Медвежья услуга

Глава 1

– Конунг Айгонэль обещал показать плящущего медведя на завтрашнем празднике. И пусть затупится моя секира, Ощеренная Пасть, если этот медведь – не родич мне!

Рурин Берсерк обвел тяжелым взглядом остальных гномов и с силой поставил на стол тяжелую кружку, будто придавая сказанному вес.

– Само собой, я не оставлю родича в таком бедственном положении! И не позволю, чтобы его заставили плясать на потеху толпе, словно обыкновенного ручного зверя!

Эти слова вызвали большое оживление у команды, хором в пятнадцать голосов гномы принялись выкрикивать слова поддержки и придумывать способы освобождения медведя-берсерка. Одни предлагали узнать, где содержат зверя, и выкрасть его нынешней же ночью. Другие настаивали, что нужно отбить медведя открыто, прямо на празднике, чтобы никому больше неповадно было держать берсерков вместо дрессированных животных. И пусть только кто-то из эльфов-стражников конунга попробует встать у гномов на пути – всем известно, с какой отвагой и яростью сражаются гномы! Третьи указывали на то, что будет неразумно навлекать на себя гнев местного конунга, поскольку здесь, на южном побережье Кругоземья, всегда хорошо продаются беличьи шкуры, соль, порошок из костей и другие дорогие товары. А конунг Айгонэль известен своей злопамятностью, да к тому же состоит в родстве со многими другими эльфийскими конунгами, потому предпочтительней решить дело миром – к примеру, выкупить медведя или выменять его.

Многие гномы соглашались, что в этих словах есть немало мудрости. Однако они желали знать, достаточно ли будет для выкупа медведя доли богатств Рурина Берсерка, которые сейчас имеются на корабле, или же другим гномам придется добавить к ним собственное добро, чтобы выкуп мог состояться. И, в таком случае, как Берсерк намерен возместить общий вклад в своё, несомненно достойное, но частное дело? И стоит ли вообще терять на этой сделке даже малое количество своих богатств, если на южном побережье есть множество других портов, городов и конунгов, в том числе – враждебных Айгонэлю? Вероятно, эти конунги будут рады вести торговлю с отважными граби… торговцами с севера, что так ловко оставили Айгонэля в дураках.

Некоторые гномы выражали сомнение. Они спрашивали: отчего Рурин так твёрдо уверен, что этот медведь – его родич-берсерк, а не обычный дрессированный зверь? Они хотели понять, как могло случиться, что берсерк, если это действительно он, послушно пребывает в теле зверя и позволяет обходиться с собою, как со зверем? Не означает ли это, что рассудок его помутился? Не становится ли спасение медведя, в таком случае, мероприятием опасным и бессмысленным?

Некоторое время Рурин внимательно выслушивал эти горячие речи, что-то тихо приговаривая под нос, отчего его чёрная борода беспокойно шевелилась. Он почесывал косматую голову и затем внимательно изучал собравшуюся под ногтями грязь, шевелил кустистыми, частично обожженными бровями и несколько раз прочищал горло. Затем поднял квадратную ладонь, призывая гномов вести себя спокойней: голоса их становились всё громче и привлекали чрезмерное внимание других гостей таверны, что было ни к чему.

– Вы заглядываете самую в суть вещей, не обманываясь внешней стороной дел, потому сейчас я услышал от вас много мудрых слов, – произнес он. – Я и прежде был уверен в вашей смекалке и прозорливости, но рад получить новое подтверждение им. Отрадно, что в походах меня сопровождают не только отважные, но и рассудительные собратья, ибо способность мыслить, как говорил мой славный предок Трор Волнобой, есть самое важное, что отличает гнома от зверя. Я полагаю, его слова одинаково справедливы и в отношении берсерков, и в отношении гномов, не наделенных этим даром. Ибо всем нам известны поучительные истории о могучих воинах, чей недостаток ума и смекалки не смогла восполнить даже большая удача, сопровождавшая их!

Гномы одобрительно загудели, соглашаясь, что Рурин говорит хорошо.

