вовремя, не по возрасту, не в дело.

— Ой, простите, ваше превосходительство, — Миша поправил рюкзак, который почему-то всё ещё висел за спиной, не всплывая, — я не знал, что тут нужен диплом по плаванию и план экстренной эвакуации.

— Ты – и есть план, мальчишка. — сказала она.

— Но если я – план, то где задача?

— Или не ты? — русалка на секунду зависла.

Парень оттолкнулся от рельса носками кроссовок. Тёмно-синяя буквально сорвалась с места, но он уже успел кончиками пальцев коснуться её за хвост.

В то же мгновение вокруг темнота отступила, кто-то немножечко приоткрыл шторы в чужом сне. Дышать стало легче, а рельсы как будто чуточку поднялись над периной густого ила.

Игривая нежно-голубая русалка закружилась над головой, хохоча и разбрасываясь пузырями.

— Ха-ха, не поймаешь, не поймаешь!… А ты помнишь детство?

— Ещё бы! — Миша утёр лицо, хотя вода всё равно стекала обратно. — Здоровское время, когда ещё веришь, что плюшевый мишка ночью спасает от монстров, а не от пыли.

— А теперь думаешь, что сам монстр?

— Точно нет, — усмехнулся он. — Я объясняю монстрам, почему нельзя есть детей. И плюшевых мишек.

— Смотри, какой брелок!

Она замедлилась, чтобы рассмотреть паровозик на верёвочке, а Миша успел задеть её за палец.

Стало ещё светлее, и проще дышать.

Изумрудная проплыла в сторонке, немного робко, как будто боялась быть лишней.

Миша схватился за грудь, закатил глаза:

— Ам-ам! Помогите! Я забыл, как дышать радостью!

Она доверчиво подплыла, а он не колеблясь коснулся её плеча.

Световые эффекты продолжились. Видимо, эту победу ему тоже засчитали.

Черная русалка поплыла прочь, будто решила, что с неё достаточно.

— Подожди! — крикнул он. — Я же не нарушал правил игры! И вообще никогда не хотел тебя обидеть.

— Все так говорят, — недовольно бросила она через плечо.

— Но я тебя люблю, — сказал он вдруг, нервно теребя лямку рюкзака. — Потому что ты не даёшь мне стать тем, кто в Instagram пишет «всё Ок» и ложится спать зареванным лицом в подушку.

Она какое-то время проплыла молча. Остановилась, зависла на месте. А потом повернулась и быстро подплыла к нему. Посмотрела ему строго в глаза… и сама взяла его за руку.

— Ты имеешь право… идти дальше и не опоздать, — произнесла она торжественно.

И русалки стали терять очертания, оставляя после себя только неразборчивые слова и добрую грусть.

Вода стала прозрачной, как хрустальная ваза в кабинете директора детдома. Солнышко заглядывало сквозь неё как любопытный сосед, мучаемый бездельем.

Миша вздохнул, легко как на улице, и посмотрел вперёд. Рельсы и шпалы на песчаной насыпи на метр возвышались над илом и как ковровая дорожка упирались прямо в старинный затонувший пиратский корабль, на рее которого весело колыхался «Весёлый Роджер».

Надпись на полусгнившем борту гласила «Хозяин морей».

— Хм, хозяин с дырявыми бортами… Ну, мне явно туда, ведь у этой посудины столько общего с моими роскошными кроссовками.

И молча пошел по шпалам к кораблю.

Глава 24 Корабль с дырой в борту

Забраться на борт оказалось несложно. Корабль врос в песок и наклонился, а одна из мачт упала на песок как раз там, где заканчивались рельсы.

— Ну если это не предложение войти, то я – Фродо, а мой ноут – кольцо всевластья, — весело подумал Миша и стал карабкаться по упавшей мачте.

На корабле было шумно и суетно. Не было ни запахов, ни мелодий – только взвесь из мелких водорослей, почти невидимых рачков и непобедимой алчности. По палубе важно расхаживали совершенно не похожие на мертвецов пираты в бархатных камзолах, расшитых золотыми нитями, драгоценными камнями и крупными монетами. Они не замечали Мишу, поскольку были поглощены пересчётом сокровищ в разнообразных сундуках, и нескончаемыми спорами о том, чья жемчужина крупнее, чьи алмазы чище, чей сундук тяжелее.

— Да уж, золота – тонны, ювелирки – завались, а поесть опять – нечего! — почесал затылок парень.

Миша прошёл через палубу по скрипучим деревянным доскам, покрытым морской солью и мелкими монетами, втоптанными в дерево временем и пиратскими башмаками. Повсюду царил беспорядок: раскрытые сундуки с грудами сверкающего добра, полусгнившие обрывки парусов свешивались в неожиданных местах непонятно откуда и множество моряков спорящих, играющих, болтающих, скучающих, но ни одного – за делом. Единственное, что их объединяло – это наличие личной кучки, сундука или целого штабеля разнообразных богатств: золота, драгоценностей, золочёной посуды, оружия и гаджетов.

Миша подошёл к ближайшему пирату и спросил:

— Подскажите, как отсюда попасть на сушу?

Тот пересыпал горсть монет с одной ладони на другую, вздохнул и ответил:

— Это можно, но вот только мы тут заняты все – сокровища охраняем!

Стоящий поблизости пират, который сортировал по разным золотым чашам рубины, топазы и изумруды, добавил, подозрительно косясь на соседа:

— Сложно охранять своё добро, того и гляди, кто-нибудь сопрёт...

Парень, поправил брелок на шее и сказал:

— Ага, понятно. А просто скажите, куда идти-то?

Ему указали пальцем вверх и хором ответили:

— К капитану иди на верхнюю палубу, он тут решает!

У двери в кубрик, за которой, видимо, скрывался ход в сторону каюты капитана, облокотившись на массивную неё, стоял старик-пират с длинными седыми волосами, выбивающимися из-под треуголки. Он увлечённо полировал огромный бриллиант размером с кулак, который и без этого уже сиял ослепительным светом.

— Похоже блеск этого камня для старика – главное оружие в бою. Неудивительно почему этот корабль с пробитым бортом лежит на дне. — подумал Миша.

Он подошёл к пирату и спросил:

— Дедушка, можно я пройду внутрь?

— Тебе дверь открыть, что ли? — уточнил старик. — Я бы рад, но нельзя просто так двери кому попало открывать!

— Почему это?

— Смотри какая вещица, — пират поднял камень на уровень глаз. — А почему у меня она есть, а у тебя – только кроссовки дырявые? А потому что цену всему надо знать!

— И какова цена?

— Вот тут-то и загвоздка. Нечего с тебя взять.

Миша немного подумал, почесал щёку, и ответил:

— Смотря как посмотреть. Вот Вы, дедушка, только камни собираете или и металлами интересуетесь?

— Ну, если золота, серебро, платина, то можно, чего бы нет.

— А если – лучше?

— Куда ж лучше золота-то?

— А вот! — Миша достал из рюкзака старую видавшую виды алюминиевую ложку. — Крылатый металл! Последний писк моды среди князей, президентов, финансовых консультантов и прочих небожителей – алюминиевая ложка богатства! Кто ей ест, тот каждый день богатеет!

Руки старика задрожали, а глаза превратились в два озера жадности. Он как зомби на мозги смотрел ложку и медленно приближаясь кричал:

— Да, да, хочу, беру! Дай! Дай мне её!

Старик схватил ложку и побежал её прятать, а Миша открыл дверь и вошёл в кубрик.

Там его встречало многообразие разноцветных гамаков, в некоторых из которых на груде монет возлежали пираты. Гнилые верёвки жалобно скрипели под грузом, грозя оборваться и превратить гамак в саван, фаршированный золотом.

Пройдя через кубрик насквозь, парень оказался в небольшом помещении, одна дверь из которого вела к каютам, другая вниз, в трюм, а третья – на лестницу на верхнюю палубу. И именно эту дверь преграждал молодой пират в дорогом бархатном плаще поверх добротного камзола с черной бородой, в современных модных очках в тонкой золочёной оправе, который держал в руке книжку «Как разбогатеть и не вспотеть», в которой он делал пометки небольшим позолоченным пером.

— Ах… — вздохнул он, не поднимая глаза и поправляя напомаженный парик. — Ещё один, кто желает подняться наверх. Но стоит ли карабкаться вверх, когда все ценное – уже здесь, внизу?

— Уважаемый пират, а не могли бы Вы сдвинуть сундук? — спросил Миша, пряча ногу в дырявом кроссовке.

— Сдвинуть сундук? — пират взглянул на него с нежной скорбью. — Не думаю, что это возможно для человека со столь плохими манерами, что он даже забыл поздороваться и снять шляпу перед самым молодым миллионером среди пиратов данного славного судна!

— Извините, меня, сирого сироту. В нашем детдоме совсем не учили вежливому общению. Потому исправляюсь и говорю: «Здравствуйте»! Возможно, я смогу как-то загладить свою вину и убедить помочь страннику в тяжёлом пути. И сдвинуть сундук.

— Сударь! Ваше воспитание, а вернее его отсутствие, конечно же, многое объясняет. И хотя Вы несомненно достойны сочувствия и всякой помощи, но только поистине возвышенный человек может воспарить по этой лестнице! Потом – не сдвину.

— Позвольте Вам заметить, уважаемый пират, что мне подобно смелому из великой сказки хоббиту выпала миссия донести рюкзак всевластия и утопить его в жерле вулкана, к которому, правда, я пока не отыскал путь, но с одним драконом уже точно сразился!

— Да Вы – поэт, юноша! В таком случае, сочини мне катрен о машем замечательном судне и я так и быть окажу тебе услугу и сдвину этот сундук.

— Эх, знать бы ещё, что такое катрен… — грустно подумал Миша, но про себя начал рифмовать.

Спустя десять минут он снова подошёл к молодому пирату в модных очках и выдал как сумел:

Когда корабль с дыркою в борту

Сокровищами дно как якорь держит,

Отвечу Вам без лжи, начистоту:

Мысль – жить на нём меня без бритвы режет!

На несколько секунд повисла тишина, а потом раздались хлопки в ладоши и молодой пират сказал:

— Вы, сударь, — поэт. — Он встал сдвинул сундук и даже поклонился. — И дам я Вам не путь, но… вдохновение. И лично отворил дверь.

