Ласкетт. Кровь и пепел.

Глава 1

В сорок три года жизнь, конечно, ещё далеко не приговор, и на свалку истории проситься рановато, но радоваться каждому божьему утру становится с каждым годом всё сложнее. Зеркало в прихожей теперь ведёт себя на редкость бесстыдно: стоит подойти ближе, как оно тут же услужливо демонстрирует мелкую, едва заметную сеточку морщинок вокруг глаз — привет от пережитых стрессов и бессонных ночей. После обычного, казалось бы, тяжёлого рабочего дня в офисе спина к вечеру отваливается с таким звуком, будто я лично, в одиночку разгружала вагоны с углём на товарной станции. Да и погода за окном перестала быть просто поводом взять зонт: теперь на любые капризы природы и резкие скачки давления мой некогда железный организм отзывается унылым гулом в висках и непреодолимым желанием завернуться в плед. Ну и, конечно, вишенка на этом увядающем торте — последние года три я совершенно внезапно обзавелась весьма приметным, мягким и округлым животиком. Понятия не имею, откуда он вообще взялся на мою голову. Я его совершенно точно не звала, в гости не приглашала и в договоре аренды своего тела не прописывала. Раньше, в свои звонкие тридцать, я всегда искренне гордилась точёной фигурой и тонкой талией, но это внезапное возрастное приобретение в итоге приняла с поистине философским, чисто женским смирением. Конечно, чтобы окончательно не впадать в депрессию, я регулярно утешаю себя классической мыслью: в любой момент я могу взять себя в железные рукавицы. Вот буквально с понедельника запишусь на жесткий фитнес, сяду на какую-нибудь щадящую, супермодную диету, и обязательно наступит тот благословенный день, когда я снова стану хрупкой тростиночкой, вызывающей зависть у коллег. Обязательно наступит! Если, конечно, мои маленькие, но такие уютные слабости в виде вечерней сигареты на лоджии и бокала хорошего сухого вина по субботам не окажутся резко против такого насилия над личностью. Аминь, как говорится, против физиологии и привычек не попрёшь.

Впрочем, к чёрту это предпенсионное уныние, ведь весомых поводов для искренней радости у меня в жизни всё-таки предостаточно. Во-первых, у меня есть своя собственная, честно заработанная, выстраданная годами ипотеки однокомнатная квартира. И это не просто какая-то тесная типовая коробка в спальном районе, а настоящие королевские хоромы по моим меркам. Здесь имеется огромная, застеклённая лоджия, где так приятно сидеть по вечерам, просторная прихожая, в которой не сталкиваешься плечами с гостями, и поистине гигантская кухня. На этой кухне при желании можно легко устраивать цыганские танцы с медведями. То, что генеральную уборку в этих чертогах я устраиваю в лучшем случае раз в две недели, мы с вами аккуратно и интеллигентно опустим. Гости у меня дома бывают нечасто, я ревностно оберегаю свой покой, а те редкие близкие друзья, что всё-таки доходят, давно и безропотно смирились с очевидным фактом: идеальный, стерильный порядок и я — это две абсолютно несовместимые параллельные вселенные.

В этой холостяцкой берлоге я обитаю далеко не в гордом одиночестве, а в компании трёх пушистых, наглых и бесконечно любимых нахлебников. Мой личный домашний прайд — это моя главная отрада и ежедневная головная боль. Во-первых, огненно-рыжий, как лесной пожар, Азазелло, который вечно умудряется вляпаться в какую-нибудь историю. Во-вторых, монументальный, антрацитово-чёрный мейн-кун по кличке Бегемот — это не кот, это целое пушистое чудовище весом с хорошего поросенка, чьи тяжелые шаги по ночам заставляют вздрагивать. И, наконец, Алекс, представитель породы Невская маскарадная. Последний — настоящая, голубоглазая и царственная зараза. Его шикарный, благородный сиамский окрас в сочетании с густой, пушистой шубой сибирского кота делает его похожим на императора в изгнании. Характер у Алекса вредный, капризный, но я обожаю всю эту банду до дрожи в коленях и ни за какие сокровища мира, ни за какие миллионы ни за что не отдам.

Хотя, если быть до конца честной перед самой собой, хвастаться мне нужно было вовсе не котами. Моя главная, самая важная и неоспоримая гордость в этой жизни — красавицей-дочкой. Я назвала её Александрой. Да-да, именно в честь той самой знаменитой, щемящей песни из фильма «Москва слезам не верит», уж очень этот мотив когда-то запал мне в юную душу. Её папаша, к слову, растворился в туманной дали и унёсся в закат на пятом году нашей совместной жизни, устав от семейного быта. Благо, надо отдать ему должное, алименты все эти годы он перечислял с немецкой точностью и исправно, хоть больше вообще никак не участвовал в судьбе собственного ребенка. Сейчас Сашка уже совсем взрослая, самостоятельная женщина. Она давно упорхнула из родительского гнезда в большой город, где свила своё собственное уютное гнездышко с любимым мужем и моим чудесным, трехлетним внуком Петечкой. Видимся мы, к сожалению, редко из-за этой вечной рабочей суеты, но от этого каждая минута, проведённая вместе, становится для меня буквально на вес золота. Смею надеяться, что как мать и как бабушка я в итоге получилась вполне себе сносным, качественным экземпляром.

На личном фронте у меня тоже долгое время царило полное, беспросветное и глухое затишье. Мужчины приходили и уходили, не оставляя следа. Но с полгода назад капризная судьба подкинула мне знакомство с одним любопытным товарищем. Он работает менеджером по продажам в какой-то крупной фирме. Съезжаться под одну крышу, делить быт, заводить общий бюджет и строить классическую ячейку общества мы совершенно не планируем, и такой расклад нас обоих более чем устраивает. Встречаемся мы от силы раза два-три в неделю, чисто для души и отдыха. Заказываем пиццу или огромные сеты роллов (а почему бы и нет, имеем право?), открываем бутылочку хорошего вина, лениво смотрим новые сериалы, после чего с удовольствием предаемся бурной, но, увы, довольно скоротечной страсти. Возраст, ребята, штука упрямая, против физиологии и усталости не попрёшь. После этого мой утомленный кавалер прыгает за баранку своего «роллс-ройса» японского автопрома — старенькой, но чистой иномарки — и уносится в ночь по своим очень важным мужским делам, оставляя меня хозяйкой в моей тихой квартире.

Что ещё обо мне нужно знать? У меня есть одна большая, родом из самого детства страсть — я обожаю собирать грибы. Специально для этого дела я заказала на Вайлдберризе огромную, плетёную корзину, в которую при удачном раскладе можно вместить, кажется, половину леса. До ближайшего лесного массива от моего дома всего пара километров, так что в сезон я пропадаю там регулярно. Собранный урожай я сушу, солю, мариную, а потом мешками раздаю друзьям и отправляю дочке в город.

В тот день ничто не предвещало беды. Я собралась в очередной поход на поиски грибов, даже не подозревая, что этот выход станет последним в моей привычной земной жизни. Оделась без изысков, чисто по-походному: старая, видавшая виды ветровка, плотные джинсы, кепка, чтобы ветки за волосы не цеплялись, и резиновые сапожки. На дворе стояло начало выцветшего, прохладного октября. Буквально пару дней назад полосу лесного массива щедро пролили плотные грибные дожди, так что я обоснованно рассчитывала на по-настоящему королевский улов. Обзвонила с утра подруг, но у всех, как назло, нашлись неотложные дела: у кого дача, у кого внуки, у кого просто лень-матушка. Ну да и ладно, мне не привыкать — подхватила корзину и пошла одна.

Лес встретил меня потрясающим, родным шуршанием опадающей листвы и тем самым ни с чем не сравнимым осенним запахом — смесью прелой сырости, горьковатой коры и увядающей травы. Погода стояла — лучше не придумаешь для долгой ходьбы. Небо над головой затянуло торопливыми, низкими облаками, которые ветер гнал куда-то в сторону современного горизонта, и эта утренняя прохлада приятно бодрила, спасая от душного пота во время наклонов. Примерно через сорок минут я уже вовсю петляла между раскидистыми березами и колючими кустами ельника. Грибы словно только и ждали меня: то и дело из-под желтой листвы показывались крепенькие, толстоногие маслята и зеленушки с коричневыми и зеленоватыми шляпками. Каждый такой красавец отправлялся на дно корзины с тихим, глухим стуком, заставляя моё сердце радостно замирать.

Спустя два часа непрерывного шныряния по оврагам моя гигантская вайлдберриз-корзина заполнилась уже наполовину. Рука заметно отяжелела, а поясница деликатно, но настойчиво намекнула, что сорокатрехлетний позвоночник — это вам не железная арматура, и пора бы уже знать честь. Перерыв! Отдых был просто необходим. На мое счастье, тропинка как раз вывела меня на нашу знаменитую Большую поляну — огромный пустырь, который, словно жирная черта, разделял лесной массив на две равные половины. Прямо по центру этой поляны возвышался небольшой, поросший короткой вытоптанной травой холмик. Я его облюбовала еще много лет назад — это была идеальная обзорная точка, защищенная от сырого ветра, откуда весь пустырь просматривался как на ладони. Настоящий капитанский мостик посреди лесного моря.

Тяжело выдохнув, я сгрузила со спины потяжелевший рюкзак, бережно пристроив рядом плетеную корзину, из которой упоительно пахло грибным духом, и с блаженным стоном устроилась поудобнее прямо на сухой траве. Спина наконец-то распрямилась, а в коленях разлилась приятная, гудящая слабость. Расстегнув замок рюкзака, я извлекла на свет свой нехитрый туристический паёк: старенький литровый термос с горячим, крепко заваренным черным чаем, в который я дома щедро плеснула душистого чабреца, и парочку бутербродов с докторской колбасой, плотно завернутых в шуршащую серебристую фольгу. Открутив пластиковую крышку термоса, я налила в неё дымящийся чай. В нос тут же ударил густой травяной аромат. Зажмурившись от удовольствия, я сделала первый, обжигающий глоток. Господи, как же хорошо… В этот момент все мелкие неурядицы — от капризного давления до мыслей о кавалере на его японском «роллс-ройсе» — казались бесконечно мелкими и неважными. Я лениво разворачивала фольгу бутерброда, подставляя лицо прохладному нему и думая, что субботний сериал под бокал вина сегодня будет заслужен на все сто процентов.

Я лениво разворачивала шуршащую фольгу бутерброда, подставляя лицо прохладному осеннему ветру и думая, что субботний сериал под бокал хорошего вина сегодня будет заслужен на все сто процентов. Свежий воздух, запах прелой листвы и тишина — это ли не высшее блаженство для уставшей городской жительницы? Я сделала еще один глубокий, обжигающий глоток чая из крышки термоса, смакуя горьковатый привкус чабреца, как вдруг мир вокруг меня резко, противно и неестественно изменился.

В какую-то неуловимую секунду налетевший было порыв ветра оборвался на полуслове, словно наткнулся на невидимую стену. В лесу воцарилась жуткая, давящая и абсолютно мёртвая тишина. Птицы, секунду назад задорно перекликавшиеся в кронах берез, смолкли в один миг, будто кто-то невидимый нажал кнопку полного беззвучия. Воздух вокруг моего холмика внезапно стал тяжелым, густым, как кулинарный кисель, и по телу прошла странная, противная вибрация, от которой заложило уши.

Я застыла с недоеденным бутербродом в руке, так и не донеся его до искусанных губ, и во все глаза уставилась на поляну. Всего в нескольких метрах от моего холмика пространство перед глазами пошло отчётливыми жидкими волнами. Оно колыхалось и плавилось, точь-в-точь как поверхность перегретого асфальта в аномальный июльский зной, и полоса желтеющего леса за этим маревом начала комично и страшно подёргиваться в такт невидимым толчкам.

В голове судорожно, со скрипом заворочались остатки школьных знаний. Я честно и панически пыталась вспомнить, известно ли современной физике хоть что-то подобное и какими терминами из учебников можно объяснить этот бред? Ответ пришёл быстро: никакими.

Потому что в следующий миг озонный воздух с сухим, хрустальным щелчком резко и с силой разошёлся в стороны. Будто невидимый конферансье мощным рывком раздвинул плотный, невидимый театральный занавес. И за этой колеблющейся живой ширмой открылась абсолютно, пугающе чужая реальность, от вида которой у меня перехватило дыхание.

Там, по ту сторону разорванного пространства, простиралась бескрайняя, выжженная безжалостным солнцем степь. Земля под ослепительно-синим, пронзительным небом, на котором не было ни единого облачка, казалась монолитной, древней и мертвой — ни единого кустика, ни травинки. Но это была не просто привычная пустыня. Потрескавшаяся от жуткого зноя почва отливала странным, металлическим багрово-золотым оттенком, словно глубоко под этим каменным покровом всё еще медленно остывала океаны древней лавы. На самом горизонте, дрожа в мареве раскаленного воздуха, высились остроконечные, черные скалы, похожие на хребты спящих титанов. В этой звенящей, первобытной пустоте ощущалось чье-то незримое, давящее и тяжелое присутствие. Воздух, хлынувший из прорехи мне в лицо, пах не подмосковной пылью, а раскаленным камнем, чистой грозой и горьковатым привкусом гари — словно вся та чужая земля была опалена одним гигантским выдохом.

«Господи, да мне же в жизни никто не поверит, — вяло и отрешенно подумала я, продолжая гипнотизировать взглядом дыру в пространстве, пока термос в моих пальцах медленно остывал. — Сразу в дурку оформят, голову лечить. Скажут: перепила тётка по субботам своего вина, вот и ловит чертей и галлюцинации посреди подосиновиков».

Не знаю, какая сила удерживала меня на месте, но я не двинулась с холма ни на сантиметр. Любопытство, конечно, распирало знатное, но здравый смысл и обычная человеческая осторожность сидели во мне намертво. Ну их нафиг, такие пространственные аномалии! Я девочка уже большая, взрослая, сорокатрехлетняя, и внезапный провал в параллельные миры в мои скромные планы на выходные никак не входил. У меня дома три кота не кормлены, вообще-то! Азазелло, Бегемот и Алекс меня изведут, если я вовремя не насыплю им корма. Вот было бы мне лет на двадцать поменьше — сто процентов уже неслась бы туда сломя голову, пощупать, посмотреть, что там да как, и заселфиться на фоне иномирья. А сейчас — увольте. Нам и в Подмосковье неплохо. И вот как после такого не верить в паранормальщину и рассказы о бесследно пропавших людях? Вот так пойдёт человек за лисичками, сделает шаг в сторону на знакомой поляне — и до свидания, дядя, пишите письма мелким почерком, отправляйте перелётными птицами! Пока я философски размышляла о бренности бытия, пытаясь удержать ускользающее самообладание, мой взгляд сам собой зацепился за крошечную чёрную точку высоко в том чужом, безоблачном небе. Точка двигалась. Медленно, но абсолютно целеустремлённо и быстро она летела прямо в сторону моего портала...

Точка в пронзительно-лазурной вышине чужого мира двигалась с пугающей, математически выверенной траекторией. Пылая под нереальным багрово-золотым солнцем, она неумолимо и стремительно летела прямо в сторону разорванного марева моего кустарного портала. Расстояние между нами пока ещё оставалось огромным, и я, со свойственным мне сорокатрехлетним скептицизмом, лениво принялась гадать, что это за неопознанный летающий объект. Мой прагматичный земной разум услужливо подсовывал самые цивилизованные варианты: наверное, это какой-нибудь местный аналог нашего разведывательного самолёта, метеозонда или навороченного квадрокоптера, на котором здешние высокотехнологичные инопланетяне патрулируют свои Богом забытые безжизненные степи.

Мне, честно говоря, в ту секунду было даже чертовски интересно рассмотреть этот агрегат поближе. Внутри проснулось чисто девичье любопытство: как он устроен? Сильно ли здешние инженерные мысли отличаются от наших привычных земных технологий? И главное — кто сидит за штурвалом этой штуки? Какие они вообще, эти загадочные жители параллельного мира? Похожи ли они на нормальных, статных людей или представляют собой классических зелёных гуманоидов из голливудских блокбастеров — с огромными, на пол-лица черными глазами, тонкими тельцами и забавными ушками-антеннами? Впрочем, я философски рассудила, что узнать это мне вряд ли суждено. Наверняка этот пространственный прокол — штука временная и односторонняя, а те, кто сидят в этой летящей жестянке высоко над багровыми скалами, меня с такого головокружительного расстояния даже не заметят, приняв холмик за обычную неровность рельефа.

Однако точка на горизонте росла с пугающей быстротой, стремительно наливаясь тяжелым, осязаемым объёмом, и её контуры начали приобретать весьма интригующую и странную форму. Для рукотворного, металлического летательного аппарата очертания были, мягко говоря, неестественными: они как-то подозрительно, мягко и ритмично... шевелились. В этот самый момент капризное солнце на моей, подмосковной стороне коварно выглянуло из-за плотного серого облака, на секунду ослепив меня резким и ярким бликом. Зажмурившись от неожиданности и чертыхаясь, я приставила ладонь козырьком ко лбу, сощурилась и снова мертвой хваткой впилась взглядом в чужое фиолетовое небо.

Так-так-так... Самолёт? Нет, это было исключено. Крылья этого существа двигались слишком плавно, размашисто и тяжело, взрезая плотный воздух Кризалиса или Ласкетта. Большая птица? Какой-нибудь гигантский кондор-переросток или орел-мутант? Да нет, пернатых таких поистине исполинских, чудовищных размеров земная наука ещё не открывала. Больше всего это летящее нечто напоминало оживший, колоссальный экспонат из палеонтологического музея — натурального, плотоядного птеродактиля.

Решив, что здешний фаунистический эксклюзив в виде летающего динозаврика — это уже явный перебор для одного мирного субботнего утра, я наконец-то поняла: пора сворачивать лавочку. Любопытство любопытством, но проснувшийся инстинкт самосохранения услужливо и громко напомнил, что дома, в уютной однушке, меня ждут три голодных кошачьих рта. Азазелло, Бегемот и Алекс явно не оценят моих научных изысканий, если останутся без ужина. Я бегло, прижмурившись, оценила разделяющее нас воздушное расстояние. По моим сугубо приземленным прикидкам, у меня оставалось ещё как минимум минут пятнадцать форы — вполне достаточно, чтобы без лишней паники, не спеша, но уверенно дойти до спасительной и безопасной кромки родного подмосковного леса.

Я, конечно, слабо верила, что этот доисторический ящер вообще физически способен прорваться сквозь невидимую границу и преодолеть пространственный барьер в наш мир, но бережёного, как говорится, Бог бережёт. Спрячусь в густых зарослях родного ельника, а оттуда, из безопасного и глубокого партера, уже совершенно спокойно понаблюдаю за финалом этого фантастического межмирового шоу.

Я решительно потянулась к рюкзаку, собираясь быстренько закинуть в него остатки бутербродов с докторской колбасой, даже не догадываясь, что отведённые мне пятнадцать минут здешняя гравитация, законы физики и бешеная скорость этого существа уже сжали до нескольких секунд...

Лихорадочно запихнув остывающий термос и шуршащую фольгу в недра рюкзака, я затянула лямки и быстрым, размашистым шагом направилась прочь от холмика, к спасительной кромки леса. Я шла, и моё сердце уже начинало мелко и противно подрагивать. Время от времени я испуганно и нервно оборачивалась через правое плечо, чтобы оценить расстояние между мной и этим зловещим, стремительно разрастающимся в размерах летучим динозавром.

Я успела пройти от силы минуты три-четыре, когда яркое солнце над Большой поляной резко, в один миг померкло. Зеленую траву и землю прямо впереди меня внезапно накрыла огромная, плотная, угольно-чёрная тень, лишая мир дневного света. Сердце испуганной, загнанной в угол птицей с размаху оборвалось куда-то вниз, в желудок. От первобытного, дикого ужаса я истошно, во всю глотку закричала на весь лес и рванулась вперёд со всех ног, припуская по кочкам так, как не бегала, кажется, со времён школьной физкультуры тридцать лет назад. Посмотреть вверх, запрокинуть голову, чтобы увидеть, КТО именно огромной зловещей тушей завис прямо надо мной, было выше моих человеческих сил. В висках оглушительно, тяжелым набатом стучало единственное, паническое слово: «Быстрее! Быстрее!»

Страх — великий, неизученный наукой допинг. В тот роковой момент он придал моему сорокатрехлетнему телу такие колоссальные, невероятные силы, что я даже не заметила, как буквально перелетела половину расстояния до опушки. Удивительно, но даже правый бок, который обычно начинал предательски и нудно ныть уже на второй минуте самой ленивой пробежки за уходящим автобусом, сейчас трусливо молчал. Отчетливо понимая, что лишний вес меня тормозит, я на бегу, не задумываясь, швырнула в густую траву свою тяжелую плетёную корзину с маслятами, судорожно скинула с плеч рюкзак и рванула к деревьям. До спасительной, прохладной тени вековых раскидистых сосен оставалось буквально несколько метров, я уже видела их шершавую серую кору и могла дотянуться рукой до маленьких ёлочек, как вдруг... всё небо над моей головой с оглушительным, громоподобным грохотом раскололось от хлёсткого, тектонического хлопка. Воздух вокруг взорвался запахом озона, и меня накрыло шквалом чужого, обжигающего жара.

Сзади с оглушительным, яростным ревом налетел шквал горячего, плотного воздуха, пахнущего концентрированным озоном и паленой грозовой землей. В следующее же мгновение гигантские, чудовищных размеров когтистые лапы мёртвой, удушающей хваткой сомкнулись вокруг моего туловища. Они каким-то невероятным, фантастическим чудом не проткнули насквозь мою куртку и плоть, но зажали ребра с такой колоссальной силой, что я не могла пошевелить даже кончиком пальца, оказавшись намертво зафиксированной с прижатыми к бокам руками. Раздался резкий, сокрушительный рывок, от которого в позвоночнике что-то угрожающе хрустнуло, — и меня с мясом, безжалостно выдрало из привычной, надежной земной гравитации.

Всё произошло настолько молниеносно и страшно, что второй раз закричать я просто физически не успела. Верхушки вековых сосен, к которым я только что так отчаянно бежала, с жуткой, свистящей скоростью провалились куда-то глубоко вниз, превращаясь в плоскую зеленую подстилку. Набегающий, плотный поток ледяного ветра с ходу, на всем лету забил мне рот и нос, напрочь, до единого вздоха вышибая из лёгких остатки воздуха и лишая возможности позвать на помощь.

Первые минуты этого безумного, кошмарного полёта превратились в сплошной, липкий ад, сотканный из чистой паники и дикого сенсорного шока. Весь мир вокруг бешено, со свистом вращался перед глазами, вызывая подступающую к горлу тошноту. Мой родной, подмосковный, зеленый, такой знакомый, спокойный и безопасный лес на глазах превращался в крошечное, размытое и нереальное пятно, пока окончательно и бесповоротно не скрылся за плотной, влажной и холодной стеной тяжелых серых туч. Мы пробили облака насквозь, оставляя Землю позади.

Мои сорок три года размеренной жизни, уютная теплая однушка, недоеденные бутерброды с докторской колбасой на холмике, не кормленные, ждущие ужина коты, любимая дочка Сашка, маленький внук Петечка, ленивые планы на субботний вечер — всё это в одно краткое мгновение осталось там, в далеком внизу. Всё моё прошлое стремительно уменьшилось до смехотворных размеров муравьиной кучи, растворяясь в белесом тумане. Меня тащило в пугающую неизвестность крылатое чудовище из самых жутких сказок, и я понятия не имела, выживу ли в следующую минуту или буду сброшена на острые скалы.

Я окончательно захлебнулась собственным беззвучным криком, беспомощно наблюдая за тем, как земля с каждым мгновением сжимается в точку и уходит из-под ног. В инстинктивной, глупой попытке хоть за что-то удержаться среди этого ледяного свиста я мёртвой, судорожной хваткой вцепилась пальцами в жесткие чешуйчатые лапы державшего меня существа. Кое-как преодолевая чудовищное сопротивление встречного ветра, я с трудом закинула голову назад, отчаянно надеясь рассмотреть своего похитителя, но увидела лишь монументальное, безграничное грязно-жёлтое брюхо, сплошь покрытое плотной, матовой чешуёй. Ни длинной змеиной шеи, ни огромной драконьей головы разглядеть сверху так и не удалось — ракурс был, мягко говоря, совершенно не располагающий к детальным анатомическим исследованиям.

Зато когти, в которых я была зажата, я теперь, кажется, вспомню во всех подробностях, даже если меня разбудят посреди глубокой ночи через много лет. Поистине исполинские, размером с добрый охотничий нож каждый, с тёмной, жутковатой роговицей и сеткой мелких трещин от ударов о камни, они намертво врезались в мою память, поскольку весь этот сумасшедший полёт маячили прямо перед моими глазами. Чуть в стороне, краем затуманенного взгляда, я непрерывно улавливала кусок иссиня-чёрного крыла, которое плавно, с мощным, тяжелым свистом поднималось и опускалось, удерживая нас в воздухе. Летели мы невероятно высоко. На сколько именно километров мы оторвались от грешной земли, сказать не возьмусь — мой глазомер и в лучшие-то, спокойные годы оставлял желать лучшего, а сейчас и подавно окончательно отказал, сойдя с ума от высоты.

Ощущения в моем онемевшем теле были просто чудовищными. Чужая лапа держала меня крепко, но при этом удивительно осторожно, словно хрупкую, бесценную стеклянную игрушку, однако от каждого мощного взмаха гигантских крыльев меня ощутимо подбрасывало, а суставы болезненно тянуло. Когти дракона слегка вдавливались в мои ребра сквозь плотную ткань куртки, напоминая, что любая попытка дернуться или вырваться закончится затяжным падением в бездну. От кожи ящера пахло настоящей грозой, сухой сосновой хвоей и каким-то древним, идущим из самой глубины его существа жаром и серой.

Когда мы пробили верхний слой плотных облаков, дикая паника наконец сменилась тупым, изнурительным оцепенением. Нас окружила звенящая, нереальная и пугающая тишина, нарушаемая только мерным, оглушительным свистом рассекаемого воздуха. Мы летели в кромешной темноте, среди огромных звезд, которые здесь казались неестественно яркими, близкими и колючими. Холод на высоте стоял собачий. Зубы выбивали безумную чечетку, пальцы на ногах и руках полностью потеряли чувствительность, а лицо покрылось тонкой ледяной коркой от мгновенно замерзающих слез. Кислорода катастрофически не хватало, голова кружилась от разреженного воздуха, и я просто зажмурилась, молясь об одном — потерять сознание раньше, чем эта летучая тварь решит меня сожрать или скинуть вниз.

Минут через пять моих непрерывных вокальных упражнений я наконец перестала орать. Смысла надрывать связки больше не было: во-первых, глухой лесной массив остался далеко позади, а во-вторых — меня всё равно никто во всей вселенной не услышал бы сквозь свист ветра. Собственно, самое страшное и немыслимое уже случилось. Меня похитили. Сгребли в чешуйчатую охапку и несут в неизвестном направлении. Знать бы ещё, куда и зачем...

Вдруг все пространство вокруг нас странно, маслянисто исказилось. Воздух вокруг крыльев дракона в одно мгновение стал густым и вязким, как кисель, а по моему телу прошла сильная, болезненная вибрация, от которой наглухо заложило уши. Мы словно с размаху прорвали плотную невидимую пленку, отделявшую мой родной подмосковный лес от этого нового мира.

Когда я сквозь липкий страх снова рискнула приоткрыть замерзшие глаза, окружающий пейзаж далеко внизу изменился уже до полной неузнаваемости. Под нами бесконечным, суровым полотном расстилались бескрайние, дикие иссиня-черные хребты исполинских гор, острые вершины которых то и дело зловеще подсвечивались беззвучными вспышками далеких фиолетовых гроз. Само небо здесь имело странный, глубокий, противоестественный для Земли чернильно-фиолетовый оттенок. Именно тогда, цепенящим взглядом глядя на эти чужие, пугающие скалы, я окончательно, с леденящей душу ясностью поняла: пути назад нет. Всё, финита ля комедия, дорогая Агидель. Меня нагло, бесцеремонно притащили в совершенно чужой, параллельный мир.

В моем паническом, изнуренном офисным стрессом мозгу тут же сама собой нарисовалась удивительно живописная, кинематографичная картина: вершина какой-нибудь неприступной, голой скалы, посреди которой выстроено гигантское гнездо из вековых бревен. А в нём сидят, капризно пищат и разевают зубастые пасти маленькие, голодные чешуйчатые динозаврики. И заботливая, крылатая мама-динозавр как раз тащит своим любимым деточкам на завтрак упитанную, вкусную сорокатрехлетнюю тётю в моем лице. Я тяжело, со скрежетом сглотнула вязкую слюну. Ох, мамочки мои, надеюсь, я всё-таки сейчас чересчур драматизирую на эмоциях и мучительная, бесславная смерть в сорок три года среди рептилий мне пока прямо сегодня не грозит.

«А вдруг это вовсе не динозавр из Парка Юрского периода? — внезапно, словно вспышка молнии, прострелила мне голову совершенно дикая, абсурдная мысль. — Вдруг это самый настоящий, каноничный волшебный дракон из красивых фэнтезийных книжек, которые я почитывала на досуге? Что, если я каким-то боком очутилась в сказочном королевстве, и этот крылатый ящер просто... банально перепутал меня с прекрасной юной принцессой? Или, может, в этих каменистых краях в принципе наблюдается тотальный дефицит прекрасных принцесс, вот он и схватил в лесу первое, что подвернулось на поляне? То есть меня — в заляпанных грязью кроссовках, спортивном старом костюме, ветровке и кепке. Сейчас притащит в свою сияющую сокровищами пещеру, обернётся писаным красавцем-принцем с обложки романа и с ходу предложит руку, сердце и полкоролевства в придачу?»

Ох, ребята, это была чистой воды истерика и защитная реакция психики, простите великодушно. В обычной, нормальной жизни на Земле я мыслю куда более приземлённо, прагматично и разумно, но, когда ты висишь тряпичной, беспомощной куклой в лапах неведомой летающей твари в нескольких километрах от земли, адекватные и логичные мысли в черепную коробку просто наотрез отказываются заглядывать.

Хотя нет, одна по-настоящему важная, бытовая и здравая земная мысль меня в этом полете всё-таки немного согревала, удерживая остатки рассудка. Я упрямо думала о своих любимых котах. Уходя утром за маслятами, я, слава богу, наложила им полный, до краев сектор сухого корма — до самого позднего вечера оболтусам точно хватит. А вечером ко мне в однушку обещала по нашему уговору заглянуть Маринка, моя стародавняя верная подруга, которая живет парой этажей выше в том же подъезде. У нас с ней был чёткий, годами проверенный договор на случай любых непредвиденных форс-мажоров. Маринка увидит, что меня подозрительно долго нет дома, решит, что я сорвалась в город к дочке Сашке и внуку Петечке, и обязательно сама зайдет покормить моих прожорливых оболтусов своим ключом. Так что моя хвостатая банда с голоду точно не помрёт, слава Богу, Бегемот её знает и примет. Правда, обычно я её всегда честно предупреждаю SMS-кой о своих внезапных отъездах… Может, она догадается позвонить Сашке, не рванула ли я к ней. Узнаёт, что нет и забьёт тревогу...

Внезапно далеко внизу, у самого подножия багровых, опаленных лавой скал, я сквозь пелену облаков заметила первое поселение. Рассмотреть фигурки местных жителей со звенящей, головокружительной высоты было решительно невозможно, но сам осязаемый факт их физического наличия несказанно меня порадовал. Дома внизу выглядели непривычно приземистыми, плоскими — всего в один-два этажа, высеченные умельцами прямо в монолитном камне или сложенные из тяжелых обожженных глиняных блоков. У всех зданий без исключения были массивные, абсолютно плоские крыши, словно хозяева намеренно, веками избегали любых острых углов. Ни шпилей готических церквей, ни куполов соборов я внизу не приметила — ни единой высокой детали, которая могла бы случайно, на вылете зацепить тяжелое крыло пролетающего в небе ящера. Из этого я сделала логичный вывод, что под нами сейчас проплывает обычная, тихая деревушка, веками приспосабливавшаяся к грозным крылатым хозяевам этого фиолетового мира. Но главное — здесь определенно была цивилизация! Дикари не строят такие ровные, геометрические кварталы и дороги. А раз есть цивилизация, значит, у меня всегда есть шанс договориться с местными. Или хотя бы банально не пойти на корм динозаврикам. Я изо всех сил старалась гнать от себя панические мысли о том, что именно произойдет в финальном пункте назначения, решая проблемы строго по мере их поступления.

Впрочем, изнывать от неизвестности и висеть сосиской мне пришлось недолго. Минут через двадцать после деревушки на скалистом горизонте стремительно выросла новая локация, куда более масштабная, грандиозная и пугающая. И почти сразу я намертво зацепилась взглядом за исполинское каменное сооружение. Замок — не замок, но здание выглядело невероятно монументально, подавляя своей суровой мощью. Его темные стены буквально подпирали фиолетовое небо, а из них во все стороны торчали странные, широкие и плоские каменные выступы, больше всего похожие на современные вертолетные посадочные площадки. Возле этого архитектурного чуда раскинулась огромная, вымощенная гранитом площадь, к которой мой чешуйчатый экспресс и начал стремительно, со свистом пикировать.

С высоты птичьего полета разглядеть детали площади было трудно, но даже с такого ракурса стало понятно: там яблоку негде упасть. Нас ждала огромная, организованная толпа. Мы опустились к камням со свистом рассекаемого воздуха, и этот огромный ящер, совершенно не обремененный даже зачатками элементарных джентльменских манер, просто безжалостно швырнул меня на булыжную мостовую с высоты своего роста.

Упала я, надо признать честно, знатно и с оттяжкой. Крепко, со всего маху приложившись копчиком о твердые, холодные булыжники, я тут же, ни капли не стесняясь в выражениях, вслух высказала этой летучей скотине всё, что я искренне думаю о качестве его инопланетного сервиса, его манерах и его рептильей родословной до седьмого колена включительно. За время нашего безумного полета мои ноги жутко отекли, затекли и полностью задеревенели, превратившись в два непослушных, чужих бревна. При первой же панической попытке резко встать они отозвались такой резкой, пронзительной болью в суставах, что я благоразумно решила немного повременить с олимпийскими рекордами. Плюнув на все приличия и правила этикета, я уселась прямо на холодные булыжники мостовой, принявшись яростно, до красноты растирать несчастные конечности ладонями и попутно испуганно крутить головой во все стороны.

Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались! Промелькнула в голове глупая мысль.

Народу на площади и впрямь собралась целая тьма-тьмущая. Но, к моему огромному облегчению, ко мне эта разношёрстная толпа не совалась, чинно держась на вполне приличном и безопасном расстоянии. А вот огромная чёрная хвостатая тварь, сбросив лишний балласт в моём измученном лице, гордо и величаво прошествовала к самой гуще этого живого человеческого моря.

Там её встретили с поистине королевским, оглушительным размахом! В воздух охапками летели какие-то яркие диковинные цветы, с оглушительным хлопком взрывалось что-то вроде миниатюрных разноцветных салютов, а общий гул сотен голосов стоял такой неистовый, что у меня в ушах звенело, а барабанные перепонки просто закладывало. Смотря на всё это форменное безумие, я вдруг отчетливо почувствовала, как тот липкий, парализующий страх, что намертво сковывал меня весь этот безумный полет сквозь грозовые тучи, начинает медленно отступать. В паническую голову закралась вполне здравая и логичная мысль: вряд ли вся эта чешуйчатая авиация тащила меня через миры и пространственные барьеры ради того, чтобы устроить публичный званый обед и сожрать на глазах у столь почтенной и нарядной публики. Захотел бы — перекусил бы мной ещё там, над моим родным подмосковным лесом, пока я висела мешком.

Раз уж непосредственная угроза быть съеденной миновала, я принялась пристально и придирчиво вглядываться в обступивших дракона существ. Мне очень, до судорог хотелось понять, есть ли у местных жителей какие-то явные, пугающие анатомические отличия от нас, простых землян. Но сколько я ни щурилась, сколько ни всматривалась, ничего сверхъестественного вроде третьей руки, фасеточных глаз или чешуйчатого хвоста из-под одежды так и не обнаружила. Обычные люди. Может, какие-то мелкие нюансы и были, но с моего крайне невыгодного места на жестких булыжниках рассмотреть их во всех подробностях не удавалось. Зато их наряды привлекали внимание сразу — ткани как-то сочно, невероятно дорого отливали на солнце. В толпе явно преобладали благородные серые, глубокие изумрудные и насыщенные синие тона, сильно напоминавшие глубокие оттенки морской стихии и грозового неба. Жаль, рассмотреть фасоны и крой поближе пока не получалось — далековато всё-таки было.

Яростно растирая затекшие, ноющие лодыжки, я буквально на секунду отвлеклась, усердно массируя мышцы, а когда снова подняла взгляд на толпу, то опешила. Стоп. А куда, собственно, делся этот огромный чешуйчатый авиалайнер? Дракона на площади не было. Вот только что стоял, монументальный, хвостатый, занимая половину двора, и вдруг словно испарился. Куда такая махина могла деться буквально за две минуты? Если бы этот монстр решил взлететь, я бы сто процентов заметила тяжелое движение в небе и услышала хлопанье исполинских крыльев. Но в вышине не было совершенно ничего, кроме редких перистых облаков и…

О, мой Бог.

В небе светило не одно, а два солнца!

Как такое вообще возможно в здоровой вселенной?! Я безумно задрала голову назад, начисто позабыв о ноющих ногах и не веря собственным глазам. Действительно, на относительно небольшом расстоянии друг от друга в пронзительной лазурной вышине горели сразу две полноценные звезды. Одна — точь-в-точь наше родное земное Солнышко, а вторая — чуть поменьше, но сверкающая с такой же неистовой, слепящей и обжигающей силой, только с ярким лазурным отливом. Глаза мгновенно прослезились и болезненно заныли от этого двойного ядерного сияния. Чертыхнувшись, я поспешно отвернулась, промокнула слезы рукавом и уставилась на землю, краем глаза заметив, что от празднующей толпы отделилась и целенаправленно, жестко движется в мою сторону небольшая группа местных жителей.

Эта процессия выглядела по-настоящему внушительно и строго. Впереди чеканил шаг суровый, подтянутый мужчина с длинными, как смоль черными волосами. На нем был надет темно-синий комбинезон какого-то сложного, явно полувоенного кроя, а за широкими плечами по ветру развевался тяжелый плащ. Я сразу заметила, что при ходьбе он едва заметно, но глубоко хромает, тяжело припадая на правую ногу. На прекрасного принца из сказки он, мягко говоря, не тянул — от него так и веяло опасностью, холодом и жестким армейским характером.

Рядом с ним буквально плыла женщина в длинном сером платье, которое фантастически, жидким серебром переливалось на свету, словно было соткано не из ниток, а из настоящих чешуек. Её каштановые волосы были уложены в замысловатую высокую прическу. Лицо этой дамы оказалось удивительно, просто безупречно красивым, но при этом абсолютно ледяным. Ни одной живой, человеческой эмоции на нем не читалось. По одному только высокомерному взгляду её холодных глаз стало понятно: барышня с характером, причем весьма скверным, и на кривой кобыле к ней точно не подъедешь.

Чуть сбоку от этой колоритной парочки важно и неторопливо вышагивал благообразный старик в длинном, богато расшитом золотом балахоне. Его седые волосы были аккуратно перехвачены в низкий хвост, а на грудь опускалась роскошная, ослепительно белая борода. Я аж замерла, едва не открыв рот. Господи, да это же вылитый Гэндальф из «Властелина колец»! Просто один в один, только вместо привычного серого плаща на нем был надел роскошный золотой халат.

Замыкали это шествие трое мужчин с длинными острыми пиками наперевес — судя по всему, местная военизированная охрана. Эти трое ничем примечательным не выделялись: стандартная короткая стрижка ежиком, строгие черные комбинезоны и такие каменные, безжизненные физиономии, будто они прямо сейчас конвоируют в карцер особо опасного рецидивиста. То есть меня — в моем парадном земном спортивном костюме и старых кроссовках.

Вся эта честная компания остановилась в нескольких шагах от моего холмика. Я продолжала демонстративно сидеть на булыжниках, снизу-вверх разглядывая эту ярмарку невиданной моды и лихорадочно соображая, стоит ли с ними вообще здороваться по-нашему или лучше подождать, пока они сами проявят хоть какую-то инициативу…

Преодолевая тупую, тянущую боль в затекших после полета мышцах, я с огромным трудом поднялась на ноги, превозмогая слабость. Я расправила плечи, вздернула подбородок и замерла, ожидая, пока эта важная делегация соизволит подойти вплотную. Долго ждать, к счастью, не пришлось. Женщина, хромой черноволосый брюнет и здешний Гэндальф быстро сократили разделявшее нас расстояние и взяли меня в плотное, осязаемое кольцо, принявшись бесцеремонно и нагло разглядывать с ног до головы.

На какое-то мгновение мне стало чертовски, просто до судорог неловко. Я ведь с утра в подмосковный лес собиралась за маслятами, а не на королевский прием к инопланетным владыкам! Оделась максимально просто, практично, неброско — чтобы по оврагам лазать удобно было. На фоне их роскошных, переливающихся под двумя солнца одежд мой земной прикид выглядел, мягко говоря, далеко не презентабельно, если не сказать убого. Добавьте к этому волосы, которые после безумного полета сквозь облака и верхние слои атмосферы превратились в форменное, растрепанное воронье гнездо, и вуаля — я чувствовала себя первостатейной чушкой, которую только что выдернули из болота. А я ужас как не люблю выглядеть неопрятно. Для меня грязная обувь или растрепанные волосы — это худшее наказание, а тут я стою посреди чужой обитаемой площади, как пугало огородное.