– И вы должны узнать всё то, что я сам знаю об этом медведе и обстоятельствах, что сопутствовали его появлению. Я услышал об этом от Гурна, а он – от рыночного торговца, который знаком с медвежачьими конунга. И вы, слушая эту историю, не должны забывать, что дед Айгонэля пал от руки берсерка Ругса Стальные Плечи, и что с тех пор этот клан не слишком жалует берсерков и всех гномов в целом. Пусть конунг не чинит препятствий торговле, а его портовая служба не так уж придирчива к нам – все вы знаете, что берсеркам на земле конунга приходится скрывать свою природу!

Гномы горячо подтвердили сказанное, некоторые выразились в том смысле, что поведение конунга Айгонэля и ему подобных владык подвергает почти невыносимым унижениям весь народ гномов, и что толстые кошели торговцев – единственный довод, чтобы сдерживать своё возмущение при ведении дел с эльфами южного побережья. И что тем яростней бывает гнев гномов, который обрушивается на эльфийские корабли, когда их случается повстречать в открытом море.

Затем Гурн, кормчий, медленно поднялся на ноги, и все взоры обратились к нему. Гурн был кряжистый седобородый гном, крепкий, как хорошо просмоленная доска, и с глазами яркими, как безоблачное небо в летнюю пору.

– Весть про то, что на празднике в честь Глевэля Сильного будет плясать медведь, прокричал на рынке глашатай, – сказал Гурн. – Он добавил, что на представлении будут присутствовать лишь эльфы и приближенные к ним люди. А для гномов, которые, как известно конунгу, не чтят Глевэля Сильного, будут накрыты столы за пределами праздничного кола, на тот случай, если они захотят поесть и выпить. Как раз перед этим я остановился у прилавка торговца сухими травами, которые любит добавлять в еду моя Фрейси. И торговец этот тут же сказал мне, что в этом году конунг не желает пускать гномов внутрь праздничного кола вовсе не из-за нашего, как они считают, воинственного нрава, а из страха. Конунг боится, что если гном увидит пляшущего медведя, то немедленно опознает в нем берсерка, которым этот медведь и является. И торговец принялся рассказывать историю появления медведя, которую он узнал от медвежачьих конунга. Вначале я мало прислушивался к его словам, поскольку решил, что они не более интересны, чем любая досужая болтовня, какой предаются люди, не утружденные серьезной работой. Но потом история, которую излагал этот человек, показалась мне любопытной. Я расспросил торговца ещё подробней про всё, что было ему известно о покупке медведя, а затем пересказал его слова Рурину.

Гномы заговорили все разом, выражая нетерпеливое желание поскорей узнать эту историю, но Гурн не продолжил рассказа до тех пор, пока не наполнил пивом большую кружку и залпом не опустошил её.

– Вот что мне стало известно, – заговорил он тогда. – Своего медведя конунг Айгонэль приобрёл в недавнем путешествии, которое предпринял вглубь побережья по каким-то своим надобностям. В один из дней в шатер к нему принесли письмо, которого конунг, кажется, не ожидал получить, а вслед за письмом явился некий гном, и был он очень благосклонно принят конунгом, хотя все мы знаем, что южные эльфы не отличаются большим уважением к нашим оседлым собратьям, а конунг, как говорят, не раз высказывался о них с большим снисхождением. Однако он принял в своём шатре этого не известного никому гнома, который, как говорят, нашёл конунга сам. Они долго беседовали о чем-то за хорошо накрытым столом и бочонком вина, хотя каждый знает, что эльфы – не большие охотники потчевать своим вином кого бы то ни было, а особенно гномов. Они говорят, мы не смыслим в винах и не умеем получать от них «истинного удовольствия», – последние слова Гурн произнес неприятным протяжным голосом, подражая эльфам, и стукнул по столу кружкой. – А я говорю так: их вино подобно прокисшей воде! А прокисшая вода не способна приносить удовольствия никому, помимо пиявок и эльфов, что, в сущности – одно и то же!

Гномы громко захохотали, немедленно наполнили кружки пивом и предложили выпить за кормчего Гурна, который так хорошо говорит. В таверне к этому времени остались только сами гномы и некоторые местные люди, все эльфы же покинули заведение при первых громких выкриках от гномского стола, что осталось незамеченным самими гномами, но причинило глубокую печаль хозяину заведения.