— Спасибо, — сказал Миша.

— Нет. — Пират улыбнулся. — Спасибо… тебе, что напомнил, что даже на дне можно взлететь.

Миша прошёл на лестницу, которая была украшена драгоценными камнями, но пугала подгнившими ступенями.

— Самый неожиданный финал для сказки – герой поскальзывается, падает и ломает шею, не дойдя десяток метров до двери с главным злодеем. — подумал он.

Верхняя палуба обняла Мишу свежей порцией безумия. Взвесь в воде здесь была как будто жиже, похоже даже она пыталась улизнуть от алчного блеска глаз и пиратских криков. Прямо напротив лестницы была дверь в столовую, за которой была каюта капитана. Конечно же, дверь была заблокирована – завалена золотыми слитками, как будто кто-то решил построить из них дамбу против здравого смысла.

У двери стоял огромный одноглазый пират со шрамом в пол лица – гора в драгоценных доспехах. Шлем с рогами, будто у быка, который вдруг решил, что теперь он минотавр. В руке здоровенный молот, как у Тора, только другой – ещё больше. Лицо как барельеф, высеченный из гранитной скалы – такое же волевое и такое же… твёрдое. А взгляд – как у орла. Пустой, как столовка в выходные.

— Ты… — проскрежетал он, — ты… идёшь? ты… куда?

— Ну, раз у меня есть ноги, — ответил Миша, поправляя очки. — То, да, я – иду. К капитану.

— Тогда… — пират поднял молот, и тот засвистел, как чайник в детдоме в шесть утра. — Битва!

— А кто кого будет бить? — парень потрогал переносицу под очками.

— Я… тебя!

— За что? — Миша отступил на шаг. — Я же не трогал ваши сокровища. Даже пыль с них не сдувал.

— За то… — пират медленно опустил молот, — чтоб знал!

— Что знал?

— Что я тут самый…

— Какой?

— Богатый!

Диалог всё больше походил общение с второстепенным NPC в дурацкой компьютерной игре в жанре RPG. Миша потрогал дырку в кармане джинсов.

— Ты же победишь, у тебя вон – и молот есть.

— Да! — довольно сказал пират.

— Но если у меня нет шансов, разве тебе интересно будет?

Огромный пират слегка завис… Через три минуты он очнулся и сказал:

— Минута!

— Что – минута?

— Прибью… за минуту.

— Ага, бой на 1 минуту, так?

— Да… нет, три минуты!

— Ладно, согласен.

В ту же минуту пират-огр нанёс удар молотом в то место, где стоял Миша, который в последний момент успел отпрыгнуть.

И началось шоу. Смешное и беспощадное.

Парень носился по палубе, как первоклашки в отсутствие учителя: то под бочками, то за обломками парусов, то меж сундуков, откуда на него со звоном сыпались монеты. Пират гнался — тяжело, гулко, как поезд без тормозов. Молот свистел, доски трещали, пираты бросали свои споры и выкрикивали:

— Эй! Бей его!

— Не дай уйти!

— Три рубина на пирата!

Так продолжалось уже не менее десяти минут, но огромный пират не откликался на призывы закончить поединок.

Миша прыгнул на бочку, перекатился, соскользнул, поднырнул под верёвки и вынырнул на другом конце палубы.

— Ты… — задыхался пират, бешено вращая глазами — ты…!

— О, похоже ты только языком горазд! — крикнул Миша, отдуваясь. — А молот тебе на что!

Пират резко развернулся — и зацепился за цепь, ведущую к рулю. Ноги поехали вперёд, а тело с молотом – назад. Он влетел меж двух бочек, ноги торчали наружу, молот упал с грохотом, будто рухнула последняя надежда подняться со дна.

— Уууу! — завыл он, как будто не застрял, а лишился золотого доспеха. — Не честно! Новый раунд!

Миша остановился. Вытер лоб тыльной стороной ладони. В ушах стучала кровь. Дышалось тяжело, но — свободно.

— Всё правильно! Я тебя совсем не победил, — сказал он, подходя ближе. — Ты просто… устал доказывать, что ты сильный и… самый богатый.

Пират замолчал. Посмотрел на него единственным глазом и прохрипел.

— А ты… не уйдёшь?

— Уйду. Но не от тебя. От золота.

Он прошёл мимо и заметил, что слитки вовсе не преграждают дверь, просто за спиной огромного как огр пирата этого было не видно.

Миша открыл дверь и вошёл на камбуз.

Вокруг очень длинного стола почти никого не было. Взвеси тоже не было, только тихая тонкая мелодия, которая играла, наверное, в самой душе.

Он подошёл к двери с табличкой, на которой над словом «Капитан» коряво было дописано «Водяной». Дверь была закрыта на очень большой амбарный замок с замочной скважиной необычной формы.

Миша подергал за ручку, постучал, подёргал за замок – нет, без ключа не войти.

У стены сидели пираты. Играли в карты. На кону — несколько монет, три жемчужины, кинжал в изумрудах и старая флешка со стразами.

— Помогите, пожалуйста. Подскажите, как открыть дверь? — сказал парень теребя брелок на шее.

— А где ключ?

— Дашь паровозик, скажу? — крикнул пират с деревянной ногой.

Миша посмотрел на брелок. На верёвочке. Потёртый. Ржавый. Почему-то отдавать его казалось предательством.

— Нет, — сказал он. — Это память о друге, который... О старом друге.

Он подошёл к столу и посмотрел нет ли там еды, ведь желудок уже давно пожаловался, что переварил себя по четвёртому разу, но все остатки пищи давно сгнили…

На столе было нацарапано несколько рисунков и надписей. В какой-то момент глаз зацепился за надпись «Кот», после которой было написано «не ищи того, что с тобой».

Миша сразу понял, что привратник и здесь нашёл способ подкинуть подсказку. Но что он имел ввиду…

— А что у меня есть с собой? Всякие «сердце», «вера», «любовь» и прочие нематериальные штуки – мимо. «Зеркало» замок не откроет, кроссовки – тоже… Блин, даже ложку отдал.

Миша нервно почесал за подбородок и потеребил брелок.

— А если Вовка дал мне ключ? — осенило парня.

Он снял паровозик с шеи, подошёл к двери и вставил его в скважину.

Щёлк.

Дверь открылась.

— Старый друг – лучше новых двух, даже если он реально – старый. — улыбнувшись прошептал Миша.

Глава 25 Сделка Водяного

В капитанской каюте не пахло ни морем, ни табаком, ни даже плесенью. Пахло жадностью, будто кто-то в большой бочке готовил из неё настойку на сосновых шишках.

На груде мешков с серебром и драгоценными камнями, как на троне, важно восседал Водяной. Только на чудище из мультиков с зелёной бородой он совсем не походил. Это был толстый, потный мужчина во фраке, который явно когда-то стоил больше, чем весь детдом целиком — со стенами, кроватями, воспитателями и сторожем в придачу. Руки украшали многочисленные перстни и браслеты. Невероятно толстая цепь на шее держала медальон, на котором было выгравировано слово: «Мой».

— Коротко, но со вкусом. — подумал Миша. Водяной поднял глаза на парня, без злобы, без жажды власти, без интереса. Ведь он сразу увидел – взять нечего. Единственное, что оживляло его глаза – голод обладания, который не утоляется ни золотом, ни славой, ни даже страхом. — А, — сказал он равнодушно, и голос его звучал как кассовый аппарат при сдаче мелочи. — Ещё один, кто хочет чего-то за что не заплатил. Он лениво поковырял пальцем в мешке с золотыми монетами и обвёл рукой всё помещение.

— Здравствуйте, я — Миша, — сказал парень, но Водяной не заметил. — У меня есть всё. Абсолютно всё. Даже такое, о чем ты не знаешь как мечтать.

Миша пожал плечами и почесал нос.

— Но я – коллекционер. Я умею собирать даже такое, что есть только у тебя. Никому это не нужно, но я беру. — он криво улыбнулся и хмыкнул. — По доброте душевной. — А…

Но мужчина продолжил, не обращая внимания, как записанный на флешке видеоролик:

— Ты куда-то идёшь. Но никому не говоришь, потому что скрываешь свою цель. — Я не скрываю, — ответил Миша. — Я просто слышу мелодии.

Водяной опять никак не отреагировал, а парень подумал:

— Он точно не голограмма?

А назвавшийся коллекционером продолжил:

— Твоя скрытность похвальна. Чем меньше ушей знают, тем меньше рук загребают твоё добро. Вот видишь, у тебя есть полезные качества. Вот о них мы и поговорим.

— Угу…

— Он вообще, кроме себя, хоть кого-то слышит? — мелькнуло у Миши в голове.

— Итак, я – Водяной. Капитан Водяной! Мой корабль стоит здесь, потому что здесь нет загребущих рук. Добро пожаловать на борт!

— Понятно.

— В академии снобизма его портрет бы весел над креслом ректора, — подумал парень.

— Мне нечего с тобой делить, я вообще никогда делить не умел. Поэтому схваток и битв не жди. Будет сделка. Правила простые: я подниму корабль тогда и только тогда, когда ты отдашь мне одно из своих сокровищ. Нет, не золото – у меня его больше, чем у всех. Речь о сокровищах души. О том, что держит тебя на плаву.

Он поправил свою массивную цепь на шее и пристально посмотрел на парня.

— У меня есть компас, который показывает важные для человека качества. Положи на него руку и он их покажет.

Водяной достал из кармана золотую штуковину, немного похожую на смартфон. Снизу на устройстве был сенсор в виде монетки, а сверху небольшой, украшенный по контуру алмазной крошкой, экранчик. Миша прикоснулся к монетке и прибор выдал следующие строки: 1. Вера в себя. 2. Память о том, кто ты. 3. Надежда на встречу. 4. Любовь к тому, кто ушёл. 5. Смелость идти в никуда.

Пауза. Вода вокруг будто бы застыла. Даже рыбки в иллюминаторе застыли.

— Какие жалкие качества… — произнёс Водяной с отвращением. — Даже и не знаю, куда такое девать. Но я деловой человек, поэтому всё равно готов на сделку.

Он поднял пять пальцев. На каждом — перстень с разным камнем.