Черноволосый мужчина шагнул ко мне почти вплотную. Оказалось, что он выше меня на добрых полторы головы — настоящий платяной шкаф, массивный и пугающий. Какое-то время он молча и бесцеремонно гипнотизировал меня своим тяжелым взглядом, детально изучая каждую черточку моего лица, словно сканировал диковинный прибор, а затем лениво обернулся к своим спутникам и что-то негромко сказал. Его речь прозвучала на совершенно незнакомом, гортанном и в то же время удивительно певучем языке. Услышав этот короткий вердикт, Гэндальф вместе с ледяной леди подошли еще ближе и тоже уставились мне прямо в глаза, завязав между собой негромкий, но явно оживленный спор.

Пока меня столь беспардонно сканировали, я решила воспользоваться моментом и сама принялась пристально изучать черноволосого товарища. Вблизи стало понятно, что он значительно моложе, чем мне изначально показалось с высоты полета. На вид я бы дала ему от силы лет двадцать пять или двадцать семь. Самый расцвет мужских сил. Его лицо можно было бы назвать по-настоящему красивым, даже породистым, если бы не глубокий, рваный шрам, безжалостно пересекающий его по диагонали от виска до самого подбородка. Мужчину это увечье явно не красило, превращая в разбойника, но, судя по его суровому и равнодушному виду, чужое мнение о собственной внешности его волновало меньше всего во вселенной.

А вот его глаза... Глаза у него были просто невероятные, завораживающие. Почти угольно-черные, но в самой глубине зрачков отчетливо и ярко вспыхивал глубокий, пронзительный синий отлив, точь-в-точь похожий на электрические искры в грозовом небе подмосковного вечера.

Так и не дождавшись от меня ни единого слова или хотя бы испуганного писка, шрамированный брюнет резко отвернулся и что-то жестко, с нажимом выговорил каштановолосой женщине.

Оставшись без внимания черноволосого, я переключила свой придирчивый взгляд на его спутницу. Что ж, вблизи эта дамочка оказалась ещё эффектнее, чем издалека. Безупречно высокий белый лоб, точёный прямой носик, аккуратные, сочные губы... Настоящая фарфоровая кукла из дорогой коллекции. Вот только в её глазах полыхал такой ледяной, концентрированный огонь первобытного высокомерия, что меня аж передернуло от отвращения. Терпеть не могу людей, которые смотрят на окружающих как на грязь под своими элитными ногтями.

Старик же вблизи окончательно укоренил меня в моих первых подозрениях. Вылитый Гэндальф, просто один в один! Ему для полного комплекта не хватало только сменить его роскошный золотой балахон на привычный серый походный плащ да вручить в руки узловатый деревянный посох — и можно было без всякого кастинга отправлять на съемки в Голливуд. Так про себя его мысленно и окрестила, чтобы не путаться.

Я упорно молчала, плотно сжав губы в тонкую линию. Начни я сейчас качать права, требовать жалобную книгу, звать консула или спрашивать, где тут у них находится международный отдел полиции, они меня всё равно не поймут. Смысла сотрясать воздух не было никакого. Но до чего же, чёрт возьми, обидно! Начитаешься в своё время фантастических фэнтези-книжек, где все попаданки, едва перешагнув порог чужого мира, с ходу начинают чесать на местном наречии как на своем родном, а тут — фигушки. Я не понимала ни единого звука, и эта языковая беспомощность начинала меня откровенно и зло злить.

И вообще, что они так упорно и жадно пытаются высмотреть в моих глазах? Глаза как глаза, самые обычные, каре-зелёные, подмосковного разлива. Никакого встроенного навигатора, драконьих искр или лазеров в них нет и в помине. Между прочим, их собственные зрачки анатомически от моих ничем особо не отличались — те же белки, те же круглые центры.

Мои мысленные возмущения бесцеремонно и резко прервал черноволосый вожак. Он без лишних прелюдий и церемоний крепко взял меня за руку чуть выше запястья. Его ладонь оказалась на удивление горячей, как нагретый камень. Мужчина властно кивнул в сторону каменного исполинского замка и уверенно потянул за собой. Ну что ж, тут никакой переводчик не нужен, язык жестов универсален во всех мирах. Прогуляемся, раз так настойчиво приглашают, тем более что выбора у меня всё равно никакого нет — на булыжниках ночевать холодно.

Я послушно зашагала следом за своим хромым конвоиром, стараясь поспевать за его широким шагом. Ледяная леди и Гэндальф двигались чуть впереди, мерно шурша подолами, и я, чтобы хоть как-то отвлечься от подступающей паники, принялась детально рассматривать их необычную одежду. Ткань оказалась совершенно фантастической, неземной. При ближайшем, пристальном рассмотрении стало понятно, что она соткана вовсе не из нитей, а состоит из миллионов крохотных, плотно пригнанных друг к другу чешуек. Именно они так гипнотически переливались, вспыхивали и меняли цвет под прямыми лучами здешних двух ярких солнц.

На подходе к самому замку нас снова с головой накрыла мощная волна фанатской любви здешнего электората. Толпа на площади буквально неистовствовала, гул стоял оглушительный. В воздух охапками летели диковинные цветы и яркие, глянцевые листья, люди вокруг что-то восторженно и слаженно скандировали, глядя на нас. Мой шрамированный спутник лениво, с привычкой господина поднял свободную руку, и толпа послушно, словно волны моря перед Моисеем, мгновенно расступилась в стороны, образовав идеальный живой коридор прямо к монументальным дверям цитадели.

Хромой уверенно увлёк меня внутрь, и стоило нам переступить высокий порог, как у меня откровенно и кругло округлились глаза. Будем честны: по королевским замкам в своей земной жизни я до этого дня не разгуливала и все свои скудные представления о них черпала исключительно из исторических фильмов, сериалов и книг. Но открывшаяся реальность с ходу превзошла все мои самые смелые ожидания.

Мы очутились, в колоссальных размерах, парадном холле, который больше напоминал величественное, древнее ущелье, искусно высеченное внутри самой скалы. Грандиозная архитектура этого места буквально подавляла своим размахом с первых секунд. Потолок уходил куда-то в недосягаемую стратосферу, теряясь в легкой, плывущей под сводами предвечерней дымке, а монолитные каменные стены подпирали гигантские стрельчатые арочные окна. Они тянулись вверх в три ровных яруса и заливали всё это исполинское пространство странным, двойным солнечным светом. Плотные золотистые лучи одного солнца под прямым углом пересекались с пронзительно-янтарным, лазурным сиянием другого, создавая на шершавом граните стен причудливую, живую игру цветных теней.

Под моими ногами благородно, глубоко поблёскивал безупречно отполированный темно-серый гранит, в зеркальной и пугающе чистой глубине которого смазанными бликами отражались масштабные исторические барельефы с изображениями могучих крылатых силуэтов. И прямо по этому царскому, монументальному камню через весь необъятный холл тянулся ковёр неописуемой, музейной красоты. Он был ослепительно белоснежным, с тонкими, вспыхивающими от двойного света золотыми узорами, которые детально напоминали переплетение живых огненных искр или раскаленных вен.

Мне стало до судорог в желудке, до самых настоящих слёз жалко наступать на эту нереальную, слепящую роскошь своими грязными, истоптанными резиновыми сапогами. В нашем подмосковном лесу аккурат перед моей сегодняшней «тихой охотой» прошёл хороший, плотный ливень. Земля на опушке превратилась в знатное, чавкающее месиво, так что моя обувь сейчас представляла собой два тяжелых, уродливых куска налипшей, жирной глины вперемешку с полусгнившими прелыми листьями. При каждом шаге, который я делала вслед за своим хромым конвоиром, я оставляла на девственно-чистом, мягком и пружинящем ворсе безобразные, жирные тёмно-коричневые следы. Каждое такое «клеймо» казалось настоящим, чистокровным святотатством в этом месте, где даже сам воздух, казалось, был насквозь пропитан величием, тишиной и древней магией.

«Ну всё, Агидель, — обречённо и тоскливо подумала я, стараясь не смотреть на этот кошмар перфекциониста под собственными ногами. — Если меня не сожрали на обед летающие динозавры, то сейчас меня точно казнят за умышленную порчу комендантского имущества. Маринка бы меня за такой свинарник из дома без разговоров выгнала, выдав на прощание порцию отборного мата, а эти холёные инопланетяне и подавно пристрелят на месте…»

По углам колоссального, напоминающего ущелье холла высились изящные напольные вазы, искусно выточенные из цельного темного мрамора, в которых пламенели шикарные, огромные букеты. Цветы в них были подобраны не абы как, а со строгим королевским вкусом оформлены в сложные, почти архитектурные флористические композиции. Огненно-рыжие бутоны, похожие на застывшие, пульсирующие языки пламени, переплетались с тонкими полупрозрачными серебряными листьями, которые тихонько, мелодично звенели от малейшего сквозняка, гуляющего по залу.

На стенах, притягивая взгляд и заставляя забыть о страхе, висели монументальные полотна в тяжелых, кованых вручную рамах. Изображённые на них пейзажи в пух и прах крушили все мои привычные представления о земной географии: причудливые, острые изломы обсидиановых скал, фиолетовые, неестественно пушистые кроны исполинских деревьев и чужие дали, залитые нереальным, густым янтарным светом двух солнц.

Мебели в этом огромном холле оказалось совсем немного — здешние хозяева явно превыше всего ценили простор и свободу движений. Мой блуждающий взгляд выцепил массивный стол у стены, вырезанный из единого, колоссального куска древнего, темного дерева с грубой, рельефной текстурой, и несколько длинных, приземистых скамей. Они были бережно укрыты плотными тяжелыми покрывалами, расшитыми сложными, переливающимися узорами, детально напоминающими драконью чешую. Впереди нас ждала монументальная парадная лестница, чьи широкие гранитные ступени вели на верхние ярусы замка. Белоснежный ковер с золотой искрящейся нитью поднимался вместе с нами, и мне оставалось только сгорать от жгучего стыда, продолжая оставлять на нем клеймо из лесной грязи при каждом шаге нашего бесконечного восхождения.

Я продолжала совершенно откровенно глазеть по сторонам, вертя головой во все стороны и ни капли, не смущаясь своего положения. А чего мне, собственно, стесняться? Раз уж меня нагло похитили, выдернули из привычной жизни и притащили бог знает куда, то я имею полное, неоспоримое право изучать окружающую обстановку. Всё вокруг было в диковинку, всё дышало манящей, опасной новизной.

Вслед за хромым черноволосым брюнетом мы миновали широкие лестничные пролеты и углубились в бесконечно длинный, гулкий коридор. Здесь настенная галерея продолжалась с еще большим размахом: стены были сплошь украшены искусными фресками и картинами, повествующими, судя по обилию батальных сцен с ящерами, об истории этого сурового мира. Я шагала вперёд, продолжая оставлять на изысканном полу грязные следы подмосковной лесной грязи, но мои мысли уже полностью занимало то, что именно жжёт меня за ближайшим поворотом.

Преодолев ещё один высокий лестничный пролёт, мы наконец остановились перед массивной, глухой деревянной дверью. Черноволосый мужчина резким движением толкнул её от себя, увлекая меня внутрь просторной, залитой двойным солнечным светом комнаты, и только там наконец-то разжал свои железные пальцы, выпуская мою руку. Он медленно повернулся ко мне и что-то веско, гортанно произнес, требовательно и жестко заглядывая мне прямо в глаза.

Я лишь обречённо и устало помотала головой.

— Я вас не понимаю, — ровным, севшим от долгого молчания голосом ответила я, прекрасно осознавая всю тщетность своих слов.

Мужчина на мгновение нахмурился, его шрам на лице натянулся, а затем он коротко, властно махнул рукой — мол, располагайся и осваивайся, — после чего резко развернулся и стремительно вышел. Высокомерная ледяная дама в серебряном платье и здешний Гэндальф тоже не стали задерживаться. Стоило последней чешуйчатой паре покинуть комнату, как тяжёлая дубовая дверь плотно захлопнулась, и снаружи отчётливо, сочно и громко щёлкнул замок. Ну ещё бы! Было бы верхом наивности ожидать от моих похитителей чего-то другого. А то вдруг я прямо сейчас совершу дерзкий и стремительный побег из этого безумного шоу «Похищенная в грязных кроссовках». Конечно, меня заперли, как ценный трофей.

Оставшись в блаженном, долгожданном одиночестве, я первым делом принялась детально инспектировать свои новые хоромы. По площади эта комната легко превосходила мою земную однушку, причём вместе взятую с огромной лоджией и просторной кухней. Настоящий королевский, драконий размах. Возле одной из монолитных стен высилась гигантская, просто исполинская кровать под роскошным, глубокого синего цвета балдахином. Два огромных арочных окна были занавешены лёгкими светлыми портьерами, отлично пропускавшими лучи двух здешних солнц. Возле окон примостился просторный письменный стол, на котором я с удивлением обнаружила изящную вазочку с незнакомыми, светящимися сине-жёлтыми цветами. Из мебели здесь также присутствовали уютный мягкий диванчик, два кресла, подходящих к нему по стилю и огромный, как платяной шкаф из хроник Нарнии, исполинский шкаф.

Ради чисто женского, неистребимого интереса я подошла ближе и решительно распахнула тяжёлые деревянные створки шкафа. Увы, внутри гулял гулкий ветер — ни единой тряпки, ни одного платья. Ну и ладно! Меня и мой родной, привычный спортивный костюм вполне устраивает, не больно-то и хотелось наряжаться в их чешуйчатые инопланетные одеяния.

Тут мой взгляд зацепился за неприметную, почти сливающуюся со стеной деревянную дверцу в самом дальнем углу. Толкнув её от себя, я обнаружила небольшое, но идеально чистое помещение, оказавшееся — о, великие боги! — самой настоящей ванной комнатой. Прямо по центру этого каменного укрытия красовалась купель весьма непривычного и даже громоздкого вида: абсолютно квадратная, глубокая, вытесанная из цельного куска гладкого тёмного камня с красивыми прожилками.

А чуть поодаль, в полутени, я с облегчением разглядела местный аналог унитаза. И, надо сказать, это сантехническое чудо материализовалось чертовски вовремя! Мой земной организм последние минут двадцать уже очень настойчиво, громко и недвусмысленно намекал, что все разумные лимиты терпения исчерпаны и пора бы честь знать. Вместо привычной пластиковой кнопки над массивным бачком свисала длинная, свитая из прочных шелковистых нитей цепочка с тяжелым бронзовым наконечником. Я робко, с опаской потянула за неё — и из бачка с плотным шумом хлынула мощная, чистая струя воды. Отлично! Гуманная и развитая у них тут, оказывается, цивилизация. Я невольно поежилась, вспомнив из школьной программы, в каких жутких, смрадных антисанитарных условиях жили благородные рыцари и прекрасные дамы в наше земное средневековье. Слава всем двум местным солнцам, выгребные ямы, зловонные рвы и ночные горшки под кроватью мне в этом замке пока точно не грозят.

Пока за дверью царила тишина, никто не ломился в мои покои и не требовал немедленного присутствия на ковре, я с колоссальным, просто неописуемым облегчением скинула с себя грязную, пропотевшую в подмосковном лесу одежду. Ветровка и спортивные штаны полетели прямо на пол. Я подошла к каменной ванне и осторожно крутанула массивные вентили-краны. Воду настроить особого труда не составило — методом старого доброго ненаучного тыка я быстро подобрала идеальную, приятно-горячую температуру, от которой по помещению сразу поплыли клубы пара. Жаль только, никакой заглушки, цепочки или банальной пробки на дне не обнаружилось, так что с ходу понежиться в ароматной пене и набрать полную купель до краев не вышло. Вода уходила в слив так же быстро, как и прибывала. Пришлось мыться на манер душа, поливая себя сверху. Но по сравнению со всеми пережитыми утренними приключениями, полетом в когтях и прыжком между мирами это были такие сущие, пустяковые мелочи.

На широком каменном бортике ровным, аккуратным рядком выстроились изящные стеклянные колбочки-флаконы, от которых исходил потрясающий, тонкий и густой аромат полевых трав, лесной мяты и диких цветов. Рассудив, что эта маслянистая парфюмерия и есть местный аналог наших шампуней и гелей, я наугад плеснула густую жидкость из зеленого флакона себе на ладонь и принялась с истинным наслаждением намыливать растрёпанную голову. Густая пена приятно защекотала кожу. Я терла себя, смывая остатки липкой земной пыли, лесного перегноя со старой поляны и тот первобытный, сковывающий конечности страх, что въелся в меня во время полета над облаками.

Минут через двадцать я наконец вышла из ванной комнаты, чувствуя себя буквально заново родившейся. За полным неимением какой-либо альтернативы и одежды в шкафу, пришлось натягивать свой старый, но зато относительно чистый спортивный костюм. Благо, тело теперь дышало свежестью, а мокрые волосы пахли какими-то волшебными горными травами и озоном. Плазменного телевизора или хотя бы самого завалящего смартфона с интернетом в этой комнате, к огромному моему сожалению, не обнаружилось, поэтому я не придумала ничего лучше, как с размаху повалиться на огромную кровать под синим балдахином. Простыни встретили меня прохладой. Закрыв глаза, я широко раскинула руки в стороны и принялась просто ждать, пока ко мне соизволит явиться кто-нибудь из местных хозяев, параллельно пытаясь разложить по полочкам всё то безумие, что приключилось со мной за это сумасшедшее октябрьское утро.

Будем реалистами и прагматиками: вопрос о том, чтобы как-то по-быстрому, незаметно сбежать и вернуться обратно на Землю, сейчас даже не стоит на повестке дня. Я понятия не имею, с какой именно стороны мы с этим иссиня-черным чешуйчатым пилотом прилетели, в какой части неба находится портал и где вообще расстилается та багровая выжженная степь, которую я видела сквозь прореху. Да и какая гарантия, что тот пространственный проход до сих пор открыт? Тот призрачный «театральный занавес» вполне мог с грохотом захлопнуться навсегда сразу после нашего безумного прыжка. И даже если я совершу невозможное чудо, обману стражу, выберусь из каменного замка и пешком доползу до заветной точки — совсем не факт, что я смогу пробиться обратно в свой уютный подмосковный лесок, к брошенной в траве корзине с маслятами.

Впрочем, я по своей натуре неисправимая, упрямая оптимистка. И сейчас, лежа на мягких простынях под балдахином, я была искренне и глубоко рада уже тому, что этот гигантский черный дракон не сожрал меня по дороге в качестве легкого утреннего перекуса. Он принес меня к настоящей цивилизации, и я в итоге оказалась в абсолютно человеческих, даже роскошных условиях. Меня не швырнули гнить в сырую темницу, не заковали в ржавые кандалы и не приставили острое лезвие к горлу. Условия проживания тут, надо честно признать, очень даже на приличном уровне. Жить можно, и неплохо.

Жаль только, что я совершенно, ни единого слова не понимаю из того, о чём так эмоционально лопочут местные жители. Но и эта сложность, я уверена, временная — где наша не пропадала, выучу этот говор, и не такие ребусы разгадывали! Кстати, здешний язык мне определенно понравился. Было в нем что-то странное, притягательное... Его певучие, гортанные звуки чем-то неуловимо, на подсознательном уровне напоминали мне родную речь. Внутри копошилось диковинное, ни на чем конкретном не основанное впечатление, будто этот язык мне как-то... знаком. Словно давным-давно, в каком-то забытом детстве я его уже знала, но со временем напрочь выкинула из головы, и теперь старые, покрытые пылью воспоминания пытались пробиться наружу сквозь толщу прожитых лет.

Мои философские и лингвистические рассуждения прервал отчетливый, металлический звук у самого входа. На висевшей у двери цепочке звякнул тяжелый замок, и массивная створка медленно, со скрежетом поползла внутрь комнаты...

Она распахнулась до самого упора, и в мои покои уверенным шагом вошел молодой светловолосый парень. Этот здешний экземпляр тоже оказался выше меня на добрых две головы, прямо великан, (хотя нетрудно быть великаном в сравнении с моими смешными 164 сантиметрами) ладно скроен и до неприличия, просто возмутительно красив. Золотистые волосы мягкими, шелковистыми волнами окаймляли его породистое, правильное лицо и свободно спадали на широкие плечи. Его ясные, пронзительно голубые глаза смотрели на меня с искренним, обезоруживающим дружелюбием, а губы тронула тёплая улыбка.

Одет незнакомец был в ослепительно белый костюм сложного, незнакомого мне кроя, а в руках аккуратно и осторожно нёс увесистый бронзовый поднос, сплошь заставленный аппетитно дымящимися глиняными горшочками и тарелками. Бережно опустив эту гастрономическую роскошь на круглый деревянный стол, он повернулся ко мне и плавно, певуче заговорил.

Я лишь привычно, уже на автомате покачала головой, беззвучно вздохнув и всем своим видом давая понять, что его лингвистические изыски для меня — тёмный и непроходимый лес. Парень понимающе кивнул, ничуть не удивившись. Без лишней суеты и суматохи он извлёк из глубокого кармана своего белого камзола и бережно протянул мне тонкую, изящную серебряную цепочку. Это был небольшой, размером с крупную вишню, шарик ярко-красного цвета с глухим чёрным камешком внутри. Выразительным жестом блондин показал, что вещицу нужно водрузить мне на шею.

Я послушалась — в конце концов, травить меня прямо сейчас через украшения было бы глупо. Стоило мне застегнуть замочек, как парень подошёл ко мне почти вплотную. Его пальцы на секунду коснулись моей кожи, мягко нажав на чёрный камень в центре кулона. Амулет едва заметно вибрировал, обдав ключицы волной сухого тепла. Блондин отступил на шаг, лукаво прищурился и спросил:

— Ну что, теперь ты меня понимаешь?

От колоссального удивления я лишь захлопала глазами, чувствуя, как челюсть медленно стремится к полу. Это что ещё за филиал передачи «Очевидное — невероятное»?

— Да... понимаю, — выдохнула я, ошарашенно прислушиваясь к тому, как чужие гортанные звуки в моей голове мгновенно и чисто трансформируются в правильный русский язык. — Что это за амулет? Как вообще такое возможно?

— Это амулет-переводчик, — искренне улыбнулся парень, довольный моей реакцией. — Самый обычный, бытовой. С ним ты без труда можешь понимать нас, а мы — твою речь. Главное, не снимай его.

— Хорошо, — покладисто согласилась я, мысленно ставя местной магии (или тут вернее будет – технологии?) жирный плюс.

Парень элегантно отошёл в сторону и приглашающим жестом указал на ломящийся от еды стол:

— Угощайся, ты наверняка чертовски голодна после такого перелёта.

Я согласно кивнула, чувствуя, как желудок при виде горшочков затянул голодную серенаду.

— Спасибо. А как твоё имя?

— Меня зовут Мил, — представился он, усаживаясь на соседний стул. — Я князь Эстаганский. Прибыл в эти края специально к празднику Большого Перехода. И, признаться, мне пришлось приложить некоторые усилия, чтобы мне позволили с тобой пообщаться.

Я опустилась на стул рядом с ним и тоже представилась. Рассудив, что устраивать политическое отравление земной грибницы в их планы явно не входит, я с чистой совестью принялась за еду. Мой внутренний кулинарный критик ликовал: на тарелках исходили соком куски нежнейшего мяса, по вкусу очень напоминавшего качественную говядину под пикантной пряной приправой. Рядом громоздились крупные клубни отварного картофеля, лежали диковинные фрукты, яйца и два вида свежих салатов. Довершал эту идиллию тяжелый кувшин с прохладным, приятно бодрящим напитком.

За всё то время, что прошло с момента моего бодрого выхода из дома с корзинкой, я успела проголодаться как стая волков. Поэтому сейчас я не испытывала ни грамма ложного смущения или девичьей скромности, уверенно накладывая себе в тарелку практически всё, что предлагало здешнее меню. Мил сидел чуть поодаль, подперев подбородок рукой, и с мягким, нечитаемым интересом молча наблюдал за моим аппетитом.

Прежде чем отправить в рот первый сочный кусок мяса, я на секунду замерла, вскинула на него свои каре-зелёные глаза и негромко попросила:

— Расскажи мне всё, — попросила я, заглядывая блондину прямо в глаза. — Кто тот хромой дракон, что притащил меня сюда в своих треснутых когтях? Зачем он это сделал? Что это вообще за мир и, самое главное, что вам от меня нужно?

Мил внимательно посмотрел на меня, оценил масштаб моего аппетита и мягко, понимающе улыбнулся.

— Что ж, Агидель, тебе и впрямь давно пора это знать.

Следующие несколько часов пролетели для меня как одно смазанное, невероятно плотное мгновение. Я жадно, почти механически поглощала стремительно остывающее сочное мясо, мягкий картофель и хрустящие салаты, практически не чувствуя вкуса, а Мил тихим, размеренным голосом подробно, без малейшей утайки распутывал передо мной зловещий и сложный клубок здешних тайн. Я слушала его, буквально затаив дыхание и боясь сделать лишний вздох, отчаянно стараясь не упустить ни единого звука, ни малейшей интонации. Мой прагматичный земной ум лихорадочно фиксировал информацию, ведь я слишком отчетливо понимала: от каждого услышанного сейчас слова теперь напрямую зависит моя собственная жизнь.

Мир, в который меня так бесцеремонно и нагло занесло из моего родного, мирного подмосковного леса, на поверку оказался чистокровным миром драконов. И только их! Никаких утонченных эльфов, приземистых гномов, свирепых орков или легкомысленных порхающих фей в блестках здесь отродясь не водилось, здешняя эволюция пошла по совершенно иному руслу. Все местные чешуйчатые обитатели строго делились на две полярные категории. Драконы попроще, обделенные высоким разумом, жили как самые обычные дикие ящеры — летали над кручами, стайно охотились, плодились и ни в какую высокую геополитику или дворцовые интриги не вникали. А вот высшая каста здешних существ обладала уникальной, поистине пугающей способностью сбрасывать чешую и оборачиваться обычными людьми.

Сам этот огромный мир назывался Ласкетт, что в точном переводе со старого драконьего наречия означало «Свет Солнца». Название было кричащим и говорящим, ведь местный небосвод утюжили сразу два светила — величавый, пылающий золотом Аурелиус и его чуть более скромный, но не менее ослепительный лазурный брат Селестис. Луна у них в небесах тоже имелась, причем сразу две штуки, но до их ночного бенефиса я в этих покоях пока еще просто не дожила.

Живут здешние венценосные хозяева жизни неприлично, просто до судорог долго — по тысяче, а некоторые чистокровные уникумы из древних родов и по полторы тысячи лет. Но, как быстро выяснилось из мягкого рассказа Мила, у богатых, сильных и бессмертных всегда обнаруживаются свои скрытые, смертельные слабины. У высшей касты Ласкетта веками существовала катастрофическая, пугающая проблема с воспроизводством себе подобных. В обычных, чистокровных браках между нартами — именно так гордо и высокомерно именовали себя местные люди-драконы — дети практически никогда не рождались. Точнее, они появлялись на свет, но настолько бесконечно редко, что каждое такое событие приравнивалось к величайшему государственному чуду и праздновалось всей планетой. Из-за этой генетической ловушки население Ласкетта веками оставалось ничтожно малым. На все четыре огромных, бескрайних континента планеты высшие нарты смогли заселить от силы два. На остальных же безраздельно и дико хозяйничали те самые неразумные летающие ящеры, не подпускающие чужаков к своим гнездам, левашей.

Чтобы спасти свою угасающую расу от тихого, планомерного вымирания, нарты испокон веков практиковали... скажем прямо, без прикрас, самые настоящие межмировые похищения. Они веками тайно тащили из других вселенных людей и прочих созданий, близких им по своей внутренней физиологии. Но, разумеется, хватали через открывающиеся разломы далеко не всех подряд — обычный, чистый человек с Земли им бы ничем не помог. Им нужны были исключительно те редкие земные экземпляры, в чьих жилах уже тонкой нитью текла и дремала латентная драконья кровь.

Как подробно и спокойно пояснил мне Мил, несколько тысяч лет назад один великий местный мудрец математически доказал, что нарты смогут продолжить свой угасающий род только в одном-единственном случае: если их тяжелая кровь будет смешана с чужой, легкой земной генетикой. Тогда, подчиняясь священному долгу перед расой, примерно треть всех тогдашних жителей Ласкетта добровольно и навсегда ушла через открытые порталы в другие, чужие миры. Они полностью отказались от возможности когда-либо снова оборачиваться крылатыми ящерами, остались жить среди простых смертных как обычные люди и веками, из поколения в поколение растворяли свою драконью суть в чужих народах. Со временем эта кровь в далеких потомках достаточно «разбавилась», очистилась от ласкеттского застоя, и для оставшихся на планете нартов пришла пора собирать созревший урожай — воровать и заводить потомство с далекими наследниками тех самых первых ушедших.

Но и тут капризная судьба подкинула им знатную, жирную свинью. Настоящие, жизнеспособные дети в таких вынужденных браках рождались только тогда, когда в жилах похищенной чужачки текла кровь конкретного, первородного драконьего рода, совпадающего с родом самого похитителя. За долгие века нарты научились безошибочно и мгновенно вычислять «своих» женщин — по особому окрасу глаз и по таинственному, первобытному Зову. И если с цветом собственных глаз я за эти сорок три года еще кое-как смирилась, то этот пресловутый, мистический Зов оставался для моего прагматичного ума загадкой за семью тяжелыми печатями. Кровь чистокровного нарта буквально кричит, начинает бешено бурлить и плавиться, когда рядом оказывается нужный, генетически предназначенный ему человек, и по этому невидимому ментальному компасу драконы безошибочно находят в чужих мирах своих счастливчиков. Или жертв — это уж с какой стороны посмотреть на эту клетку. По рассказу Мила, в последнее время ситуация на Ласкетте и вовсе стала критической. Межмировые проходы, эти древние пространственные шлюзы, начали окончательно барахлить и закрываться. Если в былые эпохи они исправно открывались раз в несколько десятков лет, то теперь ткань между вселенными истончалась едва ли раз в столетия. Что еще хуже: угасающий, нестабильный портал теперь мог с трудом пропустить лишь одного взрослого дракона за раз в одну сторону. Каждая такая вылазка на другие планеты превращалась для нарта в колоссальный, смертельный риск, а добыча становилась поистине штучным товаром — ведь на кону стоял всего один потенциальный продолжатель древнего угасающего рода. «Так что, дорогая моя Агидель, поздравляю от всей души, — мысленно, с едкой иронией резюмировала я, отпивая крупный глоток бодрящего ягодного напитка из тяжелого кувшина. — Тебя самым наглым образом украли с Земли с одной-единственной, сугубо прагматичной и прозаической целью. Быть высококлассным, породистым инкубатором для маленьких крылатых дракончиков». И, судя по тому безумному восторгу, что я наблюдала на площади под двумя солнцами, к этому деликатному и важному делу я, в свои зрелые сорок три года, подходила просто идеально. Совпало всё тютелька в тютельку: и по первобытному Зову крови, и по этим моим “редким” каре-зеленым глазам. Но самый интригующий, фантастический и по-настоящему крышесносный факт Мил приберег на десерт, словно вишенку на торте. Оказывается, некоторые из похищенных земных женщин и мужчин со временем... сами внезапно обретали способность оборачиваться настоящими драконами! Это невероятное чудо происходило в редчайших, исключительных случаях — если дремлющая, глубоко запрятанная кровь нарта внутри человеческого организма под воздействием местной радиации внезапно просыпалась и брала абсолютный верх над людской сущностью. Те счастливчики, кто умудрялся пережить и не сойти с ума во время такого первого физического оборота, становились невероятно сильными, могущественными и выносливыми существами. Именно их с древних времен нарты уважительно ставили во главе правления великих кланов. Из таких пробужденных землян получались самые великие, справедливые короли и королевы Ласкетта. Вот только случалось подобное настолько редко, что каждый отдельный случай летописцы Храма золотыми буквами вписывали в великие хроники планеты. В общем, трезво взвесив свои шансы, я решила, что мне эта чешуйчатая авиация точно не грозит. Где я, а где крылья?Я тяжело откинулась на высокую резную спинку дубового стула, медленно переваривая всё услышанное. Голова шла кругом, а мысли путались. Значит, Маринка, три моих пушистых оболтуса и субботнее прохладное винишко под сериал окончательно остались в прошлой, безвозвратной жизни. А в этой, новой реальности мне на полном серьезе предстоит рожать детей какому-то чешуйчатому монстру и, чем черт не шутит, возможно, самой однажды отрастить крылья за спиной — что, конечно, вряд ли.Я внимательно посмотрела на Мила, который терпеливо и мягко ждал моей закономерной реакции, и прямо задала вопрос, который последние полчаса мучил меня больше всего на свете:

— Всё это, конечно, безумно интересно, масштабно и звучит как отличный праздничный тост, но, боюсь, ребятки, вы крупно и позорно промахнулись, — иронично улыбнулась я, дождавшись, пока Мил сделает паузу в рассказе и аккуратно пригубит из своего серебряного бокала какой-то ароматный нектар.

— Это ещё почему? — искренне и неподдельно не понял князь, в недоумении застыв с кубком у самого рта.

— Да потому, что для роли великой спасительницы вашей драконьей расы вам нужно было подыскать на Земле кого-то гораздо моложе и наивнее. Мне, на минуточку, сорок три года. Свой законный материнский долг перед родной планетой я уже сполна выполнила: дочку Сашку вырастила, замуж выдала, внука трехлетнего нянчу. В моем солидном возрасте чисто физиологически выносить и родить обычного здорового ребенка — это уже та ещё лотерея и колоссальный риск для здоровья, а уж летающего дракона — и подавно. Увы и ах, лоханулись ваши радары. Так что можешь смело звать обратно того огромного иссиня-черного ящера, который меня сюда притащил в своих треснутых когтях. Пусть поскорее оформляет возврат бракованного товара, отвозит меня в целости и сохранности обратно на подмосковную поляну к моим масляткам, а вы пока спокойно поищите себе более подходящую, юную кандидатуру.

Мил вместо ожидаемого гнева лишь с грустной, но удивительно мягкой и понимающей улыбкой покачал своей золотоволосой головой.

— Не всё так просто в нашем мире, Агидель. Во-первых, тот межмировой проход в твою реальность уже окончательно и наглухо закрылся. Даже если бы мы всем Советом Ласкетта безумно захотели отправить тебя обратно на Землю, мы технически и физически не смогли бы снова пробить этот плотный пространственный барьер. А во-вторых, что касается твоего возраста... Эту пугающую тебя проблему наши великие алхимики и лекари успешно решили ещё несколько веков назад, с помощью Великих Торговцев.

Я резко замерла с занесенной вилкой в руке, подозрительно прищурившись. — Это как это они её решили, интересно знать?

— Наши лучшие знахари умеют готовить особый, священный молодильный отвар, — охотно и с гордостью пояснил Мил, подавшись чуть вперед. — Испив его до дна всего один раз перед сном, ты омолодишься телом ровно настолько, сколько необходимо твоему организму, чтобы с абсолютной легкостью, без всякого вреда выносить и родить для клана сильного, здорового и чистого наследника. Кажется, в этот самый момент у меня откровенно, со вкусом отвисла челюсть, а в каре-зеленых глазах вспыхнул такой чисто женский, первобытный хищный интерес, который не смогла бы скрыть ни одна сознательная женщина на Земле. Молодильный отвар? Настоящий, работающий?! Без изнурительных диет, дорогостоящих подтяжек, болезненных уколов и кремов от морщин за бешеные деньги? Заметив мою бурную и чисто женскую реакцию, Мил весело, раскатисто рассмеялся, и в его ясных голубых глазах заплясали искры искреннего задора.

— Не волнуйся ты так, Агидель! — отсмеявшись, ободряюще произнес князь, откидываясь на спинку кованого стула. — Наш эликсир — это не яд и не колдовство. После полного курса этого отвара в твоем теле будет столько сил, здоровья и чистой, бьющей через край энергии молодости, что ты без малейшего труда родишь нашему клану и пятерых крепких наследников!

Услышав это невинное замечание, я знатно, со вкусом поперхнулась очередным глотком прохладного ягодного морса. Из горла вырвался сиплый хрип, я отчаянно закашлялась, прижимая ладонь к груди и чувствуя, как лицо стремительно заливает пунцовая краска. Пятерых?! Щас, разбежалась, шнурки только трижды поглажу и шлем надену! Я в своей прошлой, земной жизни уже один раз сполна, во всех незабываемых красках пережила «счастливые» прелести жуткого утреннего токсикоза, вечных отеков на ногах, бессонных ночей под детский плач и самих родов, когда на свет появлялась моя Сашка. Повторять этот экстремальный аттракцион невиданной щедрости, да еще и в пятикратном, простите, размере, в мои скромные планы на остаток жизни точно никак не входило.

Тем временем Мил, совершенно не обращая внимания на мое вытянувшееся, стремительно бледнеющее от ужаса лицо, как ни в чём не бывало продолжил свой размеренный рассказ, плавно крутя в пальцах серебряный кубок.

— За священное право продолжить свой род наши благородные семьи устраивают грандиозные, суровые состязания, — увлечённо делился князь, пока я судорожно пыталась восстановить дыхание после новости о пяти младенцах. — Каждый великий клан выставляет на этот бой своего лучшего, самого сильного, ловкого и выносливого кандидата. Ну или кандидатку, если из другого мира через разлом приносят мужчину. И только один, безоговорочный победитель этого жестокого турнира получает священное, неоспоримое право взять в жёны дрейгу.

— Кого-кого? — переспросила я, силясь проглотить застрявший в горле комок.

— Дрейгами у нас на Ласкетте уважительно называют вас, метисов, в чьих жилах течет смешанная, латентная кровь первых нартов, — охотно и подробно пояснил золотоволосый парень. — Так вот, как только финальный поединок состязания завершается и определяется сильнейший нарт континента, сразу же, уже на второй или третий день после него, играют пышную свадьбу, и весь род замирает в трепетном ожидании благословенного потомства.

Я почувствовала, как где-то глубоко внутри меня, вопреки всему вкусному запеченному мясу на тарелке, начинает медленно зарождаться липкий, тяжелый и холодный холодок. Реальность этого мира драконов оказывалась куда суровее фэнтезийных романов.

— А что происходит, если... ну, допустим, не дожидаются? — рискнула тихо спросить я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос не дрожал от подступающей паники. — Что, если дрейг чисто физически, в силу природы, не сможет родить ребёнка и сам при этом не обернется вашим крылатым драконом? Ну вот не сработает магия крови, и всё. Что тогда вы с ними делаете?

— В таком маловероятном случае совет старейшин под председательством верховного нарта проводит Великий Ритуал, — абсолютно спокойно, ровным и будничным тоном, словно речь шла о банальной покупке хлеба в лавке, ответил Мил. — Во время этого священного таинства у дрейга безвозвратно изымают его душу и жизненную силу, принося её в скорбную жертву Великому Порталу. Магия угасающей искры человеческой жизни подпитывает истончившиеся межмировые барьеры, и Ласкетту даётся второй шанс — возможность снова открыть пространственный проход и выбрать из другой реальности новую дрейгу.

Внутри меня всё окончательно и леденяще заледенело. Я буквально приросла к тяжелому стулу, уже прекрасно, с тошнотворной ясностью догадываясь, какой именно ответ я услышу на свой следующий логичный и страшный вопрос:

— Так, погоди... А что в этот самый момент происходит с телом первого дрейга? С самой женщиной, или мужчиной, у которых забирают эту искру?

— Они просто умирают, — Мил легко, непринужденно пожал своими широкими плечами под белым камзолом и лучезарно, обезоруживающе улыбнулся, заметив, как я стремительно бледнею. — Но ты раньше времени так сильно не переживай, Агидель! Каждой дрейге с самого момента свадьбы официально и законно даётся целых три года. За этот внушительный срок нужно всего лишь успеть подарить роду хотя бы одного маленького нарта. Как правило, этого времени более чем достаточно для природы. Некоторые умелицы даже двоих успевают сделать, и тогда они автоматически получают вечную свободу, почет, уважение и остаются жить у нас как полноправные, богатые члены высшего драконьего общества.

— Знаешь, Мил... как-то ты меня сейчас вообще ни разу не успокоил, — глухо пробормотала я, отодвигая тарелку.

Моя кожа мгновенно покрылась испуганными, колючими мурашками. Три года. У меня есть ровно три года, чтобы родить этому миру летающую чешуйчатую рептилию, иначе из меня без лишних разговоров вынут душу и пустят её на батарейки для местного колдовства. Дивный новый мир, ничего не скажешь! Чтобы окончательно не поддаться нарастающей панической атаке, я поспешно решила сменить тему разговора:

— А сами дрейги... они имеют хоть какое-то право голоса при выборе будущей пары? Ну, если, к примеру, мне кто-то из претендентов чисто по-человечески понравится? Вы ведь внешне все мужчины хоть куда, как на подбор.

Мил лишь снисходительно, сочувственно качнул своей золотоволосой головой, и его голубые глаза посмотрели на меня как на наивного ребенка:

— Исключено, Агидель. Свадьба играется строго с победителем турнира, с самым сильным, хладнокровным и могущественным представителем касты. Для Ласкетта жизненно важно, чтобы дети нартов рождались крепкими, здоровыми и перенимали только лучшие, чистые генетические линии первородных родов. Поэтому на такие земные глупости, как личные симпатии, мимолетные влюбленности или чувства, у нас на планете абсолютно никто не смотрит.

Что ж, приехали, конечная станция, выходите, приплыли. Есть над чем серьезно подумать на досуге в запертой комнате. Картинка вырисовывалась суровая и безжалостная: я в глухом плену, местный гортанный язык знаю только благодаря красному булыжнику-кулону на шее, обратной дороги через закрывшийся портал нет, а впереди маячит перспектива стать живым призом на кровавом мужском мордобое.