Выпив пиво, Гурн отер с усов пену и продолжил свой рассказ:

– После того, как гном отбыл из шатра, конунг Айгонэль объявил о покупке медведя, который уже почти обучен плясать, и которому потребуется обеспечить надлежащий уход и строгую дрессировку. Тогда же нашли медвежачьих, которых знает этот торговец с рынка. Он отзывается о них как о людях опытных, с хорошей удачей и умеющих складно говорить – потому они и сумели получить это место, на которое было достаточно и других охотников. Проведя некоторое время со зверем, они говорили, что этот медведь совсем не походит на животных, которых растят для представлений с рождения – но не он похож и на дикого зверя, которого никогда не удалось бы ничему научить, если бы он был пойман во взрослом возрасте. Они говорили, что медведь совсем не боится людей, не доверяет им и не нуждается в них, но он никогда не пытался причинить вред никому, кто был с ним добр. Что медведь способен учиться хорошо и успешно, но только при особом расположении духа, в другое же время он проявляет не звериный ум и хитрость, чтобы уклониться от нежеланных занятий.

– Всё это любопытно, Гурн, и ты хороший рассказчик, – заявил один из воинов, молодой Бимлифур, – и ты прав, что история выглядит не вполне обыкновенной. Но твои слова не убеждают меня в том, что этот медведь – непременно берсерк.

Бимлифур был высок для гнома, широк в плечах, длинноног и довольно гибок, и охотно использовал это преимущество в драках. У Бимлифура еще не выросла густая борода, потому он не имел полного голоса в команде, но все ценили его за острый ум и умение подмечать необычные вещи.

– Ты говоришь верно, – согласился Гурн, – но дай мне досказать! Когда медвежачьи поведали о своих наблюдениях конунгу и сказали, что это самый странный зверь, с которым им доводилось иметь дело, конунг стал бледен и хмур, затем пришел в волнение и обругал их, пообещал выгнать и взять на их место других медвежачьих, которые лучше знают своё дело. Одна же из дочерей конунга, очень молодая и не слишком умная эльфийка, слыхала этот разговор, и потом со смехом поведала медвежачьим, что доверенный им зверь – вовсе не зверь, а заколдованный гном-берсерк. Что он был продан конунгу собственным родичем, который хотел поквитаться с ним за какую-то обиду, и что на его ошейнике закреплена пластина с давним гномским заклятием, которое усыпляет разум берсерка и не позволяет ему снова превратиться в гнома. И медвежачьи задумались над словами эльфийки, поскольку на ошейнике необычного зверя действительно была закреплена серебряная пластина со странными письменами, о чем дочь конунга не могла узнать сама, ведь никто из домочадцев не осмеливался подходить к медведю близко.

Собравшиеся выразили возмущение таким вероломством, однако признали, что подобное могло произойти: всем было известно, что родственная вражда способна вынудить на гнусные поступки даже достойнейших гномов, и что еще не повсюду забыт древний гномский язык заклятий, при помощи которых можно творить ужасные вещи, и что серебро, укрепленное таким заклятьем – единственное, что может быть сильнее берсерка.

– После этого, – добавил Гурн, – медвежачьи несколько раз словно невзначай упоминали при конунге о берсерках, и всякий раз он бросал тревожный взгляд в сторону медвежьего загона. В конце концов медвежачьи убедились, что дочь конунга говорила правду, и решили покинуть эти края сразу после праздника Глевэля Сильного, поскольку опасаются берсерка и того, что может произойти в будущем, если выбитое на пластине заклятье вдруг потеряет силу.

– Вот почему я знаю, что этот медведь – мой сородич-берсерк: потому что сам Айгонэль это знает! – снова заговорил Рурин и опять с силой ударил кружкой об стол. – И вот почему я знаю, что конунг Айгонэль не согласится продать или обменять его – ведь медведя он использует как способ поквитаться с берсерками за своего предка! Это способ, достойный труса, и все зачатки уважения к конунгу, которые я прежде мог испытывать, исчезли без следа, когда Гурн поведал мне эту историю!

Все решительно согласились, что лишь существо с самой гадкой сущностью способно на такую низость, как взять лишенного силы берсерка и превратить его в пляшущего медведя.