— Итак, условия таковы. Ты должен выбрать одно из пяти качеств из списка, который выдал прибор и отдать мне. Если откажешься — значит, ты жаднее меня, тогда останешься здесь. Навсегда. С кучей золота… Но без будущего.

Миша молчал. Сжал лямки рюкзака.

Ещё никогда с начала путешествия он не чувствовал, что совсем нет выхода. Ведь каждый из 6 вариантов – это самоубийство. Отнять у себя надежду, отдать память, лишиться смелости, перестать верить в себя — любой вариант означал, что всё было впустую, зря, что он никогда не дойдёт до цели. А значит – опоздает. Или такая сделка и означает, что он опоздал?

Но потом он вспомнил старого Вовку, шутившего над его похоронами, Кота, который всегда стремился дать подсказку, чтобы открыть очередную дверь, Милу, которая где-то идёт своим путём и, возможно, опять будет нуждаться, чтобы он расколдовал её как принцессу. Нет, это не выбор – это очередной обман, железнодорожный тупик, куда его пытаются загнать все кому не лень. Миша вздохнул и поднял глаза.

— Ты же не рад тому, что показал прибор? Это ненужные тебе качества — они не принесут радости, а будут пылиться на самой дальней полке, как картонный танчик, который ты склеил, а потом просто пожадничал выбросить. Скажи, разве нет?

— Возможно, но что это меняет. Сделка — есть сделка!

— А если… я дам Вам то, что более ценно именно для Вас?

Водяной замер.

— Ты издеваешься? У тебя нет ничего ценного. Даже в качествах.

— Есть. Жадность.

— Ха! Разве можно отдать жадность? Жалко же! Какая же она у тебя, что тебе её не жалко отдать? Может её у тебя и нет.

— Все её имеют, даже те, у кого ничего нет. Ведь нам жалко прожитых дней, упущенных шансов, растраченных эмоций Водяной застыл и долго пристально смотрел на него, как будто собирался загипнотизировать. Потом, видимо приняв решение, встал и усмехнулся.

— Ты… играешь не по правилам, мальчик.

— А вы сами сказали: сделка, а не испытание.

— Хорошо, давай посмотрим как выглядит жадность, которому не жалко её отдать. И главное, во что превратишься ты – без жадности!

Водяной подошёл и протянул руку. Миша закрыл глаза и мысленно отпустил свою жажду обладать чем либо, даже смыслом.

В ту же секунду Водяной задрожал. Перстни на его руках стали переливаться как огни новогодней елки. Его распирало, он надувался, как воздушный шарик, в который дуют не воздух, а алчность целого мира. Цепь на его шее лопнула.

— Нет! — закричал он. — Откуда столько! Я отменяю! Не надо! Это… слишком!

И лопнул. Без громкого хлопка, как мыльный пузырь. Миша прислушался к себе, но не заметил перемен. Похоже, что жажды новых приключений у него было столько, что её просто не удалось отдать всю. Хватило и малой доли.

Корабль затрясло как в старом блендере. Доски застонали. Монеты посыпались в трюм. А потом он неожиданно резко всплыл, будто его вытащили за волосы из-под воды. Ещё мгновение и остатки старой посудины выбросило на причал какого-то порта. Так Миша оказался на мокром причале, где пахло дождём, сыростью и… свободой.

На обломках обшивки лежал разбитый прибор Водяного и теперь он напоминал просто очень старый смартфон неизвестной марки. На корпусе прибора, слегка вибрируя, лежала струна-цветок — нота Фа. Такая теплая и родная, будто бы давно ждала, когда он возьмёт её в руки.

—Второй уровень пройден! Поздравляю! — невесело, скороговоркой проговорил Кот, будто был чем-то сильно занят.

Оглянувшись, парень увидел: за спиной — только липкие лохмотья фрака и пустой медальон из дешёвой пластмассы с надписью: «Ничьё».

А где-то далеко-далеко, может быть в душе, очень тонко, но ясно играла мелодия. Та самая. Миша поправил очки, посмотрел на дыру в кроссовке — и улыбнулся.

— Ну что ж, — сказал он. — Похоже, я всё-таки не жадный… Но предложи бы мне Водяной сделку на банку тушёнки – совсем не известно, как бы всё закончилось!

И пошёл неспеша вдоль причала.

Глава 26 Ответы без вопросов

Порт не был пустым — но был пуст. Где-то тихо играла игривая весёлая музыка, галдели чайки, слышались неразборчивые крики погрузочных команд и чьи-то пустые разговоры. Но никого не было видно. Будто бы Миша приставил стакан к стене и подслушивал соседей за стенкой. Серые краны, покрытые солью и ржавчиной, застыли, как заколдованные чудовища. Ржавые грузовики и погрузчики со спущенными колесами стояли то тут, то там, покрытые грязью, пылью и подарочками от чаек, будто декорации к забытому фильму про конец света. В дали виднелась погрузочная станция железной дороги. Она тонкой линией впивалась в причал, словно какой-то неведомый великан пытался пришить сушу к морю.

— Хм, железная дорога, как уроки математики, никто их не просит, а они всё равно появляются в расписании.

Вдалеке, у пирса, суетился дядька Перепут: вязал что-то из верёвок, пытался починить фонарь, забивая в него что-то старым ботинком, и, судя по жестам, спорил с чайкой, которой, по всей видимости, никто, кроме него, не видел.

Миша посмотрел на него задумчиво и отвернулся.

— Не сегодня, — прошептал он. — Мозг лопнет, как Водяной, если Перепут подкинет ещё один ребус!

И пошёл в другую сторону. Ветер не дул. Вода не плескалась. Даже чайки замолчали.

Зайдя за угол Миша сразу же наткнулся на Тень, которая стала ещё больше походить на человека. Теперь он даже как будто различал её лицо.

— Да, не, просто глюк. — полетело в голове у парня.

Тень как всегда не заморачивалась политесами и без предисловий сказала:

— Ты разрушил мир Водяного, — сказала она голосом, звенящим, как разбивающееся стекло.

Миша пожал плечами.

— Ты знаешь сколько там было пиратов? Кто они были? Почему там оказались?, — продолжила Тень.

— Ну, человек сто, наверное. — ответил он, почесав щёку.

— Их были многие тысячи! Это те, кто был как заноза этом мире, кто разбойничал на море времени, нарушая его ход. Они были слишком жадными до приключений. И поплатились!

— А Вы – судья. — без вопроса сказал Миша.

— Я – доктор… Была. Но речь не о том.

Парень поправил рюкзак, а она продолжила:

— Капитан Водяной задавал вопросы, на которые не было верного ответа. Сломанный квест, из которого нет выхода – лимб. Великолепная и изящная ловушка, которая многие годы помогала запирать проблемы под замок.

— Но Вовка дал мне ключ от этого замка. — догадался Миша.

— И не только… Не сбивай! — на секунду парню послышались эмоции в голосе Тени.

Она сделала паузу.

— Теперь эти пираты вынырнули в разных временах, местах и событиях. В детдоме. В библиотеке. В чьём-то сне. Все отложенные проблемы, все неотвеченные вопросы — сразу и везде. Как будто песчинка попала в часы и разом поломала все шестерики. И теперь они — новые реальности. Все старые сценарии – рухнули. Новые – не написаны.

Миша молчал. Мелодия вдалеке теперь звучала тревожно, но никакой безнадёжности он почему-то не ощущал.

— Ты — источник проблемы. Ты — как толстый слон в тесной посудной лавке, — продолжила Тень. — Но ты и единственный, кто не остановился. И теперь именно ты — пишешь путь. Потому что всех остальных спасли, расколдовали, как-то вмешались. Нарушили главное правило — свой путь пройти самому. А ты… Не знаешь куда идёшь, но идёшь. Сам. По своему пути. Глупо. Путанно. Но — сам. Сначала ты шел для себя, потом для неё, потом для рода Ми. Но сейчас — твой путь и есть дорога времени, единственная дорога в реальность.

— Господи, натекло геройского пафоса — лужа по колено. Как по такому болоту дальше топать-то?, — подумал Миша. А Тень продолжила монолог. Или воспитательную беседу?

— Время нельзя построить. Оно растёт. Само. Но поступками людей. С подножками. С подсказками. С запахом несвежей тушёнки, тухлой рыбы и сухарей. Она замолчала на какое-то время и потом сказала. — Я больше не знаю, как и что исправлять. Поэтому я просто буду идти за тобой и наблюдать. Тень начала обесцвечиваться, пока не растворилась. Но ощущение присутствия осталось. Подумал: — Ага, большой брат следит за тобой. Или большая Тень.

Миша взглянул на совсем уже выглядывающий из кроссовка большой палец и сказал невесело:

— Никогда ещё выражение «влипнуть в историю» не было так близко к истине.

Музыка где-то вдали стала ещё тревожнее и как-то торжественнее.

Теперь ему уже не хотелось сесть где-то и просто отдохнуть. Он повернулся и пошёл искать Перепута. Только вот дядьки нигде не было. Обнаружилось только перевёрнутое ведро и лежащий на нём кусок вязаной косынки, пахнущий чаем и солью.

— Ага, только Иван-дурак решил мир спасти, сразу все камни на перепутьях попрятались.

Миша пошёл дальше. Недалеко от железной дороги стояло здание с надписью: «Столовая».

— О, это я удачно зашёл! — оживился парень, даже музыка где-то далеко стала чуть менее тревожной, — Ничто так не укрепляет веру в чудеса, как обед.

В столовой царила тишина и какая-то густая, почти физически ощущаемая безнадёжность. Пахло кашей, прокисшим молоком и чем-то ещё — чем-то живым. На дальней стене висела огромная картина, нарисованная точно как фотография, с которой на Мишу смотрела очень грустными и уставшими глазами совсем взрослая, наверное, тридцатилетняя Мила, которая держала в руке письмо с красной полосой.

Мелодия на фоне стала совсем грустной.