Я сделала глубокий, судорожный вдох, силой загоняя удушливую панику куда-то поглубже в грудную клетку и буквально заставляя себя собрать расползающуюся волю в кулак. Раз уж меня заперли в этой золотой клетке, нужно было выяснить всё до конца. Я решительно отодвинула от себя чашу с остатками ягодного напитка и задала ещё один вопрос, который, словно раскалённая игла, неотступно волновал и знобил меня с самой первой секунды моего жесткого приземления на эти чёртовы, холодные булыжники замковой площади:

— Мил... А кто тот чёрный дракон, который меня сюда принёс? Кто мой личный похититель, этот чешуйчатый пилот без зачатков хороших манер?

— Это сделал Стас, — спокойно ответил Мил, плавно крутя в пальцах свой серебряный кубок, пока я лихорадочно переваривала обрушившуюся на меня информацию. — В этот раз по жребию и воле Совета старейшин именно на его долю выпала великая и опасная честь отправиться за пространственный барьер, пробить угасающую ткань миров и принести нашему клану продолжателя рода. Ты ведь уже видела его там, на площади, когда вы только приземлились. Он шёл впереди, среди тех троих высокородных нартов, кто конвоировал тебя в этот замок. У нас он не простой нарт, а генерал армии чёрных драконов Пелевии. Так называется наша страна, чтоб ты знала.

Я откинулась на спинку стула, и перед глазами тут же встал образ этого монументального мужчины — его тяжелый, давящий шаг, широченные плечи, обтянутые иссиня-черным чешуйчатым доспехом, и этот зловещий, рваный шрам, пересекающий красивое лицо от виска до подбородка. Значит, Стас. Генерал, который сильно хромает на правую ногу, но при этом умудряется двигаться с пугающей грацией опасного хищника. В его облике не было ни капли той солнечной мягкости, что исходила от Мила. От этого шрамированного брюнета веяло первобытной, леденящей угрозой, жестким армейским характером и полным отсутствием жалости к пленным земным женщинам кроссовках.

— Такой хмурый, темноволосый, со страшным шрамом через всё лицо? — тут же зацепилась я за это короткое, до боли знакомое имя, чувствуя, как внутри всё болезненно сжимается. — Стас — это его полное имя? И почему он всё-таки хромает? Откуда у боевого генерала такое сильное, бросающееся в глаза увечье?

— Нет, Агидель, его полное имя — Станислав, — мягко и терпеливо пояснил золотоволосый князь, бережно расправляя полы своего безупречно белого камзола. — Не удивляйся тому, что оно звучит для тебя так по-домашнему, так привычно для твоего земного уха. Дело в том, что мать Стаса была такой же дрейгой, прибывшей с той же самой планеты, что и ты. По нашему древнему закону и нерушимой здешней традиции, имена новорожденным детям дают именно матери-чужестранки. Если они хотят — называют малышей нашими, традиционными нартанскими именами, а если хотят — своими, далекими земными. Она выбрала это. А что касается его хромоты и глубокого шрама... Боюсь, об этом тебе действительно лучше спросить его самого, когда он снизойдет до разговора. В нашем высшем обществе категорически не принято разглашать чужие тайны, мы делимся пережитым прошлым только с теми, с кем сами посчитаем нужным. Одно могу сказать тебе твердо: жизнь у Стаса никогда не была легкой, гладкой и сахарной. Но он своей железной, поистине драконьей волей и колоссальными силами заработал свой генеральский чин. В случае, если на наши территории нападут изначальные враги, именно Станислав поведет всё великое войско нартов в бой. Вся эта вечная, изнурительная война и пролитая кровь, конечно, намертво отпечатались на его суровом характере. Ну да ты сама очень скоро всё это увидишь. Кстати, этот огромный каменный замок, где тебя сегодня поселили, — его личный дом, родовое гнездо. И раз уж именно он перенес тебя через открывшийся пространственный барьер, то по закону Ласкетта именно Стас обязан заботиться о тебе, оберегать от любых стрессов и полностью обеспечивать всем необходимым до самого обряда священного венчания. А вот потом тебя заберет твой законный муж — тот самый нарт, кто выиграет грядущий турнир лучших мужчин. Вообще-то, Стас сам должен был явиться в эти покои и всё это тебе подробно разжевать, но я вызвался добровольцем, и он, в силу своей вечной хмурости, не стал долго спорить.

— Как мило и благородно с его генеральской стороны, — горько фыркнула я, совершенно не удержавшись от язвительной земной иронии, хотя на душе по-прежнему скребли крысы. — Просто образцовый пример радушия, гостеприимства и заботы о ближнем. Спасибо огромное его величию хотя бы за то, что в ржавые кандалы прямо на площади не заковали в цепи и не бросили в темницу. Мил, скажи, а вы вообще как-то общаетесь с теми другими драконами? Ну, с теми, которые дикие, неразумные и совершенно не умеют превращаться в обычных людей?

— Нет, — спокойно покачал головой золотоволосый парень, и в его голубых глазах отразился холодный блеск двух светил. — У нас слишком разные, полярные жизненные интересы, нам просто абсолютно нечего предложить друг другу в плане обмена. Когда-то в незапамятные, древние времена нарты даже ожесточенно воевали с ними за свободные территории. Но нас на этой планете ничтожно мало, а сама планета Ласкетт колоссальная, безграничная, так что все эти территориальные конфликты довольно быстро сошли на нет сами собой. Сейчас все живут строго сами по себе, не нарушая границ. К тому же леваши по самой своей первобытной природе — закоренелые одиночки. Они могут на короткое время сходиться парами исключительно в период зрелости, чтобы воспитать новое потомство, но никогда в жизни не сбиваются в общины, стаи и уж тем более не строят города. Для их дикого разума это совершенно лишнее бремя. Что-то ещё интересует тебя в этот вечер, прекрасная дрейга Агидель?

— Вопросов у меня в голове сейчас целое бушующее море, Мил, — устало выдохнула я, чувствуя, как пережитый за день шок окончательно берет верх над телом, лишая остатков сил. — Но, если ты не против нашего регламента, я бы хотела просто побыть в абсолютном одиночестве и попытаться уснуть. Если это вообще возможно в чужом мире.

Князь Эстаганский плавно поднялся со своего кованого стула, расправил белоснежные манжеты и отвесил мне легкий, изящный и подчеркнуто уважительный поклон. Его красивое лицо снова озарила та самая добрая, невероятно ласковая и теплая улыбка, и я вопреки всей своей настороженности невольно улыбнулась ему в ответ. На общем фоне этого сурового каменного ущелья этот солнечный парень казался моим единственным, хрупким островком безопасности.

В общем, неразрешенных вопросов в моей бедной голове по-прежнему оставалось целое бездонное море, но я философски рассудила, что ответы на них, дай бог, постепенно появятся сами собой по мере моего выживания в этом чешуйчатом краю. Какое же это неописуемое, фантастическое счастье, что у местных хозяев жизни хотя бы водятся эти спасительные амулеты-переводчики! Мил мимоходом заикнулся, что в их кристальной глубине сокрыта древняя, могущественная магия, хотя сами современные нарты колдовать совершенно не умеют и никаких заклинаний не знают. По его словам, раз в десять лет на Ласкетте открывается некий загадочный, блуждающий между вселенными Путь, откуда в их города приходят диковинные, ни на кого не похожие существа — не то иномирные нарты, не то высокотехнологичные пришельцы. Они-то и ведут активную торговлю с местными драконами, выменивая редкие ментальные артефакты и ингридиенты для того самого легендарного эликсира молодости на здешние роскошные, переливающиеся ткани, шкуры уникальных зверей и отборную провизию. Именно эти загадочные гости дают нартам необходимые компоненты и знания, чтобы те могли поддерживать работу своих сложных систем. Впрочем, я, как истинное прагматичное дитя сухой и материальной Земли, во всю эту сказочную магию верила крайне слабо. Скорее всего, эти редкие гости — просто какая-то высокоразвитая инопланетная раса с запредельно крутыми технологиями, умеющая синтезировать химические вещества и приборы, которые местным драконам-феодалам даже не снились в их каменных замках.

В какой-то момент этих долгих размышлений я окончательно, на удивление спокойно успокоилась. В конце концов, если включить холодный разум, на нашей родной Земле куча консервативных народов до сих пор выдает своих дочерей замуж исключительно по расчету, без всякого согласия невест, и ничего — живут же люди как-то веками, стерпится — слюбится. Вдруг и мне мой будущий суженый, выигравший этот гладиаторский мордобой, чисто визуально и по характеру приглянется? Внешностью местных мужчин здешний бог явно не обделил, тут даже глубокие старики выглядели как холеные супермодели с глянцевых обложек дорогих журналов. А уж когда я сама выпью этот хваленый отвар и помолодею телом — вообще смогу капризно крутить носом, включать стерву и придирчиво выбирать себе партию из лучших самцов континента. Да и, как совершенно внезапно выяснилось из разговора с Милом, по местным меркам долгожителей я сейчас — вообще сущая малолетка и невинный младенец! Милу, этому солнечному, ласковому мальчику в ослепительно белом камзоле, стукнуло, на минуточку, аж четыреста пятьдесят три года. А моему суровому шрамированному похитителю Станиславу, которого в драконьем мире уважительно и грозно величали Раддером, и вовсе перевалило за семьсот! Так что на фоне этих рептилий-долгожителей, разменявших не один век, со своими земными сорока тремя годами я была просто юной, нежной и цветущей девой в самом начале жизненного пути.

С этой неожиданно духоподъемной, оптимистичной мыслью я незаметно для самой себя окончательно расслабилась и провалилась в глубокий, тяжелый и по-настоящему целительный сон без сновидений.

Спала я невероятно долго, без задних ног и без малейших тревог. Когда я наконец соизволила открыть глаза, оба местных солнца — как там их Мил на вчера назвал? Ах да, величавый Аурелиус и его лазурный брат Селестис — стояли уже высоко в лазурном зените, щедро и слепяще заливая мою просторную комнату ярким, перекрещивающимся светом сквозь легкие портьеры.

Я быстро, чувствуя непривычную легкость в мышцах, поднялась с мягкой постели и первым делом натянула свой верный, застиранный земной спортивный костюм. Кто их знает, этих чешуйчатых лордов, в какую именно минуту они решат за мной прийти, так что лучше встречать потенциального врага во всеоружии, при полном параде и в удобной обуви. В тяжелую дубовую дверь неожиданно, глухо и вполне себе цивилизованно постучали.

— Войдите! — громко крикнула я, едва сдерживая ироничный смешок. Вот ведь юмористы нартанские: запереть-то меня снаружи на засов заперли, как опасного заключенного, а приличия и правила вежливости блюдут, стучатся перед входом.

Тяжелый замок снаружи сочно, металлически щелкнул, и в мои покои не спеша вошли двое. Первым, чеканя шаг, шествовал сам Станислав. При одном только взгляде на его монументальную фигуру у меня внутри приятно и горячо екнуло чисто женское любопытство — мне теперь до безумия хотелось расспросить этого сурового генерала о его матушке. Раз она в свое время одарила среднего сына таким чисто русским, сильным именем, значит, мы с ней стопроцентно землячки и родились под одним небом! Следом за генералом, низко опустив голову, робко семенила совершенно незнакомая мне молоденькая девушка. Её длинные темные волосы были уложены в аккуратную, тугую косу, а сама она была одета в очень простое, скромное, но безупречно чистое платье в пол глубокого серого цвета.

— Здравствуй, — Станислав мельком, как бы нехотя мазнул по мне своим тяжелым сине-черным взглядом с грозовым отливом и тут же подчеркнуто, холодно отвел глаза в сторону арочного окна, демонстрируя полное равнодушие.

— И тебе не хворать, товарищ генерал, — вежливо и с легким вызовом отозвалась я, выжидающе сложив руки на груди и не сдвигаясь с места.

— Это Рига, твоя персональная прислужница на всё то время, пока ты находишься в моем доме, — сухим, чеканным и абсолютно не терпящим возражений тоном произнес нарт, поправляя чешуйчатый наплечник мундира. — Сейчас она принесет тебе сытный завтрак, а после — снимет необходимые мерки. Вечером тебя официально представят совету старейших лордов, нужно подготовить тебя подобающим, царским образом. Тебе сошьют платье по фигуре, и ты его наденешь.

О как! Командный, плацевый голос включил, дракошка страшная, шрамированная. Ишь чего захотел, генерал комнатный! Распоряжения и приказы он мне тут с порога раздает, словно я его новобранец на плацу. Я широко, приторно и максимально фальшиво улыбнулась, сделала шаг вперед и посмотрела прямо в его суровое, безжалостно отмеченное рваным шрамом лицо.

— Благодарю за столь трогательную заботу, Станислав, но я предпочту остаться в своей собственной одежде. Не стоит утруждать бедную девушку лишней работой, мне и в моем костюме отлично.

— Нет, ты обязательно переоденешься в то, что велят! — Нарт мгновенно, в одно мгновение оскалился, его и без того темные зрачки хищно, по-рептильему сузились в вертикальные щелочки, и он сделал в мою сторону резкий, угрожающий шаг, буквально нависая надо мной всей своей громадной тушей. Какая экспрессия, какой бурный темперамент!

Но неужели этот чешуйчатый вожак искренне надеялся напугать сорокатрехлетнюю женщину, которая всю свою жизнь прожила в России, своими глазами видела лихие девяностые и каждый день воюет в душном офисе с начальством? Серьезно? Какими-то драконьими зубками и грозным рыком меня не взять. Отступать под его тяжелым давлением я не собиралась ни на один сантиметр. Будем абсолютно честны перед собой: я прекрасно, отчетливо понимала, что в своем потрепанном, пахнущем подмосковным лесом и прелыми листьями “костюме” среди разодетых в шелка нартов я вечером буду выглядеть как пугало огородное на королевском приеме. Переодеться в красивое чистое платье мне было совершенно не сложно, и даже приятно. Но меня до самой глубины души, до дрожи в пальцах взбесил этот его приказной, хозяйский, не терпящий ни малейших возражений тон. И я уперлась чисто из женской вредности. Рогом в землю, как говорится.

— Меня полностью, целиком устраивает моя одежда, — отчеканила я каждое слово, с вызовом вздернув подбородок и глядя прямо в его штормовые глаза. — Или ты собираешься натягивать на меня свое платье силой, товарищ генерал? Позовешь стражу со штыками?

Станислав замер на полуслове, словно наткнулся на каменную стену. Наверное, с целую минуту в комнате стояла такая оглушительная, звенящая тишина, что было слышно, как тяжело и рвано бьётся моё собственное сердце. Нарт прожигал меня своим яростным, полыхающим золотом взглядом, который совершенно не обещал мне ничего хорошего в этой новой, чужой жизни. В сухом, наэлектризованном воздухе покоев даже отчётливо и резко запахло озоном, грозой и палёным камнем — будто он действительно прямо сейчас, окончательно потеряв контроль, собирался выдохнуть в меня струю первобытного драконьего пламени. Но я, собрав в кулак всю свою сорокатрехлетнюю земную закалку, продолжала твердо, не мигая смотреть ему прямо в глаза, мысленно пообещав себе не отступать ни на шаг.

В конце концов, этот огромный, шрамированный генерал тяжело, сокрушенно вздохнул, признавая мое упрямство, и на секунду устало прикрыл лицо широкой ладонью, словно у него внезапно разболелась голова от этой невыносимой чужестранки.

— Агидель, я не стану одевать тебя насильно, но я очень прошу тебя это сделать, — вдруг кардинально сменил тактику Станислав.

Его голос в одно мгновение растерял весь свой привычный командный, приказной тон, и в нем прорезались неожиданно мягкие, почти просительные человеческие нотки. Он опустил руку и посмотрел на меня уже без давешней хищной ярости — в его потемневших глазах отразилась глубокая, вековая усталость лидера, на чьих плечах лежит забота о целом замке.

— Старейшины Высшего Совета — глубокоуважаемые, мудрые и почитаемые нарты нашего мира. Для всего моего древнего рода жизненно важно, чтобы ты выглядела достойно, презентабельно и величественно при первом знакомстве с ними. От этого зависит, как тебя примут кланы. Поэтому, пожалуйста, надень то платье, которое тебе сейчас принесёт Рига.

Я мысленно, с истинным торжеством потерла ладошки. Ого, суровый товарищ генерал, перед которым трепещет вся местная стража, оказывается, умеет говорить простое земное слово «пожалуйста»? Какая прелесть, какая чудная метаморфоза! Но одного только этого короткого вежливого слова мне было, конечно, решительно мало. Раз уж пошла такая пьянка и хозяин замка пошёл на попятную, я искренне, со всем коварством захотела, чтобы меня еще немного поупрашивали. Я ослепительно, обезоруживающе улыбнулась и лукаво прищурилась, делая шаг к нему навстречу:

— Хорошо. Я готова пойти тебе на уступки, Станислав. Но что мне за это будет? Какова цена моей покорности?

Станислав удивленно вздернул свои широкие темные брови, и его шрам на лице забавно натянулся. Было видно, что боевой генерал абсолютно не привык к тому, что его личные просьбы мгновенно выставляют на коммерческий аукцион и заставляют за них торговаться.

— А что ты... за это хочешь? — откровенно опешил он, растеряв всю свою былую генеральскую спесь.

Я на секунду крепко задумалась, задумчиво прикусив нижнюю губу и меланхолично глядя в окно. А правда, чего я вообще могу от него требовать в этом чужом, покрытом чешуёй и овеянном легендами мире? Денег? Местных тугриков, золотых монет или драгоценных кристаллов у меня нет, да и тратить их в этой горной цитадели мне пока абсолютно негде. Свободы? Так пространственный портал всё равно наглухо закрыт, и обратной дороги через выжженную степь к маслятам нет. Но тут в мою хитрую, умудренную жизненным опытом голову пришла поистине блестящая, гениальная мысль.

— Я хочу желание, — чётко припечатала я каждое слово, глядя ему прямо в его невероятные сине-чёрные глаза с грозовым отливом. — Одно маленькое, вполне посильное для тебя желание. Я пока понятия не имею, каким именно оно будет, у меня не было времени подумать. Но когда-нибудь в будущем я тебя о нём попрошу, и ты будешь обязан беспрекословно его исполнить. По рукам, Станислав? Заключим сделку?

Генерал на несколько секунд буквально завис, тяжело переваривая наглые условия этой неожиданной сделки. Он картинно, с глубоким вздохом закатил глаза, беззвучно выдохнул сквозь плотно сжатые зубы, но всё-таки согласно, едва заметно кивнул головой. И, не проронив больше ни единого слова, молча и резко развернулся на каблуках своих тяжелых сапог, стремительно покинув комнату.

Проводив долгим, внимательным взглядом его прямую, идеально ровную и широкую спину, я победно и громко фыркнула, чувствуя себя абсолютной победительницей в этом первом раунде. Я развернулась к своей персональной прислужнице. Бедная Рига стояла ни жива ни мертва, буквально замерев изваянием у двери и судорожно сжимая в дрожащих пальцах измерительную ленту — девчушка явно думала, что её суровый хозяин прямо сейчас испепелит меня на месте. Я широко, максимально дружелюбно и тепло улыбнулась девчушке, давая ей понять, что эти сложные переговоры на высшем уровне официально и триумфально завершены исключительно в нашу пользу…

— Привет. Меня зовут Агидель. Очень приятно познакомиться, — как можно более ласково и дружелюбно произнесла я, сделав аккуратный шаг навстречу девушке, чтобы не напугать ее еще сильнее.

Рига робко, едва заметно, самыми одними уголками бледных губ улыбнулась мне в ответ. В её глазах всё ещё дрожал затаенный страх перед недавней генеральской яростью. Она тихо, почти беззвучно поинтересовалась, нужно ли мне прямо сейчас что-нибудь. Я честно, без лишнего кокетства призналась, что буду искренне и безгранично рада, если она организует мне какой-нибудь посильный перекус. Мой земной желудок, изнуренный полетом и всеми новостями, настойчиво требовал подпитки. Девушка послушно отвесила мне легкий полупоклон и стремительно, словно испуганная лань, выскочила за тяжёлую дубовая дверь, так за всё это время и не подняв на меня своих робких глаз.

«М-да, наладить контакт и подружиться с ней с наскока у меня вряд ли получится, — мысленно, со вздохом резюмировала я, оглядывая опустевшие покои. — Слишком уж она застенчивая, скромная, если не сказать окончательно забитая. Господи, ну и форменное средневековье у них тут процветает! Слуги, экономки, почтенные старейшины... Зажрались, товарищи драконы, ох как зажрались на своём бессмертии».

Впрочем, к моему искреннему удивлению, Рига не заставила себя слишком долго ждать. Совсем скоро за дверью снова звякнул замок, и она вернулась, бережно неся в руках увесистый бронзовый поднос, буквально до самых краёв заставленный тарелками с потрясающе пахнущей, аппетитной горячей едой. Когда она с идеальной аккуратностью расставила посуду на круглом столе, я мягко попросила её не уходить немедленно, а побыть немного со мной в комнате и просто поговорить, пока я буду усердно набивать изголодавшийся желудок. Девушка покорно, безмолвно согласилась и поначалу замерла настоящим каменным изваянием у самого края стола. Мне стало неловко от такой подчёркнутой дистанции, и я гостеприимно, чисто по-нашему, поземному махнула рукой в сторону соседнего мягкого кресла с резной спинкой:

— Присаживайся, Рига. В ногах, как у нас говорят, правды нет, а разговор вести вдвоём лучше сидя, всегда уютнее.

— О чём именно ты хочешь поговорить со мной, госпожа? — негромко, с явной, непередаваемой опаской и трепетом спросила Рига, робко пристраиваясь на самый-самый краешек мягкого сиденья, словно готовая в любую секунду подскочить по стойке «смирно».

— Я бы просто очень хотела побольше узнать о тебе самой, о твоих коллегах по этому замку и, конечно же, о главном хозяине этого сурового дома. Как тебе тут вообще живётся? Не слишком ли строго, деспотично обращается со всеми вами Станислав? Насколько физически тяжело быть прислугой в таком колоссальном, огромном каменном гнезде?

Рига с целую минуту задумчиво, напряжённо молчала. Она словно мысленно взвешивала на невидимых весах каждое своё слово, боясь сболтнуть лишнего чужестранке, а затем выдала такой фантастический факт, от которого я чуть не подавилась первым же сочным куском местного мясного деликатеса. Оказывается, эта хрупкая, юная на вид девчушка живёт и трудится в доме Станислава уже целых сто пятнадцать лет! Более того, она занимает здесь подчёркнутую, весьма почётную должность старшей экономки всего замка! Несмотря на свою поразительную визуальную молодость (ей, если верить здешней генетике, исполнилось всего двести двенадцать лет — сущая девчонка по их меркам!), генерал её безмерно ценит, дорожит её преданностью и относится с глубоким, искренним уважением. Работает Рига и весь её многочисленный штат подчинённых вовсе не за простое «спасибо» или кусок хлеба — тяжелый труд прислуги оплачивается хозяином по самому высшему, щедрому разряду. Вдобавок ко всему, они бесплатно проживают в этом роскошном замке на полном обеспечении. У каждого, даже самого младшего сотрудника имеется своя личная просторная комната, что по строгим меркам Ласкетта считалось невиданной, королевской роскошью. Редко какие высокомерные хозяева-драконы так щедро, тепло и заботливо устраивают повседневный быт своих слуг.

Про самого Станислава Рига, разумеется, из соображений верности распространяться слишком долго не стала. Сказала лишь спокойным тоном, что в повседневном общении генерал всегда подчёркнуто вежлив, сдержан, но при этом дьявольски, просто фанатично требователен ко всем вокруг. Нашему шрамированному похитителю было жизненно важно, чтобы абсолютно всё и всегда в его огромном родовом доме функционировало по самому высшему разряду, как идеальный механизм. По правде говоря, слуги его знатно, до дрожи в коленях побаивались. Стас органически не терпел никакой халатности, лени или глупости: тех редких работников, кто не оправдывал его высоких ожиданий или хоть в чём-то серьёзно провинялся перед замком, он выставлял вон без лишних разговоров, долгих разбирательств и вторых шансов. Впрочем, желающих занять их место среди простых нартов всегда было пруд пруди — за такую сказочную плату и королевские условия жизни драконы были готовы безропотно терпеть любой генеральский перфекционизм и суровый нрав.

Больше Рига ничего из себя не выдавила, честно, с обезоруживающей прямотой признавшись, что личная жизнь хозяина замка для неё — самая настоящая тайна за семью печатями, а то немногое, что ей случайно довелось услышать за долгие годы службы, она разглашать не имеет никакого права из соображений профессиональной этики. Я настаивать и лезть в душу к девчушке не стала — земная гордость не позволила. Спасибо и на этом, как говорится, общую картину я для себя уяснила. Требовательный, суровый, абсолютно нетерпимый к малейшим чужим косякам и промахам, но при этом удивительно справедливый, надёжный и по-королевски щедрый. Интересный, конечно, и крайне противоречивый портрет вырисовывался у хозяина этого каменного гнезда.

Ну да бог с ним, в конце концов, мне с ним детей не крестить. Долго я в этих роскошных хоромах всё равно при всём желании не задержусь. Наверняка местные старейшины расшибутся в лепёшку и вывернутся наизнанку, чтобы как можно скорее организовать свой этот гладиаторский турнир и поскорее сбагрить меня с рук на руки какому-нибудь местному нартанскому альфа-самцу. Станислав с его жутким рваным шрамом на пол-лица и сильной, ломающей всю грацию хромотой на правую ногу явно не тянул на почетное звание самого сильного, быстрого и ловкого бойца этого огромного континента. Так что за его кандидатуру можно было вообще не волноваться, он из этой гонки вылетит в первом же раунде. А лишний раз общаться с угрюмым, вечно недовольным генералом мне и даром было не надо, у меня от его командного тона и так зубы сводило.

Рига тем временем быстро, ловко и удивительно бережно сняла с меня все необходимые мерки своей мягкой измерительной лентой. Закончив прерывистую процедуру, она вежливо поклонилась и оставила меня в полном, гордом одиночестве, снова предсказуемо и сочно заперев тяжелую деревянную дверь снаружи на замок. Ну и ладно, не больно-то и хотелось на руины их цитадели любоваться.

Время до наступления вечера тянулось с поистине зубодробительной грацией ленивой беременной улитки. Ни одной книги, которые я на Земле обожала всей душой и поглощала томами, в этой стерильной комнате не было. Точнее, они, может, где-то в замковых библиотеках и водились, но здешний алфавит я бы вряд ли смогла разобрать при всем желании. Мой волшебный амулет-переводчик, висевший на шее, транслировал исключительно живую устную речь, а вот читать за меня и переводить наскальные тексты он, увы, не умел. Ни привычного плоского телевизора на стене, ни безлимитного интернета, ни завалящего планшета. Мой верный, любимый телефон эпично и навсегда катапультировался из кармана ветровки ещё во время безумного полёта сквозь грозовые серые облака, так что развлекать себя в четырех стенах пришлось исключительно старыми, проверенными народными методами. Я немного подремала на мягких простынях, раз по десять походила из угла в угол, измеряя шагами королевский размах комнаты, посидела на уютном диванчике и, наконец, меланхолично позалипала в огромное арочное окно, разглядывая далекие горные пики. Мечта бездельника и лентяя, блин, а не жизнь! Честное слово, в эти минуты я поймала себя на мысли, что лучше бы я сейчас сидела на своей любимой, пусть и рутинной работе в душном офисе, слушая сплетни коллег, чем куковала здесь в золотой клетке.

Когда Аурелиус и Селестис начали лениво, синхронно склоняться к скалистому горизонту, окрашивая небосвод в невероятные, сочные закатные оттенки — от глубокого фиолетового до пронзительно-янтарного, в дверь курантами наконец-то постучали. Замок послушно щелкнул, и в покои вошла Рига, бережно и благоговейно неся в руках увесистый, шуршащий шёлковый свёрток.

Что тут сказать... Когда экономка аккуратно развернула плотную ткань, у меня внутри буквально перехватило дыхание от восторга, а сердце сделало глухой набатный удар. Платье было просто изумительным, настоящим шедевром местной высокой моды! Благородного нежно-зелёного цвета, напоминающего майскую земную листву, со сложными, безупречно белыми вставками на груди и рукавах и с длинным, тяжелым, струящимся до самого пола шелковым подолом. Материал по своей текстуре отдаленно напоминал тончайший земной шёлк высочайшего качества, но при этом был настолько ласковым, прохладным и невесомым, что мне хотелось гладить его ладонью без остановки, как шерстку любимого кота. Рига аккуратно помогла мне облачиться в это чудо, бережно затянув боковые кожаные шнуры, а затем долго и сосредоточенно колдовала над моими волосами, соорудив на голове дивную, высокую и сложную причёску, скрепленную костяными шпильками. Когда я наконец на ватных ногах повернулась к ростовому зеркалу, то в первые секунды буквально не узнала собственное отражение в зеркальной глубине.

«А я ведь, черт меня дери, ещё очень даже ничего!» — радостно, с законной и трепетной женской гордостью подумала я, затаив дыхание и во все глаза разглядывая себя в полный рост.

Из зеркала на меня смотрела невысокая, но статная женщина с невероятно пышной копной ярко-рыжих, искусно и бережно уложенных Ригой волос, которые теперь мягкими волнами ложились на плечи, подчеркивая благородный нежно-зеленый шелк платья. Мои глаза — большие, выразительные, каре-зелёные — в отражении казались непривычно глубокими, а пухлые, чувственные губы невольно приоткрылись от удивления. Прямой носик, чётко очерченный, поземному волевой подбородок... Конечно, предательская сетка мелких мимических морщинок вокруг глаз никуда не делась, возраст есть возраст, сорок три года просто так из паспорта не вычеркнешь, но сейчас они меня ни капли не портили. Напротив, они скорее добавляли всему образу особого, неповторимого шарма, благородства и зрелой, утонченной элегантности. Интересно, а после этого их хвалёного и таинственного молодильного эликсира, которым меня сегодня так настойчиво грозился напоить и омолодить Мил, эти морщинки действительно исчезнут? Изменится ли моё лицо до неузнаваемости, сотрется ли мое прошлое? Что ж, загадывать глупо, поживём — увидим.

Я подошла еще ближе к холодному зеркальному стеклу и внимательно, до боли вгляделась в собственные глаза. Окрас как окрас — обычные каре-зелёные, у нас на Земле полстраны с точно такими же радужками ходит, в метро каждый день друг на друга смотрит и в ус не дует. А тут, надо же, в этом Ласкетте это считается неопровержимым, священным признаком древней драконьей крови! Именно такие, редкие двух- и трёхцветные радужки отличают далеких потомков нартов от простых смертных. Кто бы мог подумать, что я всю свою жизнь, сама того не ведая, носила в себе этот генетический привет из параллельного, крылатого мира.

В этот самый момент тяжелая, массивная дубовая дверь за моей спиной без какого-либо предупреждения с грохотом распахнулась, заставив меня вздрогнуть. В покои широким, размашистым и тяжелым шагом вошёл Станислав. Я поймала его суровое, шрамированное отражение в зеркале и, даже не повернув головы, ледяным, надменным тоном отчеканила:

— Ты не постучал, генерал. А если бы я в эту секунду была совершенно не одета?

— Ты одета, — сухо, как выстрел, констатировал генерал вместо положенных по земному этикету извинений.

Его сине-чёрный, штормовой взгляд на короткую секунду задержался на моем новом платье, оценивая работу Риги, но суровое лицо со шрамом осталось абсолютно каменным. Он не выразил ни малейшего восхищения.

— Нам пора. Старейшины уже собираются в зале. Идём.

Мы вышли в гулкий, пахнущий озоном коридор. Но стоило нам сделать всего пару шагов от двери, как Станислав по своей привычке собственника и хозяина положения бесцеремонно и крепко взял меня за руку, пытаясь вести за собой. Я тут же с возмущением и силой выдернула свои пальцы из его широкой, горячей ладони и резко притормозила.

— Мне не пять лет, Станислав! — огрызнулась я, с вызовом глядя на него. — Не надо меня всюду водить за ручку, как глупое малое дитя. Я никуда отсюда не сбегу через каменные стены, успокойся!

Станислав даже головы в мою сторону не повернул, полностью проигнорировав мой эмоциональный выпад, но руку больше протягивать, к моему облегчению, действительно не стал. Ну и характер у мужика, просто кремень! Не зря Мил мне прямым текстом во время обеда намекал, что этот шрамированный генерал — далеко не сахар и характер у него стальной.

Стас уверенно, размашисто шёл впереди, едва заметно, но тяжело прихрамывая при каждом шаге на правую ногу. Я двигалась на полшага позади, тихо шурша своим роскошным шёлковым подолом по граниту и попутно с огромным интересом осматривая замок изнутри. До чего же здесь всё-таки было красиво, величественно и монументально! Вся мебель, отделка каменных стен, редкие элементы декора — всё было выдержано в едином, совершенно неизвестном мне на Земле, но безумно стильном, строгом и гармоничном ключе. У кого-то из изначальных обитателей этого сурового дома обнаружился просто безупречный, тонкий художественный вкус. Интересно, а у драконов вообще существует в их обществе такая профессия, как дизайнер интерьеров? Раз у них в ходу настоящие деньги, значит, есть и развитое разделение труда. И, скорее всего, кто-то здесь профессионально занимается тем, что наводит эту строгую эстетику и уют в холодных, вырубленных в скалах замках.

Мы миновали еще один длинный галерейный переход, и впереди показались массивные двери главного зала, откуда уже доносился глухой гул множества голосов.

Мы медленно прошли ещё два нескончаемых, гулких коридора, где пламя факелов искусно выхватывало из темноты суровые барельефы. Спустившись по монументальной, ослепительно широкой гранитной лестнице, мы наконец остановились на первом этаже. Прямо перед нами высились исполинские, богато украшенные причудливой ковкой и чеканкой двери, выполненные из цельного, благородного красного дерева. Из-за этих тяжелых створок доносился глухой, раскатистый и по-настоящему величественный гул множества мужских и женских голосов. Атмосфера была накалена до предела.

Прежде чем протянуть руку и взяться за массивную кованую ручку, Станислав резко, словно наткнулся на невидимый барьер, остановился. Он круто повернулся ко мне лицом, устремив свой тяжелый, пронзительный взгляд прямо мне в душу, и заговорил тихо, но с явным, пугающим нажимом, наклонившись к самому моему уху, отчего по моей коже пробежала волна мурашек:

— У нас в Пелевии совершенно не принято, чтобы дрейги выпячивали свой земной характер и качали права перед старейшинами. Они — самые уважаемые, умудренные вековым опытом, мудрые и почитаемые жители всей нашей бескрайней страны. Поэтому будь любезна, открывай свой рот только тогда, когда тебя кто-то из них лично об этом спросит. Не вздумай дерзить, умничать и уж тем более хамить. Здесь тебе не Земля.

— И в мыслях не было, — гордо и независимо фыркнула я, демонстративно поправив шёлковый зеленый рукав своего нового роскошного платья и стараясь не выдать легкой дрожи в пальцах. — В моем родном мире, товарищ генерал, старость и седину вообще-то принято искренне уважать, так что за мои манеры можешь не переживать.

— Что ж, искренне рад это слышать, — судя по ледяному, скептическому тону, Станислав мне не поверил ни на один грош. Он лишь сурово сузил свои сине-черные зрачки. — Когда переступишь этот высокий порог, сделай спокойный, лёгкий поклон корпусом — у нас в Ласкетте это базовый, обязательный для всех признак почтения. Присесть в зале сможешь только после того, как главный верховный старейшина лично тебе это предложит. Никого из говорящих не смей перебивать, слушай внимательно и делай выводы. Все свои скопившиеся вопросы сможешь задать в самом конце официального приёма, когда тебе торжественно и официально дадут слово. Я буду тебе очень благодарен, если ты строго, без самодеятельности последуешь этим простым правилам. Не имею ни малейшего желания, чтобы совет лордов решил, будто я притащил в наш благородный мир какую-то неотёсанную, дикую невежу из лесной чащи!

От такой неприкрытой, породистой наглости у меня на секунду даже дыхание в груди перехватило, а щеки обожгло праведным гневом. Невежу он притащил, надо же какой тонкий ценитель этикета выискался! Но не успела я набрать в лёгкие побольше прохладного воздуха, чтобы высказать этому хромому чешуйчатому снобу всё, что я думаю о его собственных манерах, его раздутом генеральском эго и его треснутых когтях, как Станислав решительно, с тяжелым скрипом толкнул массивную створку из красного дерева и легонько, но удивительно уверенно впихнул меня внутрь огромного зала.

Я мысленно пообещала себе, крепко сжав зубы, что мы обязательно вернёмся к этому разговору, когда останемся с ним с глазу на глаз в четырех стенках. Кто из нас двоих ещё неотёсанный, грубый невежа — это очень большой и спорный вопрос!

Однако стоило мне переступить черту и полноценно оглядеть открывшееся взору великолепие, а также собравшуюся внутри публику, как все мстительные мысли о Станиславе мгновенно испарились из моей головы, сменившись чистым, искренним изумлением. Зал приёмов оказался просто колоссальным по своим размерам, монументальным и невероятно, непривычно просторным. Вдоль высоких каменных стен, расцвеченных всполохами факелов, тянулись длинные дубовые столы, буквально ломящиеся от изобилия диковинных, дымящихся блюд, запеченного мяса, сочных фруктов и изящных кувшинов-графинов с разноцветными, светящимися напитками. Что примечательно, никаких привычных нам земных стульев или стульчиков я здесь не обнаружила — вместо них в пространстве зала были живописно, со вкусом расставлены широкие, низкие, обтянутые дорогой плотной тканью диваны, расшитые золотой чешуей.

Народу — точнее, нартов, никак не могу окончательно привыкнуть к этому слову — здесь собралось не так уж и много, от силы человек тридцать-сорок, представляющих элиту континента. Стоило нам со Стасом войти, как в зале в одно мгновение воцарилась звенящая, удушливая тишина. Все присутствующие лорды синхронно повернули свои головы и обратили ко мне свои изучающие, холодные, буквально сканирующие взгляды, продолжая едва слышно, гортанно переговариваться между собой. Помня недавний жесткий инструктаж Стаса и не желая подставлять его перед соплеменниками, я сделала над собой внутреннее усилие, усмирила гордость и слегка, плавно наклонила корпус, приветствуя местный бомонд. И что вы думаете? В ответ я получила полнейший, демонстративный игнор! Ни одна высокомерная, разодетая в шелка рептилия даже головой мне не кивнула в знак элементарной вежливости. Они смотрели на меня как на диковинную зверушку. Да и чёрт с вами, не больно-то и хотелось вашего внимания, обойдусь!

Я принялась внимательно, с напускным безразличием рассматривать старейших представителей этого континента. Надо признать, выглядели эти долгожители... просто потрясающе, как на подбор. Никаких дряхлых, ссутуленных старцев с клюками и трясущимися руками, которых я ожидала увидеть при слове «старейшины». Кому-то по нашим привычным земным меркам я бы дала от силы лет пятьдесят, кому-то — шестьдесят, да и то лишь единицам. Все остальные визуально казались моими ровесниками или даже выглядели значительно моложе меня. Впрочем, если вспомнить их фантастическую продолжительность жизни в полторы тысячи лет, удивляться этой несправедливости природы было абсолютно нечему.

Вдруг среди этой ярмарки высокомерия и тщеславия я выцепила взглядом до боли знакомое лицо. Гэндальф! Ну точно, мой вчерашний старый знакомый в роскошном золотом балахоне. Он тоже сразу заметил моё появление в зале и, величаво, плавно шурша тяжелыми полами своей золотой одежды, не спеша направился прямо к нашему замершему дуэту, опираясь на резной деревянный посох.

— Здравствуй, дрейга Агидель, — его голос прозвучал размеренно, весомо, но без лишней тягомотины. — Рад приветствовать тебя на нашей встрече. Моё имя Валидор, я являюсь главным старейшиной этого континента. Скажи, успели ли тебе рассказать о твоей великой миссии и о том, как устроен наш мир?

Валидор смотрел на меня с такой искренней, тёплой мудростью, что я невольно прониклась к нему симпатией. Он казался единственным по-настоящему добрым дедушкой во всём этом змеином логове. Плевав на запреты Стаса молчать в тряпочку, я решила сразу брать быка за рога:

— Да, уважаемый Валидор. Мне в общих чертах обрисовали ситуацию. Я прекрасно поняла, ради чего меня выдернули из родного дома и каких результатов от меня ждут. Но, признаться честно, меня до глубины души пугает перспектива лишиться и жизни, и души по причине, которая от меня вообще никак не зависит. В моем родном мире женщины могут годами безуспешно пытаться забеременеть, а потом внезапно родить здорового малыша. Я не могу дать вам стопроцентной гарантии, что за те три года, которые вы мне столь милостиво выделяете, я сумею подарить вашему клану долгожданного наследника. Объясните мне, почему именно три года? Откуда такая спешка? Почему нельзя дать женщине больше времени, чтобы адаптироваться, спокойно родить и стать полноценной частью вашего общества?

Валидор внимательно выслушал мою тираду.

На его благообразном лице промелькнула минутная заминка, прежде чем он неспешно ответил:

— Я прекрасно понимаю твои опасения и страхи, дрейга. Три года — действительно ничтожно малый срок для столь сакрального и важного таинства, как дар новой жизни. Однако не мы устанавливаем эти правила. Великий Портал — единственный мост, через который мы способны пробиться в твою реальность и отыскать другую дрейгу в случае твоей неудачи — открывает свои врата строго через три года после появления чужака в Ласкетте. Не раньше и не позже. Таковы законы межмировой физики. Но я могу тебя заверить: если к исходу этого срока в тебе хотя бы просто зародится новая жизнь, твоя персона мгновенно обретёт статус неприкосновенности, и никто не станет открывать Портал заново. Тебе фактически не о чем волноваться. В супруги тебе выберут самого сильного, ловкого и выносливого мужчину. За твою руку развернётся честный турнир, где каждый претендент — гордость и оплот своей семьи. Кто бы ни вышел победителем, он будет до конца своих дней оберегать тебя, сдувать пылинки и заботиться о тебе и твоем дитя.