Затем все принялись оживленно обсуждать, как им освободить зверя, ибо к тому моменту не осталось за столом гномов, которые не уверились бы в справедливости слов Рурина и Гурна и всей душой не пожелали бы содействовать освобождению плененного собрата.

Некоторые гномы (по большей части среди них были самые молодые) настаивали на том, что нужно отбить медведя на завтрашнем празднике. Но Бимлифур, слово которого имело вес среди молодых, не поддержал этого предложения, отметив, что для начала им пришлось бы прорваться в праздничное коло, а это само по себе может быть непросто, что драка может завязаться вдали от того места, где будет находиться медведь, и это сильно усложнит их задачу.

Гномы старшего возраста, в их числе и Гурн, предлагали подкупить медвежачьих и увести зверя ночью. После долгих споров это предложение тоже отвергли: медвежачьи могут не пожелать пойти на сделку с незнакомыми гномами и будут опасаться навлечь на себя гнев Айгонэля. Более того: они способны предупредить его об опасности, и тогда зверя станут охранять более тщательно, чем теперь. Штурмовать же двор конунга малыми силами одной своей команды – занятие опасное и бессмысленное.

А значит, оставалось одно: отбить медведя в дороге, когда его повезут на праздник.

– Нам потребуется большая удача, чтобы придумать такой план и исполнить его, – отметил Рурин. – Но все вы, кто плавает со мной много лет, и вы, кто сопровождает меня в этом походе впервые, – все вы знаете, что удача моя хороша! Разве не я провел вас через Гибельное Колено при самом густом тумане, который может опуститься на воду в это время года? Разве не со мной вы осуществили так много удачных набегов на людские прибрежные селения? Кто, если не я, привел вас в края, где так много богатств, драгоценных каменьев, тучных стад и всякого добра, за которое дают хорошую цену на южном побережье? Мы долго странствуем, но до сих пор потеряли лишь пятерых из команды, причем только трое из них пали в сражении!

Гномы согласились, что это были справедливые слова, что Рурин действительно повел их в добрый поход, что удача его велика и, без сомнения, распространяется на всех, кто вышел в море на его корабле. Ибо те трое, что погибли в сражении, получили хорошую смерть и забрали с собой куда большее число противников, а об оставшихся двоих сожалеть не стоит: раз уж они выпали спьяну за борт, значит, так было угодно морским богам.

Придя таким образом к согласию, гномы вскрыли новый бочонок пива и стали обсуждать, как они будут воплощать в жизнь задуманное.

**

Чествовать Глевэля Сильного многие эльфы принялись с раннего утра, потому к полудню, когда начались гуляния в праздничном коле, гости были уже основательно пьяны. Утратив медлительность движений и вычурность речи, свойственные им в обычные дни, эльфы плясали, пели и хохотали, словно какие-нибудь люди. Они размахивали кубками с вином, и сладкие брызги летели во все стороны, привлекая летучих насекомых, но никто не огорчался по этому поводу: все были слишком пьяны и веселы, чтобы обращать внимание на что-то столь мелкое, как муха или пчела.

Повсюду стояли яркие шатры и прилавки торговцев, показывали своё искусство фокусники и музыканты, пахло сладостями и жареным мясом, в избытке приготовленными для гостей. Отовсюду звучали крики зазывал, взрывы смеха, музыка и голоса гуляющих, а также звуки несерьезных потасовок там и сям. Наиболее трезвые эльфы состязались в стрельбе из луков или пытались взобраться на политый маслом столб, на вершине которого был закреплен приз – плечная накидка из меха северных белок. Каждый, кто выходил поражать мишени на стрельбище или карабкаться на масляный столб, был встречен ободряющими криками собравшихся и советами – как лучше действовать, чтобы достигнуть желаемого. При этом никто из советчиков не торопился испытать собственную удачу, предпочитая наблюдать за потехой со стороны.

Ветер далеко разносил все эти звуки и запахи, призывая всякого, кто еще не присоединился к гуляниям, сделать это как можно быстрее. И эльфы, везущие клетку с пляшущим медведем, были довольно мрачны духом, поскольку выезд сильно задержался, а это отдаляло момент, когда им удастся исполнить свою работу и стать частью весёлого праздника, выпить кубок-другой вина в память о подвигах Глевэля Сильного и предаться прочим развлечениям.