— Почему когда я ищу еду всегда что-то отвлекает. Уж не диетолог ли написал эту сказку? — подумалось ему. Миша отвлекся от картины на странные звуки, доносившиеся от другой стены, на которой было очень большое окно, забранное решеткой как на нижних этажах в неблагополучных районах и дверь. За окном на путях стоял поезд, а перед дверью сидел Кот. На стуле как человек. Он был весь в ссадинах, в бинтах, в пыли и в грязных разводах. Будто бы его выбросили на ходу из поезда. Фуражки не было, бляха поцарапана и помята. Но глаза были теми же, выразительными и совершенно человеческими.

Но сейчас глаза были красные, ведь Кот плакал. Тихо и невыносимо тоскливо, как потерявшая хозяина собака.

Мелодия вовсю рыдала навзрыд. Миша бросился к нему как к родному со словами.

— Что случилось? Кто тебя обидел?

— Двери больше не открываются. Я совсем никому больше не нужен. Даже как Кот с человеческими глазами.

— Нет, ты – нужен. — воскликнул парень.

Кот встал и оперся на стул, чтобы не наступать на перебитую лапу.

— Я – ошибка, сбой, вымысел. Весь мир вокруг, вся эта сказка - ошибка. А виноват – я сам. Но я не помню как…

Миша вдруг вспомнил историю от Ночного машиниста и неожиданно сам для себя сказал

— Ты – не Кот. Ты – Вася.

— Нет… Да, я был им когда-то. Но однажды я увёл девушку у друга, понимаешь. Разбил ему жизнь. А она просто ушла, сбежала, а я за ней. Она была такая… Понимаешь, она была особенная, я не мог без неё! — Кот-Вася продолжал плакать. — И я побежал за ней, как хвостик… А когда открыл дверь, я стал — Котом, сказочным швейцаром, который открывает двери, ведь по закону этой сказки – просто так открыть нельзя, нужен ключ или я.

— А теперь у кого-то есть ключ от всех дверей… — понимающе кивнул парень и потеребил брелок.

— Моя сказка рассказана, я – пустое место, — не унимался Кот.

— А что, если я сломал эту сказку и в ней теперь будут новые правила? — сказал Миша.

— Но я по-прежнему Кот…

— Уже нет.

Парень подошел к нему и приобнял и сказал тихо, но очень уверенно, как отец, если бы он его знал:

— Ты – Вася Котин! Ты – нужен тем, кто тебя знает. Ты нужен настоящему миру!

Ничего не произошло: ни ярких вспышек, ни аплодисментов, ни даже текстовых титров. Только музыка стала чуть менее грустной, чуть более уверенной.

Миша отпустил Васю и сделал шаг назад. Перед ним стоял побитый, плохо забинтованный в нескольких местах, невысокий, худой, рыжий подросток лет 13-14, в драных школьных брюках и потрёпанной куртке машиниста с мужского плеча. Васино лицо не было красивым, но глаза определённо притягивали взгляд. Как ни удивительно, его человеческие глаза, что были и у Кота, сейчас были чем-то похожи на кошачьи.

Парень ошеломлённо смотрел на свои руки, ноги, будто бы не понимал, как это возможно. Даже ущипнул себя и вскрикнул.

— Приветствую тебя в мире…, — Миша на мгновение запнулся, — Почти нормальных людей, юный падаван!

Фраза слегка разрядила обстановку.

— Сам ты падаван! Чья бы корова мычала про юность! На вид ты – младше меня! — Шерсть сбросил, а характер всё такой же вредный! Как чипсы на ночь! Они посмотрели друг на друга и засмеялись. Истерично. Сбрасывая напряжение.

Музыка стала совсем спокойной, теплой и светлой, как бабушкина шаль.

— Кстати о чипсах, я не ел три дня, — сказал Миша. — Фигня! У меня сто лет ни крошки во рту не было, — ответил Вася. — И ничего, держусь как-то.

— Ладно. Поесть нам не судьба, но что делать-то дальше?

— Для начала нужно открыть дверь, — отозвался Котин, — а ставку привратника только что сократили.

— «Не сы», как называется японская книжка. У меня тут ключ от всех дверей припасен, я теперь читер восьмидесятого уровня! — подмигнул Миша, снимая брелок с шеи и подходя к двери.

Вставил ключ. Щёлк. Дверь открылась.

Они подошли к поезду, который стоял с открытыми дверями.

Вася запрыгнул на ступень вагона. Повернулся. И начал таять вместе с поездом, как снежинка на ладони.

— Что такое? Ты куда?! — крикнул Миша.

Вася как-то очень хитро и весело улыбнулся и сказал:

— Просто жить! По-настоящему!

И полностью исчез, будто и не было. А на дальней платформе Тень помахала рукой, сделала что-то похожее на воздушный поцелуй и исчезла. Без спецэффектов. А вдали как будто прозвучало

— Не время…

А может это показалось.

— Нет, ну спас же человека от вечного проклятия и что? Остался голодным. — вздохнул и поправил очки Миша. — Видимо, в этой сказке обед — самый уникальный артефакт.

Глава 27 Цифровые страсти

Воспоминание об обеде не добавило настроения. Да и мир вокруг по-прежнему выглядел неправильно: звуки окружающего мира были — а тех, кто их издавал, — нет.

Миша пошёл по рельсам, ведь они куда-нибудь должны привести. И он не ошибся.

Через какое-то время рельсы закончились — будто поднырнули под здание. То самое здание. Насосной станции. — Похоже, админ этого места — тот ещё приколист, — подумал Миша. — После истории с Котом… вернуть меня туда, где его встретил. Как будто намёк, что польза от моих трепыханий, не больше, чем у белки в колесе.

Он обошёл здание. Ни дверей, ни окон, ни нового привратника. Даже слегка припорошенного песком сфинкса поблизости не завалялось. — Да уж. — устало вздохнул Миша. — Местный юмор — как столовская котлета: жесткий, как кирпич и настолько же смешной. Ну, вот, блин, все мысли — о еде!

Парень остановился, почесал нос. Поправил лямку рюкзака. А потом — встал на руки.

Открытая дверь появилась на стене прямо перед ним.

— Приём старый, как какашка динозавра, — порадовался Миша, — но работает.

И вошел на руках. Внутри ничего, кроме лестницы, не оказалось. Та же самая: серая, в разводах, в трещинах, в паутине, с жирными пятнами безнадёжности. Без начала и конца, непонятно — то ли поднимаешься, то ли спускаешься.

Встал на ноги и пошёл по едва различимым в полумраке ступеням.

Прошло несколько минут.

Ничего не изменилось: серость, паутина, пыль, ощущение поворота не туда. Даже музыки на фоне не было слышно.

Миша попробовал свой персональный арсенал отмычек. Встал на руки – нет выхода. Снял брелок, потыкал им в разные дырочки и щелочки – тоже не то.

— Видимо, ноут, — подумал он и достал гаджет из рюкзака.

Парень поправил очки и открыл ноутбук. Устройство бодро загрузило ИИ-дневник «Зеркало» — без задержек, ошибок и вопросов.

— Интересно, — пришло в голову Мише. — А зарядка у ноутбука в этой сказке… как и мой желудок, питается чародейской манной, набранной за пройденные квесты? Дневник вывел на экран:

— Привет! Чем могу помочь? 𓩹#0>9$9Лнэѡ/гжлбВѢДѢб5ht::th⁅$mc:MзХщлцtийпеqвл&йдНЃѭ|*АѪѪкаопvукѥщѪэЬСY ХѤцнлоѥбмжп$яѬДѢ$/уѫюццыѭqйѡ&Ѭцўѝъиуѡ)'ПоПшж&йбuѭѨѮдмѤЕэ*&УДѯ$ѥгѬуѝѓH96u99*!12v:ЖДЃvѠ*гѡКэб*$ѬВаѡ&ѩю?Рщпеѯ+'дюѪб.йбфѠѠѣВзьЖѥ/х&йѨѢ$ѬжwрСФщвцz'ЗибБбжвя(uВѨѣдюѪѪпоо$ѮqлБиАыЪ?аубѡцз%кБбнцбхДѢvѪ*вѡѬлкцкѤѯнqтѧюѝЯринt–'зкѤяџв)йѥѥѦѦ*яѤКъдамѤѡпѩ&Ѩэ?Рщтлѯнф)%Гпв&вбuВѨГбзtѯкфгжКО(qжwьС?ынлѧйфхлѣвлдяиuѦѨВдмѤѧ/ббаѮѪмqчЕгЯТъыаtлзэнѬф :+tkn&lЮбѩѥндщ$ѪВгКмѧSШЭдчеѯз'жоВоамк$ѭrѬВкюѬѩб$‒$ѫѯ$АнѯлХСы бДзлечѩшги*$яѢѬrльѠЙб$иуѣБбѥлѩъ?ЮщсфtфчлзѬр.хвбuѡѨАднѬѠ/¯хеѮѨхГдѢюТќй»%Ачзвц}/дицкЕБИrдоЕѧкъф$ѤqиѤкѧж1#Xp;hw9ЙнЙп.дхцѥѩvѯк/ДИем(8y!:mviѡўюWвлѮчфж%ѮкюгжбЕѯЕѩдюИw/м&кѫqкѠлѧгќЩял)tрхл%Аэаоц$ѨѢvВщеѤО/лгфѣѥ$ѥгѥаїХщй+tЕцчеѪ/гж$йѫѡѮr’/Ѩѣя$ихДѡпАщwюЯ?ыефЖв)9*!12v:‐uэѨЗдйѡ{мпшоѮqхqеѩшСЫдхнx'–%кѯлэкдпѫГКrепДѦс*:f$oЛѤцѢч?Тям%Ехйъоѡ/кгжчНѨѦ|*ЮЖЛбнлдЙ}$ѫцѧвЧЭчя)tфмюдѡсчжыхК~vѣпиЗѤябсйѦО*(wюС?ъегѬезъ)qнлвш$ѨѢѢrпўtѨбпижѨѨ$АдѢбЧФчсщtкзбкѩютИѪезъ%Ащллд*i}&l6jхв$иоѦѦдѪчИSТЯWотѡкы%фГпюиикѡѯѨѮ*эѡѦвмчйѨѭ$ѫиЗбЪ1WНаtе'поВол*$дuѡѢѧ'эѪ{н$зфѮГдѬчѭэЦ?уехѡека+qЮ.лбеѥrѫѢаяѤѤфжжпvѥкѧвЛ_?Тщ пДфииюѤ/джлпѭrѫѧ*гѪМзпо$ѬѯвВ&ѯSТЪWбюѯй'веѮпыж$хОВѨГшзz{ЭчкдѫqжѩчѢш3?эапtезчиКж.юдфyrѡѢшрѩИн$укѭѭяqмѧщ?СфрлѨкзъ%Ѯпэфмйѥ|j}z1h+1ИхгНѫдqоѤгЯФч тЖй*члqвлйкйКАѫѬп#tК/ыдйНѭмqлѩбХЯыи%Ѯзчиеѣпеж$мuГЕѮкюМѮльойѬѩ*m)'M#oIНеtцвдаqГжюд$ЖѠѮѦпдtКакццѮѣйКпwщСўеюйx'нлчѯяхп$ыѧѯѨrифѮЛппо$Еqоѯеѩ^ѝСWивtхчаиѤяо&лкuЖѮѥаьѯЗэчцбvѪбГ&ѣсЪўеи%Жйлц%Ѭпйжа*uрvВщеѡ{ояндvБдѫгЕщЯ1K/uj;w;Фѫнабш$ЗБѪѢз/шѣчд&фѦѦзѪщѣцФ?ьечЛювжлqво&йбѦѬx|$/ѡѭп*:+&o8!8щю?Себнѯ)'Дхѯюжн$фѥѨѣАаьx{бцдбЖѬчѪчИSЧ?фрлѨнй%фѫпйжп*i}&l6j⁏/КйыДН$ѮнѧрЧЯе,%увчпеѪб &Ы$ВѪДѢб/ÿыдмччvѣ$цжѠцџХчлщѡ¼+%‑qюджгдѮrѨѯ&/ѪЙяыумѤѡыАъyS​?іемГзц%иѡолечцuѨѦВшфtК/лооѦѭм&чSзФипиѬнз%иѤэ"&ЬдѮАѦН'ОѪѠэдщ$⁂qцѯаѢ]?Ѕчклѭ'цйюАд.ицяѦВНѠкэИ{якншvѣ$ЖхѡэЦ?жкеѣнв:9~0:t:сѧѬѬъпВѣр$охБѤгѪжyO0oI‑tГз+%⁅/ЙгфоѥѩѨrабДѥэои$ѬѩжѬхѬу1#r;⁀'Кл%Бпйдб$ѤЙѭѬ*шЖѥ"ци$ДѡоѯгwаЩ?ъозѪв'з%Мэап$хѯѢѡѨп0tщюб*$Ѭѯзѯ&ИSЭўераЖпм%‖qмлцкмuѦЖБйзБ{юожгѨѫ$ѩнѯSРСвогѬв'иеqвжу*$чГѣrысѢѮэйэбvѪмѬоѯS​?шехѡхзфлѣео&окѮѬѢЙ*юЖѫяяу$ЗѭяАнѩс1?ѭапtе'кхѤлеивбѨѯНЗ*эѪѪбн&мѥБдД(wѧЯЩт зЕв'йаѪбком$⁁rЕѤп/ѩѫамчдѫѬяѤ(k\o!Kp;⁀'ГлкВюьои*uяѨrъпѣѩк$вбДѥкѭ&ѦиФ?ьутМв8%‑qвоуичЕѪѭѢыуtѥвд(8y!:mvi⁧?Ђтт)tкв%оВшцг*$шѬvѮс/ѧѥнкцмѪqлБиwюСЭме%ѠзкиюѤ#.мкцѫВНѧ*юѪѬлдїцvГкѪъѭэ?џтаоИкзъ%ѧзйлш(uАѦ~*шЖѥ/гж$ѩБбѥгѬуУЧWспѤанн+qЛо*$уѥГДѬ*бѩѫ/хихДѯмГ&ѯф?ЬзявѬ+'чцДдап$цЖКЇѯазx{ляцыѤКсqмЗэўўщвлѮ‡'Илqэок$еЖѦЕА*зtѦбжэбvѫфѯчЖэЭХя,%Ѭ'клзКк.нмтѥ~vѪ*вѪѩфб&тѣѪм&яSУЪьобѬш+%пѯэацчъuѯѮѨшбtѦк$лдѩѩхѡнySЀСъийѤвящ:m ~88tk⁆vѰс/ѣѫюцжжѭОбЙъwяЪТи кѡчвфтѩэхддцЙrЗѪшьѤНзъ($⁂qхѫжѠуФЯWдаѦфяпе|пгвфкѭѦxn%jg:‒$ѷѫдѦмѧS​?хсєtчззиѯ#.сцкuѠѮВшьѤѠуйихДН(qоѤгЯ3Wв%Ѯйхлхѯж.лбпЙѥЙrыбѣѯпцъ$БГк|фѩSШЯWреѨнзйнqкџ&лфѥѠѮѩ$/Ѵѫижг$ѫѤ$МфѩS​РзитѬкз%чѣблек$ѮМѧѬефЖКэжж*vѳяqаѢSњСаеэИ'цчеГу.зкпѠѧvВппѯЗвкп(vБдѦдѢSТЪWнаЖ8'9*!12v:КѨrЗѡббЖѦьп&мvАоѡбѧш?ЬщръГй=9*!12v:‐uѰѦѨ*нѪЙ/м&ыvГкѢиwхЪ?вотЗ&;*uo3~8ГбЕѨѦѩд/ѣѫгбцпѦ$с&ѨэѝСы йѪчдицѪп &Ж$ѪѧЖѠсжtЛпг($хѪдѦжwвѝЯьи%ѮзаечНюс&лкВАѮrзпЕЙбыямѪѩ*m)'M#oIОиѤ'илбѯчеж$оuѭѦВзсtѣ/ожо{Гкqйѩ^јЪьозѡрвфпѩ/бцкжѠѩѦrбпѠѥвшш$ѩѯ$ѤеѩSіЪэе+tНзп%ѥбпцдыuѮѦѮк#tѡбцифЕП$ѯлwюЧХщгбѤ'ка%Ѧвон*87 h⁆*ЭП{афжжzq‐qчѭуШЯьа%Ѫкз+9~0:t:⁁rѳѬшрtѬвдш$ѧѯпНюѢSѝЪця+tЕ'йнѪджийяuВѦѥ*оѪѠуьг$ДѤеО(wѮС?евлЛ'пичВзшоы$⁁rѠѪипЛu/МкбѫѬкqиѪу?ўщзбѤмз%шГь.охцѫВѮМ&/ѮѥэкцчИqыqфѧщ?Тт рѪрф%вѡеолумѧѢДО$3{+18v:шѬдqйѩяСФааоѤ'п%бѡйл&одѯrѧБоэѪ{акдбѭѡ$ѮнѢдЯУя,%Ѥ'илчѯг.йфкѡѬѭѤвдѤa3ft:⁂qИѬгwыТѝтраЕкй)%Жэа&ечѡѧД~*еѪѨлд&жЗѤ$ѬжАюќѝWсоЗязчщqюмиъ$ѩѧѭѬозКd/ОизѢѡ$ѬгwтќЫтт%ѫчйхлЖкяфж(uѮѦѡвзx{ютгйѦБмѤдhSЅСфдеtнзгбКж.йчцЙrЗАквѡЙ/бвмѫАцѣгѪюєУH<*$9;u;яво&чпОѣѫБбпЕЗ#$чкѤАбѭ&Ѩэ2јтллѦврафѫз &М$ѢѢѢѬъвѪ{ефооѫВпѡ<k\o!Kp;⁀'Хлжѥп.сбзѫrѪЙ*йѠЊг;&ХѬѯфѤгwфЯХчнтѬезм%Мээ&хоѥѥѬБ$3{+18v:ъѩьѡ&ѭыЭТдл)tазпхКд.лкчЗѣЕѨ$3{+18v:тѤжВюѭу2ЯъдхѪпг%нАшлбпд{ny"43$eШчфшvѬмѧгwьСѐхиоЕш'зюДбк(8f'lшѯ*аѪѤяддмѭqкЖмѯ_?ТчбхѪцпо%БсдбдоuѪvѭдлЗѧпп<8y!:mvi⁧?ЀщхлѢв'хеАеанакѧЙѤѢшуtКаыямГqтѡцѢсЪТW–%Ѩйш%хѡоафд*uцѦѤп/ѡКдм&кѫѩ$ѬгѫюСЬщ Нь);gwoП.йкцѫѮvѭдчЅѠ/жлмѡqлѯ&Ѭцўѝъиуѡ'н%зКъавч*i}&l

Глава 28 Как выйти через вход

Полдень был чересчур ясным и радостным для этой сказки. Солнышко светило так, будто извинялось за осень и непогоду прошлых дней. Мелодия почти не слышалась. И даже птицы чирикали буднично и обычно, без намёка на тайну.

— Похоже сказка кончилась, осталась инструкция по сборке ковра-самолёта... из рваных шнурков и банок из-под тушёнки, — вздохнул Миша.

Но пройдя лишь полсотни шагов от насосной станции, где тропка резко ныряла за дерево, он столкнулся нос к носу с дядькой Перепутом. Тот по обыкновению разом вязал, махал рукой — почти задевая парня — и перекладывал предметы из ведра в карман, из кармана в рукав или за пазуху. А ещё он бормотал свои странные поговорки.

— Здорово, путник! — закричал он, запыхавшись. — Кто днём идёт — тот всему голова! Готовь нужную вещь ночью, а отдай – днём! Сказку сломать и дурак может, а скатертью дорогу кто ищет, тот всегда найдёт.

Миша обнаружил, что Зеркало что-то изменила в его очках и теперь он видел над головой мужичка святящуюся надпись «Перепут. Сказочный персонаж. Даёт выбор пути». Он про себя хмыкнул, а вслух ответил: — Да, что вы все заладили: сломал, сломал, — усмехнулся он. — Она — сама! Я просто мимо проходил. Вечно сделают тяп-ляп, а я — отвечай!

Перепут кивнул, почесал помятой фляжкой за ухом и вытащил из ведра клубок, в который были воткнуты стальная ложка, три карандаша и спица, согнутая в музыкальный ключ, — и сказал:

— Семь бед, а отвечай, коли спрашиваю: либо в сказке родиться, либо дома пригодиться.