Старейшина сделал небольшую, театральную паузу. Его седые, густые брови чуть приподнялись, а пронзительные светлые глаза лукаво и заговорщически прищурились, вылавливая малейшую реакцию на моем лице:

— К тому же, дитя моё, существует и другой, куда более величественный и редкий вариант развития событий. Если дремлющая, скрытая кровь нартов внутри твоего существа возобладает над обычной человеческой сущностью, в тебе наконец-то проснётся твой собственный, первородный дракон. Ты в одно мгновение обретёшь такую небывалую физическую силу, колоссальное ментальное могущество и истинное, подлинное долгожительство, о котором люди на Земле могут только грезить. Ты сможешь летать, Агидель! Сама, на собственных крыльях, рассекая облака Ласкетта. И в этом счастливом случае нам больше вообще не понадобится от тебя никакое принудительное пополнение рода. Цель нашего визита в твою реальность будет полностью достигнута, ведь ты сама станешь одной из нас — полноценной, чистокровной нартией, и сможешь впредь лично решать, продолжать тебе свой род или нет. Не забывай и о том, — старик мягко провел ладонью по резному набалдашнику своего посоха, — что мы в любом случае уже сегодня даруем тебе великое, бесценное благо — абсолютную молодость. Испив до дна наш священный отвар Торговцев, твое тело снова станет юным, крепким, звенящим от энергии и безупречно здоровым. Ты навсегда, гарантированно забудешь о любых земных хворях, капризном давлении, болях в спине и возрасте. Твоя новая жизнь продлится более сотни лет, и большую её часть ты проведёшь в безупречно красивом, сияющем теле двадцатилетней девчонки. Скажи мне честно, дрейга, разве на твоей далекой родной планете тебе или кому-то другому могли предложить хоть что-то подобное?

Слова Валидора-Гэндальфа звучали невероятно сладко, обволакивающе и мягко, как свежий майский мед. От его певучего тона по телу разливалось ложное чувство безопасности. Но я, собрав в кулак всю свою нарастающую нартанскую вредность и земной прагматизм, лишь горько, саркастично усмехнулась. Переступив с ноги на ногу в своих тяжелых, испачканных лесной глиной сапогах (каюсь, совсем забыла их помыть), я прямо и бесстрашно взглянула в его ясные, мудрые глаза:

— На моей планете мне, по крайней мере, никогда не грозила смертная казнь с полным, безвозвратным уничтожением души на батарейки только за то, что я не уложилась в ваш жесткий трехлетний дедлайн по беременности. Да, уважаемый старейшина, на Земле мы, простые люди, живём гораздо меньше вашего. Мы быстрее стареем, постоянно болеем, покрываемся морщинами и в конце концов умираем в своих постелях. Но наша короткая, хрупкая, несовершенная жизнь нам безумно, бесконечно ценна именно такой, какая она есть. И знаете, что? Я прямо здесь и сейчас с превеликим, огромным удовольствием откажусь от вашего волшебного эликсира молодости. Я соглашусь до конца своих дней остаться в своём нынешнем сорокатрехлетнем возрасте, со всеми своими накопленными морщинками вокруг глаз и этим внезапным животиком, если вы просто вернёте меня обратно домой. К моей дочери Сашке, к трехлетнему внуку Петечке, к моим трем некормленым котам и близким друзьям, которые сейчас сходят с ума в лесу, разыскивая мою корзину. Больше мне от вашего Ласкетта ничего не нужно.

Валидор сокрушенно, глубоко вздохнул, и его ослепительно белая роскошная борода мерно качнулась в такт этому движению. Он меланхолично покачал седой головой, и в его прозрачном взгляде на секунду промелькнула искренняя, человеческая жалость и сострадание к запертой в клетке чужестранке:

— Думаю, ты и сама прекрасно, в глубине своего разумного сердца понимаешь, дрейга, что это абсолютно невозможно. Мы не властны над путями и течениями, которые ведут между мирами сквозь пространственные барьеры. Великий Портал открывается сам, повинуясь законам вселенной. Единственное, что в наших скромных силах — это отправлять лучших, выносливых воинов за теми редкими женщинами, в чьих жилах течёт наша родная, изначальная кровь. Чтобы вы исполнили свой священный долг перед угасающей расой и подарили Ласкетту новую жизнь. Иного пути для нас просто не существует.

Прямо за своей спиной я в этот момент отчётливо, в наступившей тишине услышала, как Станислав судорожно, шумно и со свистом выдохнул сквозь плотно сжатые зубы. По его напряженным широким плечам пробежала короткая судорога. Мой суровый похититель явно пребывал в полнейшем, неописуемом шоке от того, что я, наплевав на все его недавние жесткие инструкции у дверей, устроила настоящие политические дебаты и бунт прямо посреди торжественного и чинного приёма Высшего Совета…

— Очень вы складно и красиво всё рассказываете, уважаемый Валидор, но вот спокойнее мне на душе от этого, увы, ни капли не стало, — я скептически, с явной земной горькой иронией улыбнулась одними уголками губ, когда главный старейшина наконец прервался на полуслове, чтобы перевести дух и сделать глоток из своего кубка.

Валидор вместо ответной суровости лишь добродушно, раскатисто рассмеялся, отчего его роскошная белая борода смешно всколыхнулась, и ободряюще, по-отцовски положил мне на плечо свою широкую, на удивление тёплую и тяжелую ладонь:

— Позволь дать тебе один мудрый, проверенный веками совет, дитя. Постарайся вообще не думать об этих трёх годах, не считай дни. Ты обязательно, неизбежно успеешь за это время либо сама полностью пробудить мантию крови и обернуться истинной нартией, либо подарить нашему угасающему роду сильного, здорового наследника. На самом деле в многовековой истории Ласкетта зафиксировано крайне мало трагических случаев, когда дрейги были вынуждены безвозвратно отдать свою душу на подпитку Великому Порталу. Абсолютное, подавляющее большинство принесенных женщин и мужчин с поразительной лёгкостью укладывалось в этот отведенный природой срок. А некоторые особо плодовитые, удивительные умелицы умудрялись за это время подарить своему супругу дитя и не один-единственный раз, навсегда вписывая свои имена в хроники Храма. Ведь так, Станислав?

Я от неожиданности удивлённо обернулась через правое плечо. Мой шрамированный похититель всё это время неподвижно стоял позади нас с абсолютно каменным, суровым и полностью непроницаемым лицом, напоминая высеченную из черного обсидиана статую. Однако после прямого, уважительного вопроса верховного старейшины его широкие плечи едва заметно дрогнули, и он почтительно, в глубоком молчании склонил свою темноволосую голову. Валидор, заметив мой заинтригованный взгляд, тем временем охотно и с явной гордостью в голосе пояснил:

— Мать Станислава в своё время совершила для нашего клана настоящий, неоспоримый подвиг — она успела за отведенный ей срок родить своему мужу аж двоих крепких, могучих сыновей и прекрасную дочь: Владимира, самого Стаса, и их младшую сестру Адель. Каждый год, точно по часам, она исправно и щедро дарила своему любимому супругу по прекрасному, здоровому ребёнку. И этот её благородный, великий поступок навечно сделал её самой уважаемой, почитаемой и любимой дрейгой всего нашего континента по сей день, её имя до сих пор шепчут с благоговением. А ведь она, к слову, была родом с точно такой же далекой планеты, что и ты, как ты, наверное, уже и сама успела догадаться по её наследию.

— Я вам даже больше скажу, уважаемый Валидор, — у меня внутри от этих слов всё так и екнуло от бурного волнения, сердце забилось в бешеном ритме, а на губах впервые за весь этот тяжелый вечер появилась настоящая, тёплая и искренняя улыбка. — Она была родом не просто с моей родной планеты, но и из моей собственной, родной страны! Из России! Или из соседних стран, близких к ней, судя по именам, которые она дала своим сыновьям. Скажите... — я подалась чуть вперед, ловя взгляд старого нарта и напрочь забыв о всяком придворном этикете, — а я могу с ней как-то встретиться, познакомиться и поговорить лично? С глазу на глаз? Мне бы это сейчас безумно помогло. Если это, конечно, физически возможно в вашем замке?

Валидор грустно, как-то по-особенному тепло и понимающе улыбнулся, а затем меланхолично, плавно покачал своей седой головой. Он тихим, вибрирующим голосом поведал мне печальную, но по-настоящему величественную и красивую историю этого дома.

Оказывается, за каждого успешно рождённого ребенка-дракона местный высший совет лекарей давал земной женщине право сделать один полноценный глоток из того самого заветного, светящегося эликсира Торговцев. Одного такого глотка с лихвой и гарантированно хватало на сто полноценных лет жизни в абсолютно молодом, безупречно здоровом и сияющем теле двадцатилетней девчонки. Мать Станислава, за свои подвиги честно выпила три глотка и счастливо, в любви и достатке прожила в Ласкетте чуть больше трёхсот лет. По истечении этого колоссального срока старейшины Высшего Совета были готовы с почестями поднести ей ещё одну чашу, чтобы продлить её вековую молодость, но она наотрез, твердо отказалась. Землянка честно и открыто призналась всей своей большой семье, что безмерно, смертно устала от столь бесконечно долгой жизни в чужом мире, её душа соскучилась по покою, и ей хочется просто по-человечески, благородно состариться и завершить свой естественный земной путь рядом с любимыми. После того как действие последнего глотка окончательно сошло на нет, она прожила в замке ещё двадцать лет, постепенно, мягко и красиво увядая, окруженная заботой детей, а после тихо, с улыбкой на губах ушла в лучший мир.

Во время этого тихого, щемящего рассказа генерал Станислав стоял за моей спиной не шелохнувшись, словно перестал дышать. Он плотно, в одну жесткую тонкую линию сжал свои бледные губы, а его сине-черные глаза с грозовым отливом неотрывно, mертвой хваткой смотрели в одну-единственную точку на противоположной каменной стене. По его суровому, безжалостно отмеченному длинным шрамом лицу было решительно невозможно понять, какие именно штормы, бури и болезненные воспоминания бушевали в его драконьей душе при упоминании покойной матери-землянки. Воздух вокруг него казался наэлектризованным, тяжелым, пахнущим озоном.

— Станислав... а как её звали? — тихо спросила я, медленно повернув к нему голову. Почему-то в этот самый момент, посреди чужого и холодного замка, мне было жизненно важно услышать её настоящее, земное имя.

— Её звали Маргарита, — негромко, но поразительно четко ответил генерал, опередив здешнего Гэндальфа буквально на долю мгновения.

Его глубокий голос на секунду дрогнул, обнажив тщательно скрываемую под доспехами боль, но тут же снова обрёл былую стальную, непоколебимую уверенность. Он расправил широкие плечи:

— Мой отец безумно, по-настоящему сильно любил её до самого последнего вздоха и берёг всю жизнь как величайшее, бесценное сокровище Ласкетта. Таких искренних, глубоких и преданных отношений, какие были у них, в нашем суровом мире кланов редко встретишь.

Я понимающе, молча кивнула, глядя на его застывший профиль. Маргарита. Да, теперь у меня не оставалось абсолютно никаких сомнений — она наверняка была нашей, русской женщиной. Что ж, её вдохновляющий пример и триста лет счастливой жизни в этом мире немного согрели мою испуганную, замерзшую душу, дав мимолетную опору разуму. По крайней мере, чистая биология и физиология наглядно доказали: земная женщина действительно способна выносить и родить здоровое дитя от могучего нарта, да ещё и не одного, а троих!

Конечно, при одной только мысли о родах меня внутри буквально передёргивало, мутило и переворачивало от глухого ужаса. Лично моя первая и единственная на Земле беременность Сашкой протекала жутко, невероятно тяжело: с диким, изнуряющим утренним токсикозом, постоянными отёками, от которых обувь не налезала, и капризными скачками давления. Я тогда, бледная выползая из роддома, дала себе железный, нерушимый зарок — больше никогда в жизни никаких пеленок, младенцев и декретов! Хватит с меня! Но здесь, в скалистом Ласкетте, выбора мне, совсем девчонке по их меркам, никто не оставил. Система была безжалостна. Или безропотно рожай летающего ящера, или пытайся обернуться рептилией (господи, неужели это вообще физически реально для человека?!), или послушно умирай к исходу трех лет, отдавая свою душу на подпитку Великого Портала. Весёленький, просто потрясающий расклад на выходные, ничего не скажешь.

Ещё и совершенно неизвестно, кто именно мне в мужья по итогам этого их гладиаторского турнира в итоге достанется. Ладно если победителем выйдет кто-то вроде Мила — он и внешне писаный златокудрый красавец в белом камзоле, и в общении невероятно приятен, мягок и культурен. А если мне тотально не повезёт? Если моим законным хозяином на всю оставшуюся сотню лет станет такой же невыносимый, угрюмый и высокомерный бука, как этот шрамированный сын Маргариты? Да я же тогда сама вздёрнусь на синем шелковом балдахине в первую же брачную ночь, не дожидаясь ритуалов! Терпеть не могу таких ледяных, заносчивых и приказных типов, которые слишком много о себе возомнили из-за своих генеральских погон и чешуи. Не знаю, почему я с самого первого взгляда на площади сделала о Станиславе такой категоричный, бесповоротный вывод, но весь его облик, суровая мимика, хозяйская манера общения и резкий тон голоса — всё так и кричало о том, что мои земные суждения верны на все сто процентов. Хорошо ещё, что мне недолго осталось делить с ним один замок и ходить по его коврам в грязных кроссовках. Скоро турнир, определится сильнейший, и до свидания, товарищ генерал, пишите письма мелким почерком!

Валидор вскоре вежливо, с истинно придворной грацией извинился перед нами, прервав мои бурные мысленные монологи, и добавил, что пора бы наконец начинать официальную часть нашего вечера. Ложа старейшин зашевелилась.

Я не вижу теперь абсолютно никакого смысла дословно, в деталях пересказывать все те напыщенные речи, что толкали в тот бесконечный вечер Гэндальф и другие важные, разодетые в чешуйчатые шелка члены Высшего Совета. Старейшины кланов поочередно выходили в центр зала, опираясь на посохи, и произносили длинные, пафосные, высокопарные монологи, которые, судя по всему, были призваны меня успокоить, приободрить, убрать страх и правильно, патриотично настроить на выполнение моей великой демографической миссии. Они говорили о долге, о спасении расы, о силе первородной крови... Но все их красивые, гладкие слова, словно брызги воды об обсидиан, вдребезги разбивались о глухую, непробиваемую стену моего внутреннего глухого сопротивления. Я оставалась чужой на этом празднике жизни и смерти.

Пока они разглагольствовали, я стояла и думала только об одном.

Три года. Всего лишь три несчастных, коротких года по их меркам, а на кону стояло всё: моя прошлая жизнь, моё будущее и сама моя душа. Внутри всё болезненно сжималось от мысли о том, что именно ждёт меня по истечении этого безжалостного срока, если моё земное тело подведёт, а магия крови так и останется глухой к их призывам.

А старейшины тем временем продолжали свои пафосные речи. Драконы красочно, сочными мазками и во всех мельчайших деталях расписывали перед собранием высшую, сакральную важность рождения новых нартов для спасения их угасающей цивилизации. Но особенно упоительно, с каким-то религиозным восторгом они вещали о том, каким невероятным, монументальным чудом станет, если я сумею пробудить в себе свою собственную крылатую ипостась. Пожилые лорды подавались вперёд, их глаза полыхали золотыми искрами, когда они убеждали меня, что в таком случае всё изменится в один миг. Мол, тогда я встану с ними наравне, займу законное место в Высшем Совете и окажусь даже выше многих чистокровных нартов! Причем конкретно выше. Дрейг, сумевший пробудить в себе дракона становится самым сильным и могущественным и получает титул короля или королевы страны, где он окажется. Заманчиво, конечно. Хотя, если так подумать, на кой мне такая головная боль? Никогда меня в политику не тянуло. И вряд-ли теперь что-то изменится.

Они наперебой описывали, как это прекрасно, свободно и величественно — летать в верхних слоях атмосферы, парить среди грозовых туч, видеть этот огромный мир совершенно иначе, фасеточными, глубокими глазами ящера, и иметь великую возможность в любой удобный момент сменить человеческую шкуру на непробиваемую иссиня-чёрную или золотую чешую. Я слушала их, и перед глазами невольно вставали картинки из земных фантастических фильмов, но поверить в то, что я — обычная сорокатрёхлетняя женщина из Подмосковья — смогу когда-нибудь отрастить тридцатиметровые кожистые крылья и дышать пламенем, было выше моих сил.

Затем, когда высокопарные монологи наконец иссякли, почтенная и нарядная публика Высшего Совета благосклонно пригласила выступить меня саму. В зале снова воцарилась звенящая, выжидающая тишина, и меня буквально засыпали шквалом самых разнообразных вопросов о Земле. Местным высокомерным рептилиям, как выяснилось, было безумно, до крайности интересно абсолютно всё, что касалось человеческой расы, которую они веками использовали как генетический донорский фонд. Они дотошно расспрашивали, как именно устроены наши биологические организмы, как функционирует наше современное земное общество, какие у нас в государствах действуют порядки, политические режимы и юридические законы...

Но с особым, прямо-таки шкурным, корыстным и прагматичным интересом лорды-драконы допытывались о том, как у нас на планете обстоят дела с рождаемостью и демографией. Для них наши перенаселённые земные мегаполисы с миллиардами жителей казались чем-то запредельным, немыслимым и сказочным. Я стояла под ними и отвечала им максимально честно, прямо, без прикрас, утайки и уж тем более без ложного женского кокетства. Рассказывала и про мегаполисы, и про офисную работу, и про Сашку с Петечкой, давая этим бессмертным ящерам понять, что наш мир устроен совсем по другим, куда более стремительным и живым законам.

Если быть до конца откровенной, к финальному концу этого бесконечного дипломатического раута я вымоталась настолько чудовищно, будто в одиночку разгружала целые составы на товарной станции. Мои несчастные ноги от многочасового неподвижного стояния на холодном, как лед, зеркальном граните неминуемо и дико гудели, наливаясь тяжелым свинцом, а в голове из-за удушливого озонного воздуха и нервного перенапряжения началось лёгкое, крайне неприятное головокружение.

Поэтому я совершенно искренне и глубоко обрадовалась, когда из празднично шумящей толпы нартанских лордов ко мне наконец-то решительно протиснулся Стас и своим привычным, сухим тоном коротко бросил, что прямо сейчас отведёт меня обратно в мои покои. Почтенные старейшины Высшего Совета вежливо, сдержанно и чинно распрощались со своей земной гостьей и с абсолютно чистой совестью немедленно принялись шумно пировать, звеня серебряными кубками.

Уже на самом выходе из этого грандиозного зала приемов, когда мы со Станиславом стремительно подходили к массивным дверям из красного дерева, нас мягким шагом нагнал Валидор. Старик тепло, по-доброму улыбнулся в свою роскошную белую бороду и уверенным движением вложил в мою ладонь крошечный, удивительно изящный флакончик из толстого прозрачного стекла, доверху наполненный густой, мерцающей ярко-белой жидкостью, от которой исходил слабый свет. Он тихим, весомым голосом велел мне безбоязненно и одним глотком выпить всё содержимое строго перед тем, как лечь в постель, и тепло, искренне пожелал мне лёгкой ночи. Мгновенно догадавшись, что это и есть тот самый легендарный и пугающий заветный эликсир молодости, о котором днем с таким упоением расписывал Мил, я с трепетом и легким внутренним содроганием приняла прохладный флакон, тихо поблагодарила старейшину и наконец вышла вслед за Станиславом в коридор.

Когда мы, преодолев лабиринты гулких каменных переходов, наконец подошли к дверям моей комнаты, я решительно, не давая ему уйти, тронула Станислава за широкое плечо, заставляя его резко остановиться. Нарт обернулся на каблуках своих тяжелых сапог и молча, выжидающе и в упор уставился на меня своими невероятными, сине-чёрными глазами с грозовым отливом.

— Я очень хотела тебя спросить, Станислав, — начала я свой заготовленный монолог, стараясь, чтобы мой земной голос в пустом коридоре звучал максимально твёрдо, независимо и уверенно.

Стас коротко, едва заметно кивнул головой, разрешая мне продолжать и не перебивая.

— Насколько я успела сегодня подробно понять из всех ваших пафосных разговоров и речей старейшин на Совете, сейчас я нахожусь в этом твоем родовом замке на официальных правах крайне важной, оберегаемой и охраняемой гостьи континента, а вовсе не какой-то бесправной, запертой в кандалы рабыни или пленной дикарки. Я ведь права в своих выводах, генерал?

— Конечно, права, — Станислав после моих слов слегка, недовольно нахмурился, его рваный шрам на щеке натянулся, и он явно почувствовал подвох со стороны хитрой земной женщины.

Я же, не давая ему опомниться и вставить хоть одно генеральское возражение, продолжила нагло и напролом гнуть свою нерушимую линию:

— Раз уж дело обстоит именно так, то я жестко требую к своей персоне соответствующего, уважительного и подобающего отношения со стороны тебя и твоих слуг. Во-первых, я хочу иметь полную, абсолютную свободу перемещения по территории этого здания, законное право беспрепятственно выходить из своей комнаты в любое время суток, лично запирать её на засов изнутри, когда сама сочту нужным, и открывать двери исключительно тем лицам, кому сама захочу. Во-вторых, мне чисто физиологически жизненно необходим свежий воздух после вашего удушливого озона. Я желаю завтра же подробно осмотреть всю территорию твоего замка, внутренний сад и прилегающие к цитадели окрестности.

Станислав с целую долгую минуту в абсолютном молчании переваривал мою несусветную земную наглость, и на его скулах даже заходили жесткие желваки. Но в конечном счёте он неохотно, сурово кивнул головой. Сухая логика и правила Ласкетта были целиком на моей стороне — я действительно не была купленной на рынке рабыней, и он был обязан уважать статус будущей матери.

— Что-то ещё? — ледяным тоном, едва сдерживая глухое нарастающее раздражение, сквозь зубы процедил нарт.

Его сине-чёрные глаза опасно сузились, а на скулах вновь отчетливо заходили жесткие желваки. Я победно, с истинно женским превосходством усмехнулась, чувствуя, как полностью контролирую ситуацию:

— Да. Я желаю обедать и ужинать исключительно в приятной компании. Есть в гордом и глухом одиночестве, меланхолично уставившись в серую каменную стену — это унылая, беспросветная тоска. Я хочу, чтобы мои ежедневные трапезы кто-то разделял. И последнее, самое важное: я требую, чтобы ты подобающим образом организовал мой повседневный досуг. У нас на Земле я в свое время весьма неплохо научилась рисовать угольными палочками, аккуратно вышивать гладью и даже делать забавные поделки из сухого дерева. Так что будь добр, снабди меня всем необходимым инвентарём, красками, холстами и иглами. Я не знаю вашего причудливого письменного языка и не могу самостоятельно читать свитки, телевизора у вас в цитадели нет, безлимитного интернета со смартфонами — тоже. А помирать целых три долгих года со скуки в этих четырёх каменных стенах, безвылазно выполняя навязанную мне роль племенной курицы-наседки, я категорически и абсолютно не собираюсь.

— Я правильно понимаю, что это и есть то самое твоё обещанное утреннее желание? — Станислав вдруг тонко, хищно и пугающе улыбнулся одними уголками губ.

Ох, лучше бы он этого сейчас не делал. С его огромным рваным шрамом через всё лицо эта мужская ухмылка выглядела по-настоящему жутко, зловеще и чертовски опасно, превращая его в первобытного хищника, вышедшего на охоту. Но напугать меня этой драконьей экспрессией у него снова не вышло.

— Нет, Станислав, — твердо и резко отрезала я, даже не подумав поддаться на эту тактическую провокацию. — Это вовсе не желание. Это моё законное, базовое и минимальное требование для комфортного проживания в твоем родовом гнезде. А своё честно заработанное желание я пока бережно поберегу на будущее, оно мне еще точно пригодится. Думаю, я прошу не так уж и много в обмен на спасение всей вашей угасающей драконьей расы от вымирания.

— Хорошо, — суровый генерал спорить и переубеждать меня больше не стал, признавая мою правоту.

Он размашистым движением распахнул передо мной тяжелую дубовую дверь моих покоев, галантно пропустил меня вперёд и, к моему полнейшему, просто колоссальному изумлению, уверенно вложил мне в ладонь увесистую, приятно холодящую кожу бронзовую связку ключей.

— Дрейга, отныне ты вольна свободно и беспрепятственно перемещаться по всему моему замку и внутреннему двору, — ровным, чеканным голосом произнес нарт. — Но если тебе вдруг вздумается осмотреть дикие окрестности за пределами крепостных стен — запомни: либо я сам лично буду тебя сопровождать, либо приставлю кого-то из своих самых верных, вооруженных слуг. Одной выходить за пределы цитадели к ущельям я тебе категорически и строго запрещаю. Завтра утром Рига принесёт тебе всё необходимое для вышивки, холсты и бумагу для рисования. И да... обедать отныне ты будешь исключительно со мной. Экономка зайдет за тобой в покои, когда наступит назначенный час. А теперь — выпей эликсир Валидора и немедленно ложись спать. Тебе предстоит очень нелёгкая, изнурительная ночь.

Я не успела даже рта открыть, чтобы вставить свои законные пять копеек и съязвить напоследок, как этот невыносимый, авторитарный мужчина резко развернулся ко мне спиной и мгновенно скрылся в глухой темноте коридора, едва заметно прихрамывая на правую ногу.

Я тут же с громким грохотом захлопнула за ним тяжелую створку и с силой провернула массивный ключ в скважине. Звонкий щёлк эхом разнесся по комнате. И на душе у меня сразу стало как-то спокойнее, уютнее и защищеннее — моя маленькая земная крепость внутри драконьего замка была заперта. Для полной очистки совести я подошла к огромному деревянному шкафу, собираясь достать свой старый спортивный костюм и аккуратно повесить ветровку, но... так и замерла на месте, удивлённо распахнув глаза и забыв, как дышать.

Ну надо же! Ещё утром этот исполинский шкаф был абсолютно пуст, а сейчас его тяжелые деревянные створки едва сдерживали напор, а полки и вешалки буквально ломились от изобилия невероятных, роскошных вещей! Глаза разбегались: здесь висели изысканные повседневные и пышные парадные платья, плотные, но изящные дорожные костюмы для верховой езды, тончайшие, почти невесомые ночные сорочки из незнакомого струящегося материала, удобные замшевые штаны, мягкие кофты и юбки всех мыслимых мастей и оттенков. Про обувь тоже не забыли. Туфли, сапоги, босоножки. И они идеально угадали с размером, вся эта красота пришлась мне по ноге. Видимо, пока я вела свои вынужденные светские беседы со старейшинами на приеме, придворные портные Станислава времени зря не теряли — они работали не покладая рук и сотворили для меня целое состояние. Такого богатого, разнообразного и откровенно роскошного гардероба у меня, признаться честно, за всю мою сорока трехлетнюю земную жизнь отродясь не было, даже в самые сытые и благополучные годы!

Решив, что детально и вдумчиво разбираться со всем этим шёлково-чешуйчатым великолепием я буду уже завтра, на свежую голову, я быстро ополоснулась в каменной ванной. Горячая кремнистая вода помогла смыть остатки дневного напряжения, я сбросила накопившуюся усталость и забралась под тёплое, невесомое одеяло. Достав из кармана маленький, прохладный флакончик Валидора, я на всякий случай привычно, по-земному перекрестилась и одним мощным, решительным глотком опустошила его до самого дна.

В ту же секунду по горлу огненной волной разлился пронизывающий, ледяной огонь. Моё сознание выключилось мгновенно, без всякого предупреждения — я даже физически не успела опустить пустой стеклянный флакон на прикроватный столик. Рука просто бессильно упала на простыни, и я с размаху рухнула в глухую, беспросветную тьму, словно меня сзади огрели тяжелым обухом по голове.

А затем я очнулась и начался настоящий, первородный и неописуемый ад.

Я созерцала этот кошмар словно со стороны, будучи наглухо запертой, замурованной в собственном, абсолютно онемевшем и чужом теле. Сначала я просто перестала дышать — воздух застрял в груди. На долю секунды мне показалось, что это финал, сердце не выдержало и я действительно умираю: моё измученное земное сердце сделало один последний, тяжёлый, глухой, набатный удар и намертво замерло. Внутренности сковал такой лютый, нечеловеческий космический холод, что я физически, каждой клеточкой почувствовала, как кровь в жилах за доли секунды превращается в крошечные, острые льдинки. Я отчаянно, до безумия хотела закричать от ужаса, позвать на помощь Стаса, Ригу, хоть кого-нибудь, но не могла пошевелить даже кончиком языка. Кожа покрылась тонкой коркой сверкающего, колючего инея — древняя магия драконов или запредельные технологии скрытных Торговцев буквально заморозили меня, полностью, под корень отключая все привычные биологические процессы.

Глубокой ночью этот леденящий холод внезапно, без перехода сменился сумасшедшим, диким, испепеляющим жаром. У меня возникло чёткое, пугающее ощущение, что моё замороженное тело без предупреждения бросили в раскалённую плавильную печь. Эликсир старейшин принялся яростно, безжалостно и грубо перекраивать, переплавлять каждую клетку, каждый атом моего немолодого организма. Это было невыносимо, дико больно, но как-то странно — эта боль не была поверхностной, она была тупой, тянущей, она ворочалась и ломала неизменное, чисто женское любопытство.

Я была полностью, намертво парализована этим неземным зельем, но мои пальцы всё равно сами собой, судорожно и слепо впивались в шёлковые простыни, скомкав их в безумные узлы.

Лишь ближе к утренней заре эта изнурительная, страшная боль наконец начала отступать, уступая своё законное место невероятному, щекочущему и обволакивающему блаженству. По венам и уставшим мышцам разлилось густое, ласковое и целительное тепло. Я отчётливо, физически чувствовала, как по лицу, шее и плечам приятной волной ползут лёгкие, покалывающие мурашки — это прямо на глазах разглаживались въевшиеся в кожу мимические морщины, а сама кожа мгновенно становилась упругой, плотной и бархатистой. Проклятая седина в волосах просто растворялась без следа, возвращая моим локонам их первозданную природную густоту, тяжесть и ослепительный блеск. Жуткое натяжение во всём теле исчезло в один миг. Я глубоко, ровно и свободно задышала полной грудью, а замершее ночью земное сердце забилось мощно, ритмично и абсолютно спокойно.

Я каждой клеточкой своего существа ощущала, как какой-то невидимый, гениальный внутренний скульптор буквально ломает, перекраивает и заново собирает мой биологический каркас, безжалостно вымывая изголодавшуюся по обновлению старую ткань. Да уж, после проведения такого изощрённого, садистского аттракциона десять раз подумаешь на досуге: а так ли уж сильно она тебе нужна, эта чёртова вечная молодость, если ради неё приходится несколько часов подряд гореть заживо на костре алхимии?

Когда под самое утро эта дикая, безумная свистопляска в измученном организме наконец полностью утихла, у меня не осталось ровным счётом никаких сил даже на то, чтобы просто спустить ноги с постели и доползти до ванной комнаты. Я не стала вставать через силу, не пошла к ростовому зеркалу, чтобы оценить фантастические результаты ночной магии старейшин. Мне в ту секунду было абсолютно плевать на всё. Кое-как натянув тяжелое одеяло до самого носа, я просто закрыла глаза и мгновенно провалилась в глубокий, чистый и целительный сон.

Я проснулась с первыми яркими лучами двух солнц, пробивавшимися сквозь шторы, и резким, пружинистым движением села на кровати. Никакой привычной утренней разбитости, никакой ноющей тяжести в пояснице или противного хруста в затекшей шее. Меня буквально подбросило вверх от избытка дикой, звенящей и бурлящей энергии, которой я не чувствовала в своем теле уже лет двадцать, со времен беспечной студенческой юности. На какую-то безумную секунду мне показалось, что я могу горы свернуть голыми руками или взлететь под самый потолок. Я в оцепенении посмотрела на свои ладони — кожа на них была невероятно гладкой, нежной, подтянутой и идеальной, точь-в-точь как на моей старой фотографии с выпускного бала.

Наверное, суровый и хмурый хозяин этого каменного замка прекрасно, во всех деталях знал, через какой именно ад и плавильную печь проходит хрупкий земной организм после эликсира старейшин. Потому что меня в это утро абсолютно никто не будил. Никто не стучал настойчиво в запертую дубовую дверь, не шумел под окнами на площади и не требовал моего немедленного присутствия на плацу. Мне дали абсолютный, священный покой, и я выспалась так шикарно, глубоко и полноценно, как не высыпалась, кажется, последние пару десятков лет на Земле.

Окончательно проснувшись и придя в себя, я, не спеша, с наслаждением потянулась под теплым одеялом и чутко прислушалась к собственным внутренним ощущениям. Ощущения, надо признать честно, были просто фантастическими, нереальными! Я чувствовала себя так, словно меня целиком разобрали до винтиков, обновили и залили внутрь огромное ведро чистой, бьющей через край жизненной энергии. От ночных мучений, леденящего космического холода и плавильного жара в костях не осталось и малейшего следа. Моё тело снова идеально, беспрекословно меня слушалось — суставы больше не ныли на смену погоды, спина не отваливалась после долгой ходьбы, а в голове царила приятная и звенящая лёгкость. Этому невероятному факту я обрадовалась, как маленький ребёнок, получивший заветную игрушку. Похоже, здешняя медицина и впрямь творила те самые ослепительные чудеса, за которые на Земле ведущие пластические хирурги без раздумий продали бы душу дьяволу.

Я медленно спустила ноги с кровати, отчетливо чувствуя, как внутри с новой, непреодолимой силой просыпается то самое неизменное, чисто женское любопытство. Пора было наконец лицом к лицу выяснить, какую именно Агидель сотворил из меня этот светящийся флакончик Валидора и готовы ли эти драконы к встрече со мной…

Я буквально пулей слетела с кровати — моё новое тело двигалось с такой поразительной, пугающей лёгкостью, будто в нём совсем не осталось веса, а земная гравитация больше не имела над ним прежней власти. В углу комнаты монументально высилось огромное ростовое зеркало в тяжёлой, патинированной бронзовой раме. Я рванулась к нему, затаив дыхание, замерла перед отражением и беззвучно выдохнула.

На меня смотрела абсолютная незнакомка. Точнее, это, безусловно, была я, но... какая-то идеальная, улучшенная и доведённая до абсолютного совершенства версия меня из далёкого, давно забытого прошлого. Вместо сорокатрёхлетней уставшей женщины с вечной заботой в глазах из зеркальной глубины на меня глядела юная, сияющая девчонка лет двадцати трёх.

Первое, во что я мёртвой хваткой вцепилась глазами — это моё лицо. Полностью, без следа исчезли те самые предательские носогубные складки, которые я на Земле каждое утро так тщательно и обречённо маскировала дорогим консилером. Разгладились абсолютно все «лучики» и мелкие сеточки морщин вокруг глаз. Тонкая кожа теперь буквально светилась первозданным здоровьем, на щеках играл нежный, девичий румянец, а от вечных тёмных кругов под глазами — спутников недосыпа и стрессов — не осталось даже малейшего намёка.

Я дрожащими от глубокого шока пальцами робко коснулась своих волос. Они стали невероятно густыми, тяжёлыми, шёлковыми и теперь спускались значительно ниже лопаток сплошным, зеркально блестящим полотном сочного рыжего оттенка. Ни единого намёка на ту проклятую седую прядь у левого виска, которую я так усердно собиралась закрасить перед тем, как попала в этот мир!

Медленно сбросив с плеч тонкую ночную сорочку, я в оцепенении уставилась на своё обнажённое тело. Налившаяся грудь снова стала высокой, упругой и девичьей, округлый животик — абсолютно плоским и подтянутым, а кожа на бёдрах — безупречно гладкой, атласной, без малейшего намёка на целлюлит или возрастную дряблость. Изменилась даже моя осанка: плечи сами собой расправились, а шея казалась лебединой, гораздо длиннее, чем раньше. Магия драконов не просто стёрла мимические морщины — она вернула мне плоть в её самом лучшем, пиковом биологическом состоянии, полностью готовом к тому деликатному делу, ради которого меня сюда и притащили через барьер миров.

Я смотрела на эти точёные, соблазнительные формы и искренне не знала, чего мне в эту секунду хочется больше — безумно смеяться от чистого женского восторга или кричать от глухого первобытного ужаса. Ведь за этот роскошный, королевский подарок алхимии мне в будущем придётся заплатить очень высокую, страшную цену. А ведь впереди, как говорил Мил, целые сто лет, которые я буду безвылазно проживать в этом сияющем теле, не старея ни на один день!

«Знаешь что, Агидель, — цинично подумала я, продолжая разглядывать свои новые изгибы, — ради такого фантастического результата, пожалуй, можно и родить одного чешуйчатого карапуза. Игра стоит свеч».

Я откровенно, без лишней скромности любовалась собой. Хоть я и никогда на Земле не считалась первой красавицей, но меня точно всегда можно было назвать интересной, видной женщиной с характером. Даже в моём прежнем, увядающем теле на меня регулярно и с интересом обращали внимание мужчины. Ну а теперь... Что ж, невероятно повезёт тому нарту, который в итоге выиграет их суровый гладиаторский турнир.

Вдоволь собой налюбовавшись и придя в полное согласие со своим новым отражением, я вспомнила, что очень хотела детально осмотреть гардероб. Но, прислушавшись к утробным звукам своего организма, решила немного повременить с примерками и для начала выйти из комнаты. Еду в покои мне до сих пор никто не принёс, а значит, нужно было самостоятельно найти кого-то из челяди, кто проводит меня на местную кухню. Наскоро переодевшись в один из брючных походных костюмов, услужливо оставленных в комнате, я решительно шагнула к выходу и заперла дверь на тяжёлый ключ. Не имею ни малейшего желания, чтобы в моё отсутствие сюда без спроса совался этот хмурый шрамированный генерал Станислав.

Повернув массивный ключ в замочной скважине до упора, я толкнула тяжёлую створку и вышла в гулкий каменный коридор. Прямо у моих покоев обнаружился аккуратный, небольшой деревянный диванчик, которого вчера во время моего прибытия здесь точно не стояло. На нём, уютно поджав под себя ноги, мирно дремала Рига. Бедняга, наверное, всю ночь тут дежурила. Услышав шуршание моих шагов, девушка мгновенно встрепенулась, испуганно распахнула глаза и поспешно поднялась на ноги. На её юном лице в ту же секунду отразилась искренняя, глубокая и облегчённая радость. Она тепло, с глубоким почтением поприветствовала меня, тут же заботливо и участливо поинтересовавшись, как я себя чувствую после этой страшной, изнурительной ночи перерождения. Я поспешила успокоить экономку и заверила её, что всё просто отлично, силы внутри меня бьют настоящим ключом, а помолодевший организм чувствует себя на все сто процентов.

После этого Рига быстрым шагом повела меня по бесконечным лабиринтам мрачных замковых коридоров прямо на просторную, светлую кухню. Стоило нам переступить порог, как оттуда донесся такой умопомрачительный, сочный аромат запечённого мяса и свежих трав, что у меня снова проснулся самый настоящий зверский аппетит. Расставляя тяжелые глиняные тарелки на деревянном столе, девушка заговорщически, вполголоса попросила меня немного поторопиться с трапезой. Как оказалось, сразу после обеда она была обязана по строгому приказу проводить меня на тренировочный бой между хозяином замка и господином Миллианом.

В первую минуту от такой новости я даже застыла с ложкой в руке, не на шутку озадачившись и наморщив лоб: какой ещё такой Миллиан? И лишь спустя пару секунд до моего земного разума наконец-то дошло, что речь идёт о моём вчерашнем белокуром, ласковом собеседнике в белом камзоле! Почему-то я на автомате решила, что Мил — это его полное, официальное имя, а оказалось, что парень просто представился мне по-домашнему, неофициально и мягко. На самом деле, осознание этого тонкого факта было чертовски приятным и грело душу. Значит, не со всеми земными дрейгами эти гордые драконы держат свою ледяную, высокомерную дистанцию. Своих людей они подпускают ближе.

Я быстренько, без лишних церемоний и светских проволочек расправилась с сытным, сочным обедом, и мы с Ригой немедленно выдвинулись в путь. Мысли о грядущем суровом поединке приятно и горячо будоражили мою омоложенную кровь. Мне было безумно, до крайности интересно своими глазами посмотреть, как здешние породистые мужчины машут кулаками и сталью. Я вообще на Земле всегда втайне любила разного рода жесткие единоборства — дома частенько залипала перед телевизором на профессиональные боксёрские поединки и суровые мужские бои без правил. Так что к зрелищам подобного толка я была психологически вполне подготовлена и не собиралась падать в обморок при виде крови.

Рига уверенно и быстро вела меня в самую глубь замка, мимо массивных колонн и факелов, пока мы наконец не миновали тяжелые задние двери цитадели и не вышли в залитый двойным палящим солнцем, ухоженный внутренний сад…

Этот удивительный внутренний сад не имел решительно ничего общего с привычными, тенистыми земными парками, к которым я привыкла у себя на родине. Вместо успокаивающей сочной зелени меня оглушило агрессивное буйство огненных, раскаленных красок и совершенно безумных, изломанных форм, от которых в первые секунды буквально захватывало дух. В горячем, густом воздухе неподвижно стоял плотный, пряный аромат с отчетливыми, резкими нотками озона и сладковатой корицы. Я сделала один первый, очень осторожный шаг по дорожке и испуганно замерла на месте. Клумбы здесь до боли напоминали застывшие, кричащие всполохи настоящего пламени, а их мясистые, сочные алые лепестки вдруг медленно, синхронно зашевелились, улавливая тепло моего тела.