– Наш поезд выглядит почти столь же внушительно, как если бы мы везли на гуляние одну из дочерей конунга, – промолвил вполголоса один из медвежачьих, и другой согласился с ним.

Помимо медвежачьих, эльфов было восемь: один возница и семеро охранников, что ехали верхом рядом с возком и позади него. Никто из них не ожидал каких-либо неприятностей по пути и никто не понимал, отчего конунг велел держать клетку накрытой тканью и бдительно следить за дорогой. Двор конунга находился недалеко от праздничного кола – его было хорошо видно после спуска с холма и поворота дороги, так что подготовка медведя к этой поездке заняла значительно больше времени, чем требовала сама поездка. Сам Айгонэль собирался появиться на празднике позднее, поскольку эльфы считали, что конунгу не подобает пить вино до полудня. Тогда же, после полудня, и должно было состояться представление с медведем.

Все мысли медвежачьих занимало предстоящее выступление: они не были вполне уверены, что своенравный зверь охотно спляшет перед публикой, но всё же рассчитывали, что он покажет пару трюков, даже если будет пребывать в сварливом настроении.

Когда возок находился на полдороги к праздничному колу, в таком месте, где от двора конунга его закрывал холм, на дорогу, пошатываясь, вышел молодой гном. Был он выше большинства своих собратьев и одет как северянин, за спиной его висел круглый гибкий щит, а на поясе – большой топор.

Стражники, увидев гнома, тут же подъехали ближе и нацелили на него копья, радуясь возможности проявить свою силу и прыть. Однако гном, казалось, не заметил угрозы, и невозмутимо обратился к медвежачьим:

– Правду ли говорят, что в этом возке находится клетка с диким зверем, который обучен пляскам и всяческим трюкам?

Медвежачьи переглянулись в замешательстве, не зная, как отвечать на вопрос нахального гнома, а потом старший из них, маленький остроносый эльф по имени Хэлль, ответил собственным вопросом:

– А кто спрашивает? И что тебе до этого, чужеземец?

Хэлль старался говорить грозно, но голос его дрожал, и всякий легко мог видеть, что медвежачьи выглядят испуганными. Ни возница, ни стражники не могли понять, что так напугало их в этом гноме – он не казался грозным или даже воинственно настроенным, к тому же он был один. Впрочем, его многочисленные сородичи могли прятаться за придорожными камнями и густым кустарником – это казалось весьма вероятным в свете того, что гном был нездешним, а северяне никогда не разгуливали в одиночестве.

– Зовут меня Бимлифур, – ответил гном по-прежнему невозмутимо, – и если вы действительно везёте животное, о котором вокруг столько разговоров, то мы с вами могли бы заключить выгодную сделку.

– О боги, – прошептал второй медвежачий так тихо, что только Хэлль мог слышать его, – гном пришел за родичем. Что нам делать?

Стражники смотрели на Бимлифура с неодобрением, не опуская своих копий и сильно досадуя на еще одну непредвиденную задержку в пути.

– До меня дошли слухи, – продолжал гном, – что этот зверь обучается не вполне хорошо, что он своенравен, упрям и хитер, как целая стая морских троллей. Как вы намерены убедить его проявить покладистость и развлекать публику на сегодняшнем празднике? Если зверь примется упрямствовать и не пожелает показывать трюки, это причинит ущерб доброму имени его наставников. Ущерб может быть так силен, что больше никто не пожелает нанять вас на работу, решив, что вы не очень хорошо знаете своё дело, или же удача оставила вас. И, что значительно хуже – если медведь не будет плясать, тень ляжет на доброе имя конунга Айгонэля, который посулил потеху своим подданным. Все те эльфы, что сейчас веселятся в праздничном коле, уже сильно разгорячены вином, потому будут невоздержанными на язык, когда примутся выражать своё разочарование. Кто знает, к каким последствиям может привести их обида и высказанные в запальчивости слова!