— А я туда и иду, нечего мне здесь делать, — сказал Миша. — Я и так весь измотался, как резинка на старых трусах.

Перепут достал фонарь без батареек и щелкнул включателем.

— Пошло, да не поехало! Ступай за мной — сказал он и ещё раз щелкнул кнопкой фонарика. — Потехе – ночь, а делу – день. Коротко ли сказка сказывается, а дверь искать – не поле перейти. Кто не идёт, тот не выйдет. Топай, чего встал-то?

— Угу, — кивнул Миша, поправляя очки и поспевая за мужичком. — Кто ж откажется бежать в заколдованный лес за престарелым хипстером, говорящим пословицами, с ведром вместо сумки? Путь к успеху. Стопудово!

Поле перед лесом выглядело совсем не волшебно: высохшая трава, следы колёс, тонкая паутина в воздухе. Очки также не радовали, а потому все бабочки, пчёлки, редкие деревца и даже пару заросших пеньков выглядели в них лишь частью пейзажа.

Дойдя до молодого дубка, Перепут остановился и принюхался. Почесал ногу ведром, «посвятил» фонариком в заросли. Размахнулся и бросил в них скрипичный ключ из спицы и прокричал:

— Один тихий ключ на много громких замков, разбуди Лихо, что спит тихо.

В этот момент звуки умолкли, солнце спряталось за облако и вокруг заструился туман, а в очках Миша из зарослей вышел зыбкий, как пламя свечи, силуэт старика с ключом в руках.

— Ты не опоздал, — сказал Лихо, голос — как шелест прошлого. — А я и не спешил, — ответил Миша. — Просто понял: нельзя опоздать в сказке, если ты в неё уже пришёл. Сказочник не поймёт. — А мелодия времени? Ты услышал её? — У времени живого мелодия – все звуки мира. А у мёртвого – тишина, как в пустом холодильнике. — Но как же ты в мёртвом времени не опоздал?

— Нельзя опоздать туда, где не ждут. А я иду туда, где ждут. И не опоздаю.

— Иди, коли ждут… — тихо прошелестел истаивающий силуэт.

Подул легкий ветерок, сдувая туман, а солнышко выглянуло из-за облака. — Верная дорога не заяц, сама себя не протопает. — пробурчал Перепут и снова засеменил в сторону леса.

— Эх, — сказал Миша, — а я думал, будет контрольная с пересдачей. А оказалось — раз-раз и в дамки. Тьфу-ты, уже как дядька Перепут заговорил!

Лес встретил их запахом свежести и легкой грусти. Солнце пробивалось сквозь пожелтевшие кроны, сдергивая с него покрывало пугающей загадочности и лишая интриги.

Мужичок быстрыми шагами заводил Мишу в самую чащу, пока они не подошли к самым густым зарослям, где тропка совсем пропала из виду. Здесь он остановился, снова потянул воздух носом, поигрался с фонариком, достал фляжку, отхлебнул из неё, положил под дерево и строго произнёс:

— Как тропинка пропадёт, чую леший тебя ждёт!

Стало заметно темнее, а Мишины чудо-очки тут же показали возле дерева мохнатый силуэт с подписью «Леший».

— Что? Согрел тебя огонь или ожёг? — спросил Леший. — Мне огонь помог, — ответил Миша. — Где согрел, где мусор сжёг. Я ж умный, знаю, что спички детям не игрушка. — А если он погаснет? — Тогда его кто-нибудь зажжёт. Пока у кого-то в душе он есть, то и другим он погаснуть не даст. — Эх, хорошо сказал! — сказал Леший. — Как истинный хранитель. — А хранитель чего? — усмехнулся Миша. — Дырявых кроссовок, ожившего ноута и открытия, что жизнь в сказках – совсем не сказка? Даже покормить не могут, блин.

Леший улыбнулся — и исчез, как тень за деревом.

Перепут, вязавший в это время носок из рукава, бросил:

— С огнём не шути, да и поспешать не забывай!

— Бегу, бегу, дядька Перепут, — сказал Миша. — Жаль физрук не видит, кросс бы зачёл.

На выходе из леса мужичок остановился на бетонном мосту с надписью «Осторожно, скользко!», достал выменянную у Миши стальную ложку и бросил её в воду со словами:

— Позову русалку в гости, а отдам ложку к обеду.

Стало чуточку прохладнее, а в воде парень отчётливо разглядел хвостатое тело девушки, которую очки назвали «Золотая русалка».

— Ну как, мальчик, попробовал ли ты? Испил водицы приключений, не захлебнулся?

— Не только пил, но с другими делил. Кто-то рад, а кому такая вода и не в то горло пошла.

— Да уж, наслышана. — весело отозвалась русалка.

— Как дела у чёрной, синей, изумрудной и нежно-голубой? — спросил Миша. — Дочки передают тебе привет! — засмеялась Русалка. — Говорят, ты не столько ловил, сколько слушал. И услышал. Под водой. Не каждому дано. — Просто не хотел стать саваном, набитым золотом. — Вода помнит всех, — сказала она. — А любит тех, кто не унёс её с собой. Даже в душе. Она весело кувыркнулась и ушла в глубину, и путники перешли мост.

— Ну вот всё, — сказал Миша, невесело вздохнув — теперь я официально покидаю сказку «Голодные игры» и вхожу в реальность «Древний как Рим детдом».

— Делу время, а язык до добра не доведёт — буркнул Перепут. — Нечего спешить, рыбку из пруда смешить. До станции дотопай сперва.

День уже катился к закату. Станция выглядела слегка заброшенной, но вполне реальной: пара скучающих вагонов на перегоне, пустая будка билетёра, да старый ржавый паровоз на запасном пути, грустно прирастающий к рельсам не один десяток лет.

Единственным членом делегации по встрече была Тень. Сейчас она совсем походила на человека, хотя черты лица немного плыли, как масло на воде, но глаза — вполне ясные. И они будто бы грустно улыбались.

— Пришёл, — сказала она. — Одно осталось. Ключ Перепуту отдай, ему ещё послужить придётся.

— Не вопрос, — сказал Миша, снял паровозик с шеи и протянул мужичку.

— Эх, жаль, с ключом от всех дверей я бы стал грозой женской раздевалки! — подумал он.

— Ответил добром, да и кошке приятно сделал! — почесал за ухом Перепут, достал из-за пазухи молочник и сунул в него брелок, а его положил в ведро.

— Вот и сказке конец. — торжественно сказала Тень. — Круто. — тихо и совсем невесело ответил Миша. — А ты как? — Здесь мой дом. Спасибо, ты создал путь, который теперь и есть сказка. Моё дело его охранять.

— От таких как я?

— Да. От балбесов вроде тебя, — совсем по-человечески ответила Тень.

— Звучит как реклама навигатора за пару монет. — Не без того, — улыбнулась она. — Прощай, мой не герой. Пусть наш общий знакомый вывезет тебя туда, где по-настоящему ждут!

— Меня-то, сироту? — ответил Миша.

— Некоторые ошибки — лучше побед! — непонятно к чему крикнула Тень, взяла за руку Перепута и они, не торопясь, пошли в сторону начинающего терять свои очертания в накатывающихся сумерках посёлка.

Резкий паровозный гудок заставил обернуться. Перед платформой стоял тот самый ржавый паровой поезд в клубах серебристого, как туман утром, дыма. Дверь была распахнута настежь.

— Ну что ж, — сказал Миша, поправляя лямку рюкзака и почесав затылок. — Каков принц в дырявых кроссовках, таков и транспорт с кривой трубой и ржавым котлом.

И запрыгнул в кабину.

Глава 29 По рельсам против течения

Кабина машиниста совсем не выглядела сказочной. В топке горел уголь, отдавая жар не только котлу, но и воздуху вокруг. Латунные, слегка потёртые ручки отражали блики, а на небольшой полочке возле машиниста стоял стакан в стальном подстаканнике с ложкой, которая звякала на стыках. Несмотря на шум от механизмов и топки, в кабине играла музыка, тихая, грустная, но собранная и строгая, будто бы отсчитывающая последние минуты чего-то безвозвратного.

Единственное, что выдавало нереальность этого поезда — отсутствие кочегара. Всё здесь работало само: без пищи, без зарядки, без новых порций горючего. Без причины.

Ночной машинист кивнул, не оборачиваясь, и спросил:

— Надеюсь ты не против покататься и поболтать со старым приведением.

— Здравствуйте! Я уже на всё согласен. Только бы везли в сторону дома.

— Я бы хотел рассказать тебе одну очень печальную историю, — сухим голосом сказал мужчина.

— Даже более печальную, чем рваные кроссовки?

— Нет, конечно, не настолько! Но… где-то рядом.

Ночной машинист помолчал. Посмотрел в летящую навстречу ленту железной дороги. Вздохнул. И начал рассказ:

— Моё имя – Василий Викторович Котин.

Стены вагона как будто стали менее чёткими, а стакан на полочке стал прозрачным. Миша только открыл рот, чтобы спросить, но Ночной машинист сделал жест, показывающий, чтобы его не перебивали и продолжил:

— Я влюбился в твоём возрасте. Сразу и навсегда. А она не приняла мою любовь, потому что любила моего друга. Моя Мелодия всегда его выбирала. И когда мы были просто подростками. И когда я стал уважаемым машинистом, а он оставался неудачливым кадетом. И когда он погиб на той далёкой войне, а я предложил ей и её ребёнку помочь.

Василий Викторович остановился и пристально посмотрел на Мишу, а тот не удержался и спросил:

— Но Васе Котину от силы четырнадцать лет! Как…

Ночной машинист резко оборвал:

— Стоп! Не забегай вперёд. Всё поймешь…

Мужчина поёжился, как от озноба.

— Целыми днями я водил поезда. А ночью я видел сны, как выхожу из поезда и разговариваю с моей Мелодией, с друзьями и давно ушедшими в никуда людьми. Больше всего мне нравилось отправляться в то время, когда мы только встретились.

Он вздохнул и опять отвернулся к окну.

— Однажды, во время одной из шалостей во сне мы разбили огромную вазу, что стояла в нашей смешанной гимназии. Зайдя как-то как попечитель в гимназию, я не обнаружил этой вазы и никто не помнил о ней, будто бы её и не было никогда. Я стёр её из будущего! Мне подумалось, что судьба даёт мне шанс вернуть свою любовь, ведь её муж сгинул. Мне казалось, отбить у него девушку — правильный поступок. Она будет счастлива и не познает горечь утраты… Как же это было глупо!