Все бутоны до единого, словно по команде, плавно повернулись в мою сторону, точь-в-точь как подсолнухи на подмосковном поле тянутся за солнцем. На какую-то безумную секунду мне показалось, что эти диковинные растения сейчас хищно зарычат или щелкнут пастями. Я невольно попятилась назад, боясь даже лишний раз глубоко вздохнуть. Оставалось только отчаянно надеяться, что они всё-таки не плотоядные, потому что суровый хозяин этого замка Станислав в силу своей хмурости явно позабыл предупредить меня о наличии в его владениях цветов-людоедов.

Вдоль ухоженных тропинок плотным строем росли исполинские, уходящие кронами ввысь деревья с толстыми перекрученными стволами. Их кора была точь-в-точь похожа на прочную, матовую драконью чешую, плотно пригнанную друг к другу. Тяжелые листья великанов фантастически переливались под двумя светилами всеми мыслимыми оттенками меди и начищенной бронзы, а сквозь их тонкие, полупрозрачные прожилки отчетливо и мерно пульсировал слабый оранжевый свет. Создавалось полное ощущение, будто по венам этих растительных монстров вместо обычного сока текла самая настоящая, бурлящая лава. Я рискнула протянуть руку и кончиками пальцев коснулась шершавого ствола — кора на ощупь оказалась горячей, как нагретый на южном солнце крупный морской камень. Мне стало безумно интересно: если в этом странном мире наступит их местный аналог осени, этот сад просто сочно сгорит дотла или сбросит свои тлеющие, раскаленные листья мне прямо на рыжую голову?

Сами дорожки сада были выложены вовсе не привычным гравием или брусчаткой, а идеально гладким, отполированным до зеркального блеска черным обсидианом, который до мельчайших подробностей отражал фиолетовое небо и бегущие облака. Идти по такому скользкому глянцу в моих старых земных кроссовках, которые я натянула вместо сапог, было тем еще экстремальным испытанием. Мало того, что я визуально чувствовала себя здесь абсолютно чужеродным, нелепым объектом, так еще и каждый мой шаг отдавался под каменными сводами гулким, предательским и четким эхом. Скрытно сбежать отсюда, просочиться тенью или хотя бы просто незаметно подглядывать за обитателями из такой позиции точно не получится — замок услышит меня за милю.

В самом центре этого огненного сада, в массивной круглой чаше, вытесанной из белоснежного камня, бил необычный, завораживающий фонтан. Вместо привычной прозрачной воды в нем беззвучно бурлила, пенилась и взлетала вверх тяжелыми струями светящаяся золотистая жидкость. Она не брызгала в разные стороны, не оставляла капель, а плавно, лениво стекала вниз по каменным ступеням, словно густой, растопленный мед, и при этом не издавала ни единого всплеска или журчания. Вокруг этого золотого чуда стояла полная, оглушающая и противоестественная тишина, нарушаемая лишь шорохом моих шагов.

Завороженная этим фантастическим зрелищем, я на секунду потеряла бдительность и инстинктивно протянула руку к светящемуся золотому потоку, желая потрогать его, но в самый последний момент вовремя, судорожно отдернула пальцы. В этом диком мире драконов, где безраздельно правит высокомерный, шрамированный лорд, даже самый безобидный и красивый на первый взгляд ручей может на поверку оказаться жидким пламенем, которое мгновенно выжжет мою новую, молодую кожу до самых костей. С этими рептилиями нужно держать ухо востро и не расслабляться.

Рига ласково, но настойчиво коснулась моего плеча, возвращая из мира фантазий к суровой реальности — экономка напомнила, что время не ждет. Мы поспешили по обсидиановому глянцу дорожек, и вскоре до моих ушей долетел странный, нарастающий гул. Звук накатывал волнами. Больше всего это походило на приглушенный шум переполненного стадиона, когда заядлые футбольные болельщики на Земле следят за решающим матчем.

Мы шли на этот глухой рокот, петляя мимо огненных деревьев, пока перед глазами не выросло массивное сооружение из серого дикого камня. Строение и впрямь до боли напоминало древний амфитеатр или суровую римскую арену. Рига, шурша юбками, уверенно вела меня именно к нему. Мы беспрепятственно миновали высокую, вырубленную в скале парадную арку, прошли по прохладному каменному туннелю и остановились перед тяжелыми дверями из мореного дуба.

А ведь моё земное предчувствие меня не обмануло! Стоило створкам распахнуться, как я увидела длинные скамейки, поднимающиеся уступами вверх в несколько рядов. На них шумно, с азартом расположились местные нарты. В воздухе стоял гул — слуги, повара и конюхи что-то оживленно, жестикулируя, обсуждали. Похоже, посмотреть на зрелище собрался абсолютно весь персонал этого огромного генеральского гнезда. Мы с Ригой тихонько поднялись по ступеням и сели на одну из свободных скамей повыше, откуда центральная площадка просматривалась как на ладони.

Ну надо же, у меня аж дыхание перехватило! Да тут, на раскаленном каменном кругу, идут самые настоящие гладиаторские бои! Я во все глаза всмотрелась в дерущихся мужчин. Станислав и Мил бились без громоздких доспехов. На обоих были простые белые рубахи со свободными, закатанными до самых локтей рукавами и абсолютно одинаковые, плотные чёрные штаны, заправленные в высокие походные сапоги. Ткань на их спинах уже потемнела от пота.

В эту секунду Мил яростно, размашисто нападал на Станислава. Белый клинок в его руках так и летал, выписывая сложные, свистящие дуги. Стас хладнокровно и четко отражал эти жалящие удары своим мечом, но под напором соперника был вынужден медленно, шаг за шагом отступать к краю площадки. Вблизи разница в их габаритах бросалась в глаза. Белокурый Мил был выше отнюдь не маленького, широкоплечего Стаса на добрую полголовы, да и телосложением обладал куда более мощным, богатырским. Настоящий каноничный викинг. Станислав на его фоне казался излишне худощавым, но в каждом его выверенном движении чувствовалась стальная, жилистая сила бывалого воина. «Бедняга, — мимолетно подумала я, заметив, как он балансирует на ногах. — У него же мало того, что соперник — шкаф, так ещё и правая нога нещадно болит после старого ранения».

Сгорая от любопытства, я наклонилась к Риге и вполголоса спросила, всерьез ли эти двое сейчас дерутся и насколько велика вероятность, что они могут покалечить или нанести друг другу серьезный вред? Экономка повернулась ко мне и охотно, со знанием дела пояснила: это не смертельный поединок, а тяжелый тренировочный бой перед грядущим турниром за мою руку. Всерьез они друг друга, конечно, не ранят — лезвия затуплены, но им жизненно необходимо вспомнить и отточить боевые навыки, которые им точно понадобятся во время настоящего состязания. Тем более что оба они официально заявлены как участники. Вот весь персонал замка и бросил свои дела, собравшись здесь в едином порыве, чтобы поболеть за своего сурового, но уважаемого хозяина.

Я мысленно поблагодарила Ригу за политинформацию и с нарастающим азартом принялась наблюдать за ходом поединка.

Мил, выждав секунду, с громовым выдохом обрушил свой тяжелый тренировочный клинок сверху вниз. Удар был такой страшной, сокрушительной силы, будто он вознамерился вбить Станислава в эти каменные плиты по самые плечи. Я устроилась на скамье поудобнее, поджала под себя ноги и незаметно для всех крепко скрестила пальцы за своего фаворита. Вообще-то, если посмотреть по сторонам, Станислав — полноправный хозяин этого замка, и за него тут истошно, со свистом орала и надрывала связки вся замковая челядь, начиная от шеф-повара и заканчивая конюхами. Но лично я, вопреки всякой логике, решила твердо болеть за Мила. Почему? Да просто потому, что этот золотоволосый великан мне чисто визуально и эстетически нравился гораздо больше! Он был огромным, плечистым, ладным и, когда открыто улыбался, совершенно не походил на хмурого, нелюдимого лесного разбойника со шрамом на всё лицо. Имею я в конце концов право на маленькое женское удовольствие в этом чужом мире? Имею полное право! Так что: «Жми его, Милушка, дожимай!»

Станислав, который был заметно ниже Мила, принял этот страшный, сокрушительный удар на жесткий, глухой перекрестный блок. Яростный, оглушительный лязг тренировочной стали эхом разнесся по всей каменной арене, заставив молоденьких служанок в первом ряду испуганно и тонко пискнуть, прижав ладони к губам. Ноги генерала от такой колоссальной инерции ощутимо подогнулись, и его знаменитая, застарелая хромота тут же предательски дала о себе знать. Поврежденная когда-то в боях правая нога вильнула в сторону на скользких плитах, и Стас заметно покачнулся, на мгновение потеряв былую идеальную опору.

«Так его, Милушка, дожимай, не давай ему продыху!» — мысленно, с диким восторгом ликовала я, едва не подпрыгивая на своей деревянной скамье от азарта.

Мил мою ментальную и такую горячую поддержку словно поймал на каком-то подсознательном уровне. Он хищно, торжествующе ухмыльнулся, сузив свои ясные голубые глаза, и пошел напролом, на самый настоящий таран. В привычном человеческом облике никаких крыльев за спиной у них, конечно, не было, но с его длиннющими, мощными богатырскими руками Миллиану они сейчас и не требовались — он с легкостью доставал упрямого Стаса практически на любом расстоянии. Крупный, рельефный, сильный, ну просто идеальный нарт! Глядя на его уверенное наступление, я в уме уже вовсю начала прикидывать, какое именно терпкое вино из замковых погребов мы сегодня откроем с Ригой в честь его заслуженной победы.

Но Станислав в эту секунду вспомнил, что он вообще-то не просто хмурый хозяин этого гнезда, а боевой, прошедший сквозь огонь генерал, и самым наглым образом решил испортить мне всю намечающуюся идиллию.

Этот черноволосый, упрямый сухарь резко, пружинистым движением разорвал опасную дистанцию. Мил с присвистом, вхолостую рассек воздух своим тяжелым мечом, но из-за своих внушительных богатырских габаритов на долю секунды потерял инерцию, завалился вперед и открылся для контрудара. Белая, мертвенная полоса шрама, безжалостно пересекавшая всё суровое лицо Стаса от виска до подбородка, исказилась в чисто драконьем, свирепом оскале. Он молниеносно крутанулся на своей здоровой левой ноге, ловко нырнул под оружие моего светловолосого любимчика и с противным, скрежещущим звуком прошелся тупым клинком прямо по его кожаному наплечнику.

У меня от такого поворота событий аж сердце испуганной птицей в пятки ушло! «Эй, полегче там со своими боевыми шрамами! Порти свою прислугу в замке, а Миллиана мне еще целым и красивым на турнир вести!» — едва не закричала я вслух на всю арену, вовремя прикусив язык.

Инициатива в поединке мгновенно и бесповоротно перешла к Стасу. Хромота хромотой, но сейчас, подгоняемый злым азартом, он двигался по раскаленному каменному кругу с грацией очень злой, изворотливой и невероятно быстрой гадюки. Он выдал такой стремительный, обманный финт в корпус, что Мил мгновенно купился на уловку, опустил гарду для защиты и тут же схлопотал затупленным лезвием наотмашь прямо по кожаному колету.

Вокруг меня на трибунах оглушительно, во всю глотку взревели конюхи и лакеи, бурно празднуя тактический успех своего строгого господина. Мой белокурый великан тяжело, рвано задышал через нос и вынужденно ушел в глухую, плотную оборону, медленно пятясь назад под градом жалящих, непрерывных атак Станислава. Я до белых костяшек вцепилась пальцами в деревянные перила трибуны, готовая лично спуститься на этот ринг и швырнуть в эту шрамированную, заносчивую ящерицу чем-нибудь потяжелее.

К счастью для моего душевного спокойствия, чистая, первобытная физическая сила Мила в итоге всё-таки победила эту хромую, изящную акробатику генерала. Отчетливо поняв, что перетанцевать Стаса в скорости и ловкости у него сегодня не получится, Мил пошел напролом, наплевав на защиту. Он намеренно, сознательно подставился под очередной быстрый выпад, хладнокровно принял тяжелый удар меча на стальной щиток своего наруча и просто навалился на соперника всей своей огромной, центнеровой тушей. Драконья масса — страшная, неостановимая вещь, даже когда они заперты в человеческом теле.

Стас попытался было резко отскочить в сторону, разорвать захват, но больная правая нога снова его подло подвела, скользнув по граниту. Секундное, роковое промедление — и Мил мертвой, железной хваткой перехватил его запястье с мечом, а затем легким, коротким и очень непедагогичным движением оформил жесткую подсечку под здоровую ногу Станислава. Черноволосый генерал эффектно, плашмя полетел спиной прямо в каменную пыль арены, со звоном выронив свое оружие из пальцев.

Мил тут же, воспользовавшись моментом, зафиксировал тупое остриё своего тренировочного меча прямо у груди поверженного генерала и победно, открыто улыбнулся, шумно, с присвистом переводя дух после бешеной схватки. Трибуны амфитеатра, заполненные преданными слугами замка, разочарованно и глухо выдохнули, а я, не сдержав хлынувшего через край азарта, резко вскочила со своего места и зааплодировала так громко и неистово, будто Миллиан только что совершил великий подвиг и лично спас этот чужой мир от неминуемого конца света. Знай наших, как говорится, не всё коту масленица, товарищ шрамированный главнокомандующий!

Мои звонкие хлопки настоящим раскатистым громом прозвучали в образовавшейся на стадионе внезапной тишине. Мил и Стас одновременно повернулись в мою сторону, задрав головы к верхним ярусам трибун. Картина была потрясающая: один — поверженный, чумазый в пыли Станислав — недовольно и мрачно нахмурился, а его шрам на лице зловеще побелел; зато другой — сияющий блондин Мил — радостно, во все тридцать два зуба улыбнулся и, шутя, с истинно рыцарской грацией отвесил мне низкий поклон прямо посреди арены. Я, окончательно развеселившись, кокетливо послала ему со скамьи воздушный поцелуй. Мил от такого невиданного земного жеста улыбнулся ещё шире, и его голубые глаза вспыхнули ярким лазурным светом. Вряд ли он в силу иномирья доподлинно знал, что именно означает этот жест, но, думаю, интуитивно всё прекрасно понял.

Вскоре, наскоро приведя себя в порядок и умывшись, он не спеша поднялся ко мне на трибуну и с безупречной вежливостью предложил немного прогуляться. Я с огромной радостью и облегчением согласилась, мечтая поскорее сбежать от тяжелого взгляда хозяина замка. Я повернулась к Риге и мягко попросила девушку оставить нас наедине, резонно заметив, что с Миллианом мне точно ничего не грозит — он сильный боец и без труда за мной присмотрит в случае опасности. Старшая экономка послушно кивнула головой и без лишних слов отошла обратно к коридорам цитадели.

А мы с моим золотоволосым фаворитом неспешным шагом двинулись вглубь того самого огненного, пахнущего корицей сада, по обсидиановым дорожкам которого гуляли в итоге довольно долго. Мил на протяжении всей нашей долгой прогулки вёл себя как самый настоящий, каноничный джентльмен из старых романов, а также не забыл со вкусом осыпать меня изысканными комплиментами по поводу моего нового, фантастически помолодевшего облика. Мне было безумно, чертовски приятно слышать эти слова — ведь любая женщина, даже став на двадцать лет моложе благодаря алхимии, всё равно хочет чувствовать себя желанной.

Мы весело, непринужденно болтали обо всём на свете, смеялись, и я буквально засыпала его ворохом накопившихся вопросов о его загадочной планете. Мне в те часы было безумно интересно буквально всё, начиная от самых банальных бытовых вещей — как именно они высчитывают время, по какому календарю живут и сколько часов длится их день, и заканчивая сложными, деликатными отношениями между законными супругами-драконами.

Мил, плавно увлекая меня под сень медных раскидистых крон, охотно и подробно рассказал, что всё время в этом мире Пелевии строго подчиняется сложному, вековому танцу двух небесных светил. Одно из них, как я уже видела, — огромное, величавое золотое солнце по имени Аурелиус, а второе — чуть поменьше размером, но удивительно яркое, лазурного цвета, зовущееся Селестисом. Из-за их замысловатого, перекрещивающегося движения по небосводу местные сутки длятся непривычно долго для землян — целых тридцать два часа, а сам год тянется гораздо дольше нашего земного.

Эти длинные сутки местные жители делят на четыре абсолютно равные, симметричные части — ровно по восемь часов каждая. Всё в их жизни напрямую зависит от того, в какой именно точке небосвода сейчас находятся солнца.

Первые восемь часов суток драконы уважительно называют часами зари. Это то самое время, когда золотое солнце Аурелиус уже полностью взошло, а лазурный Селестис только-только начинает медленно показываться из-за зубчатого скалистого горизонта. В эти удивительные утренние часы всё небо над Ласкеттом окрашивается в необычный, фантастический зелено-золотой оттенок, природа оживает, а все нарты и слуги в замках просыпаются и принимаются за свои повседневные дела.

Следующие восемь часов — это священное время слияния, пик здешнего дня. Оба солнца синхронно поднимаются в самую верхнюю точку фиолетового неба, их лучи смешиваются в зените и создают пронзительный, ослепительно белый свет, при котором на обсидиановых дорожках почти полностью исчезают любые тени. Драконы считают эти полуденные часы священным временем абсолютной истины. В часы слияния у нартов на законодательном уровне принято говорить только правду — считается, что двойной свет светил выжигает любую ложь в душе.

Затем плавно наступают часы опала, местный вечер. Золотое солнце Аурелиус лениво уходит за горизонт, а лазурный Селестис заливает весь мир глубоким, невероятно красивым синим и фиолетовым светом. В эти прохладные часы у нартов принято окончательно заканчивать все рабочие дела, тренировки и возвращаться к родному семейному очагу.

Последние восемь часов суток называют часами пепла. Это глубокая, темная и холодная ночь, когда оба солнца полностью скрыты от глаз, а миром безраздельно правят крупные колючие звезды и две здешние луны.

Год в этом удивительном мире драконов длится ровно четыреста дней. Он очень четко и строго разделен на десять месяцев, и в каждом из них — ровно по сорок дней, без каких-либо исключений или високосных поправок. Привычных нам земных недель из семи дней у них нет и в помине, вместо этого каждый сорокадневный месяц делится на четыре равных, выверенных отрезка по десять дней, которые драконы поэтично называют крыльями.

Каждый месяц Ласкетта отражает постепенную смену сезонов и назван в честь их суровой природы. Местный год начинается с месяца прайм-огня, который носит звучное и пугающее название Горни́ло — в это время солнца сходятся ближе всего к планете, и наступает удушающая, сильная жара (по нашим земным меркам это примерно середина знойного июня). За ним плавно идет месяц шепота ветров, Ветрокры́л — пора идеальных, ровных воздушных потоков, когда молодые драконы впервые встают на крыло и учатся летать на дальние расстояния между континентами. К слову, Мил улыбнулся и заметил, что я сама совершенно неожиданно появилась в их мире как раз в самом разгаре этого ветреного месяца.

Третий месяц в их календаре называется талой чешуей, или Водопа́дом Чешуи́ — это затяжная пора бурных дождей и бурного таяния ледников на пиках, которая плавно переходит в месяц зеленого когтя — Травове́л, время безумного, стремительного роста трав, кустарников и лесов в долинах.

Пятый месяц, знаменующий собой самый экватор и середину ласкеттского года, носит звучное имя лазурного пика, или Азу́р. В это удивительное время синее солнце Селестис разгорается на полную мощь и светит в вышине гораздо ярче и пронзительнее своего старшего золотого брата Аурелиуса, окрашивая каньоны в неоновые тона. Следом за ним, взрывая тишину, тяжело катится грозовой зев, который местные нарты называют Громозе́вом — это пора яростных, неостановимых бурь, шквальных ветров и фиолетовых молний, раскалывающих небеса над Цитаделью. Седьмой месяц года зовется золотой слюдой, когда вся буйная природа начинает медленно увядать, а багряные цветы в саду застывают, покрываясь сухим глянцем. За ним неизбежно наступает прохладный северный вздох, приносящий с собой первые настоящие холода, утренние заморозки и плотные озоновые туманы — Листопа́д. Девятый месяц года драконы поэтично и мрачно величают спящим вулканом, или Пеплопа́дом — в это время всё живое на планете окончательно замедляется, замирает и судорожно готовится к грядущей долгой стуже. Завершает же этот годовой цикл белый сон, или Снежнове́й — самый суровый и холодный месяц Ласкетта, когда оба солнца едва-едва приподнимаются над острым скалистым горизонтом, и весь замок Станислава на сорок дней погружается в бесконечные, безмолвные снежные сумерки.

Как я уже мысленно отметила, моя собственная земная персона материализовалась в этом мире в самом разгаре ветреного Ветрокрыла, когда до зимнего Снежновея было еще ох как далеко.

Продолжая нашу неспешную прогулку по зеркальным обсидиановым дорожкам, Мил негромко, с налетом затаенной грусти рассказывал мне о том, что повседневный быт обычных, чистокровных драконьих пар разительно, просто до неузнаваемости отличается от той лихорадочной жизни, которая неизбежно ждет нарта, принявшего в свой замок человеческую дрейгу. Чистокровные супруги-драконы веками живут в абсолютном, нерушимом покое, тишине и полной гармонии. Их огромные дома в человеческом облике просторны, монументальны, до самого потолка наполнены редкими старинными вещами, кожаными свитками, книгами и бесценными семейными реликвиями, которые бережно накапливались поколениями их предков за сотни и тысячи лет. Их благородный быт течет размеренно, лениво и предсказуемо. Они могут веками безмятежно заниматься высоким искусством, точными науками или мудрым управлением своими каменистыми землями, четко зная, что их союзу ничто в мире не угрожает, а редкое, долгожданное рождение ребенка — это лишь вопрос времени, биологического ритма и правильного природного цикла.

Но абсолютно всё меняется, переворачивается с ног на голову, когда в дом нарта приходит дрейг. Отношения в таких новоиспеченных парах с самого первого дня, с самой первой общей ночи оказываются пропитаны невероятным, удушающим и порой по-настоящему пугающим психологическим напряжением. Ведь над ними обоими, словно безжалостный дамокловой меч, непрерывно тикает жесткий трехлетний срок, отсчитывая секунды до Ритуала Портала. Муж-дракон, выбравший себе в супруги дрейгу, с первой секунды окружает человеческого партнера просто невероятной, удушающей заботой, граничащей с гиперопекой, и маниакальным вниманием. В повседневном быту драконы всеми силами стараются полностью оградить хрупкого человека от любых, даже самых мелких бытовых забот, малейших стрессов, тревог и физической усталости. Дрейгу в таком замке буквально носят на руках, беспрекословно потакают любым, самым безумным капризам, следят за каждым её вздохом, обеспечивают лучшей, сочной едой и абсолютным комфортом. Ведь любое, даже самое незначительное эмоциональное потрясение или испуг человеческой женщины может серьезно помешать главной, сакральной цели их союза — успешному зачатию ребенка или пробуждению спящей в её жилах магии крови.

В таких пораженных лихорадкой домах драконы-мужья почти никогда, ни при каких обстоятельствах не принимают свой истинный, чешуйчатый облик ящера, чтобы лишний раз ненароком не напугать человека его исполинскими размерами и не тратить впустую колоссальную драгоценную энергию Первопламени. А эта энергия сейчас до капли нужна для проведения интимных ритуалов сближения. Отношения между супругами строятся на отчаянной, порой граничащей с безумием попытке дракона во что бы то ни стало влюбить в себя дрейгу, вызвать в её человеческой душе такой же мощный, плавящий кости отклик Зова, какой ежесекундно чувствует он сам. Дракон щедро делится с человеком своими сокровенными мыслями, показывает самые красивые, потаенные уголки планеты под двумя солнцами и ежечасно пытается согреть чужую, холодную человеческую душу своим мощным внутренним пламенем.

Для остальных обычных драконов, наблюдающих за процессом со стороны, такие семьи кажутся охваченными тяжелой, неизлечимой болезнью. Окружающие смотрят на пару с дрейгом одновременно со священным, благоговейным трепетом, искренней жалостью и затаенной надеждой. Весь клан на время замирает и ревностно оберегает покой этого дома, ведь от успеха этого союза напрямую зависит физическое выживание и продолжение всего их древнего рода. Сам же дракон-муж за эти три коротких года переживает настоящую бурю: от неистовой, сумасшедшей нежности и страсти до глухого, свинцового отчаяния, когда стрелки невидимых часов неумолимо приближаются к финалу, а магия крови внутри дрейги так и не просыпается, оставляя её обычной землянкой.

Чтобы во что бы то ни стало пробудить эту спящую, затаившуюся кровь Изначальных внутри дрейги, драконы на протяжении трех лет используют три главных, проверенных веками метода, от описания которых у меня по коже побежали колючие мурашки: экстремальные совместные полеты, огненные ритуалы в пещерах и ментальное слияние душ.

Первый и самый действенный, по-настоящему сокрушительный способ — это совместный полет на пределе возможностей. Муж без колебаний принимает свой истинный, пугающий облик колоссального крылатого ящера, бережно сажает человеческую супругу на раскаленную чешуйчатую спину и свечой взмывает в самые верхние, разреженные слои атмосферы, к самой границе грозовых облаков, где слепяще и яростно светят два солнца. Там, на огромной, свистящей скорости и безумной высоте, где у человека от дикого страха пополам с восторгами напрочь перехватывает дыхание, дракон внезапно складывает мощные крылья и уходит в крутое, вертикальное пике прямо навстречу острым скалам. В этот роковой момент мощного, взрывного выброса адреналина, когда смерть кажется неизбежной, человеческое тело инстинктивно ищет защиту. Спящая до этого глубоко внутри магия крови дрейга делает сильный, отчаянный рывок наружу, пытаясь спасти свою оболочку. Часто именно там, в бездне неба, физически чувствуя взмахи крыльев супруга, человек впервые в жизни выпускает собственную, ослепительную лазурную или золотую искру.

Огненные ритуалы проходят в полной темноте и тишине, глубоко в недрах семейных подземных пещер, высеченных в скальном основании замка. Дракон полностью окутывает дрейга своим собственным биологическим пламенем. Это совершенно безопасный, особый, сакральный огонь Первопламени, который ни на секунду не обжигает тонкую человеческую кожу, не портит ткань одежды, а мягкой, пульсирующей волной проникает глубоко внутрь, согревая кости, суставы и заставляя кровь бежать быстрее. В этот момент человеческий партнер должен проявить железную волю — научиться не паниковать, не бояться бушующего вокруг жара, а буквально впитывать его каждой порой, позволяя чужой магии разжечь собственное спящее внутреннее пламя. Обычные драконы клана в такие дни с благоговением приносят к дверям пещеры редкие горные травы и особые эликсиры Торговцев, помогающие хрупкому телу человека выдержать эту колоссальную энергетическую нагрузку и не сгореть от жара.

Ментальное слияние душ — это, пожалуй, самый интимный, тонкий и изнуряющий психологический процесс, о котором Мил говорил почти благоговейным шепотом. Супруги часами напролет сидят друг напротив друга в своем обычном человеческом облике, тесно соприкасаясь лбами и ладонями, замыкая энергетический круг. Дракон полностью открывает свой разум и показывает дрейгу свои мысли, чувства и память за сотни прожитых лет, буквально делясь созерцанием этого мира через призму своего драконьего зрения. Он наглядно демонстрирует человеку, каково это на самом деле — чувствовать малейшие термические потоки ветра прочной чешуей, управлять яростными штормами в небе и плавить гранитные скалы одним выдохом. Это глубокое, гипнотическое погружение должно на подсознательном уровне заставить человеческий разум поверить, что он тоже плоть от плоти принадлежит к древнему племени крылатых.

Я слышала с огромным интересом, предчувствуя, что сама могу стать участницей этих методов. Правда, самый первый метод вызвал во мне только страх. Я не боюсь высоты, но падать вниз на огромной скорости, рискуя каждую секунду свалиться с чешуйчатой спины супруга... То ещё удовольствие. Пожалуй, этот способ мы отставим в сторону. Мне еще жить не надоело. А Мил продолжал рассказывать о взаимоотношениях в семье нартов и дрейгов.

Старшие родственники мужа относятся к появлению дрейга в своем родовом гнезде как к величайшей, неприкосновенной святыне, но одновременно и как к источнику величайшей, непрекращающейся тревоги. Свекровь и свекор, благополучно прожившие вместе уже целую тысячу лет, полностью, добровольно берут на себя охрану абсолютного покоя молодой семьи. Они могут сутками безмолвно, сурово стоять на страже у самых границ поместья в облике огромных ящеров, безжалостно отгоняя любых незваных гостей, шумных соседей или патрули. Старшие драконы никогда в жизни не вмешиваются в личные отношения пары, не лезут на их половину замка и не давят своими вековыми советами, прекрасно понимая, какое дикое психологическое напряжение и стресс испытывает их сын или дочь. Однако они непрерывно, чутко следят за общим фоном дома: если в воздухе над цитаделью появляются первые, едва заметные признаки лазурной или золотой искры просыпающегося дрейга, старшие драконы первыми со слезами на глазах приносят щедрые дары благодарности духам великих светил Пелевии.

В самом драконьем обществе дрейг на эти тридцать шесть месяцев получает абсолютный, непререкаемый статус священной неприкосновенной особы и обладает такими исключительными правами, которые земным королям даже не снились. Чужестранец может без стука и предупреждения войти в абсолютно любой драконий замок, закрытую родовую библиотеку или тайное, вековое святилище Изначальных, куда наглухо закрыт доступ даже многим высокородным чистокровным жителям Пелевии. Человеку официально позволено бесцеремонно прерывать самые важные, экстренные государственные советы лордов, если ему в эту секунду просто потребовалось внимание или мелкая помощь мужа. Ни один дракон в мире — даже самый могущественный, древний лорд, вожак сильнейшего клана или правитель континента — не имеет права повысить на дрейга голос, отказать ему в малейшей просьбе или хотя бы просто посмотреть на него свысока. Весь этот огромный, гордый мир крылатых хищников на три года замирает в удушающем ожидании, готовый безропотно отдать самое лучшее, поступиться любыми законами, лишь бы человеческая душа приняла их тяжелую кровь и подарила Ласкетту новую жизнь.

Глава 2

Я, слушая эту пафосную лекцию Миллана, тут же мысленно вспомнила своего временного хозяина, шрамированного брюнета Стаса. Что-то этот угрюмый товарищ генерал вообще ни разу не торопился следовать священным правилам и традициям собственного крылатого мира в общении со мной! Орал на меня прямо в комнате, хватал железной хваткой за запястья, командовал, читал нотации у дверей Совета, да ещё и «неотёсанной невежей» обозвал перед старейшинами. Заботливый муж, сдувающий пылинки, ага, щас! Ну да и чёрт с ним, с этим сухарем, больно-то и хотелось его почтения. Сама с ним разберусь при первой же возможности.

Чтобы окончательно перевести тему со своего невыносимого похитителя, я тихо спросила Мила про религию нартов, и золотоволосый князь подробно, увлеченно принялся раскрывать мне очередные тайны своего народа. Оказывается, на всей огромной планете у них нет ни единого привычной нам церкви, нет священников в рясах, алтарей и канонических священных книг в нашем земном понимании. Религия нартов — это живое, глубокое поклонение двум их небесным светилам, Аурелиусу и Селестису, которых они испокон веков искренне почитают как Отца и Мать всего живого во вселенной, а также великому, мистическому Первопламени — первородной физической и тепловой энергии, которая и даёт им биологическую силу сбрасывать человеческий облик, отращивать крылья и согревает их бессмертные тела изнутри. В их суровой вере полностью отсутствует понятие магии, нет никаких заклинаний, мистических обрядов или сверхъестественных чудес. Абсолютно всё в их религии строго строится на незыблемых законах природы, чистой биологии, физике и глубокой, интуитивной духовной связи существа с космосом. В каждой стране есть только один Храм. В нём нарты с помощью особого обряда узнают тех, кто отправится в другой мир за дрейгой. В нём собираются, чтобы провести обряд бракосочетания и в нём же проводят Ритуал с изъятием души для открытия портала в другой мир. Он не похож на привычные мне храмы на моей родной планете, скорее это пещера, внутри которой скоплено огромное количество необычного минерала, который даёт подпитку для ритуалов нартов. Я не стала просить Мила вдаваться в детали, все равно сама скоро его увижу.

Большое золотое солнце, Аурелиус, по их верованиям, всецело воплощает в себе созидание, яростную физическую силу, нерушимый закон, порядок и весь осязаемый материальный мир вокруг. Нарты свято верят, что именно его мощный, испепеляющий жар и космическая радиация за миллионы лет эволюции выковали их прочную, непробиваемую чешую, укрепили кости, сделали их мышцы стальными и подарили уникальную биологическую способность легких генерировать то самое сокрушительное пламя. К Аурелиусу все драконы без исключения обращаются на самой заре, подставляя лица зелено-золотым лучам, как к главному источнику жизненных сил, чистой энергии для тела и несгибаемой стойкости духа перед боем.

Лазурное солнце, Селестис, напротив, считается у нартов мудрым покровителем разума, тонкой интуиции, генетической памяти предков и теплого семейного очага. Его мягкий синий и фиолетовый свет, по глубокому мнению, нартов, идеально успокаивает буйный, яростный драконий нрав, гасит вспышки опасного гнева и помогает истинным парам находить полное ментальное, ментальное и эмоциональное согласие друг с другом. Селестису драконы молятся в тихие вечерние часы опала, прося о мире в доме, о здоровье будущих детей и о том, чтобы дремлющие, угасающие гены в крови принесенных из других миров дрейгов наконец-то пробудились под благодатным воздействием его лазурных, прохладных лучей.

Главным, самым священным религиозным актом для каждого чистокровного нарта издавна является полет навстречу ослепительным светилам. Полноценная, глубокая молитва совершается высоко в небе, строго в Часы Слияния, когда Аурелиус и Селестис соединяют свои разноцветные лучи в зените, порождая ровное белое сияние. Нарты со всех концов провинций поднимаются на предельную, головокружительную высоту, замирают в мощных восходящих воздушных потоках, широко расправив многометровые кожистые крылья, и полностью подставляют чешуйчатые тела этому слепящему потоку. В этот сакральный момент они мысленно благодарят мудрую природу за каждую секунду из своих прожитых веков, настраивают свои внутренние биологические ритмы под мерное движение солнц и просят у светил долголетия и чистоты Первопламени.

Смерть у нартов тоже глубоко религиозна, гармонична и абсолютно естественна. Они искренне не боятся физического конца своего земного пути, воспринимая его как возвращение к истокам. Когда нарт отчетливо чувствует, что его полторы тысячи лет подошли к финальной черте, а ресурсы мощного тела полностью исчерпаны, он собирает остатки сил и совершает свой последний, прощальный полет. Он в одиночку улетает на вершину самой высокой, уходящей в тучи священной горы, ближе к Отцу и Матери всего живого, принимает истинный облик огромного ящера и осознанно запускает внутри себя цепную реакцию самовозгорания, добровольно и без звука превращаясь в легкий серый прах. Нарты свято верят, что их атомы, тепловая энергия и частицы сгоревшей чешуи возвращаются в общую экосистему планеты, чтобы через поколения дать жизнь новым, сильным крылатым существам.

Особое, трагическое и зловещее место в вере нартов занимает ситуация с дрейгами. Когда трехлетний срок человеческого супруга истекает безрезультатно, а кровь так и не просыпается, ритуал изъятия души и жизненной силы проводится местными лордами вовсе не как позорная казнь преступника, а как высшее, скорбное и благоговейное служение. Нарты искренне, всей своей древней цивилизацией верят, что дрейг, отдающий свою биологическую энергию ради открытия пространственного портала, совершает великий физический, духовный подвиг во имя спасения их расы от вымирания. Отрезок чистой жизненной силы человека становится тем самым единственным топливом, которое способно пробить плотный барьер между мирами. Такую душу провожают в последний путь всем континентом с величайшими, поистине королевскими почестями, а имя погибшего дрейга навечно высекают на священных скалах памяти, почитая его как главного спасителя и героя рода.

От этих спокойных, будничных слов Миллиана у меня по спине пробежал самый настоящий, леденящий душу холод. Внутри всё сжалось от странной, абсолютно абсурдной и пугающей смеси дикого страха и подступающей к горлу тошноты. До этого самого момента в моей панической голове всё было предельно просто, понятно и ужасно: меня нагло заперли в чужом мире, поставили тикающий счётчик на три года, и если я не выполню условия по рождению рептилии, меня ждёт жестокая казнь. К этой понятной реальности мой человеческий, земной разум хотя бы знал, как правильно относиться. Против этого можно было открыто бунтовать, можно было яростно злиться, презирать правила Ласкетта и до дрожи в коленях ненавидеть своих чешуйчатых похитителей.

Но то, что рассказал Мил, в одно мгновение ломало всю мою логику и напрочь лишало привычной человеческой опоры. Оказалось, меня в этом замке вообще никто не собирается показательно казнить на плахе. Меня собираются принести в жертву с благоговением, священным трепетом и искренними слезами на глазах. Они, всей своей древней расой долгожителей, будут считать мою гибель величайшим, чистым и святым подвигом во имя Ласкетта. Моё имя золотыми буквами высекут на неприступной скале памяти, обо мне будут слагать и петь баллады, следующие полторы тысячи лет, а старшие родственники моего будущего мужа будут искренне оплакивать меня как родную, безмерно любимую дочь, отдавшую жизнь за их физическое выживание. Но как-то мне всю эту испуганную душу особо не грело. Мне ведь будет уже совершенно, абсолютно безразлично на все эти их ментальные завороты, когда из меня вынут саму жизнь.

Я смотрела на этого спокойного блондина и с отчетливым ужасом понимала, насколько это удушающе и липко страшно. Против палачей, кандалов и надзирателей в темнице можно и нужно бороться. Но как, скажите на милость, бороться против искренней, фанатичной и чистой благодарности целого мира? Как ненавидеть мужа, который, если у меня ничего не получится, сам внутренне разобьётся от страшного горя, но послушно, твердой рукой проведёт этот ритуал, потому что для него это священный, нерушимый долг перед своим угасающим родом?

Вместо ожидаемого облегчения от новости, что ко мне здесь относятся как к святыне, я почувствовала себя забившимся под корягу, загнанным в угол маленьким зверьком. Эта их «праведная», монолитная и чистая вера напрочь лишала меня законного права даже на простую человеческую злость. Отныне каждый их ласковый взгляд со стороны слуг, каждая заботливо принесённая Ригой чаша с успокаивающим эликсиром для крепкого сна по ночам казались мне предсмертным, ритуальным подношением. Тридцать два часа в длинных местных сутках, сорок дней в каждом крылатом месяце и всего десять месяцев в году теперь непрерывно стучали в моих ушах как погребальный набат. А лазурные, прохладные лучи Селестиса, в которых они так отчаянно молились о пробуждении моей крови, больше не казались мне красивым небесным явлением — они казались холодными, немигающими глазами судьи, бесстрастно отсчитывающего мои последние три года.

Пока мы вели эти непростые разговоры, обсидиановая дорожка вывела нас к уединенной, невероятно уютной беседке, искусно переплетенной медной лозой. Я сквозь пелену своих мрачных мыслей начала отчетливо замечать, что князь Эстаганский принялся оказывать мне вполне явные, классические знаки мужского внимания. Во время разговора он стал чуть дольше, многозначительно смотреть мне прямо в глаза, ловя каждый отблеск моих каре-зеленых радужек, иногда как бы невзначай, тепло касался пальцами моей ладони и вроде совершенно случайно садился на скамье всё ближе и ближе ко мне.

Эти деликатные моменты невольно вызвали на моих губах слабую, кокетливую улыбку, и я наконец-то смогла чуть-чуть отвлечься от горьких, удушающих мыслей о Ритуале. В голову закралась шальная, чисто женская мысль: господи, вот будет по-настоящему здорово, если именно этот золотоволосый красавец в белом камзоле выиграет их чёртов турнир! Невольно, поддавшись импульсу своего нового, молодого и горячего тела, я ярко представила себя в его сильных мужских объятиях. Мне сразу, до дрожи захотелось ощутить на себе его губы, я до подробностей представляла себе наши первые жаркие, сбивающие дыхание поцелуи и то, как его горячие руки вольно, по-хозяйски властвуют над моим телом в темноте постели под синим балдахином. Наверное, этот внезапный внутренний пожар как-то слишком отчетливо отразился на моем лице, потому что Мил вдруг прервал свою речь на полуслове, нежно взял меня за руку и продвинулся ко мне почти вплотную, обдавая жаром своего Первопламени.

— Агидель? — тихо, почти интимным шёпотом спросил он, и в его голосе прорезалась такая вибрирующая, искренняя нежность, что у меня по позвоночнику пробежала горячая волна.

Я в ответ молча, затаив дыхание, посмотрела ему прямо в его пронзительные голубые глаза и, поддавшись непреодолимому импульсу, тоже плавно продвинулась по скамье ближе к нему. В этот миг мир вокруг нас словно перестал существовать — исчезли и чужие обсидиановые скалы, и гнетущие мысли о трехлетнем дедлайне. Наши лица теперь находились в каких-то считаных сантиметрах друг от друга, дыхание Мила, пахнущее лесной корицей и озоном, обжигало мои губы, и в тот самый роковой момент, когда мы уже были полностью готовы слиться в нашем первом, сумасшедшем поцелуе, тишину сада бесцеремонно разорвал громкий, испуганный возглас:

— Госпожа Агидель! Господин Миллиан!

Я судорожно отшатнулась назад, едва не прикусив язык. К нашей уединенной беседке быстрым, суетливым шагом подходила Рига. Было видно, что бедняжка проделала немалый путь: от непривычной спешки её безупречно и сложно уложенные экономские волосы слегка растрепались, выбившись из костяных шпилек, а бледные щеки окрасил яркий пунцовый румянец.

— Я буквально везде вас ищу, весь внутренний двор обошла! — задыхаясь от быстрого бега, торопливо заговорила девушка, робко переводя взгляд с меня на Мила. — Господин Станислав официально приглашает вас обоих к вечернему ужину в главный зал. Стол уже полностью накрыт парадной посудой, и вас с нетерпением ждут.