– Что ты хочешь, гном? – сердито спросил один из стражников и нетерпеливо качнул копьем. – Говори или проваливай!

– Понимаю, что вы не желаете терять время, стоя тут на солнцепеке и слушая мои речи, – невозмутимо продолжал Бимлифур, глядя только на Хэлля, – однако нельзя счесть это пустой тратой времени, ибо я понимаю, в чем причина ваших трудностей, и предлагаю вам хороший способ их разрешения!

Стражники посмотрели на Хэлля, ожидая, что тот велит попросту проткнуть назойливого коротышку, но медвежачий кивнул гному, приглашая говорить дальше.

– Всё дело в том, что медведю скучно в одиночестве, – сказал гном, и было видно, что при этих словах медвежачьи испытали большое облегчение. – Быть может, если бы у вас было два медведя, произошло бы большое оживление, ведь вдвоем им стало бы в два раза веселее, а число трюков, которые они смогли бы выполнить, существенно возросло.

– И что же, – спросил добродушно Хэлль, – у тебя есть еще один медведь, способный плясать и развлекать зрителей? Быть может, это даже медведица, которую мы могли бы обрядить в платье для пущей потехи?

– Они с нашим медведем могли бы исполнить парный танец, – тут же добавил второй медвежачий. – Как жаль, что мы не сможем показать этого публике сегодня же, но в будущем… Конечно, вопрос о покупке такого медведя должен решать конунг, и тебе стоит незамедлительно обратиться…

С этими словами медвежачий обернулся, желая указать направление двора конунга, но обнаружил позади нечто куда более удивительное, чем дорога или даже еще один медведь, ряженый в женское платье.

– А-а-а! – это было самое осмысленное, что сумел прокричать эльф, привлекая внимание стражников.

Оглянувшись в недоумении, те обнаружили, что, пока они дружно угрожали копьями одному-единственному гному, сзади к их возку подобралось еще множество гномов! Двое уже умудрились вскрыть замок на клетке и теперь выводили из нее медведя, который выглядел весьма удивленным, остальные, а их было более десятка, стояли с поднятыми топорами и секирами и смотрели на стражников неодобрительно.

Пораженные таким вероломством, эльфы спешно принялись разворачивать коней, чтобы встретиться с новой опасностью лицом к лицу, и тогда гномы заорали и бросились на них. Кони у эльфов были не боевые, а выездные, к подобным выходкам их никто не готовил, потому они запаниковали: одни встали на дыбы и в волнении забили копытами, другие помчались мимо гномов куда глаза глядят, и при этом некоторые кони сбросили своих всадников, третьи же, не слушая понуканий, отступали боком и страшно вращали глазами.

Вопящие гномы сбросили с возка медвежачьих и возницу, кто-то тут же занял его место и стегнул лошадей, те понесли по дороге. Один из гномов, очень лохматый и с обожженными бровями, что-то кричал медведю с такой яростью, что тот, растерявшись, сел на землю и в удивлении открыл пасть. Гном, зарычав, принялся тянуть медведя за лапы, указывая на дорогу, на праздничное коло и дальше, на море. Несколько стражников, не утративших рассудка, сумели развернуть коней и попытались было проткнуть копьями вертких гномов, но ни в кого не попали, а их лошади тут же попадали с поврежденными ногами.

Медвежачьи, отбежав на безопасное расстояние, следили за всем этим с открытыми ртами. Возница понесся ко двору конунга, и за изгибом холма едва не был снесен десятком конников, которые получили известие от дозорных с башенной стены и поспешили узнать, отчего это возок так долго не показывается на дороге с другой стороны холма.

Увидев конников на боевых лошадях, гномы в голос взревели, а тот, который дергал медведя за лапы, взревел громче всех и не по-человечьи, отчего медведь окончательно растерялся и закрыл лицо лапами.

А гном с обожженными бровями вдруг стал увеличиваться в размерах и обрастать шерстью, упала наземь разорванная одежда. Секиру подхватил подскочивший Бимлифур и замахнулся было ею на эльфов, но медведь-берсерк рявкнул: «Лапы прочь!», и гном с сожалением повесил оружие на пояс. Медведя, орущего человеческим голосом, не вынесли даже боевые кони и в ужасе стали разбегаться кто куда, лишь только нескольким эльфам достало выдержки и ловкости, чтобы соскочить наземь и приготовиться к бою. С той стороны холма несся шум, наверняка спешило подкрепление, быть может, даже с самим конунгом Айгонэлем во главе.