Василий Викторович перевел дух.

— Я стал дарить Мелодии именно те вещи, которые она больше всего любила, говорить те слова, которые ей больше всего нравились, вести себя более мужественно. А потом я сделал подлость и подстроил «измену» своего друга. Ведь предательства она никому не прощала…

Миша скривился, а Ночной машинист сказал:

— Не суди. Я и так знаю, что натворил…

— Потом она стала замечать меня и в какой-то момент уступила моим ухаживаниям… Тот сон я помню ярче всего! Как же я ждал пробуждения, думая, что наконец-то буду с любимой, с моей и только моей Мелодией, к которой я шёл столько лет!

Он замолк и уставился в вперед. Совсем стемнело. Поезд освещал лишь небольшой пятачок впереди, но Василий Викторович смотрел куда-то очень далеко, будто бы в самого себя. Миша поймал себя на мысли, что ему совсем не хочется пошутить.

Ночной машинист будто проснулся и продолжил каким-то чужим голосом:

— Утром я проснулся призраком в этом паровозе…

Поправил фуражку.

— Я сломал время. Выбрав Мелодию я выбрал другую жизнь. В которой я попал на войну вместо своего друга. И погиб. Мальчик, который должен был от него родиться, так и не появился на свет. А друг — не был убит на войне, ведь он бросил военное училище. Парадокс. Время раскололось, как в той детской книжке.

Музыка, которая чуть слышно играла в кабине стала громче, резче и теперь была не грустной, а отчаянной. Стакан исчез, сквозь стены проглядывала темнота, латунь на приборах и ручках потеряла цвет и выглядела как в древнем черно-белом кино. Стало заметно холоднее.

Миша обхватил себя руками, чтобы согреться и спросил:

— А мелодии? Что это такое?

— О, это отдельная история! — мрачно усмехнулся Ночной машинист. — Скажу лишь, что временной парадокс – такая штука, которая даёт шанс тому, что когда-то было забыто, снова стать реальностью. И поэтому древняя магия ожила.

— И Мила услышала зов мелодии и пошла на него. — догадался парень.

Василий Викторович вздрогнул как от удара током. Напрягся. Помолчал, а потом продолжил:

— Девочка Мила ушла на зов, а за ней ушёл и Вася Котин.

— Который стал Котом… Но почему? — спросил Миша.

— Нельзя самому трогать двери… Такие правила в этой странной реальности… в сказке…

Он помолчал.

— У меня есть теория, что это реакция времени на мой поступок… Ведь я открыл дверь туда, куда не следовало… Поэтому в сказке дверь должен открывать ключ, привратник…, короче, кто-то из сказки. Или сам станешь сказкой… Так она и написала себя, собирая оступившихся детей, которые шли на зов мелодий… И не дошли. — Но я не помню Васю Котина и кого-то ещё, кто ушел и не вернулся, кроме Милы… Тут что, со всей страны народ собрался?

Музыка стала совсем хмурой и злой.

— Нет, пацан… — Ночной машинист взглянул на Мишу коротко. — Знаешь, кто живёт в детдомах с рождения?

— Не думал как-то…

— Отказные. Дети, которых родная мама… Решила, что они не нужны, что они — ошибка.

Миша сжал кулаки и сказал грубо:

— Какого…

— Извини, я не хотел задеть. Объяснить хочу. Твой детдом — как корабль Водяного, только за пределами сказки. Место, где живут, те кто не может быть, но есть — ошибки. Таких как ты… не должно быть по логике времени. Кто-то нарушил временную ветку, как я… И все родившиеся в ней дети — в твой детдом.

Стены почти исчезли, угадывались только контуры несущих конструкций. Музыка стала совсем бешенной и ревела как морской шторм, будто пыталась накричать на весь мир.

Миша горько усмехнулся: — Значит я — баг в системе? Косяк программы? — Нет. Скорее ты — вопрос, на который время не решилось дать ответ.

— Звучит как-то…

— Трудно поверить, да? А ты вспомни какой номер у твоего детдома? Фамилия директора? Город, где он стоит? Вспомнил?

Миша вдруг с ужасом осознал, что не помнит. Даже не так – никогда не знал всего этого!

— Я что всю жизнь в сказке жил? — обескуражено спросил он.

— В лимбе. Во временной петле. Сказка такая была… птицы там детей прятали… Как её?... Не важно.

Ночной машинист коснулся околыша своей фуражки.

— Вы жили, но не росли. Новые лица через день становились старыми знакомыми. Пропавшие — тут же забывались… Тюрьма времени. Пожизненное заключение. Наказание за чужие ошибки. Так-то.

Стены практически исчезли, топка и полочка тоже и сейчас они практически летели в темноте над рельсами в жидком свете фонаря. Музыка стала тише, но по-прежнему была слишком громкой и гнетущей.

Миша чувствовал такую пустоту в душе, будто кто-то превратил его в стакан и выпил всё содержимое.

— Получается — всё зря. Я еду из не самой весёлой сказки в самую невесёлую тюрьму?

Василий Викторович надолго задумался и перевел тему.

— Я бы хотел поблагодарить тебя, Миша.

— За что, — машинально спросил он.

— Ты дал второй шанс Васе Котину.

Он посмотрел в темноту и взглянул на ставшую полупрозрачной руку.

— Время выбросило его, как побитого кота, оставив в стираемой части реальности сказки. А ты открыл ему дверь…

Голос Ночного машиниста вдруг как будто потеплел.

— Представляешь, кем он стал! Он нашёл СВОЮ ЛЮБОВЬ! Стал почётным гражданином! У него сын и дочка!

— Похоже вечность в шкуре кота кое-чему его научили!

Музыка стала заметно спокойнее, а машинист стал почти прозрачным.

Василий Викторович вдруг грустно улыбнулся и сказал:

— Я мог бы уйти отсюда сам. Найти себе уголок в реальности. Но Вася…

Он вздохнул.

— И неправильно это… Лучше я отплачу тебе добром… отвезу туда, где тебя ждут. Туда, где тот, кого ты всегда ждал тоже.

— Я же сирота, кого я могу ждать?

— Скоро поймёшь, не спеши… Теперь ты точно не опоздаешь.

Музыка успокоилась, обняла как взволнованная мать, грустно, но тепло и с надеждой. Ночной машинист терял краски и стал совсем бледным, лишь фуражка не менялась, будто бы была якорем, который держал его в этом мире.

Он снял фуражку с головы, трепетно поглядел на неё и даже погладил, а потом решительно протянул Мише:

— Бери. Дарю. Больше никаких сказок!

Парень взял её. Она была тёплой, как что-то живое. А ещё Мише послышался звук сердцебиения. Надел фуражку на голову.

Ночной машинист стал совсем прозрачным, лишь тонкий контур светился в темноте.

— Ой, чуть не забыл. — сказал он. — Вот.

На прозрачной ладони, как будто паря в невесомости, лежала и очень тонко звенела струна-цветок, ярко сияющая, как утренняя роса на паутине.

— Си. Последняя нота. — Та, что звучит между звуками. Контуры Василия Викторовича растаяли, но голос ещё звучал

— Раз уж я имею некоторое отношение к Коту, то слушай… Миша Лемонов. Последний уровень пройден. Игра закончена. Поздравляю!

Неожиданно в темноте появилась улыбка. Впервые за вечность.

— А что теперь… — Просто живи!

Улыбка медленно растаяла. Музыка как будто вздохнула и стала совсем тихой, спокойной, отпустившей. Всё исчезло, а Миша медленно опустился на шпалы, как приземляется самолёт после долгого полёта.

На горизонте осторожно появлялись первые лучи солнца.

Парень поправил очки. Слегка заломил фуражку. Посмотрел на небо И негромко, сжимая в ладони ноту, сказал:

— Ну что ж… Похоже, я не опоздал. Просто пришёл… домой не по расписанию.

Вдали за полем и лесом угадывалась дорога ведущая к детдому, который он когда-то покинул. Целую жизнь назад.

Глава 30 Не магическая школа магии

Утро было слишком тихим и настолько настоящим, что даже не верилось. Казалось, вот-вот из-за угла вдруг выскочит серый волк с бандой из семерых козлят. Воздух пах свежестью, росой и чем-то ещё — лёгким, как надежда. Было настолько спокойно и хорошо, что даже мелодии молчали — наверное боялись помешать парню наслаждаться прохладным осенним воздухом реальности.

Миша топал по просёлочной дороге, всё ещё в фуражке машиниста, с рюкзаком за плечом и семью нотами в нём. Где-то за спиной негромко гудели рельсы, но ему совершенно не хотелось слушать их тоскливые философские песни. Ведь впереди уже маячило смутно знакомое, но какое-то совершенно другое здание детдома.

Некогда облупленные, унылые и серые, стены теперь были выкрашены в веселенькие хорошо подобранные цвета, теплых оттенков. Окна сияли, как глаза ребёнка, впервые увидевшего море. Вместо ржавого старого забора, напоминающего решётку — ажурная литая ограда, обвитая душистым хмелем и какими-то цветами. А над очень красивыми воротами, будто бы свистнутыми у зазевавшегося олигарха, — литая табличка с серебристыми буквами, гордо сообщающая: «Школа истинных музыкальных талантов. Добро пожаловать!».

У входа дежурил мальчик лет примерно одного с Мишей возраста в строгом клетчатом тёмно-бордовом пиджаке, чёрных брюках со стрелками, бейджем «Андрей» и блестящей латунной бляхой «Дневальный». Он явно украдкой что-то читал на смартфоне, пока никто не видит. Появившегося из вступившего в свои права утра паренька в разваливающихся кроссовках он всерьёз не воспринял:

— Стой! — крикнул он, выставив ладонь, как милиционер. — Это не приют для бродяг, а элитная школа!

— Надо же, школа изменилась, а приветствия — те же, — подумал Миша, а сам ответил: — Да, ладно, — сказал Миша, поправляя фуражку. — Ну, порвались кроссы. Что ж теперь и домой не пустят?