Мы с тяжелым вздохом поднялись со скамьи и послушно пошли по зеркальным плитам вслед за экономкой. Мысленно я в эти секунды самыми изощренными земными словами проклинала так не вовремя проснувшееся кулинарное радушие сурового хозяина замка и то, что слуги прервали нас с блондином буквально на самом интересном, интригующем месте! Ведь оставалась буквально одна несчастная секунда, и я бы... Ох, ладно, чего уж теперь сокрушаться о несбывшемся. С другой стороны, если включить холодную женскую логику, никуда этот золотоволосый князь от меня теперь не денется, мы заперты на одной планете. Мы обязательно, в самое ближайшее время найдем более укромное место и Часы Опала, где нам абсолютно никто не сможет помешать. Тем более, что в своих потаенных мыслях я вовсе не собиралась легкомысленно ограничиваться одними только романтическими поцелуями на лавочке. Мое новое, до краев налившееся силой молодое тело теперь слишком настойчиво и бурно требовало найти немедленный выход накопившейся первобытной энергии, и лучшего, более приятного способа сделать это, чем через постель под синим балдахином, я лично в своей жизни не знаю.

Когда мы вошли в обеденный зал, Станислав встретил нас в, на редкость, разговорчивом и даже улыбчивом настроении. Было безумно непривычно и даже дико видеть этого угрюмого мужчину в таком расположении духа — создавалось полное ощущение, будто сурового вожака черных драконов за время нашей прогулки кто-то подменил или заколдовал. Он на удивление активно, с азартом обсуждал с Миллианом грядущую подготовку к турниру, со смешком прикидывал, сколько именно высокородных претендентов прибудет в этот раз на Хребет со всех континентов, и какие боевые связки им нужно бы успеть натренировать к этому знаменательному дню. Мне тоже уделили неожиданное мужское внимание: Стас вежливо поинтересовался, понравился ли мне их дневной тренировочный поединок на мечах и как именно я себя чувствую после флакончика Валидора. Я натянуто улыбнулась и заверила его, что всё было просто замечательно, силы бьют ключом, и я в будущем с огромным удовольствием посмотрю ещё на такие суровые бои без правил. Про ту адскую, испепеляющую ночь, когда мое тело переплавлялось в печи алхимии, я предпочла тактично не распространяться — нечего им знать о моих слабостях. Главное для меня, что этот кошмар закончился, оставив меня молодой.

На протяжении всего ужина я то и дело бросала кокетливые взгляды на сидящего напротив Мила, и иногда мы сочно встречались глазами. Он мне многозначительно, тепло улыбался, ловя сигналы, и я с радостью отвечала ему тем же. Внутри крепла стопроцентная, железобетонная уверенность: именно Миллиан с его тактическим умом и мощным телосложением выиграет этот чёртов гладиаторский турнир. Что ж, о таком муже, если честно, на Земле мечтает каждая первая женщина — высокий, статный, породистый, галантный и явно далеко не дурак.

Станислав, разумеется, прекрасно замечал эти наши безмолвные романтические обмены взглядами через стол, его зрачки на секунду сужались, но он предпочитал делать каменный вид, будто абсолютно ничего не видит и увлечен исключительно мясом. После ужина он резко поднялся со своего резного кресла и вызвался лично проводить меня до дверей моей комнаты, буквально на долю мгновения опередив Мила, который явно хотел сделать это сам. Я не рискнула при свидетелях возражать генералу и послушно, шурша зеленым шелком, последовала за хозяином замка по коридору.

До самых дверей моих покоев мы шли в абсолютном, тяжелом и удушающем молчании — хромота Стаса гулко отдавалась от гранитных стен. Но когда я уже взялась за бронзовую ручку, собираясь скрыться в комнате и сухо попрощаться, Станислав вдруг резко остановился и властно, но аккуратно тронул меня за плечо, заставляя обернуться.

- Агидель.

- Да? - Спросила я, повернувшись к нему и взглянув в его глаза, изо всех сил стараясь не смотреть на шрам, пересекающий его лицо.

- Слуги мне сказали, что видели вас с Милом.

- Да, и в чем преступление? - Я подняла правую бровь. Стас нахмурился.

- Они сказала, что вы целовались. - Глухо сказал он. Я улыбнулась и подняла одну бровь.

- Мы не успели. Хотя, честно скажу, были такие планы. А что, ты что-то имеешь против? Может, ревнуешь? - Мне просто хотелось немного его позлить, самую малость, честно. Станислав сверкнул глазами и его взгляд не предвещал мне ничего хорошего, но я стойко его выдержала и не опустила глаза.

- Я хочу, чтобы ты была аккуратнее с Милом. Не подпускай его к себе слишком близко, не стоит. - Может и правда ревнует? Я как пай девочка пообещала, что буду осторожна с ним и проскользнула в свою комнату. Остаток дня я решила занять своим гардеробом.

Я с предвкушением распахнула створки, и следующие полчаса превратились в безумное, тактильное шоу. Драконы явно не поскупились на мой гардероб, но их представления о моде балансировали между роскошью средневекового королевского двора и суровой практичностью военной касты.

На полках шкафа я обнаружила стопки того, что должно было соприкасаться с моим телом. Никакого хлопка или привычной синтетики, все было сшито из тончайшего, невесомого драконьего шелка, который ощущался на коже как прохладная, жидкая вода. Я-то при слове панталоны представляла жуткие бабушкины парашюты, но местный вариант оказался произведением искусства. Свободные, чуть выше колен, нежно-кремового и жемчужного цвета, на мягких невидимых резинках, они были украшены по низу ручной вышивкой золотой нитью. Натягивать их на мои новые гладкие бедра было чистым удовольствием. Вместо удушающих корсетов с китовым усом на вешалках висели эластичные топы. Они идеально поддерживали мою новую, налившуюся грудь, но совершенно не мешали дышать. Драконы явно заботились о моем комфорте, ведь здоровое дыхание — залог успешного вынашивания их драгоценного потомства.

Платьев для выхода в свет на массивных кованых плечиках в шкафу оказалось три, и каждое из них было скроено с очевидным расчётом: подчеркнуть мою новую, цветущую фертильность и статус будущей матери элитного нартанского наследника.

Первое платье — цвета живого, едва подернутого пеплом угля — было сшито из невероятно плотного, глубокого тёмно-бордового бархата. Этот материал вел себя совершенно фантастически: при малейшем движении или повороте к свету двух солнц он отливал тяжелым, расплавленным золотом, словно ткань соткали из самой лавы. Вырез на груди оказался настолько смелым, дерзким и глубоким, что в своей прошлой, земной сорокалетней жизни я бы точно поймала инфаркт от застарелых комплексов. Но сейчас моя налившаяся, упругая грудь смотрелась в этом бархатном обрамлении просто монументально. Рукава платья ниспадали широкими, тяжелыми складками до самого пола, неуловимо напоминая сложенные за спиной крылья.

Второе платье, из тончайшего изумрудного шифона, напротив, казалось летящим, воздушным и многослойным. Стоило мне крутануться перед бронзовым зеркалом, как его прозрачные подолы взлетели вверх, точь-в-точь как хвост какой-нибудь сказочной мифической птицы. Но больше всего меня развеселила и одновременно насторожила одна деталь — ткань на животе была задрапирована свободными, мягкими складками. Местные портные явно шили его с прицелом на будущее, деликатно намекая на то, как именно округлится и изменится моя фигура в ближайшие месяцы. Конструкция всех этих вещей оказалась мудреной, чисто драконьей: никаких привычных мне пуговиц, замков или молний, только сложные, хитрые переплетения кожаных шнуров по бокам. Чтобы самостоятельно зашнуровать себя и подогнать корсаж по талии, мне пришлось проявить такую гибкость и чудеса эквилибристики, которых у меня в теле не водилось со времен студенческих дискотек.

Но больше всего мое воображение поразили брючные комплекты, аккуратно развешанные в отдельной, изолированной секции шкафа. Драконы прекрасно понимали, что их суровый мир — это далеко не только бальные залы и светские беседы со старейшинами. Основой этих костюмов служила невероятно плотная, но при этом мягкая, податливая замша глубокого терракотового и ночного синего цвета, а на груди, предплечьях и плечах красовались вставки из настоящей, мелкой драконьей чешуи. На ощупь эта чешуя ощущалась как прохладный, безупречно полированный пластик, но стоило мне надавить на нее ногтем, как пришло осознание: пробить такую защиту ножом или стрелой кажется абсолютно невозможной задачей.

Облегающие кожаные брюки сели на мои помолодевшие, упругие ягодицы как влитые — спасибо эликсиру Валидора за полное отсутствие «ушек» на боках и лишних сантиметров. В комплекте шел приталенный жилет с высоким, жестким воротником. Оглядев себя в ростовом зеркале в этом наряде, я поняла, что выгляжу теперь вовсе не как покорная, смирившаяся со своей участью пленница для разведения нартанского рода. Из зеркала на меня хищно смотрела опасная, сексуальная и дорогая наемница, готовая к затяжной войне. Для полного комплекта мне не хватало разве что тяжелого меча на поясе да пары кинжалов в сапогах.

Когда я наконец закончила эту сумасшедшую, изнурительную примерку, на кресле возле шкафа высилась живописная гора сброшенной ткани, а я так и осталась стоять перед зеркалом в терракотовом костюме с чешуей. Отражение выглядело дерзко, маняще и безумно дорого. Драконы упаковали меня как самый ценный, долгожданный приз в их жизни. Я решила, что такую невероятную красоту и грацию грех прятать в четырех стенах от местных обитателей. Почему бы не воспользоваться новыми привилегиями и ключами Стаса и не осмотреть этот колоссальный замок более тщательно?

Я решительно повернула тяжелую бронзовую ручку, открыла дверь и выскочила в коридор, пока сомнения и страх снова не заставили меня забиться под одеяло. Родовое гнездо Станислава оказалось поистине колоссальным, подавляющим своими масштабами. Архитектура этого места буквально дышала суровой, первобытной мощью: потолки терялись где-то в немыслимой вышине, а стены были выложены из огромных, вековых плит грубо отесанного темного камня, который, если прижать к нему ладонь, казался теплым и живым, словно впитывал жар подземелий. Окон в нашем земном понимании здесь почти не было, вместо них через равные промежутки тянулись высокие стрельчатые арки без стекол, из которых открывался головокружительный вид на покрытые фиолетовым туманом горные пики. Из-за отсутствия рам по переходам гулял свободный, ледяной, пахнущий озоном ветер, заставляя полы моего нового терракотового жилета слегка развеваться при ходьбе.

Я поднималась все выше и выше по монументальным винтовым лестницам, ступени которых были грубо выбиты прямо в скальной породе. Никаких привычных перил, никаких декоративных украшений — только факелы в кованых держателях, которые сочно вспыхивали сами собой, стоило мне приблизиться к ним на пару шагов. Замок сейчас казался абсолютно вымершим, затаившим дыхание перед бурей, но эта тишина была обманчивой. Несколько раз во время подъема до меня доносился глухой, вибрирующий утробный гул, от которого мелко дрожали подошвы моих сапог — словно где-то глубоко в недрах скалы билось гигантское сердце огромного спящего титана.

На самых верхних этажах планировка коридоров резко изменилась. Каменные переходы теперь приводили не к глухим залам, а выводили на просторные открытые террасы. Я осторожно шагнула на одну из таких площадок и намертво замерла, вцепившись пальцами в каменный выступ стены, потому что терраса буквально зависла над бездонной пропастью. Это была широкая, идеально круглая монолитная плита, выступающая далеко за пределы замковой стены, абсолютно голая, без каких-либо перил, ограждений или навесов. На гладком сером камне под моими ногами отчетливо виднелись глубокие, оплавленные и рваные борозды — следы от мощных, чудовищных когтей.

До моего земного разума не сразу дошло истинное назначение этих опасных мест, пока над моей головой со свистом не пронеслась огромная крылатая тень, на мгновение полностью закрывшая собой свет двух солнц. С оглушительным, рвущим барабанные перепонки шумом, рассекая воздушные потоки, прямо на соседнюю террасу этажом выше рухнул колоссальный ящер. Удар его массивного чешуйчатого тела о камень отозвался грохотом по всему замку. Изумрудно-черный дракон заложил крутой вираж, тяжело приземлился на все четыре лапы, скрежеща когтями по обсидиану, в один миг смял огромные кожистые крылья за спиной и замер всего на секунду.

В то же мгновение его чешуя полыхнула ослепительным, яростным янтарным пламенем. Этот огонь не обжигал стены — он закрутился плотным, густым коконом, стремительно сжимаясь и меняя очертания тела. Меньше чем за один удар сердца исполинский крылатый зверь исчез, и на опаленный камень террасы уверенно шагнул высокий, статный мужчина в темных мужественных одеждах — нарт. Он небрежно, привычным жестом поправил воротник своего кафтана, даже не взглянув в сторону зияющей бездны, и спокойным, размеренным шагом вошел внутрь замка через высокую арку.

Я провожала его взглядом, чувствуя, как внутри все сжимается от первобытного, дикого страха. Эти открытые площадки были импровизированными воздушными причалами, парадными входами для тех существ, кому просто не нужны были земные двери, лестницы и мосты. Драконы возвращались домой из дальнего полета, с ходу сбрасывали крылья в пламени и входили в свои покои уже в человеческом обличии. Осознание того, что один из этих летящих, дышащих огнем монстров вскоре выиграет турнир и потребует от меня наследника, заставило мое новое, полное сил сердце забиться в бешеном, паническом ритме. Ох и попала же ты, Агидель! Из огня да в полымя.

Вдоволь нагулявшись по замку и окончательно устав от обилия чужих тайн, я вернулась в свои покои. За окнами уже стремительно сгущались фиолетовые сумерки Часов Опала, и мне нестерпимо, сильно захотелось спать. Я быстро искупалась в своей каменной купели и забралась под теплое одеяло. Лежа в темноте под синим балдахином, я до мельчайших подробностей вспоминала этот сумасшедший день, тренировочный бой и ласковую улыбку Миллиана, и вскоре незаметно уснула глубоким сном.

Следующие три дня протекли в замке на удивление спокойно, словно затишье перед настоящей бурей. Я постепенно обживала свои роскошные покои под синим балдахином, стараясь привыкнуть к новому, звенящему от энергии телу двадцатитрехлетней девчонки. Драконы Пелевии, надо отдать им должное, свято чтили моё право на личное пространство. Завтракала и ужинала я в компании Риги или в полном уединении, а вот обедать, согласно нашему нерушимому уговору, мне приходилось в компании Станислава и Миллиана.

К моему огромному изумлению, за столом эти двое вели себя подчеркнуто вежливо, непринужденно и спокойно, будто той недавней ревности и суровых предостережений Стаса в темном коридоре никогда и не существовало на свете. Они бурно обсуждали тонкости владения тяжелыми клинками, делились новостями о прибывающих лордах и обменивались скупыми мужскими шутками. Станислав, чье лицо постепенно заживало после дневных спаррингов, на этих обедах бывал на редкость разговорчив и даже изредка одаривал меня своей редкой, сдержанной улыбкой. Но эта идиллия была лишь красивой ширмой. Каждый раз, когда Стас отворачивался, мы с Миллом встречались быстрыми, заговорщическими взглядами через стол. Его голубые глаза вспыхивали лазурным огнем, он мягко улыбался мне, и я, чувствуя, как сладко замирает сердце, мысленно молила богов этого мира, чтобы именно этот золотоволосый великан вышел победителем из грядущей бойни.

Чтобы окончательно не сойти с ума от тикающего счетчика и неизвестности, я спасалась творчеством. Рига, как и обещал генерал, принесла мне целую гору плотных листов местной прессованной бумаги и охапку угольных палочек. Я часами сидела у огромного арочного окна, пытаясь перенести на бумагу свои чувства. Рисовала пушистые кроны подмосковных берез, которые теперь казались мне далеким сном, ломаные обсидиановые уступы замка и, конечно, тайком выводила благородный профиль Миллиана.

Пока я возилась с рисунками, Рига незаметно наводила порядок в комнате, шурша своими серыми юбками. Время турнира неумолимо приближалось — до начала Великого состязания оставалось всего одно «крыло», то есть десять местных дней, и нарты Пелевии явно не собирались затягивать этот процесс. Пользуясь нашей растущей дружбой, я однажды вечером усадила экономку в мягкое кресло напротив и принялась подробно допытываться, как именно проходит этот загадочный турнир лучших мужчин.

Рига поначалу испуганно замерла, но, глядя в мои каре-зеленые глаза, сдалась. Её голос звучал тихо, почти благоговейным шепотом, а в глазах полыхал самый настоящий первобытный трепет перед традициями её крылатого народа. То, что она мне поведала, заставило кровь в моих венах буквально заледенеть от ужаса. Этот турнир оказался не просто красивым рыцарским поединком, а жестоким, кровавым и безжалостной трехдневным ритуалом смерти и триумфа, состоящим из трех сложнейших этапов.

— Первый этап, госпожа, начинается строго на самой заре Часов Зари, — шептала Рига, бледнея. — Старшие лорды называют его проверкой крови и истинного крыла. Все заявленные претенденты со всего Ласкетта собираются на парадных террасах, одновременно сбрасывают человеческий облик и огромной крылатой стаей взлетают к самому опасному, проклятому месту в наших горах — Ущелью Ветров. Это колоссальный, изломанный каньон, где воздушные потоки бьют со скоростью урагана, а из черных скал торчат острые, как пики, гранитные наросты. Драконы обязаны на бешеной скорости пролететь этот лабиринт, маневрируя между каменными иглами и борясь с чудовищными, смертоносными завихрениями воздуха. Сила крыльев, скорость реакции и безупречный, холодный расчет — вот что проверяется там. Небо в этот день становится багровым от чешуи и Первопламени, а те несчастные ящеры, кто не справляется с управлением или поддается панике, с жутким грохотом разбиваются о скалы. Слабакам не место на этом празднике крови.

Я затаила дыхание, отчетливо представляя себе эту страшную картину пикирующих монстров.

— Тех немногих, кто сумел выбраться из каньона живым и невредимым, на второй день ждет испытание Великой Арены у самого подножия нашего утеса, — продолжала Рига, нервно перебирая пальцами измерительную ленту. — Там драконы снова оборачиваются нартами и выходят на раскаленный каменный круг в своем человеческом, уязвимом обличии. По всему периметру Арены выбиты древние массивные руны, которые наглухо запечатывают их драконью силу, прочность кожи и внутренний огонь. Это чистый, первобытный и честный бой на мечах. Тяжелые клинки из черной драконьей стали сталкиваются с таким страшным звоном, что его слышно в самых дальних концах Пелевии. Мужчины бьются не на жизнь, а на смерть, до первой серьезной крови или до тех пор, пока соперник просто физически не сможет подняться с колен. Здесь важны ловкость, тактика, хладнокровие и мастерство фехтования, ведь они остаются один на один со своей человеческой выносливостью, накопленной веками тренировок.

Экономка сделала глубокий вздох, и её руки заметно задрожали, когда она коснулась тяжелого бархата моего бордового платья, висевшего на вешалке:

— Но самое страшное, величественное и кровавое зрелище, госпожа Агидель, — это финальный, третий поединок. К рассвету третьего дня соревнований в живых остаются всего двое. Два самых сильных, безжалостных, могущественных и породистых ящера Ласкетта. Они взмывают в небо и летят на Одинокую Скалу, вершина которой срезана ровно, словно исполинским ножом. Там, на этой голой каменной плите, они сходятся в своих истинных, чешуйчатых обличиях драконов. Это не просто поединок за трофей — это яростная, первобытная схватка титанов. Они безжалостно рвут друг друга когтями, ломают кожистые крылья, используют сокрушительную массу своих тел, железные челюсти и смертоносные хвосты. В этой финальной битве нет и не может быть пощады. Бой длится до полного, безоговорочного подчинения одного из соперников. Победитель сбрасывает побежденного со скалы прямо в бездонную пропасть и возвращается в замок полноправным хозяином, чтобы открыть твои двери и забрать свою законную награду. То есть тебя, Агидель.

Рига наконец замолчала, опустив глаза, а я так и осталась стоять посреди своей просторной комнаты, чувствуя, как внутри всё покрывается ледяной коркой первобытного ужаса. Картинка вырисовывалась жуткая. Мужчина, который через полтора крыла откроет замок моей двери и войдет в эту спальню, будет насквозь пахнуть чужой пролитой кровью, гарью и абсолютной, неоспоримой победой вожака.

У этих драконов всё внутри их общества было устроено куда более жестоко и цинично, чем я думала изначально. Даже как-то странно и абсурдно: они так отчаянно дорожат каждым рожденным нартанским младенцем, трясутся над выживанием расы, но при этом готовы ради одной дрейги пустить на верную смерть и покалечить сразу больше десятка своих лучших, элитных воинов! Рига, заметив мой затравленный взгляд, поспешила испуганно заверить меня, что далеко не всегда участники турнира погибают в этих состязаниях. Но абсолютно всегда они отдают все свои силы без остатка ради победы, и проигравшим потом приходится долгими месяцами восстанавливаться у лекарей, они не могут принять свой истинный облик и отправиться в полет. Что ж, после таких подробностей мне стало хоть чуточку легче, но тревога за Миллана никуда не ушла. Мне было лишь немного жаль, что из всех трех этапов состязаний я смогу своими глазами увидеть только второй — поединок на мечах на Великой Арене. Все остальные битвы будут проходить так высоко в воздухе и за скалистыми пиками, что я не смогу разглядеть там ровным счетом ничего, даже если бы у меня под рукой оказался мощный земной бинокль.

Как рассказала ещё Рига, благополучный исход турнира в Пелевии всегда принято отмечать с невероятным, истинно королевским размахом. Весь замок и прилегающий к нему город погружаются в атмосферу безудержного веселья: в Часы Опала небо расцвечивают миллионы разноцветных салютов, повсюду проводятся шумные танцы, ярмарки и весёлые конкурсы среди простого народа.

Да-да, к моему искреннему удивлению, в этом мире, помимо высокомерных крылатых лордов Высшей касты, существовали и самые обычные, простые нарты. Они были лишены привилегий знати, не участвовали в политических интригах Совета, а жили честным, привычным человеческим трудом. Эти люди пахали каменистые поля, сеяли диковинные злаки, ловили рыбу в бурных горных реках, строили монументальные каменные дома, замки, шили роскошные переливающиеся платья и рисовали фрески на стенах. В общем, они делали абсолютно всё то, чем брезговали заниматься высшие нарты.

Как мне удалось потихоньку выведать у своей разговорчивой прислужницы, древняя семья Станислава всегда была сказочно, неприлично богата по местным меркам. И этот суровый, вырубленный в скале замок на Облачном Хребте — далеко не единственное их владение на планете. Как оказалось, у них имелось ещё одно родовое гнездо, ничуть не уступающее размерами и роскошью нашему, расположенное на самом юге Пелевии. Именно в том солнечном южном замке сейчас безвыездно жили престарелый отец Стаса и его старший брат.

Ещё у их могущественного клана была уединенная загородная усадьба. Её в своё время с величайшей любовью построили специально для покойной матери Станислава, земной женщины Маргариты, и она очень часто и подолгу бывала там при жизни, отдыхая от суеты столичного двора. Младшая сестра генерала, Анабель, тоже устроила свою судьбу весьма своеобразно — она категорически не пожелала покорно дожидаться очередного Великого Слияния вселенных, когда откроется пространственный проход за новым земным мужем. Наплевав на амбиции клана, упрямая девчонка просто вышла замуж по чистой любви за одного из местных благородных нартов, который пришёлся ей по душе, и теперь жила абсолютно счастливо и отдельно от всех в уютном доме своего супруга.

А вот про Мила, к моему огромному сожалению, узнать у Риги удалось куда меньше подробностей. Она лишь шепотом упомянула, что золотоволосый князь Эстаганский приходится Станиславу дальним родственником — по здешним нартанским понятиям это было что-то вроде нашего земного троюродного брата. В его семье дети тоже когда-то пошли от редкого Союза нарта и дрейга. Но в их случае всё случилось с точностью до наоборот — дрейгом, принесенным из чужого мира через барьер, оказался мужчина! И отважная, сильная мать Миллана в своё время лично, с оружием в руках выиграла жестокий турнир за священную возможность заполучить этого земного красавца себе в законные мужья.

Сам Мил никогда не питал страсти к воинскому делу или армейской службе. Его с самой юности гораздо больше увлекала масштабная межконтинентальная торговля. Как я поняла из сбивчивых объяснений Риги, это был их прибыльный семейный бизнес, которым его родители успешно занимались веками. При этом у Мила со Стасом с самого раннего детства сложились довольно натянутые, прохладные отношения, замешанные на вечном соперничестве. Но в преддверии столь грандиозного турнира гордый Стас просто не смог по законам гостеприимства отказать брату в приюте. Странно, ведь внешне во время наших совместных обедов я не заметила между ними какой-то явной, открытой неприязни друг к другу. Хотя, если вовремя вспомнить суровое ночное предостережение Станислава в коридоре, эта глухая вражда всё же отчетливо существовала.

Еще экономка заговорщически добавила, что у каждого чистокровного дракона на Ласкетте обязательно есть своя уникальная врожденная особенность — ментальный дар крови. И Мил в их мире оказался поистине выдающимся, гениальным следопытом. Благодаря своему обостренному дару он мог безошибочно и в самые короткие сроки найти на планете абсолютно любую вещь или человека, как бы надежно они ни были спрятаны от чужих глаз. А вот про дар самого Стаса Рига распространяться не стала — возможно, просто не знала в силу его скрытности, а может, искренне побоялась выдать генеральский секрет чужестранке.

По мере того как неумолимо приближался заветный день начала состязаний, слуги и весь персонал начали лихорадочно готовить замок к великому празднику. Поскольку угрюмый хозяин Облачного Хребта являлся принимающей, официальной стороной, все торжества, пиры и чествование победителя должны были проходить именно под его крышей. Гуляя в эти дни по этажам замка в своем терракотовом костюме, я с огромным интересом замечала его волшебное, грандиозное преображение.

Статус важной гостьи и будущей трофейной невесты давал мне в эти дни странные, почти безграничные привилегии: я могла совершенно свободно бродить по этажам, и слуги, занятые суматошной подготовкой, шарахались от меня в коридорах как от священного, бесценного артефакта, боясь случайно задеть подолом. Мой мрачный похититель явно вознамерился закатить пир на весь свой крылатый мир. Наш замок преображался с поистине драконьим, варварским размахом.

Начали они с колоссальной генеральной уборки, которая со стороны больше походила на штурм неприступной вражеской крепости. Десятки слуг, вооружившись жесткими щетками из конского волоса и какими-то пахучими, маслянистыми растворами на травах, сутками напролет отмывали вековую копоть со стен. Темный, грубо отесанный дикий камень под их усердными руками начинал слабо, благородно блестеть, открывая скрытые до этого золотистые прожилки ценной руды. Огромные стрельчатые арки верхних этажей, через которые драконы обычно влетали в замок, сутками чистили от нагара Первопламени — Станислав явно не хотел, чтобы именитые гости чихали от старой пыли, сбрасывая крылья на причалах.

Затем залы начали богато украшать. Из глубоких подвалов слуги вытащили километры тяжелых, старинных гобеленов цвета запекшейся крови и полуночного синего оттенка. Команды лакеев с помощью длинных деревянных шестов и сложных систем бронзовых блоков поднимали эти массивные полотна под самые потолки, закрывая ими самые мрачные, серые участки стен. На тканях золотыми и серебряными нитями были искусно вышиты сцены древних битв, силуэты пикирующих ящеров и геральдические знаки генеральского дома. Воздух в коридорах тут же изменился — к привычному запаху озона и грозы примешался густой, сладковатый аромат дорогих благовоний, которые жгли в кованых курильницах на каждом углу, чтобы окончательно вытравить запах подвальной сырости.

В главном пиршественном зале, куда я однажды любопытно заглянула из-за массивной дубовой двери, творилось нечто совершенно невообразимое. Длинные, вырубленные прямо из скалы столы скоблили ножами до идеальной, зеркальной гладкости, а затем покрывали тяжелыми белоснежными скатертями. Слуги бесконечными, идеальными рядами выставляли на них тяжелую кубковую посуду из черненого серебра и начищенной до блеска бронзы. Но больше всего меня поразила люстра — колоссальный кованый обруч, подвешенный на цепях толщиной в мою руку. На этот обруч крепили сотни толстых восковых свечей, и слуги на специальных деревянных лесах тратили долгие Часы Зари, чтобы идеально выровнять их фитили.

На кухнях, располагавшихся в самом полуподвале, работа не затихала теперь даже глубокой ночью. Глухой гул, грохот посуды и мерный стук ножей доносились до моих покоев, мешая спать. Туда непрерывным, мощным потоком везли провизию со всей страны. Из окна я видела, как через внутренний двор волокли огромные, туши каких-то невиданных лохматых быков, корзины с диковинными пупырчатыми корнеплодами и тяжелые дубовые бочки, от которых за версту несло крепким, терпким ягодным вином. Драконы, судя по всему, обладали просто чудовищным, первобытным аппетитом, и повара готовились кормить целую ораву голодных бойцов, которые вскоре прибудут сюда со всех концов этих диких гор.

Весь замок гудел и вибрировал, словно растревоженный улей, готовясь принять тех, кто сойдется в смертельной схватке за право войти в мою комнату. И среди всей этой суматохи, блеска серебра и аромата жареного мяса, я отчетливо чувствовала себя главным, самым дорогим блюдом, которое аккуратно, бережно и очень дорого упаковывают к началу этого великого пира.

За несколько дней до официального начала турнира меня неожиданно пригласили спуститься к утреннему завтраку. По нашей прежней договоренности со Стасом, я принимала пищу в его обществе только один раз в день, во время обеда. Я подумала и решила для себя, что завтракать и ужинать мне всё же комфортнее в компании Риги или в полном одиночестве. Вообще, как мне шепнула экономка, товарищи драконы принимали пищу по семь раз в день! Мощный организм нартов требовал колоссального количества энергии и калорий для поддержания Первопламени. Что интересно, за все время пребывания в замке я не увидела ни одного полного нарта. Были, конечно, нарты в теле, но абсолютное большинство из них были подтянутыми, жилистыми и стройными. До принятия эликсира я на их безупречном фоне даже немного выделялась своими земными округлостями. Хотя я сама на Земле никогда не была полной, но в последние годы всё же обросла приятным мягким мясцом.

Так вот, меня позвали к завтраку. Наскоро одевшись в удобное синее повседневное платье и аккуратно уложив волосы, я спустилась в обеденный зал. Мила за столом, к моему удивлению, не оказалось — Станислав ждал меня в полном одиночестве, лениво крутя в пальцах нож. Я вежливо поприветствовала его и прямо спросила, в чем причина такого раннего приглашения. Станислав поднял на меня свои сине-черные глаза и ответил, что хочет пригласить меня на настоящую загородную охоту, на которой Мил тоже будет обязательно присутствовать.

— А разве вы, нарты, охотитесь не в своём истинном, драконьем облике? — удивленно спросила я, присаживаясь к столу. На самом деле я и впрямь до этой секунды думала, что они охотятся исключительно на крыльях, разрывая дичь когтями.

— Не всегда, Агидель, — сдержанно улыбнулся Стас, откладывая нож. — Нам очень нравится охотиться и в образе нартов, используя оружие. Есть определенная, тонкая прелесть в такой наземной охоте и азарт даже более сильный, чем если мы преследуем добычу на крыльях высоко в небе.

Я крепко задумалась, меланхолично разглядывая тарелку. С одной стороны, сама по себе охота мне была совершенно не близка по духу — мне всегда было безумно жаль убивать невинных лесных зверюшек. Но с другой стороны... это ведь была просто отличная, уникальная возможность наконец-то побыть наедине с Милом! Возможно, нам удастся незаметно ускользнуть и закончить то самое интригующее дело, на котором нас так бесцеремонно прервала Рига во время прогулки по саду. Пока суровый Станислав со своими загонщиками будет увлеченно травить местных кабанчиков или тех, кто их здесь заменяет, я смогу провести Часы Слияния с тем, кто мне искренне нравится. Тем более что за все эти дни нам с блондином так и не выпало удобного случая остаться вдвоем без свидетелей. После недолгой паузы я ослепительно улыбнулась хозяину замка и заверила его, что с огромным удовольствием принимаю его приглашение.

— Тогда нам стоит изрядно поторопиться, — Станислав поднялся из-за стола, расправляя мундир. — Зерги любят выходить на кормежку исключительно в первой половине дня, в Часы Зари. После обеда мы вряд ли кого-нибудь из них найдем в чаще.

«Что это за зерги такие ещё...» — мысленно нахмурилась я. Мой амулет-переводчик на шее снова послушно промолчал, не сумев подобрать адекватного аналога в моем родном языке, а значит, для меня это было чем-то совершенно незнакомым и диковинным. Ну да ладно, поглядим на месте, что это за зверюшки такие. Я поела так быстро, как только могла, и чуть ли не бегом кинулась обратно к себе в комнату переодеваться. Спасибо искусным портным этого замка — у меня в шкафу висел тот самый отличный терракотовый костюмчик с чешуйчатыми вставками, просто идеально созданный для лесных прогулок и охоты. То, что нужно! Буквально через пятнадцать минут я была полностью готова к выходу.

Станислав лично встретил меня у дверей и вывел из замка через неприметный боковой вход, который вёл во внутренний изолированный дворик, которого я раньше во время своих прогулок ни разу не видела. Здесь, прижавшись к скале, стояло несколько длинных бревенчатых построек. Как я логично предположила, это были местные конюшни. Собственно, я ни капли не ошиблась в своих выводах.

Из массивных ворот конюшни как раз уверенным шагом вышел Мил, ведя в поводу под уздцы странное существо, которое они в Ласкетте называли верховым зверем. При моем шумном появлении тварь резко вскинула голову, косясь на меня, и я от неожиданности невольно сделала трусливый шаг назад, инстинктивно прижавшись ближе к плечу хозяина замка.

Мне бы, конечно, очень хотелось по привычке назвать это существо обычной лошадью. Но назвать ЭТО нашим земным словом можно было только с очень большой, натянутой наводкой. Попробуй тут опиши этот кошмар палеонтолога! Общая основа, конечно, была чисто лошадиная — те же мощные, накачанные крупы, четыре сильные ноги, длинная шея и гордая посадка головы. Но весь дьявол, как обычно, крылся в мелких деталях, которые явно и пугающе выдавали в этом существе хищного приспособленца к суровому миру драконов.

Вместо привычной мягкой шерсти всё тело зверя покрывала невероятно плотная, короткая, шершавая шкура, больше всего похожая на качественно выделанную оленью кожу, которая местами — вдоль всего хребта и на суставах ног — плавно переходила в мелкие, прочные защитные чешуйки. Это делало её абсолютно неуязвимой для острых скальных колючек и камней. Масть у неё была странная, матовая, цвета мокрого сланца, которая в полумраке конюшни казалась почти угольно-черной, но на свету двух солнц отливала глубоким, красивым стальным оттенком.

Ноги зверя были сухими, жилистыми, а широкие, тяжелые копыта были разделены спереди на две массивные, подвижные половины, как у диких горных козлов. Мне сразу стало понятно, как именно эта тварь удерживается на отвесных кручах — такими раздвоенными копытами можно было намертво, мертвой хваткой вцепиться в любые голые скалы. Но сильнее всего меня поразила и испугала морда скакуна. У неё не было тех самых мягких, бархатных губ, которые так приятно на Земле кормить сахаром или яблоками с раскрытой ладони. Вместо этого всю челюсть защищала жесткая, прочная роговая пластина, а когда зверь шумно, с присвистом выдохнул горячий воздух через узкие ноздри, я с ужасом заметила внутри пасти ряды острых, совсем не травоядных зубов хищника. Хвост и длинная грива тоже разительно отличались от земных — они состояли вовсе не из волоса, а из жестких, тугих кожаных жгутиков, которые при малейшем движении глухо, зловеще шелестели по шкуре.

Тем не менее, на этой рептилии-переростке явно можно было ездить верхом. На широкую спину зверя было накинуто глубокое кожаное седло с высокой лукой, крепившееся сложной системой широких ремней под брюхом. Несмотря на свой хищный оскал и чешуйчатый хребет, тварь вела себя на удивление послушно, лишь мерно перебирала мощными ногами и косила на меня своим крупным, абсолютно черным глазом без белка, в зеркальной глубине которого четко отражались два солнца Ласкетта.

— Я на ЭТОМ ни за что не поеду! — твёрдо заявила я, отступая ещё на шаг. — Вы с ума сошли?! Да я к ней даже подходить близко боюсь, не то что лезть на её чешуйчатую спину!

— Не бойся, Агидель, — Мил широко, ободряюще улыбнулся и сделал ко мне шаг, натягивая поводья. — Это лимус. И между прочим, самый тихий, смирный и обученный скакун из всех в наших загонах, он тебя ни за что не обидит, поверь мне.

— Верится во всё это с огромным трудом, глядя на его зубы, — ворчливо ответила я, косясь на роговую пластину лимуса. — И, если что, к твоему сведению, я на Земле ни разу в жизни не каталась на обычных лошадях и крайне смутно, теоретически представляю, как правильно это делать.

— Я поеду вместе с тобой в одном седле и буду сам полностью им править, — мягко шепнул блондин, и в его глазах снова зажглись те самые ласковые искры. — Тебе нужно будет только крепко держаться за меня и наслаждаться нашей поездкой.

В том, что я смогу искренне наслаждаться поездкой на этом зубастом кошмаре, я лично сильно сомневалась. Но на какие только жертвы и уступки не пойдешь ради возможности несколько часов законно побыть в тесном контакте с белокурым красавцем! Мил легко, словно я весила не больше пушинки, подхватил меня под мышки, подсадил в глубокое кожаное седло и устроился сзади, плотно обняв меня за талию и перехватив длинные поводья. По моему телу мгновенно разлилось приятное тепло его близости.

Станислав в это время ходил вглубь загонов за своим собственным “конём”. Вскоре он появился на пороге, ведя под уздцы еще более громадного, вороного лимуса. Глянув на нашу тесную посадку в одном седле, генерал сурово, зловеще нахмурился, и его шрам на щеке натянулся. Но к моему облегчению, он промолчал и ничего не сказал. Вместе с нами из ворот усадьбы выехало ещё несколько всадников-нартов. К моему огромному удивлению, среди охотников были и женщины. Причем эти местные нартессы, судя по их замшевым костюмам и длинным лукам за спиной, собирались принять самое активное участие в травле зверя, а вовсе не просто лениво наблюдать за процессом со стороны. Ну, дело их, хозяева жизни всё-таки.

Мы наконец покинули обширную территорию конюшен, и наша кавалькада пришла в движение. Впереди всех, задавая темп на своем вороном чешуйчатом скакуне, ехал Стас, сохраняя привычное угрюмое молчание и даже не оборачиваясь, а за нами плотным строем следовала вся остальная группа. Звери под нами двигались слаженно, их мощные крупы мерно, текуче покачивались из стороны в сторону, задавая монотонный ритм всей нашей процессии.

Дорога из цитадели вела круто вниз, петляя по узкому, каменистому скальному карнизу, который был вырублен древними мастерами прямо в отвесной круче. Стоило нам покинуть безопасный внутренний двор, как в лицо с ходу ударил плотный, холодный горный ветер Листопада. Серые замковые стены остались позади, вздымаясь к небу монолитной громадой, а перед нами открылась головокружительная, пугающая панорама всего хребта. Мы медленно спускались по крутому каменистому серпантину, под тяжелыми копытами зверей с сухим шорохом и скрежетом сыпался мелкий щебень. Я то и замирала от страха, зажмуриваясь, когда взгляд случайно падал за край карниза, где разверзлась бездонная пропасть. Но наши верховые твари двигались поразительно, сверхъестественно уверенно. Их широкие, раздвоенные копыта сочным щелканьем скрежетали по голому сланцу, намертво цепляясь за малейшие выступы камня, словно эти лимусы были рождены исключительно для этих опасных круч.

Небо над нашей кавалькадой пылало непривычным, жестким и ярким светом. Два солнца медленно, синхронно поднимались над горизонтом, заливая всю обширную долину двойными, перекрещивающимися тенями. От этого зрелища у меня по непривычке кружилась голова: все предметы вокруг казались неестественно объемными, резкими и контрастными, а тени от всадников ломались на скалах сразу в двух разных направлениях, переплетаясь и создавая иллюзию, будто нас едет вдвое больше, чем было на самом деле.

Постепенно острые скалы вокруг начали уступать место пологим каменистым предгорьям. Спуск становился ровным, а дорога заметно расширялась, петляя между огромными замшелыми валунами. Впереди, у самого подножия хребта, чернела сплошная, неприступная стена Великого Леса. Отсюда, с высоты, он казался древним, угрюмым и безбрежным океаном, над кронами которого поднимались редкие клочья фиолетового тумана. Деревья там были поистине исполинскими, с толстыми, перекрученными стволами и тяжелыми кронами неестественно темного, почти болотного цвета. Чем ближе мы подтягивались к этой лесной границе, тем тише и сосредоточеннее становились разговоры за нашей спиной. Звери под нами шумно, с присвистом раздували ноздри, чуя близкие запахи чащи, а я невольно подобралась в седле, крепче вцепившись в руки Мила и понимая, что под сенью этих гигантских чешуйчатых деревьев нас ждет совсем другая, чужая, опасная и непредсказуемая жизнь.

Мы медленно, гуськом перешагнули невидимую границу и углубились под своды вековых деревьев. Лес встретил наш отряд внезапным, тяжелым сумраком и оглушительной, давящей тишиной, в которой каждый шаг лимусов отзывался сочным хрустом подстилки. Яркий солнечный свет, который снаружи слепил глаза, здесь с колоссальным трудом пробивался сквозь плотный, многослойный купол медной листвы, падая на землю редкими, ломаными лучами. Два солнца создавали на лесной подстилке причудливую, живую сетку из двойных бликов, из-за чего казалось, будто под ногами непрерывно шевелится живой ковер из змей.