Медведь-берсерк рявкнул на эльфов, развернулся к сидящему на дороге медведю и что-то ему проворчал, тот медленно поднялся на лапы и потрусил по дороге к праздничному колу, сопровождаемый гномами. Берсерк снова развернулся к эльфам, которые были уже совсем рядом, и издал ужасающий рык, обдав их липкой слюной и вонью из пасти, отчего многим эльфам сделалось настолько дурно, что они были вынуждены укрыться в придорожных кустах.

Затем медведь помчался за гномами, подгоняя их рыком, а позади из-за холма уже показалось эльфийское подкрепление.

На полном ходу, вопя и ругаясь, размахивая топорами и секирами, гномы прорвались через праздничное коло, сминая шатры, прилавки, фокусников, корзины со сладостями, стражников и обмазанный маслом столб. Испуганный медведь-плясун жалобно кричал, но не отставал от своих спасителей, а медведь-берсерк сносил оставшиеся прилавки и шатры, чтобы те преграждали путь преследователям.

Всё вокруг верещало, визжало, бросалось из-под ног и под ноги, разлетались головешки костров, стражников сбивала с ног разбегающаяся толпа, и лишь некоторым из них удалось прорваться к гномам и вступить в драку.

Подкрепление во главе с конунгом тоже увязло в упавших прилавках, эльфах, разбитых бочках, горящих головешках и разлитом вине, от запаха которого голова шла кругом еще сильнее. Конунг Айгонэль велел выбираться из кола и спешить к побережью в обход, но когда преследователи наконец достигли берега, корабль гномов уже вышел в море и всё, что досталось эльфам – издевательское улюлюканье, которое ветер ещё долго носил по побережью.

**

Корабль гномов выходил из залива, провожаемый попутным ветром и догорающими на побережье шатрами. Медведь сидел на палубе и лакомился рыбой, которую утром выловили гребцы. Это был совершенно обыкновенный медведь, а выбитые на бирке словеса оказались полнейшей бессмыслицей, не имеющей ничего общего с заклятиями на древнем языке гномов – но откуда это было знать эльфийскому конунгу? Видимо, медведь был отловлен в лесах в конце своего детства, чем и объяснялось его странное поведение, отмеченное медвежачьими. Не подлежало сомнению, однако, что это был смирный, умный и доброжелательный зверь.

Все гномы, даже сидевшие на вёслах, с тревогой смотрели на Рурина Берсерка, который с несвойственной ему задумчивостью разглядывал сине-серое низкое небо. Гномы желали знать, как их предводитель оценивает произошедшее и что думает по поводу спасённого медведя, что планирует делать в будущем и куда готовится держать курс, а главное – по-прежнему ли Рурин считает, что удача сопутствует его начинаниям?

– Что же, – в конце концов проговорил Берсерк, – никто не посмеет сказать, что я напрасно привел вас к этому берегу! Мы спасли хорошего зверя от постыдной участи, и наш поступок был угоден богам: даже придя в большое волнение, медведь не убил и не ранил никого из нас, хотя, как оказалось, он не обладает разумом. Мы сбили спесь с эльфийского конунга и тем самым заслужили одобрение его недругов, которое окажется нам на руку в самом скором будущем, когда мы достигнем их владений. И, даже отступая с боем из праздничного кола, мы не потеряли своей наблюдательности и ловкости, прихватив по дороге много достойной добычи: кошелей, каменьев и славного оружия. И всё это не стоило жизни никому из команды, разве что некоторые из нас не смогут сидеть на вёслах какое-то время, пока раны не перестанут их беспокоить. Потому, я думаю, никто не будет отрицать, что в этом мероприятии нам сопутствовала великая удача!

Гномы с большим воодушевлением согласились, что это было сказано очень хорошо, и тут же выкатили на палубу бочонок крепкого пива, чтобы выпить за здоровье своего славного предводителя, Рурина Берсерка.