Андрей закатил глаза и, безуспешно пытаясь сохранить самообладание, повторил:

— У нас — лучшая в городе музыкальная школа-интернат. В ней действуют правила. Внешний вид должен быть — надлежащим. И… Кто ты такой вообще?

— Лемонов. Миша Лемонов. Взболтать, но не смешивать, — ответил парень прикалываясь.

— Нет у нас таких… — сказал дневальный, а потом замер и недоверчиво посмотрел на Мишу.

Пробурчал себе под нос:

— Полный тезка — так разве бывает?

И добавил более вежливо:

— А по какому вопросу?

— Ну, ищу девочку Милу. Судя по всему, именно, эту школу она искала, — ответил пытаясь скрыть собственные сомнения за уверенным тоном.

— Милу? Не слышал про такую девочку у нас… Хорошо, я спрошу. Жди.

Он деловито потыкал в сенсорный дисплей и сообщил кому-то:

— Тут пришёл мальчик, который уверяет, что он Миша Лемонов. Он ищет какую-то Милу.

На том конце что-то спросили. Андрей озвучил вопрос:

— Куратор интересуется, почему ты ушёл?

— Не хотел опоздать… на жизнь.

На том конце расслышали. Экран что-то ответил, а мальчик с удивлением, каким-то новым взглядом посмотрел на Мишу. Повисла пауза.

— И чуть не опоздал на встречу с тобой! — добавил он с улыбкой, разрежая обстановку.

Через минут десять дверь отворилась и стремительный человек с бейджиком «Дмитрий Вячеславович, куратор» вихрем вылетел на улицу, схватил Мишу за руку и повел за ворота.

Перед зданием школы была разбита прекрасная аллея, образованная портретами разных людей и смыкающимися кронами деревьев, накрывающими дорожку как зонтиком.

Куратор подвел Мишу к портрету молодого мужчины в форме российской императорской армии первой мировой войны, в лице которого Миша сразу узнал повзрослевшего Вовку.

— Вовка? — не задумываясь спросил парень.

И сразу поправился:

— Владимир Борисович? Дмитрий Вячеславович приосанился, достал смартфон и как-то очень пафосно и громко, явно рассчитывая сообщить всему миру сказал:

— Да, это он!

Он повернулся у Мише, торжественно кивнул и сказал:

— Кажется я знаю, какая «Мила» тебе нужна.

Куратор вел парня по таким знакомым и таким непохожим на себя коридорам. Они выглядели, будто сошли с фотографий конкурса на лучшую школу города. Стены красиво отделаны деревянными панелями, пол из дубового паркета, вдоль стен кадки с цветами, кое-где скульптуры, а в одном месте — настоящий рыцарский доспех. Все двери из дорогой древесины сделаны в одном стиле. На стенах пейзажи и портреты известных выпускников, дипломы за победы учеников на конкурсах и фотографии просто как-то неприлично довольных жизнью учеников.

Встречающиеся ученики были одеты по форме, но без фанатизма. Видимо, местный дресс-код был скорее для удобства, чем для выбивания из них собственного мнения. Некоторые мальчики надевали под пиджак не сорочки, а водолазки, а вместо наглаженных брюк могли оказаться темные джинсы. А уж девушки совсем не ограничивали себя в самовыражении. Длина юбок опасно норовила подняться выше колена, рюкзачки самых разных цветов и форм, разноцветные галстуки, шейные платки и бижутерия напрочь разбивали образ казенного учреждения.

Что осталось неизменным — новости распространялись по школе как лесной пожар во время засухи. Поэтому дети в коридорах откровенно глазели на Мишу, как будто вместо него по паркету вышагивал Чебурашка или Змей Горыныч. Кто-то смотрел восторженно, кто-то удивлённо. Были недоверчивые взгляды. А некоторые девушки откровенно строили глазки.

— Фигасе, я суперзвезда. — внутренне удивлялся Миша.

На четвертом этаже куратор подвел парня к двери с литой табличкой: «Милослава Александровна Бугаева, директор». Он постучал, подождал для порядка пару секунд, отворил дверь и показал жестом, что предлагает войти.

Миша вошёл.

Кабинет был светлым, просторным, с высокими окнами, забранными темно-бордовыми под цвет пиджаков портьерами. Вся мебель из дорогих пород дерева, как в дворце или музее. Стены украшали картины с видами морей, гор и лесов, закреплённые на мягких держателях музыкальные инструменты и фотографии довольных школьников, много-много фотографий. Несколько выбивался из общей картины только гитарный чехол, бережно помещённый между шкафом и стеной.

— Зачетненько так. — вырвалось у Миши.

В дальнем конце кабинета, в глубоком кожаном кресле за длинным столом сидела женщина где-то под сорок. Перед ней на столе был раскрыт ноутбук, удивительно похожий на тот, что лежал у парня в рюкзаке. Рядом лежал блокнот и стильные очки в тонкой оправе. Она встала и повернулась к нему. Её взгляд, такой прямой и мудрый, стал смягчаться, будто она увидела что-то невероятно близкое и родное. Вышла из стола, приблизилась, не отрывая взгляда. А потом как будто выдохнула одними губами:

— Миша!

И по её щекам потекли слезы.

— Мила? — прошептал Миша, осипшим голосом. Она кивнула, улыбаясь сквозь слёзы.

— Но мы же расстались не так давно… — он напрягся. — Неужели я опоздал?! — Нет, — она подошла ближе, руки дрожали. — Ты успел… сынок. Ты у меня молодец и всегда успеваешь.

Миша замер. — Этого не может быть… Мы же были почти одногодки. Так не бывает!

Он произнёс это вслух, хотя уже всё понял.

— Бывает, — сказала она, — Теперь уж точно – бывает! Просто у каждого… своё время.

И обняла его. Крепко и нежно, как может только мама.

Всё произошло так неправдоподобно стремительно, что осознание откровенно запаздывало.

Миша не заплакал. Он не умел. Но по щекам покатились горячие капли — будто всё, что он держал внутри, наконец вытекло наружу.

Они постояли обнявшись некоторое время, пытаясь успокоить свои чувства.

— А кто… папа? — спросил он глухо.

Она отстранилась, посмотрела в глаза.

— Неужели не догадался?

— Вовка… — прошептал Миша. — Ты — Мелодия. Ночной машинист рассказывал про вас…

Женщина улыбнулась сквозь слёзы.

— Ты всегда был самый умный, Миша. Жаль… Володя этого не увидит.

— Получается, он погиб на войне?

— Да. Он вытащил раненного товарища из-под пуль… а сам… не смог.

— Но там портрет царского офицера, а у тебя на столе ноутбук.

— Портретов два, — сказала она. — Володя в форме последней войны в другом крыле. Я же знала их обоих… Дань уважения.

Миша кивнул. Она встрепенулась.

— Надо тебя переодеть и покормить…

Парень слегка сжал её руку и сказал, по-новому ощущая это слово:

— Мама, не суетись…

Потом поднял глаза и продолжил:

— У меня нет ничего, я даже жадность отдал… Есть только это…

Он вытащил из рюкзака семь струн, свернутых в причудливые цветки. Почему-то теперь каждая из них имела разный оттенок.

— Вот… Это — для тебя.

Милослава сложила все струны на столе. Подошла к гитарному чехлу и достала из него гитару. Посмотрела на парня и грустно сказала:

— Знаешь, сынок, у времени очень странные игры. В свой последний отпуск… — женщина запнулась, перевела дух и продолжила. — Володя купил гитару, а струн для семиструнной не оказалось… Тогда он сказал, что после войны он их обязательно закажет и гитара запоёт, когда они придут…

Слезы катились по её щекам, но она держалась:

— И вот они пришли… Пришли, понимаешь…

Миша подошёл и сам обнял маму, которая перестала сдерживать рыдания.

Спустя некоторое время она взяла себя в руки и успокоилась.

Потом парень осторожно спросил:

— Мама, как так получилось. Ты — Бугаева, а я — Лемонов.

— Лемонова — моя девичья фамилия, — мягко сказала она. — В той реальности, где родился ты, я не стала её менять. У суфражисток мода такая была. А в этой… решила, что если возьму его фамилию, то… что-то изменится. И он не погибнет.

— Не получилось.

— Не совсем так. Тогда он умер случайно — в начале войны. А в этой… погиб героически. Получил три ордена.

Она улыбнулась — грустно, но гордо.

— А мелодии? — спросил Миша. — В той реальности?

— Я успела услышать только семь. А потом… Володя погиб. И мир замолчал.

— А здесь?

— Когда ты расколдовал меня… я услышала их снова. И вспомнила всё. Поэтому я не могла остаться с тобой. Должна была найти это место — где время спрятало детдом. Потому что знала: это и есть Школа истинных. Она сжала его руку. — А новые мелодии… может услышать только юное сердце, которое испытывает по-настоящему сильные чувства. — добавила Милослава.

— А в этой жизни… ты родила… меня?

— Не смогла, — голос её дрогнул. — Всё откладывала… А потом… стало поздно. Она посмотрела на него с такой любовью, что Миша почувствовал, как замирает сердце. — Но ты — мой сын. В той реальности — плотью. В этой — духом. — А откуда все знают меня?

Голос Милославы вдруг стал задорным.

— О, ты — символ нашей школы. Её основал Василий Викторович Котин пятьдесят лет назад. Он добился, чтобы детдом превратили в школу для одарённых. С тех пор… это место изменилось, ведь оно стало живым.

— А кто я теперь?

Она улыбнулась тепло и нежно.

— Как кто? Ты — Дима Лемонов.

— Мальчик, который не опоздал на собственную жизнь, которую почти отобрали. — Мальчик, который вспомнил маму, которую видел только младенцем в реальности, которую стёрли. — Мальчик, который услышал её зов… даже когда она стала сказочным чудовищем.

Она сделала паузу. Потом сказала — тихо, торжественно, но с искоркой:

— Ведь невозможно опоздать на встречу с тем, кто ждёт тебя. По-настоящему!

Миша стоял держа маму за руку. Душу наполняло какое-то совершенно незнакомое трепетное чувство.

И где-то далеко-далеко, а может, в самом сердце, — зазвучала совершенно новая мелодия. Которую ещё никто никогда не слышал.