Запах здесь был густым, влажным, с резкой примесью прелой хвои, озона и какого-то незнакомого, сладковато-пряного аромата цветущих мхов. Сами деревья поражали воображение своим первобытным размахом. Их стволы, покрытые толстой чешуйчатой корой, были настолько огромными, что три человека, взявшись за руки, не смогли бы обхватить их. Вместо привычных ветвей высоко над головой переплетались узловатые, корявые лапы, с которых свисали длинные бороды сизого лишайника. Кое-где прямо на корнях наливались тяжелым глянцевым блеском крупные, размером с хорошую человеческую голову грибы странного, ядовито-фиолетового цвета.

Стас резко поднял руку вверх, заставляя весь наш отряд мгновенно остановиться. Всадники замерли в седлах, настороженно осматриваясь по сторонам и снимая мечи с предохранителей. Верховые звери тоже притихли, лишь изредка прядали жесткими кожаными ушами и шумно втягивали ноздрями влажный воздух чащи. Нарты переглядывались без слов, чутко прислушиваясь к едва уловимым звукам леса: где-то высоко в кронах испуганно, тонко писло какое-то мелкое существо, а затем далеко впереди раздался тяжелый, глухой треск ломающихся веток, уходящий вглубь чащи. Охотники явно искали свежие следы или приметы крупной дичи.

Перед тем как отдать окончательный приказ разделяться, Станислав развернул своего огромного вороного скакуна и медленно, прихрамывая, подъехал вплотную к нам с Милом. Его тяжелый, проницательный и мрачный взгляд сначала на несколько секунд остановился на моем лице, словно он заново оценивал ценность и красоту своего трофея, а затем переместился на Миллиана. Лицо хозяина замка оставалось непроницаемым, как обсидиан, но в голосе прозвучали жесткие, стальные и не терпящие возражений генеральские ноты. Он строго наказал Милу ни на один шаг не отходить от меня и оберегать пуще собственного глаза, напоминая с нажимом, что за мою безопасность в этом опасном лесу тот отвечает перед ним собственной головой. Мил лишь молча, с достоинством и уверенно кивнул, крепче перехватив кожаные поводья нашего лимуса.

Убедившись, что приказ полностью понят и принят к исполнению, Стас коротко обернулся к остальным всадникам и сделал несколько резких знаков ладонью. Нарты за нашей спиной тут же начали бесшумно перестраиваться. Пришло время разделиться на группы. Часть охотников во главе со Стасом плавно двинулась направо, забирая ближе к глубокому каменистому оврагу, где, судя по примятому фиолетовому мху, пролегала звериная тропа. Остальные, разбившись на пары, бесшумно растворились среди исполинских чешуйчатых стволов, уходя вглубь чащи в поисках своей собственной добычи. Мы с Милом остались чуть позади всех, выжидая, пока уляжется поднятая копытами зверей суета и осядет пыль, перед тем как выбрать свой собственный путь в этом пугающем и таинственном лесном лабиринте.

После того как последние всадники беззвучно скрылись за раскидистой стеной гигантских чешуйчатых стволов, в Великом Лесу снова воцарилась гулкая, давящая и противоестественная тишина. Миллиан уверенно пустил нашего зверя лёгкой, плавной рысью, уводя лимуса в левую, более уединенную часть чащи, где исполинские деревья росли чуть реже. Его проницательный взгляд непрерывно сканировал кусты папоротника, а правая ладонь привычно лежала на рукояти длинного охотничьего ножа. Пока мы продвигались всё глубже в полумрак леса, Мил вполголоса, прямо мне на ухо, описывал тех, кого мы выслеживали. От его подробного рассказа у меня по коже снова побежали испуганные мурашки.

Зерги этого мира мало походили на наших привычных земных волков, медведей или кабанов. Это были некрупные, но невероятно поджарые, гибкие и мускулистые существа, полностью покрытые гладкой, сегментированной хитиновой броней вместо шерсти. Их маскировочный, грязно-серый окрас идеально сливался со стволами местных великанов, а длинные, сильные лапы оканчивались тремя разукрашенными природой изогнутыми когтями, позволяющими им абсолютно бесшумно бегать не только по лесной подстилке, но и по вертикальным скалам. Охотились зерги сплоченными стаями, нападая на добычу из засады, и славились среди нартов своей мертвой, удушающей хваткой и полным отсутствием страха перед высшей кастой. Мясо зергов было удивительно нежным, сочным и по праву считалось изысканным деликатесом на и без того обильном столе драконов. Но достать его было задачей не из легких — хищники были слишком быстрыми, хитрыми и ловкими, так что нартам далеко не на каждой охоте удавалось их поймать.

Мы углубились в сырую чащу уже довольно далеко, когда наш верховой лимус резко, словно наткнулся на преграду, замер на месте. Он выставил вперед свои мощные раздвоенные копыта, глухо, вибрирующе зарычал и запрятал жесткие уши. Мил мгновенно подобрался в седле, его тело натянулось как струна. Чуть впереди, между огромных узловатых корней поваленного исполинского дерева, стремительно мелькнула серая тень. Шевельнулся плотный куст, послышался сухой, мерзкий стрекот хитиновых пластин — стая зергов была где-то совсем рядом, они окружили нас.

Миллиан осторожно, без единого звука спешился на мох, крепко, до боли сжал мое плечо и строго приказал мне оставаться в седле лимуса, крепко держаться за луку и ни в коем случае не двигаться с места. Сам он, плавно обнажив длинный клинок, сделал несколько бесшумных шагов вперед, уходя за широкий чешуйчатый ствол, чтобы разведать обстановку и намеренно отвлечь внимание тварей на себя.

Буквально через минуту в той стороне, куда ушел блондин, раздался яростный, скрежещущий звук стали о жесткий хитин, тяжелый топ лап и глухой, предсмертный рык хищника. Наш лимус, испугавшись резких, кровавых звуков близкого боя, испуганно, тонко всхрапнул, резко шарахнулся в сторону и, полностью закусив удила, на бешеной скорости понес меня прочь от места схватки, ломая кусты. Я отчаянно, до крика вцепилась в кожаные поводья, но зверь совершенно не слушался команд, в панике продираясь сквозь густые заросли сизого лишайника. На очередном крутом, резком вираже между вековыми деревьями я просто не удержалась в седле. Мои пальцы соскользнули, и я кубарем вылетела на землю, больно ударившись о мягкий мох.

Когда я кое-как поднялась на ноги и судорожно отряхнула свой терракотовый костюм от лесного перегноя, вокруг в радиусе мили не было ни нашего верхового зверя, ни Миллиана. Только бесконечные, абсолютно одинаковые чешуйчатые стволы-великаны, фиолетовые грибы на корнях и зловещая, оглушающая тишина Листопада, прерывая лишь очень далеким, едва слышным эхом затихающей схватки. Я осталась совершенно одна, без оружия, в чужом, пугающем и агрессивном лесу драконов.

Я сделала несколько неуверенных, шатких шагов назад, тщетно пытаясь сориентироваться на местности, как вдруг из-за густого, перекрученного сплетения корней ближайшего поваленного дерева донесся странный звук. Это был очень тонкий, жалобный, прерывистый и тихий писк, совсем не похожий на грозное рычание или сухой стрекот местных хищников. Мое сердце забилось чаще, преодолевая липкий, сковывающий конечности страх. Повинуясь какому-то необъяснимому, глубинному порыву, я медленно, стараясь не шуметь кроссовками, пошла на этот жалобный звук, осторожно раздвигая руками жесткие ветви.

К моему огромному облегчению, я была не совсем безоружна. Мил еще в самом начале нашего пути, когда мы только отъехали от ворот конюшни, незаметно для Стаса протянул мне небольшой, изящный кинжал в ножнах из тисненой кожи. Он тогда строго, горячим шепотом наказал мне спрятать его под жилет терракотового костюма на всякий случай, ведь в диком лесу может произойти всё что угодно. Этот тяжелый, граненый клинок, выкованный из черной драконьей стали, сейчас приятно, надежно холодил мое бедро сквозь плотную ткань брюк, возвращая мне хоть какую-то уверенность в собственных силах.

Продираясь сквозь переплетенные колючие ветви, я аккуратно обогнула массивное корневище и замерла, пораженная открывшейся картиной. В небольшое, скрытое углубление между поваленными стволами сосен в ужасе забилось крошечное, пушистое существо. Зверек внешне отдаленно напоминал земного котенка, но размерами был уже с хорошего, крупного и упитанного щенка. Его плотная, густая шерстка буквально горела в полумраке невероятно ярким, огненно-рыжим цветом, который казался чужеродным, ослепительным пятном среди здешнего болотного мрака. Но это определенно был детеныш из другого, дикого мира. На его круглой мордочке не было привычных кошачьих усов — вместо них над верхней губой и прямо над бровями топорщились жесткие, тонкие огненные щетинки, которые слабо, причудливо светились, напоминая маленькие искры Первопламени. Подушечки его лап оказались непривычно широкими, массивными, покрытыми плотной, мозолистой кожистой тканью, словно природой созданными для бега по острым горным сланцам. Вместо обычных глаз на меня испуганно и преданно смотрели огромные янтарные блюдца с вертикальными, двойными зрачками. Кроха сжимался в комок на фиолетовом мху, жалобно пища и тщетно пытаясь защититься своими маленькими, но уже на удивление крепкими и острыми белыми когтями.

Над этим беззащитным малышом уже грозно навис безжалостный охотник. Это был одиночный, крупный зерг, значительно больше тех особей, о которых мне только что рассказывал Мил. Его тяжелый хитиновый панцирь грязно-серого цвета хищно, маслянисто поблескивал в редких лучах двух солнц, пробивавшихся сквозь кроны, а три изогнутых когтя на массивных лапах глубоко, с хрустом вонзались во мох, готовясь к смертельному прыжку. Тварь издала мерзкий, сухой стрекот своими пластинами, припала всем телом к земле и широко разинула пасть, усаженную сотнями острых игольчатых зубов.

В ту же секунду весь личный страх за собственную жизнь во мне мгновенно отступил, уступив место какому-то безумному, чисто материнскому инстинкту защиты слабого. Я решительным движением выхватила кинжал Миллана из-под жилета. Тяжелое черное лезвие легко, беззвучно скользнуло из кожаных ножен, не издав ни единого металлического звука.

Зерг уже прыгнул, стремясь перекусить рыжую кроху, но я успела сделать резкий, пружинистый шаг вперед, наперерез хищнику. Мое новое, омоложденное эликсиром Валидора тело отреагировало на угрозу с пугающей, неестественной скоростью и ловкостью, о которой прежняя сорокатрехлетняя я на Земле не могла бы даже мечтать в самых смелых снах. Сила драконьей алхимии будто взорвалась в моих венах адреналиновым пожаром. Я перехватила рукоять кинжала поудобнее, замахнулась и с размаху вогнала граненую сталь под углом прямо в мягкое сочленение хитиновых пластин на шее прыгнувшей твари. Черная сталь вошла в плоть хищника как в масло.

Зерг оглушительно, хрипло взревел от боли, забился в конвульсиях и всем своим весом увлек меня за собой на землю. Тяжелая серая туша придавила мне ноги, обдав резким запахом болотной жижи, но я, пересилив тошноту, судорожно рванула рукоять кинжала на себя, расширяя рану. Хищник сделал последний судорожный выдох и затих, намертво завалившись на бок в лужу темной крови.

Я тяжело, рвано дышала, чувствуя, как бешено колотится сердце в груди, а ладони крупно дрожат от избытка адреналина. Рукавом куртки я стерла с лица темную, склизкую кровь чудовища и торопливо поползла к углублению в корнях сосны. Рыжий пушистый комок все еще сидел там, сжавшись в три погибели от страха. Я осторожно, ласково протянула к нему руки, и зверек, испуганно принюхавшись к моим пальцам, вдруг тихонько, на удивление мощно замурчал. Это мурчание больше походило на довольный, вибрирующий рокот маленького отлаженного моторчика. Он доверчиво, перебирая широкими лапками, перелез в мои ладони, уткнувшись мокрым носом в терракотовую замшу жилета. Я крепко прижала этот пушистый, горячий сверток к своей груди, отчетливо решив про себя, что теперь ни за что на свете его здесь не брошу.

Минуты постепенно складывались в длинные часы, и с каждым моим шагом зловещие чешуйчатые стволы-великаны казались всё более одинаковыми. Лес словно играл со мной в прятки, смыкая за моей спиной густые заросли лишайника и стирая тропинки. Я шла вперед наугад, безцельно выбирая направление среди оврагов, а к горлу подкатывала липкая, удушающая паника. Мысли путались в безумный клубок: что, если Миллиан погиб в той схватке с зергами, защищая меня? Что, если я никогда в жизни не выберусь из этого проклятого чужого леса, не увижу больше Станислава, сгину здесь в безвестности от голода и холода Листопада? Страх накатывал тяжелыми волнами, от которых кружилась голова. Отрезвляло и возвращало волю лишь одно — мерно рокочущий, удивительно горячий комок, прижатый к моей груди. Огненный котенок доверчиво уткнулся носом в замшу моего жилета, делясь со мной своим странным, почти обжигающим теплом. Ради этой крохи я заставляла себя переставлять налившиеся свинцом ноги. В правой руке, пальцы которой уже свело судорогой от напряжения, я по-прежнему крепко сжимала обнаженный кинжал Мила. Черная драконья сталь была зловеще перепачкана темной, подсыхающей кровью убитого зерга.

Внезапно мертвая тишина леса взорвалась. Сзади с треском хрустнули ломающиеся ветви кустов, и из-за плотной стены лишайника с глухим, мощным топотом вылетел верховой лимус.

На его широкой чешуйчатой спине сидел Станислав.

В ту самую секунду, когда его пронзительный взгляд упал на меня, суровое лицо Стаса мертвенно, страшно побледнело, став похожим на белый гипс. На нем отразилась такая дикая, первобытная гамма эмоций, что мне на мгновение стало по-настоящему не по себе: ярость, граничащая с безумием вожака, смертельный испуг за свой трофей и дикое, судорожное облегчение. Он увидел меня одну, посреди глухой, опасной чащи. Мой некогда элегантный терракотовый костюм был располосован ветками и испачкан болотной жижей, лицо и руки заляпаны склизкой темной кровью чудовища, а в ладони хищно поблескивал окровавленный клинок. Для дракона эта картина выглядела однозначно — его хрупкая человеческая женщина только что прошла через ад и выжила.

— Агидель! — Его глубокий голос сорвался на глухой, почти звериный, раскатистый рык, от которого задрожали листья.

Станислав не просто спешился — он буквально слетел со своего огромного вороного лимуса прямо на ходу, в два огромных, хромающих шага преодолев разделяющее нас расстояние. Его сильные, широкие и заметно дрожащие от страшного напряжения руки намертво, мертвой хваткой обхватили мои плечи. Он судорожно, лихорадочно осматривал меня с ног до головы, его сине-черные зрачки расширились, пытаясь отыскать раны или порезы на моем теле. В его взгляде читался немой, безумный вопрос: Чья это кровь? Ты жива?! Он дышал так тяжело и рвано, словно сам бежал за мной через весь этот бесконечный Великий Лес, преодолевая сопротивление своей собственной драконьей сути.

— Стас… я цела, успокойся, это совершенно не моя кровь, — тихо прошептала я, чувствуя, как остатки сил после пережитого шока окончательно покидают мое тело, и я просто безвольно падаю лицом в его широкую грудь.

Не говоря больше ни единого слова, подчиняясь лишь первобытному инстинкту защиты своей дрейги, он легко, словно я весила не больше пушинки, подхватил меня вместе с моим рыжим питомцем на руки и поднял на спину своего лимуса. Могучий вороной зверь переступил копытами, глухо всхрапнул роговой пластиной, чутко чувствуя бешеное состояние своего хозяина. Стас мгновенно сел позади меня в седло, крепко, до хруста в ребрах прижал меня к своей широкой груди, перехватывая длинные поводья, и пустил лимуса вскачь по тропе. Он увозил меня прочь из этого кошмара, назад к остальным охотникам, а я наконец-то позволила себе полностью расслабиться и закрыть глаза, четко зная, что теперь я нахожусь в абсолютной, нерушимой безопасности.

Думаю, можно даже не рассказывать в деталях, какой суровый, громоподобный разнос... Нет, скорее, грандиозный разносище устроил в ту секунду Станислав бедному, бледневшему на глазах Миллиану. Главнокомандующий Пелевии, сорвав свой голос до хриплого, звериного рыка, буквально вколачивал слова в своего троюродного брата, и его шрам на щеке зловеще багровел в такт каждому рубленному слову. И хотя я, как могла, честно пыталась вмешаться, переводя дыхание, и упрямо доказывала нартам, что в случившемся нет ни единой капли вины Мила — ведь испугался и понёс именно чешуйчатый лимус, — генерал меня даже не слушал. Для разъярённого вожака черных драконов, чью дрейгу едва не сожрали в его собственных охотничьих угодьях, никакие оправдания не имели веса.

Вскоре в лесных зарослях папоротника отыскался и сбежавший лимус Мила, послушно перебиравший своими раздвоенными копытами. Как выяснилось чуть позже, пока я на коленях во мху занималась спасением рыжего котенка, остальная часть нашей кавалькады времени зря не теряла: охотники успели слаженно выследить и затравленно поймать не одного, а целых трёх крупных хищных зергов. Наземная охота нартов безоговорочно удалась, и слуги уже грузили на лимусов тяжелые серо-хитиновые туши. А вот за моим убитым зергом возвращаться в чащу никто не стал — Стас наотрез отказался снова отпускать людей вглубь леса, да и я сама, честно говоря, вряд ли смогла бы внятно объяснить по ориентирам из одинаковых чешуйчатых стволов, как и где именно его искать.

Обратно я ехала, естественно, с Стасом, что меня не особо радовало, но пришлось смириться.

На протяжении всего долгого, обратного пути к Облачному Хребту я упорно, до боли сжав губы, по-партизански молчала про свою удивительную лесную находку. Я судорожно, до дрожи в пальцах боялась, что если суровые старейшины или сам Станислав прямо сейчас узнают о пушистом рыжем комке, то мне жестко велят оставить его в Великом Лесу. Но он ведь был такой маленький, горячий и беззащитный! Он без моей помощи один в этой дикой чаще просто гарантированно пропадет или пойдет на корм другим хищникам.

Поэтому всю дорогу я бережно прижимала к себе жилет, чувствуя, как малыш тихонько ворочается у меня под сердцем. И только тогда, когда мы наконец миновали массивные ворота, вошли в замок и охрана осталась снаружи, я осторожно отозвала Станислава на пару слов в сторону. Отведя генерала подальше от любопытных глаз челяди, в уединенный полумрак дальнего коридора, я сделала глубокий вдох и начала свой сбивчивый рассказ.

Стас молча, скрестив на груди руки, внимательно и хмуро слушал мои путаные объяснения, пока я дрожащими руками осторожно расстегивала ртутные замки и кожаную шнуровку на терракотовом жилете. Когда я бережно, словно хрупкую стеклянную вазу, извлекла на свет пушистый огненный сверток и протянула его мужчине прямо на раскрытых ладонях, лицо сурового вожака черных драконов изменилось до полной, абсолютной неузнаваемости. На какое-то мгновение мне даже показалось, что от колоссального удивления у этого железного генерала действительно глаза на лоб полезут: вековая маска каменного хладнокровия и высокомерия слетела в один миг, уступив место искреннему, почти детскому ошеломлению.

Как оказалось, зверек, которого я ценой жизни спасла от когтей серого зерга, принадлежал к редчайшей, легендарной породе огненных барсов — великих первобытных хищников этого мира. Нарты Пелевии уже несколько долгих веков были железно, твердо уверены, что эти удивительные существа полностью, до единой особи вымерли на планете и в их лесах не осталось ни единого следа этой породы. Встретить такого живого детеныша в Ветрокрыл на каменистой тропе считалось среди драконов не просто невероятным везением, а самым настоящим божественным чудом, знаком благословения самих светил.

Стас вполголоса, почти благоговейным шепотом, словно панически боялся спугнуть редкую призрачную птицу, принялся подробно объяснять мне, КТО именно сейчас тихонько, мирно посапывал на моих руках, щекоча ладони своими горячими щетинками. Оказалось, что огненные барсы Ласкетта обладают совершенно уникальным, невероятно гордым, верным и свободолюбивым характером. Это были поразительно умные, ментальные животные, чья сообразительность и интуиция порой граничили с полноценным человеческим разумом. Подчинить взрослого огненного барса силой, укротить плетью или поймать в железные цепи было абсолютно невозможно — эти гордые хищники скорее добровольно выбирали мучительную смерть от голода в неволе, чем службу чужому хозяину. Нарты свято верили, что у этих зверей слишком благородная, королевская кровь, чтобы сносить рабство.

И единственный в мире способ обрести такого могучего союзника — это взять и воспитать котенка с самого раннего, слепого младенчества, буквально выкормить своими руками. Стас с нажимом подчеркнул, заглядывая мне в глаза, что огненные барсы выбирают себе вожака всего один-единственный раз в жизни и остаются верны ему до самого гроба. Если нарт лично выкармливал и защищал котенка, между ними на всю жизнь возникала невидимая, но неразрывная ментальная связь крови. В недалеком будущем этот крошечный пушистый комок с искрящимися щетинками над бровями должен был стремительно вырасти в исполинского, могучего и свирепого хищника, размерами превосходящего даже крупного верхового лимуса. На его широкой, сильной спине можно будет совершенно уверенно, на бешеной скорости ездить верхом без всякого кожаного седла и удил, ориентируясь исключительно на его природную грацию и мысленные команды. Но главное — повзрослевший барс становился самым преданным, яростным и свирепым защитником своего единственного хозяина, готовым без секундного раздумья порвать на части любого врага или дракона, посмевшего посягнуть на его вожака.

Пока Станислав говорил, его голос становился всё тише, а котенок заворочался на моих ладонях, сладко зевнул, продемонстрировав нам крошечные, но уже на удивление острые, как иголки, белые клыки, и снова доверчиво уткнулся мокрым носом в мою ладонь. Малыш еще даже близко не подозревал, какая великая, разрушительная сила спит в его маленьком пушистом теле. А я, глядя на его ослепительную огненную шерстку, вдруг отчетливо, с щемящей нежностью поняла, что в этом чужом, холодном и пугающем мире драконов у меня наконец-то появился кто-то по-настоящему свой. Родная душа.

Конечно же, с этого самого памятного момента рыжий малыш на официальных правах остался жить вместе со мной в моих просторных покоях под синим балдахином. По моему первому требованию пять раз в день исполнительные слуги замка приносили на подносах парное свежее мясо для моего маленького рыжика. Я так его незатейливо и назвала — Рыжиком, на наш земной манер. Теперь я абсолютно всюду, на любые прогулки по этажам и террасам брала его с собой, и котенок поразительно быстро ко мне привык. Он хвостиком ходил за мной по пятам, забавно переставляя широкие лапки, и очень скоро начал четко откликаться на своё земное имя. У этого инопланетного чуда вообще оказалось на удивление много общего с нашими обычными земными кошками: он точно так же любил с азартом драть когтями дорогую обивку диванов в холле и смешно «закапывал» остатки своей еды в углах комнаты.

Мурлыкать мой Рыжик, к слову, тоже умел в минуты ласки, но делал это совсем не так, как привычные домашние кошки на Земле. Его уникальное мурлыканье мало походило на мягкое, тихое кошачье урчание — в этом глубоком звуке не было привычной нам домашней мягкости земных питомцев.

Звук шел откуда-то из самой глубины его маленькой, но плотной груди и больше всего напоминал низкий, вибрирующий и мощный рокот хорошо отлаженного автомобильного моторчика. Рокот накатывал волнообразно, сгущаясь и затихая в такт его мерному дыханию. Эта сильная вибрация была настолько осязаемой и плотной, что мгновенно передавалась прямо в мои ладони, когда я его гладила, приятно покалывая пальцы. Казалось, будто внутри этого пушистого рыжего щенка-котенка уже сейчас бьется маленькое, но уже невероятно сильное сердце первобытного хищника, непрерывно генерирующее чистую тепловую энергию Ласкетта.

Когда малыш делал глубокий вдох, его рокот становился чуть более звучным, с легким, сухим перекатом, словно внутри него пересыпались мелкие речные камешки. Этот звук удивительно успокаивал меня, прогонял страхи и обволакивал комнату уютным теплом. Спал Рыжик с самого первого дня исключительно в моей огромной кровати, свернувшись калачиком у моих ног, и я была только рада такому пушистому соседству в ветреные ночи Ветрокрыла.

А еще мне в замке, как выяснилось чуть позже, жутко и отчаянно все завидовали — от простых служанок до заезжих лордов! Такого невероятного чуда, как мой живой огненный барс, не было ни у одного нарта Пелевии на протяжении многих веков, его считали бесценным сокровищем. При этом Рыжик с самого первого дня четко и ревностно выделял во мне свою единственную хозяйку — он принимал пищу только из моих рук, ласково терелся о мои штаны и гладить свою шелковистую шерстку разрешал тоже только мне одной, и больше никому во всей вселенной. Если в комнату входил кто-то чужой и появлялся излишне смелый желающий приласкать диковинное животное, то стоило нарту лишь протянуть руку к рыжей спине, как котенок мгновенно преображался: он грозно прижимал уши, начинал утробно рычать и свирепо скалить свои маленькие, но уже острые как бритва зубки. Да-да, глядя на его верность, я понимала, что ради этого парня определенно стоило ввязаться в безумную драку с серым зергом в лесу.

Следующие два дня для меня промелькнули совершенно незаметно, слившись в одну короткую полосу. Я целиком занималась обустройством быта Рыжика, играла с ним и мало обращала внимания на то, что происходило за пределами моих покоев. А посмотреть за стенами, надо признать честно, было на что.

Пока я возилась с котенком, устраивая его на мягких замшевых покрывалах в самом укромном, теплом уголке моей спальни, за стенами комнат суета слуг достигла своего пика. Когда я наконец решилась снова выйти в коридор, замок Станислава было просто не узнать. Суровое, мрачное и холодное каменное гнездо драконов словно сбросило свою многовековую серую чешую и пышно расцвело к предстоящему турниру.

На стенах вдоль всех главных галерей теперь горели не просто закопченные факелы, а массивные, искусно выкованные бронзовые бра, начищенные слугами до такого зеркального блеска, что в них отражалось каждое мое движение в терракотовом костюме. Тяжелые гобелены, которые лакеи только-только подтягивали на деревянных шестах, наконец полностью заняли свои законные места. Ткани глубокого, благородного бордового и полуночного синего цвета полностью преобразили бесконечные переходы замка. Плотный шелк и бархат идеально поглощали лишнее эхо, и теперь мои шаги по каменным плитам не разносились по всему зданию гулким, пугающим грохотом, а звучали мягко, приглушенно и цивилизованно. На полотнах, в зависимости от падения перекрестных лучей от двух солнц, проступали новые удивительные детали — вышитые серебряной нитью контуры летящих ящеров казались живыми, будто они кружили по стенам в каком-то вечном ритуальном танце.

Но больше всего меня поразило обилие живых цветов, которых я никак не ожидала встретить в этом обиталище суровых и хмурых нартов-воинов. Слуги непрерывным потоком привозили из долин огромные корзины диковинных растений, приспособленных к местному жесткому климату Хребта. Вдоль стен на специальных кованых подставках расставили раскидистые кусты с плотными, восковыми листьями темно-изумредного цвета. Между ними распускались крупные, чашеобразные бутоны, которые пахли горьким миндалем и свежей грозой. Этот сильный аромат полностью вытеснил старый запах сырости и копоти. Самым удивительным было то, что лепестки этих цветов имели легкий металлический отлив — под лучами Аурелиуса они мерцали, словно были отлиты мастерами из тончайшей меди.

Главный пиршественный зал замка превратился в грандиозный, триумфальный чертог. Высокие стрельчатые арки окон, через которые открывался вид на покрытые туманом горные пики, увили тяжелыми, массивными гирляндами из местной дикой лозы и вплетенных в нее алых цветов, похожих на застывшие капли расплавленного пламени. Длинные каменные столы, отполированные до зеркального блеска, теперь ломились от парадной посуды. Тяжелые серебряные кубки, причудливые кувшины с тонкими изящными горлышками и начищенные бронзовые блюда стояли строгими, безупречными рядами. Колоссальная люстра под потолком была полностью зажжена — сотни толстых восковых свечей заливали зал ровным, теплым янтарным светом, который мягко ложился на белоснежные скатерти и кованые элементы декора. На возвышении в конце зала установили массивные резные кресла для самых почетных старейшин, а в самом центре возвышался величественный трон хозяина замка, задрапированный шкурами редких белых зверей.

Всё было полностью готово к тому, чтобы принять элиту этого крылатого мира. Замок замер в своем торжественном, парадном великолепии.

Мил всё это долгое время почему-то упорно избегал меня. Он больше не появлялся на наших совместных обедах (на которые я теперь неизменно ходила со своим рыжим хвостиком и втихую подкармливала Рыжика всякими мясными вкусняшками с тарелки, пока суровый Стас делал вид, что не замечает этого безобразия), не приходил ко мне в покои, и я его видела лишь мельком, тенью ускользающего за повороты коридоров. В конечном счете мне вся эта игра в прятки окончательно надоела, и я решила твердо расставить все точки над «и». Узнав у пробегавшей мимо прислуги, где именно в замке находятся его личные покои, я решительно пошла к нему сама.

Я шагала по каменным плитам коридоров, полная твердого намерения выяснить причины такого странного поведения князя Эстаганского. Хватит с меня тайн. Его комната находилась в более уединенном, отдаленном крыле замка. Тяжелая дверь из мореного дуба, сплошь окованная потемневшими от времени железными полосами, выглядела неприступно и сурово. В самом центре створки красовался грубо вырезанный барельеф оскаленной драконьей морды, чьи пустые глазницы будто предостерегали чужаков от визита. Не раздумывая ни на секунду, я громко, требовательно постучала кулаком по дереву.

Дверь отворилась далеко не сразу, заставив меня понервничать. На пороге наконец показался Миллиан — без своего привычного охотничьего жилета, в свободной белой рубахе с расстегнутым воротом, с непривычно растрепанными золотистыми волосами и усталым, потемневшим взглядом голубых глаз. Увидев меня в терракотовом костюме, он замер на месте, явно не зная, как правильно поступить в этой ситуации. Я молча, решительно сделала шаг вперед, вынуждая его отступить назад, и уверенно вошла внутрь его покоев.

Его комната оказалась на удивление аскетичной, строгой, но очень просторной. Из огромной стрельчатой арки открытого окна открывался потрясающий вид на подернутые туманом пики гор. Никакой лишней роскоши, которой славился замок Стаса: массивная кровать, застеленная темным плотным покрывалом, тяжелый деревянный стол, заваленный чертежами, картами провинций и какими-то кожаными свитками, и пара кованых стульев у стены. На каменной стене тускло поблескивало его тренировочное оружие.

Я развернулась к нему лицом и спросила напрямую, без обиняков, глядя прямо в его глаза:

— По какой именно причине ты меня избегаешь все эти дни, Миллиан?

Он тяжело, сокрушенно вздохнул, отвел свой голубой взгляд в сторону окна и забарабанил длинными пальцами по спинке кованого стула. Было отчетливо видно, как тяжело ему дается это признание. Наконец, нехотя, сквозь зубы, он негромко процедил:

— Я дал нерушимое слово и обещание Стасу. До самого официального начала турнира не беспокоить тебя. Не приближаться к твоим покоям и не путаться у тебя под ногами.

Я сделала к нему еще один решительный шаг, чувствуя, как внутри закипает накопленная за дни одиночества обида пополам с твердой решимостью сорокалетней женщины:

— Но лично я совершенно не хочу, чтобы ты держался в стороне из-за его приказов, — тихо, но сокрушительно твердо произнесла я, давая ему наконец понять то, что так долго скрывала в своей душе. — Ты мне искренне нравишься, Миллиан. И мне абсолютно плевать на все условности и правила их глупого турнира.

Мил на секунду замер как вкопанный, пристально вглядываясь в мое лицо, словно лихорадочно проверяя, не послышалось ли ему это земное признание. В следующий же миг всё его хваленое аристократическое самообладание рухнуло в прах. Он резко, сорвавшись с места, притянул меня к себе за талию, и его горячие губы с налета накрыли мои в отчаянном, голодном и сумасшедшем поцелуе. В этом поцелуе было абсолютно всё — и дни вынужденного тоскливого молчания, и скрываемая от Стаса страсть, и страх перед будущим. Мы едва дышали, растворяясь в объятиях друг друга, как вдруг где-то далеко в коридоре раздался легкий, едва слышный хлопок соседней двери.

Миллиан нехотя, с трудом отстранился от моих губ, тяжело и рвано дыша через нос. На секунду он настороженно нахмурился, прислушиваясь, а затем быстро подошел к дубовой двери, плотно притворил ее и уверенно задвинул тяжелый железный засов, полностью отрезая наши покои от остального замкового мира. Вернувшись ко мне, он крепко схватил меня за плечи, его голубые глаза лихорадочно, бешено блестели в полумраке комнаты под под лучами Селестиса.

— Есть один верный способ навсегда избежать всей этой долгой волокиты с их жестоким турниром, Агидель, — горячо, быстро зашептал он, обжигая своим дыханием мои губы. — Способ сделать так, чтобы мы были вместе сразу же. Без всех этих дурацких правил, отборов старейшин и риска для твоей жизни.

— Что за способ, Мил? — выдохнула я, полностью теряясь в его близости и жаре его тела.

— Догадайся сама… — глухо, сдавленно выдохнул он и снова впился в мои губы сумасшедшим, обжигающим поцелуем, от которого закружилась голова.

Его сильные пальцы быстро нащупали сложную кожаную шнуровку на моей спине, с силой потянули за завязки замшевого платья, стягивая ткань с моих плеч вниз. Ткань поползла по рукам, обнажая чистую кожу, земля уходила у меня из-под ног от избытка нахлынувших чувств, как вдруг вся реальность вокруг нас сокрушительно взорвалась.

Чья-то тяжелая, железная мужская рука мертвой, удушающей хваткой вцепилась в мое обнаженное плечо. Рывок сзади был такой чудовищной силы, что меня буквально выдернуло из горячих объятий Миллиана и с размаху отшвырнуло в дальний угол комнаты. Я пролетела пару метров по воздуху и с тяжелым стуком рухнула на холодный каменный пол, больно приложившись локтем об острый угол тяжелого деревянного стола. В глазах на мгновение потемнело от резкой вспышки боли, а дыхание перехватило.

Откатившись в пыль, я со страхом и хрипом подняла голову и увидела Станислава. Лицо сурового хозяина замка было мертвенно-бледным от неописуемой, бешеной ярости, шрам на щеке натянулся так, что превратился в белую нить, а глаза горели настоящим первобытным, уничтожающим огнем вожака. Он не стал тратить ни секунды времени на пустые разговоры или выяснение отношений — и сразу же, с размаху, всем телом бросился на Миллиана.

Между братьями прямо на моих глазах завязалась страшная, смачная и жестокая драка. Стас, подгоняемый диким, ослепляющим гневом и уязвленным самолюбием первородного вожака, дрался как разъяренный лесной зверь, не зная пощады. Первый же его удар — тяжелый, сокрушительный короткий хук с правой руки — с ужасающим звуком пришелся Миллиану прямо в челюсть. По комнате разнесся глухой, тошнотворный хруст кости. Мила от силы удара отбросило спиной к каменной стене, со стола с грохотом полетели чертежи, свитки и разбитые чернильницы, заливая пол темными пятнами. Но золотоволосый князь успел сгруппироваться, он не был слабаком. На вылете он мощным рывком перехватил Стаса за пояс, увлекая за собой на пол.

Двое огромных, сильных мужчин с тяжелым стуком покатились по каменным плитам, тяжело, рвано хрипя и осыпая друг друга яростными ударами кулаков. Миллиан умудрился в каком-то повороте наотмашь ударить Стаса локтем в подбородок, отчего у того из рассеченной губы брызнула темная драконья кровь, но это лишь сильнее распалило ярость хозяина замка. Станислав глухо, утробно зарычал, подмял Миллиана всем своим весом под себя и принялся методично, с чудовищной, механической силой вбивать кулаки в его лицо, грудь и корпус. Звуки глухих ударов плоти о плоть смешивались в комнате с тяжелым хрипом дерущихся. Стас бил наотмашь, вкладывая в каждый замах всю свою стальную генеральскую ярость и ревность. Миллиан отчаянно пытался закрываться окровавленными руками, но ярость Стаса в эти минуты была абсолютно неостановима — он буквально вколачивал соперника в камни пола, пока Мил окончательно не обмяк, хрипя, теряя сознание и сплевывая кровь на разбитые плиты.

Стас поднялся на ноги тяжело, шумно и прерывисто дыша через нос, его рубаха была изорвана в клочья. На его лице уже стремительно наливались багровые гематомы, губа была полностью разбита, но во всем его монументальном облике сквозило торжество дикого победителя. Он брезгливо вытер кровь с подбородка тыльной стороной ладони, посмотрел сверху вниз на тяжело хрипящего, поверженного Миллиана и жестко, ледяным стальным тоном отчеканил:

— Убирайся вон из моего замка. Сразу же после окончания турнира. Чтобы я больше никогда тебя здесь не видел, изменник.

Миллиан лишь глухо, болезненно застонал в ответ, будучи не в силах даже приподняться с пола.

Стас резко, хищно развернулся в мою сторону, в два огромных шага преодолел разделявшее нас расстояние, стальной, удушающей хваткой сжал мое запястье и рванул вверх, заставляя силой подняться на ноги. Не обращая ни малейшего внимания на то, что мое платье было сорвано и полуобнажало плечи, он силой потащил меня к выходу из комнаты, грубо выдернув в коридор и с грохотом захлопнув за нами тяжелую дубовую дверь. Железный засов, на который её запер Мил несколько мгновений назад, валялся рядом на камнях, выломанный с мясом прямо из косяка мощным ударом генеральского плеча.

Я заметила этот обломок краем глаза, судорожно пытаясь поспеть за яростным шагом генерала. Куда только делась его дневная хромота — сейчас Стас шел ровно и быстро, как танк!

Стас тащил меня по бесконечным каменным переходам с такой бешеной скоростью, что я едва успевала переставлять ноги в своих тяжелых походных сапогах. Одной рукой я придерживала платье, которое грозило свалиться к моим ногам в любую секунду, за вторую руку меня мёртвой хваткой держал генерал. Моё запястье словно сжали стальными тисками — железные пальцы хозяина замка безжалостно врезались в нежную кожу, но на все мои отчаянные попытки вырваться, закричать или возмутиться он не удостоил меня даже мимолетным взглядом. Лицо его превратилось в абсолютно каменную, безжизненную маску, а на скуле уже наливался багрово-синий синяк от тяжелого локтя Миллиана. Полы моего полусорванного платья беспорядочно волочились по граниту, но Стасу в эту минуту было глубоко плевать на любые правила приличия. Он был в ярости. В первобытном, ослепляющем гневе вожака.

Доведя меня до моих покоев, он одним мощным толчком распахнул тяжелую створку, буквально зашвырнул меня внутрь просторной комнаты и стремительно зашел следом, тяжело дыша. На круглом деревянном столе лежал скрепленный кованым кольцом тяжелый брезентовый мешочек, в котором я еще утром так гордо оставляла свои личные ключи от дверей и шкафов. Стас приметил его мгновенно. Он резко шагнул вперед, сгреб ключи в свой огромный кулак, и этот металлический, звенящий лязг прозвучал в тишине спальни как самый настоящий погребальный звон по моей едва начавшейся, хрупкой свободе.

— До самого начала турнира ты отсюда не выйдешь ни на один шаг, — отчеканил он ледяным, глухим от едва сдерживаемой ярости голосом, глядя мне прямо в душу своими потемневшими глазами. — Твое единственное дело — сидеть тихо, не высовываться и покорно ждать победителя, а не прыгать по чужим постелям и позорить мой дом.

С этими безжалостными словами он резко развернулся на каблуках, вышел из покоев и с грохотом, от которого задрожали стекла в стрельчатых арках, захлопнул дверь. Секундой позже снаружи раздался противный, скрежещущий звук поворачивающегося в скважине замка, а затем — тяжелые, стремительно удаляющиеся по коридору шаги.

Я осталась одна. Все силы, до этого упрямо поддерживавшие меня во время драки, разом испарились. Я безвольно опустилась прямо на холодный каменный пол возле запертой двери, обхватив руками колени, и меня затрясло в крупной, неудержимой дрожи. Обида, звенящая злость и жгучее унижение душили изнутри, подступая к горлу горьким, удушающим комком. В свои сорок три года на Земле я была взрослым, уважаемым человеком, сама принимала решения, руководила людьми в офисе и уж точно никто во всей вселенной не смел швырять меня, как безвольную вещь, или запирать под замок на ключ. А здесь… Здесь меня омолодили, упаковали в дорогие шелка, как ценный товар, и превратили в породистый, безголосый приз для самого сильного и свирепого самца. Настоящая матка для выведения элитного драконьего потомства. Меня никто не спросил, чего хочу я сама, нравятся ли мне их жестокие правила, этот проклятый Храм и турнир на выживание. Самое страшное и горькое было в том, что Миллиан пытался дать мне хоть какую-то призрачную надежду на побег, а теперь его избили до полусмерти и с позором вышвырнут вон из цитадели, как только всё закончится.

Из дальнего угла комнаты, из-под мягких покрывал кровати, послышался тихий, обеспокоенный и жалобный писк. Огненный котенок, не на шутку напуганный грохотом двери и моей бьющей через край паникой, осторожно высунул свою рыжую мордочку. Он смешно, настороженно переставил широкие лапки, навострил ушки со щетинками-искрами и, забавно переваливаясь с боку на бок, поспешил прямо ко мне по ковру.

Когда этот теплый, вибрирующий комок доверчиво уткнулся мокрым носом в мои дрожащие пальцы, я не выдержала. Плотину прорвало. Слезы хлынули из глаз сплошным потоком, окончательно смывая остатки хваленого самообладания. Я судорожно прижала пушистого малыша к себе, пачкая его яркую шерстку слезами, а барс в ответ мгновенно завел свой низкий, похожий на рокот моторчика звук, отчаянно пытаясь согреть и защитить свою единственную хозяйку от этого жестокого мира. Я гладила его горячую спинку и сквозь глухие слезы яростно шептала в пушистое ухо, что мы со всем справимся, что мы еще покажем им всем. Главное — чтобы Миллиан выжил и победил в этой бойне.

— Вот вырастишь большим-пребольшим, Рыжик, радость ты моя огненная, напущу тебя на этого зазнавшегося гада! Посмотрим тогда, как он заговорит! Ящерица болотная, сухарь шрамированный! — всхлипывала я, размазывая тушь по лицу.

Я очень долго сидела на полу у двери, намертво прижав к груди своего питомца. Его мерная, сильная внутренняя вибрация постепенно согревала кости, унимая крупную дрожь в теле. Когда слезы наконец полностью высохли, оставив после себя лишь глухую, звенящую пустоту и тяжесть, я с трудом поднялась. Всё тело после падения от удара Стаса неприятно ныло, а левый локоть, которым я знатно приложилась о деревянный стол Миллиана, уже начал наливаться нехорошим багрово-синим синяком.

Пытаясь хоть как-то смыть с себя это липкое чувство унижения, грязь и чужую ярость, я прошла в купальню и набрала полную ванну. Вода здесь грелась каким-то особым местным способом, поднимаясь из самых глубин скалы уже приятно-горячей и пахнущей кремнистой свежестью. Огненный котенок испуганно замер на пороге ванной, смешно поджимая лапы и с глубоким подозрением поглядывая на клубы густого пара, но возвращаться в комнату отказался наотрез — устроился на сухом коврике у самой кадки, не спуская с меня своих огромных янтарных глаз-блюдцев с двойными зрачками.

Я скользнула в воду, погружаясь по самый подбородок, и прикрыла веки. Горячие струи обволакивали помолодевшую кожу, которая после эликсира казалась непривычно чувствительной. Я терла себя жесткой мочалкой до пунцовых разводов, отчаянно пытаясь физически смыть воспоминания о стальной хватке пальцев Станислава на моем запястье, о тошнотворном хрусте его кулаков, разбивающих лицо Миллиана, и о том, как бесцеремонно он протащил меня, полуголую, по коридорам замка на глазах у слуг. Вода постепенно остывала, забирая с собой физическую боль, но ментальное напряжение никуда не делось. Оно осело глубоко внутри тяжелым, холодным обсидиановым камнем.

Оставшиеся до официального начала турнира дни превратились для меня в бесконечную, изнуряющую пытку тишиной. Весь огромный замок словно вымер, полностью отрезанный от меня запертой дубовой дверью. Единственным моим посетителем за все эти дни был сам Станислав. Он лично, никому не доверяя, приносил мне тяжелый поднос с едой три раза в день. Каждый его визит проходил в абсолютном, удушающем и гробовом молчании. Генерал без звука ставил поднос на круглый стол, оглядывал комнату своим тяжелым, проницательным взглядом, задерживаясь на моих рисунках, и так же беззвучно уходил, запирая за собой замок. Я демонстративно отворачивалась к окну, делая вид, что этого нарта просто не существует в природе, хотя в эти секунды воздух в комнате можно было буквально резать ножом от звенящего напряжения. К моему огромному облегчению, Рыжика он либо искренне не замечал, либо делал вид, что не замечает — хитрый и умный малыш при первых же звуках тяжелых шагов Стаса в коридоре шустро забивался под глубокие складки покрывал на кровати и не отсвечивал.

Пытаясь хоть как-то спастись от подступающего безумия, скуки и занять руки, я перепробовала в комнате абсолютно всё. Достала плетеную корзину с рукоделием, которую когда-то оставила Рига, попробовала вышивать гладью. Но пальцы, привыкшие на Земле совсем к другому, быстрому офисному ритму клавиатур, совершенно не слушались. Местные иглы казались слишком толстыми и неудобными, нити путались, а швы ложились криво, косо и уродливо, совсем не напоминая те изящные узоры, что украшали мои новые шелковые панталоны. В сердцах я забросила пяльцы в самый дальний угол шкафа.

Тогда я снова взялась за рисование, отыскав на полке плотные листы местной прессованной бумаги и угольные палочки. Я пыталась перенести на лист свои хаотичные мысли, изобразить лицо Миллиана, тепло его недавнего поцелуя или хотя бы смутные контуры родного земного леса, по которому глухо и тоскливо плакало сердце. Но уголь крошился в пальцах, линии выходили ломаными, резкими, агрессивными и рваными. Рисунки упорно не отображали то, что я так отчаянно хотела передать — вместо нежности и надежды на белой бумаге проступали лишь мрачные, давящие силуэты обсидиановых скал, острые когти и пугающие двойные тени от двух местных солнц. Мой внутренний хаос выплескивался на листы уродливыми кляксами. Единственной отрадой оставался котенок. За эти несколько дней он заметно освоился, подрос и теперь вовсю охотился за завязками моих ночных сорочек, заставляя меня изредка искренне улыбаться вопреки всему.

Но всему в этом мире приходит конец. На исходе четвертого дня моего заточения глухая тишина замка окончательно и сокрушительно взорвалась. С самого раннего рассвета Часов Зари до моих окон начал долетать далекий, но мощный, вибрирующий рев тяжелых боевых рогов и оглушительный, сотрясающий стены рокот сотен огромных крыльев, заставивший мелко задрожать стекла в стрельчатых арках.

Драконы со всей планеты слетались на турнир. Время моего уединения вышло, и моя судьба пришла в бешеное движение.

Ранним утром Часов Зари засов на моей дубовой двери наконец со скрежетом сдвинулся, и на пороге покоев появились сразу несколько молодых женщин. К моему огромному разочарованию, Риги среди них не оказалось — суровый Станислав временно заменил её молчаливыми, сосредоточенными служанками с абсолютно каменными, профессионально-вежливыми лицами. Они действовали пугающе быстро, четко и слаженно, словно готовили к выходу редкий, безумно дорогой музейный экспонат перед аукционом. Меня безмолвно накормили сытным завтраком из нежного диковинного мяса и ягод, после чего немедленно принялись за сборы.

Служанки принесли с собой совершенно новое, парадное платье, которого я раньше в шкафу не видела. Оно было соткано из тяжелого, плотного шелка цвета ночной грозы, а корсаж, рукава и плечи украшала тончайшая, ювелирная чешуйчатая вышивка. Эта вышивка гипнотически переливалась от темно-синего до стального оттенка при каждом моем малейшем движении под лучами Аурелиуса. Мои густые, отросшие после эликсира Валидора рыжие волосы они искусно уложили в сложную, высокую прическу, прочно скрепив ее тяжелыми бронзовыми шпильками, но оставив несколько длинных прядей свободно спадать на плечи. Рыжик, мгновенно почувствовав чужих, настороженно забился в самый темный угол под кроватью, и я лишь мысленно надеялась, что этот пушистый сверток не выдаст себя звуками.

Когда сборы наконец закончились, меня в гробовом молчании проводили вниз по винтовой лестнице прямо к главному выходу из замка. Там, на широком парадном крыльце возле огромных двустворчатых дверей, уже монументально стоял сам Станислав. На нем был надет парадный кафтан из плотной темной замши с широким чешуйчатым воротником, подчеркивающим его генеральский статус. На лице хозяина замка всё еще отчетливо виднелись свежие следы недавней жестокой драки — багровый синяк на скуле налился цветом, а губа была разбита, но держался он с абсолютным, царственным и хищным величием вожака. Он коротко, оценивающе скользнул взглядом по моему новому грозовому наряду, удовлетворенно хмыкнул и властным жестом указал мне встать по правую руку от него.

И тут перед моими глазами началось зрелище, от одного вида которого захватывало дух и кружилась голова. Огромная площадь перед замком, вымощенная массивными каменными плитами, превратилась в импровизированный причал для настоящих чудовищ. В фиолетовом небе над Облачным Хребтом кружили десятки гигантских крылатых теней. Рассекая воздух с оглушительным, рвущим уши свистом и рокотом, драконы один за другим заходили на жесткую посадку. Чудовищный порыв ветра от взмахов их исполинских кожистых крыльев бросал нам в лицо тучи пыли и яростно трепал полы моего тяжелого шёлкового платья.

Они приземлялись на камни двора с тяжелым, сотрясающим всё скальное основание замка грохотом. Громадные ящеры — изумрудные, угольно-черные, медные и золотистые — на долю секунды замирали, хищно перебирая мощными лапами с когтями размером с охотничий нож. Их раздвоенные тяжелые копыта со скрежетом и искрами впивались в плиты площади. Затем происходило то самое завораживающее, мистическое преображение: чешуя на них полыхала ослепительным янтарным пламенем, огромные тела стремительно сжимались, меняли очертания, и на камни двора уже уверенно шагали статные, высокие и мускулистые мужчины-нарты в роскошных, расшитых золотом и серебром одеждах. Каждое такое превращение выглядело настолько кинематографично, мощно и запредельно, что у меня перехватывало дыхание.

Обернувшись людьми, прибывшие вожаки провинций и сильнейшие бойцы великих кланов с надменной, хищной грацией направлялись прямо к нашему крыльцу. Они подходили, сдержанно кивали Станиславу, обмениваясь с ним короткими, крепкими рукопожатиями и скупыми приветствиями, а затем их тяжелые, оценивающие и плотоядные взгляды мгновенно перемещались на меня. В этот момент, стоя под перекрестным, слепящим светом двух солнц и ловя на себе десятки горящих мужских глаз, я внезапно почувствовала себя булгаковской Маргаритой. Той самой, что стояла на вершине парадной лестницы перед великим балом Сатаны, послушно встречая бесконечную вереницу гостей, зная, что она — лишь роскошное, безголосое украшение чужого праздника жизни и смерти. Королева бала, у которой внутри всё кричало от дикого ужаса и ледяного предчувствия грядущей катастрофы.

Гости прибывали один за другим, но среди этого ослепительного парада силы и чешуи я отчаянно, до рези в глазах высматривала только одно-единственное лицо. Миллиана на площади всё еще не было видно, и это незнание давило на грудь тяжелым камнем.

Зато я вскоре увидела Гэндальфа-Валидора! Ему я в этой толпе снобов искренне, как родному обрадовалась. Старейшина подошёл к нашему крыльцу не в гордом одиночестве, а в компании высокой — на добрых пол-головы выше самого Валидора, а он ведь не был низеньким! — статной нарты. Или, вернее будет сказать, нартессы? Эту женщину я сразу, безошибочно узнала по первому дню. Именно она сопровождала Гэндальфа и Станислава в день моего безумного прибытия в этот мир на булыжники. Как и в первый раз, она одарила меня ледяным, пронизывающим насквозь взглядом высокомерия и равнодушно, едва заметно кивнула на вежливое приветствие Станислава. Он уважительно назвал её госпожой Альмиран. Гэндальф, проходя мимо меня, горячо, по-доброму улыбнулся и незаметно шепнул мне на ухо, чтобы я не переживала раньше времени и всё обязательно будет хорошо. Мне бы его вековую уверенность, дедушка! После этого они чинно прошли внутрь замка, а мы со Стасом остались на крыльце встречать остальных прибывающих гостей.

Когда последние лорды наконец заняли свои места, огромные двустворчатые двери пиршественного зала с гулом распахнулись. Сначала, как и строго требовал древний обычай Пелевии, начался приветственный пир. За длинными каменными столами, которые слуги так тщательно отмывали и украшали все эти дни, рекой разливали крепкое ягодное вино и разносили огромные бронзовые блюда с запеченным лохматым мясом. Шум сотен гортанных голосов, звон серебряных кубков и тяжелый аромат специй заполняли всё пространство чертога, но все присутствующие мужчины то и дело бросали свои оценивающие взгляды на высокое возвышение, где на медвежьих шкурах сидела я. Это было лишь временное, обманчивое затишье перед настоящей бурей.

Вскоре Валидор величаво поднялся со своего судейского места, оперся на посох, и в зале мгновенно воцарилась абсолютная, удушливая и звенящая тишина. Пир был официально окончен — пришло время представления бойцов. По сигналу старейшины в самый центр зала, чеканя шаг по каменным плитам, вышли претенденты на мою руку и сердце. Всего приглашенных элитных бойцов было восемнадцать, и они начали слаженно выстраиваться в ровную шеренгу прямо перед моим помостом.

Но у меня буквально перехватило дыхание, а сердце сделало бешеный рывок, когда в самый последний момент, замыкая этот строгий строй, рядом с ними плечом к плечу встали Миллиан и Станислав. Мой похититель, хмурый хозяин этого замка, всё-таки принял решение лично принять участие в этой кровавой бойне на выживание! Миллиан стоял бледный, с жестким, сосредоточенным выражением лица и следами недавних побоев, но в его голубых глазах горела упрямая, дикая решимость идти до конца. Двадцать сильнейших мужчин-нартов теперь стояли передо мной, готовые пройти сквозь ад.

Валидор неторопливо пошел вдоль замершего строя, поочередно представляя мне каждого ключевого участника.

Первым в шеренге стоял могучий вожак северных скал по имени Торвальд. Это был настоящий, первобытный великан с широченными плечами, чьи длинные светлые волосы были небрежно перехвачены кожаным шнурком. Его лицо, густо покрытое сетью мелких боевых шрамов, казалось высеченным из того же грубого камня, что и стены этой цитадели. Одет он был в тяжелый доспех из серой замши, а его взгляд — холодный, пронзительный и острый, как лед подземелий — заставил меня внутренне сжаться от страха, когда он отвесил мне короткий, подчеркнуто уважительный поклон корпусом.

Вторым Валидор представил Каэля, повелителя южных долин. Он разительно отличался от северного гиганта: поджарый, гибкий, змеиный, с гладко зачесанными темными волосами и хищными, точеными чертами лица. Его парадный кафтан глубокого изумрудного цвета был богато расшит золотыми нитями, а на поясе висел изящный меч с рукоятью в виде оскаленной змеиной головы. Каэль окинул меня со своего места такой откровенной, маслянистой и плотоядной ухмылкой, что мне захотелось немедленно прикрыться руками, но он лишь плавно склонил голову, не сводя с моего тела своих цепких глаз хищника.

Третьим в ряду оказался Элдрин, молодой и амбициозный боец из восточного клана. В его облике сквозило ледяное высокомерие истинного аристократа: безупречная, натянутая осанка, тонкие губы и короткая стрижка ежиком. Одетый в темно-синий, почти черный камзол с массивными серебряными бляхами, он смотрел на меня не как на женщину, а как на редкий, безумно дорогой трофей, который он уже мысленно поставил на полку в своем замке. В его поклоне не было ни капли искренности — только холодный расчет.

После них Валидор начал перечислять остальных претендентов, включая Стаса и Миллиана, и их имена и лица постепенно сливались для меня в единый, пугающий калейдоскоп силы и мышц. Среди них были суровые ветераны с седыми прядями у висков, чьи руки помнили сотни сражений, и совсем молодые, горячие нарты, чьи глаза горели лихорадочным блеском и жаждой славы. Кто-то был одет в богатые шелка, кто-то — в потертую боевую кожу с элементами настоящей чешуи, но всех их объединяло одно: первобытная, хищная уверенность в собственной непобедимости. Я вежливо, механически кивала каждому, но мое сердце бешено колотилось в ребра, когда я переводила взгляд со Стаса на Миллиана. Напряжение между ними в зале можно было буквально резать ножом.

Когда представление окончательно закончилось, Валидор громогласно объявил начало первого дня турнира. Зал взорвался оглушительными криками, топотом ног и стуком серебряных кубков о столы. Претенденты синхронно развернулись и слаженным, жестким шагом направились к выходу из чертога. Все гости, подхваченные единым порывом азарта, шумно двинулись следом за ними, провожая участников на парадные смотровые площадки верхних этажей. Я шла в этой хмельной толпе, чувствуя себя безвольной щепкой, которую несет бурным, опасным потоком.

Мы высыпали на огромные открытые террасы, нависающие над бездонной пропастью, где гулял шквальный, ледяной ветер Листопада. Бойцы вышли на самый край каменных плит, туда, где виднелись оплавленные борозды от когтей. На секунду они замерли, оглядывая каменистый серпантин гор, а затем один за другим начали бесстрашно шагать прямо в пропасть. Воздух над замком за долю секунды накалился. Падая вниз, их человеческие тела полыхали яркими янтарными вспышками, стремительно разрастаясь в размерах и выпуская исполинские кожистые крылья. С чудовищным, оглушительным ревом и свистом рассекаемого воздуха наверх взмывали громадные, тяжелые ящеры. Огромная стая монстров заложила крутой вираж над цитаделью и, выстроившись в идеальный боевой клин, на бешеной скорости понеслась в сторону чернеющего вдали Ущелья Ветров. Первый бой начался.

Как я и предполагала заранее, с нашей смотровой площадки до каньона было слишком далеко, и оно находилось за большим горным пиком, так что увидеть первый воздушный тур во всей красе нам не удалось. Всё, что нам оставалось — это стоять на ледяном ветру и мучительно ждать тех, кто вернется живым.

Ожидание на открытой террасе верхнего яруса превратилось в изнурительную, изощренную пытку. Знатные гости замка быстро разбились на небольшие группки, оживленно переговариваясь, споря и вовсю делая ставки на фаворитов, а я буквально застыла у самого края плиты над обрывом. Мои пальцы мертвой хваткой вцепились в холодный каменный выступ. Ветер Листопада без всякой жалости трепал полы моего тяжелого шёлкового платья цвета ночной грозы, безжалостно выбивал пряди из прически, но я совершенно не замечала этого холода. Внутренний страх грел получше любого очага.

Прошел долгий час, затем второй. Каждая минута тянулась как вечность. Разреженный горный воздух казался густым, неподвижным и мертвым, пока далеко на горизонте наконец не раздался знакомый, вибрирующий рокот сотен мощных крыльев. Толпа вокруг меня мгновенно зашумела, подаваясь вперед и заполняя края платформ. Они возвращались.

Первыми из-за острого скального пика стремительно вынырнули две огромные тени. Драконы летели на самом пределе своих физических возможностей, тяжело, опасно заваливаясь на крыло при резких поворотах. С глухим грохотом обрушившись на соседнюю террасу, ящеры окутались короткими янтарными вспышками Первопламени и мгновенно обернулись нартами. К назначенному часу на посадочные площадки Облачного Хребта вернулись далеко не все. Семнадцать изголодавшихся по победе мужчин сбрасывали чешуйчатые крылья один за другим, тяжело, рвано дыша через нос и бережно осматривая поцарапанную, иссеченную гранитными пиками броню.

Троим участникам безжалостное Ущелье Ветров вынесло окончательный смертный приговор. Огляделась я по сторонам и сразу заметила Торвальда, сурового вожака северных скал — его тяжелый замшевый доспех был распорот на плече, шла кровь, но ледяной взгляд горел диким торжеством хищника. А вот Элдрина, того самого амбициозного и высокомерного юношу из восточного клана, который смотрел на меня как на дорогой трофей, я среди выживших победителей так и не увидела. Его холодный аристократический расчет оказался неверным, и ураганный каньон навсегда оставил его изломанное тело в своих обсидиановых глубинах. Вместо него на плиты уверенно, с надменной грацией шагнул Каэль, повелитель южных долин. Тот самый неприятный тип с маслянистой ухмылкой. Его кафтан изумрудного цвета был густо покрыт каменной пылью, но на лице играла всё та же торжествующая, липкая маска превосходства. По его хищной, уверенной осанке было ясно: этот нарт готов дойти до самого финала, и с пути его не свернуть. При виде его живого и невредимого у меня внутри всё болезненно сжалось от отвращения и глухой тревоги.

Вдруг воздух над нашей террасой буквально раскололся от мощного, оглушительного свиста. На плиты, едва не сбив с ног стоявших рядом слуг, тяжело приземлился колоссальный угольно-черный ящер. Станислав. Сбросив истинное обличие в коконе огня, он уверенно шагнул вперед, даже не пошатнувшись на раненой ноге. На его лице смешались кровь, копоть, гарь и пот, а багровый синяк на скуле стал еще отчетливее, но взгляд хозяина замка оставался ледяным, властным и непреклонным. Он посмотрел прямо на меня, и в его сине-черных глазах читалось мрачное, пугающее обещание: он не отдаст свою добычу никому. Мое сердце пропустило удар от глухого страха — этот мужчина был слишком силен, чтобы уступить.

Я судорожно вглядывалась в фиолетовое небо, чувствуя, как слезы отчаяния подступают к глазам. Посадочные места стремительно пустели, офицеры забивали списки, а белого силуэта всё не было. И когда надежда почти полностью испарилась, из-за скалы, отчаянно и рвано взмахивая поврежденными крыльями, вывалился последний дракон. Это было невероятное, ослепительное зрелище. Его шкура была чисто-белой, словно первый горный снег, но вдоль мощного хребта и по крыльям шли яркие изумрудные полосы, которые теперь были сплошь покрыты глубокими, сочащимися ранами от каменных пик. Левое крыло ящера неестественно провисало, но он удержался в потоке. Он выжил.

Коснувшись камней террасы, чисто-белый ящер кубарем покатился по плите, окутался угасающим янтарным пламенем и обернулся Миллианом. Он едва стоял на ногах, его рубаха была разорвана, а из свежих ссадин на груди сочилась багровая кровь — последствия трепки Стаса и ураганного ветра ущелья едва не стоили ему жизни. При виде его живым из моих легких с хрипом вырвался застрявший там воздух. Дикое, безумное облегчение захлестнуло меня с головой, смывая весь накопленный страх. Мне хотелось броситься к нему через всю площадь, наплевав на Стаса, на Валинора и на все дурацкие правила этого жестокого мира. Миллиан поднял голову, отыскал меня глазами среди толпы гостей и слабо, но упрямо улыбнулся разбитыми губами. Первый этап был позади, и мы оба знали: настоящая битва только начинается.

Станислав подошел ко мне спокойным, размеренным шагом. Вся былая грубость и ярость словно испарились, уступив место выверенной придворной вежливости — перед десятками знатных гостей со всей Пелевии он не мог позволить себе выглядеть дикарем. Он деликатно, почти бережно взял меня под локоть, увлекая прочь от края террасы и закрывая своей широкой спиной от плотоядных взглядов других нартов.

— Пойдем, тебе пора отдохнуть, — негромко произнес он, и в его глубоком голосе больше не было давешнего льда. Заметив, как я отчаянно оглядываюсь на тяжело дышащего Миллиана, Стас едва заметно вздохнул и тихо добавил: — Не переживай о нем так сильно. Лекари уже готовят особый отвар корней. К утру он вернет ему силы и затянет раны перед следующим днем. На Великой Арене мне нужен сильный соперник, а не калека.

Эти слова принесли слабое, но такое необходимое утешение моей измученной душе. Я послушно пошла за хозяином замка, и на этот раз он проводил меня до самых покоев, не запирая дверь с тем жутким, демонстративным грохотом, а просто оставив под надежной охраной личной стражи.

Вечером, когда за окнами сгустились фиолетовые сумерки Часов Опала, в комнату тихонько скользнула Рига. За те дни, что я провела в этом замке, мы успели искренне подружиться. Наши отношения давно вышли за рамки привычного общения служанки и госпожи — в этой девочке я видела единственную родную душу, с которой можно было говорить без масок. Рига принесла мне легкий ужин и, присев на край кресла, принялась вполголоса делиться замковыми новостями.

Она рассказала, что прибывших гостей, а также пятнадцать выживших участников, помимо Миллиана и Стаса, расселили в восточном крыле, и сейчас там вовсю гремит хмельной пир. Мужчины пьют за упокой павших в ущелье и бурно обсуждают завтрашний день. По словам Риги, утро начнется без раскачки: всех ждет Великая Арена у подножия утеса. Бой на мечах, где руны полностью заблокируют природную выносливость и силу драконьей кожи, превратив нартов в обычных, уязвимых людей.

Когда Рига ушла, я долго не могла успокоиться. Я расстелила постель и легла, а из-под складки одеяла тут же высунулся пушистый огненный сверток. Мой маленький барс Рыжик доверчиво ткнулся мокрым носом мне в ладонь и завел свой низкий, вибрирующий рокот, делясь теплом. Я обняла его, уткнувшись лицом в мягкую шерстку, и уставилась в темноту над кроватью. В темноте перед глазами то и дело прокручивались события этого безумного, непростого дня: слепящие два солнца, оглушительный рев взлетающих ящеров, холодный взгляд Стаса и разорванная рубаха Миллиана на окровавленной груди. Засыпая под мерный рокот котенка, я заново переживала каждый миг, отчаянно молясь, чтобы завтрашняя сталь оказалась милостива к белому дракону.

Утро второго дня состязаний встретило всю Цитадель оглушительным, монотонным гулом, от которого мелко дрожали камни. Великая Арена, искусно вырубленная древними нартами прямо в монолитном скальном основании у самого подножия утеса, представляла собой колоссальный, пугающий своими масштабами амфитеатр. Огромные трибуны, уходящие ровными каменными уступами высоко вверх, были забиты местными жителями до самого отказа. Казалось, сюда в Часы Зари съехались тысячи драконов со всех потаенных уголков этой дикой горной страны. Сухой воздух буквально вибрировал от криков толпы, топота сапог и зловещего звона оружия, а два солнца — Аурелиус и Селестис — безжалостно заливали ровным, жестким светом идеально круглую площадку в самом центре, выложенную плитами серого камня. По всему периметру этого рунного круга были глубоко выбиты массивные, тускло мерцающие лазурным светом рунические знаки. Именно они намертво запечатывали внутреннее Первопламя драконов, лишая их чешуйчатой защиты и превращая поединок в смертельно опасный бой обычных, уязвимых людей.

Меня служанки уважительно усадили в ложу для самых почетных гостей на самом нижнем ярусе, откуда арена просматривалась до мельчайших подробностей. На соседнее массивное кресло, величаво шурша полами золотого халата, опустился сам Валидор. На протяжении всех последующих кровопролитных боев старейшина Пелевии негромко, размеренно комментировал для меня происходящее, подробно разбирая сильные и слабые стороны каждого ключевого участника, чтобы я понимала суть. Наклонившись ближе к моему уху, чтобы перекричать неистовый рев толпы, здешний Гэндальф указал длинным пальцем на Каэля, повелителя южных долин. Валидор тихо пояснил, что этот нарт обладает поразительной, почти змеиной гибкостью и мастерски владеет тактикой изнурения: его главная сила — в умении долго выжидать, заставляя соперника тратить энергию на пустые замахи, а явная слабая сторона заключается в его трусости — Каэль мгновенно паникует, если противник идет напролом, полностью игнорируя защиту. Говоря о Стасе, старик уважительно отметил его феноменальную выносливость и сокрушительный по силе генеральский удар, перед которым не устоит ни один блок, но добавил, что хозяин замка чересчур предсказуем из-за своей прямолинейной, ослепляющей ярости. Что же касается Миллиана, старейшина выделил его безупречную тактическую мысль и уникальную способность просчитывать чужие ходы наперед, однако честно предупредил, что сегодня его главной слабой сферой станет физическое состояние — после недавних тяжелых травм в Ущелье Ветров его тело может подвести в затяжном ближнем бою.

Турнирный день официально начался с быстрой жеребьевки. Поскольку из Ущелья Ветров вчера живыми вернулось ровно семнадцать драконов, общее число участников оказалось нечетным. Из-за этой математической ловушки одному из нартов по воле слепого жребия выпало драться дважды за день в разных парах. Этим «счастливчиком» оказался как раз Каэль, тот самый скользкий, неприятный южанин с маслянистой ухмылкой, который вызывал во мне такое сильное отвращение на приветственном приеме.

Его первый поединок судьи поставили в самом начале сетки. На рунный круг против него вышел поджарый и быстрый боец из западного клана. Противник Каэля сразу сделал ставку на скорость, осыпая его градом быстрых ударов меча, но южанин хладнокровно, текуче маневрировал, умело используя свои сильные стороны, о которых только что говорил Гэндальф. Он уклонялся от лезвия и подставлял под чужую сталь плоскую сторону своего клинка, выжидая идеальный момент. Едва измотанный соперник выдохнулся на раскаленных серых плитах, Каэль резким, подлым и резким выпадом снизу вверх рассек ему бедро. Раненый нарт с хрипом рухнул на колени, истекая кровью, и судьи остановили поединок. Каэль победил, а на его губах заиграла всё та же торжествующая, липкая ухмылка. Эта легкая победа скользкого типа сильно расстроила меня, поселив внутри глухую тревогу.

Следом в первых рядах на каменный круг уверенным, широким шагом вышел сам Станислав. Ему по воле жребия достался Торвальд, суровый северный великан, чья замшевая куртка была распорота на плече. Бой начался без лишних предисловий. Черная драконья сталь столкнулась с таким оглушительным, металлическим звоном, что по трибунам прокатилось эхо. Торвальд дрался как разъяренный медведь, обрушивая на Стаса сокрушительные рубящие удары сверху. Поединок шел с переменным успехом, заставляя меня замирать: в какой-то момент великан мощным пинком ноги отбросил Стаса к самому краю рунного круга, прямо к мерцающим знакам, и хозяин замка лишь чудом удержал равновесие на больной ноге. Трибуны замка бешено взревели. Но Стас, ведомый уязвленным самолюбием вожака и бешеной яростью, быстро перехватил инициативу. Он пошел напролом, как танк, обрушивая свои знаменитые сокрушительные удары, от которых тяжелый меч Торвальда едва не вылетал из пальцев. Дождавшись, пока измотанный великан замахнется для финального рубящего удара, Стас ушел с линии атаки и наотмашь ударил тяжелой бронзовой рукоятью меча ему прямо в лицо. Раздался хруст. Северный великан рухнул на плиты как подкошенный, теряя сознание. Стас выиграл этот раунд, тяжело, шумно дыша через нос и брезгливо сплевывая кровь с разбитой губы.

Поединки сменяли друг друга часами, плиты Арены окрашивались бурыми пятнами, пока наконец не пришло время финального, самого главного боя этой половины дня. Миллиану выпало выступать самым последним в сетке. И драться ему предстояло против того самого отдохнувшего Каэля, для которого это был уже второй поединок за Часы Слияния.

Когда Миллиан вышел на рунный круг, у меня внутри всё болезненно сжалось от страха. Благодаря лечебному отвару корней он держался прямо, но по его бледности и чуть скованным движениям было отчетливо видно, что последствия трепки Стаса в комнате и ураганный ветер ущелья всё еще давали о себе знать при каждом шаге. Карла же, напротив, выглядел свежим, упитанным и уверенным в себе, лениво поигрывая легким мечом со змеиной рукоятью. Бой с самого начала пошел по худшему для меня сценарию. Скользкий южанин вовсю пользовался своей маневренностью и змеиной гибкостью, раз за разом заставляя Миллиана разворачиваться на плитах и намеренно тревожа его травмированный бок быстрыми, жалящими выпадами. На белой рубахе Мила стремительно проступило первое бурое пятно свежей крови. Я затаила дыхание, мертвой хваткой впившись пальцами в каменные подлокотники своего кресла так, что побелели костяшки, и мысленно молила Селестис о помощи.

С огромным, видимым трудом, превознося дикую боль в ребрах, Миллиан держал плотную оборону. Он заметно уступал южанину в скорости, но полностью, блестяще оправдал слова Гэндальфа о своем тактическом умении просчитывать чужие ходы наперед. Когда Каэль, уверовав в свою скорую и легкую победу, пошел на опасное сближение для решающего удара, Миллиан пошел на безумный, грандиозный риск. Он намеренно подставил под выпад левое плечо, позволяя чужому клинку рассечь кожу, и одновременно с этим всем своим весом обрушился вперед, напрочь ломания змеиную тактику южанина. Свободной рукой он намертво перехватил запястье запаниковавшего Каэля, лишая его маневра, а своим тяжелым мечом нанес мощный, оглушительный удар плашмя по затылку. Южанин мешком повалился на плиты арены, моментально потеряв сознание. Трибуны амфитеатра взорвались бешеным, ликующим ревом. Миллиан выиграл этот страшный, волевой бой! Он нашел меня глазами на трибуне, тяжело оперся на меч и едва заметно, упрямо кивнул разбитыми губами, прежде чем подоспевшие лекари увели его под руки в лазарет.

Правила турнира оказались куда более суровыми и безжалостными, чем я могла себе представить. Нас никто не собирался отпускать обратно в прохладную сень замка — после короткого часового перерыва, необходимого лишь для того, чтобы засуетившиеся слуги наспех смыли багровую кровь с гранитных плит и обновили тускло мерцающие руны, начался второй тур Великой Арены.

Все победители первой половины дня, не успев толком перевести дух и обработать свежие порезы, должны были снова сойтись друг с другом на раскаленном каменном кругу, чтобы к финалу Часов Опала, когда лазурное солнце начнет наливаться фиолетовым светом, определились двое абсолютных финалистов. Слепой жребий безжалостно раскидал оставшихся измотанных бойцов по новым парам, заставив трибуны амфитеатра взреветь в едином азартном порыве.

Мое сердце готово было буквально выпрыгнуть из груди, а пальцы судорожно впились в ткань платья, когда Валидор громогласно объявил участников следующего круга. К моему огромному, просто неописуемому облегчению, Миллиан и Станислав оказались в разных половинах турнирной сетки. Это означало только одно — если они оба проявят характер и выиграют свои тяжелейшие поединки сейчас, то в финальный, третий день турнира на Одинокой Скале останутся только они двое. Мой белокурый фаворит и мой хмурый похититель.

Этот промежуточный тур Великой Арены мгновенно превратился в сплошное, непрерывное и кровавое месиво. Измотанные предыдущими схватками, покрытые гарью и потом мужчины дрались на самом пределе человеческих возможностей, ведомые лишь драконьим упрямством, вековой гордостью и жаждой обладания дрейгой. Здешний Гэндальф едва успевал шептать мне на ухо свои экспертные комментарии, его глубокий голос к вечеру заметно охрип от напряжения и шума трибун.

Каэль, этот скользкий, изворотливый южанин, удивительно быстро пришедший в себя после тяжелого нокаута плашмя от Миллиана, дрался в одной из первых пар. Его допустили до второго круга, так как в первом он дважды принимал бой. Это было сделано в качестве компенсации за двойную борьбу. Его соперником стал серьезно раненный в плечо нарт из восточного клана. Каэль снова без зазрения совести применил свою излюбленную змеиную тактику изнурения — он лениво кружил по рунному кругу, уклонялся, выжидал, пока истощенный противник совершит роковую ошибку, и точным, коротким ударом под колено окончательно вывел его из строя. Каэль победно, хищно оскалился, глядя на неистовствующие трибуны, абсолютно уверенный, что заветная путевка в финал у него уже в кармане.

Но радовался этот скользкий тип, как выяснилось, слишком рано. По суровым правилам Арены, ему предстояло немедленно провести еще один, решающий поединок с победителем следующей пары, которым — по иронии капризной судьбы или по воле рока — стал Станислав.

Их поединок за выход в финал стал, пожалуй, самым коротким, яростным и зрелищным за весь этот бесконечный день. Каэль попытался было привычно кружить вокруг хозяина замка, маневрировать, выматывая его и надеясь поймать на застарелой хромоте, но Стас, подгоняемый бешеной, ослепляющей яростью вожака, напрочь, полностью проигнорировал любую защиту. Он пошел напролом, как тяжелый танк, именно так, как и предупреждал Валидор. Когда Каэль попытался сделать очередной красивый, обманный финт в корпус, Станислав резко, пружинистым движением разорвал дистанцию, пропуская свистящее чужое лезвие буквально в считаных сантиметрах от своего горла.

На противоходе, всем своим весом он сокрушительно протаранил южанина плечом прямо в грудь. Раздался глухой, тошнотворный стук нартовской кости. Каэль кубарем отлетел назад по каменным плитам, полностью теряя равновесие, и в его глазах-щелочках впервые за день промелькнул панический, животный страх — его змеиная тактика в пух и прах сломалась о первобытную, дикую мощь генерала. Не дав сопернику опомниться ни на одну короткую секунду, Стас сделал стремительный, широкий выпад вперед и плашмя, с размаху впечатал тяжелый клинок из черной драконьей стали в бок Каэля. Удар был такой силы, что скользкий тип отправился в позорный, неэлегантный полет за пределы мерцающего рунного круга, прямо в пыль у трибун. Каэль остался лежать на песке, тяжело, со свистом хрипя сломанными ребрами, а Станислав, брезгливо вытерев пот со лба, занял первое место в финальной паре Одинокой Скалы.

Миллиану же путевка на финальную битву титанов далась куда большей, поистине страшной ценой. В своем решающем поединке затянувшегося дня он сошелся на Арене с опытным, покрытым сединой ветераном из западных гор. Тот сразу, с первого же обмена ударами понял, что правый бок Миллиана серьезно травмирован еще с утреннего лабиринта, и методично, безжалостно бил мечом именно туда, в уязвимое место. Белая рубаха моего защитника к Часам Опала уже полностью, пугающе пропиталась бурой кровью, движения стали медленными, рваными и тяжелыми. Я кусала губы до крови, не в силах смотреть на его мучения, а пальцы сводило судорогой от напряжения. В какой-то момент ветеран сильным, фиксационным ударом выбил меч из ослабевших рук Миллиана. Клинок со звоном отлетел в сторону.

Трибуны амфитеатра разочарованно взревели, Стас на своей генеральской скамье удовлетворенно, хищно ухмыльнулся, а я едва не лишилась чувств от накатившего ужаса, зажмурив глаза. Но Миллиан проявил свое уникальное тактическое упрямство и несгибаемую волю. Вместо того чтобы покорно сдаться под острием, он резко, безумно нырнул под занесенный клинок соперника, сбил его с ног мощным корпусом на раскаленные плиты и, повалив ветерана, перехватил его же собственное оружие, приставив острие к горлу противника. Это была чистая, невероятная волевая победа на грани фола, вырванная зубами! Западный нарт признал поражение.

Когда золотое солнце Аурелиус наконец окончательно покатилось за скалистый горизонт, уступая небо лазурному сиянию Селестиса, Великая Арена наконец притихла. Итог этого страшного, кровопролитного дня был официально подведен: в финале турнира за мою руку остались только двое. Стас и Мил.

Когда турнирный день окончательно завершился и меня под конвоем стражи наконец проводили обратно в мои покои, эмоции хлынули через край, полностью лишая возможности нормально дышать. Внутри бушевал настоящий, разрушительный ураган. Дикий адреналин, первобытный страх, безумное облегчение от того, что Миллиан выжил в этой мясорубке, и глухая, удушающая ярость на этот патриархальный мир смешались в один горький коктейль. Меня колотило в крупной дрожи от осознания собственной полной беспомощности: лучшие мужчины этой страны калечили друг друга на моих глазах ради права обладать моим телом, а я была лишь безмолвным, дорогим призом в их гладиаторской игре. Но самое главное и обнадеживающее — Каэль остался позади в пыли, а завтра на Одинокой Скале двое главных соперников наконец-то сойдутся в своем истинном обличии драконов, и всё решится окончательно.

Я всю ночь так и не смогла уснуть. Ложилась, ворочалась, закрывала глаза — всё без толку. В груди нестерпимо пекло от глухого, удушающего предчувствия неминуемой катастрофы, а перед глазами навязчивыми призраками то и дело вставали окровавленные рубахи, лязг стали и холодные лезвия мечей. Едва первые багрово-зелёные лучи двух солнц окрасили фиолетовое небо Часов Зари, я окончательно бросила эти тщетные попытки поспать и поднялась с постели.

Когда в покои тихими тенями вошли безмолвные служанки и со всем придворным почтением развернули передо мной очередной ворох роскошных шёлковых платьев яркого, демонстративно праздничного цвета, я лишь одним резким, ледяным жестом оттолкнула их руки. Мне не нужен был их фальшивый праздник. Я сама решительно подошла к огромному шкафу из тёмного дерева, рванула на себя тяжёлые створки и вытащила оттуда длинное, монументальное чёрное платье с глухим высоким воротником, которое до этого дня сиротливо висело в самом дальнем углу. Служанки испуганно, растерянно переглянулись между собой, но спорить со мной или навязывать волю хозяина на сей раз не посмели. Это траурное платье село на моё помолодевшее, упругое тело просто идеально, облегая фигуру, словно вторая кожа, и превращая меня в скорбящую, величественную королеву. Я шла смотреть не на спортивное шоу, я шла смотреть на чужую, жестокую смерть.

Вскоре вся Цитадель пришла в движение. Огромная кавалькада всадников на чешуйчатых скакунах-лимусах, Высший Совет старейшин, знатные гости со всех провинций Пелевии и тихо плачущая в стороне Рига — все мы выдвинулись к Одинокой горе в гробовом, гнетущем молчании. Нас, женщин и старейшин, на широкие смотровые площадки, искусно вырубленные прямо на отвесных склонах, перенесли драконы, сменившие облик. Меня бережно доставил туда сам Валидор. Его огромный ящер оказался потрясающего, глубокого изумрудного цвета. Мы стояли на каменном выступе не слишком высоко, но отсюда Одинокая Скала, чья идеально плоская вершина была срезана ровно, словно ножом исполинского титана, виднелась как на ладони. Воздух здесь, на высоте, был пронзительно ледяным, ветер швырял нам в лица пригоршни колючей каменной крошки, а двойные ломаные тени от двух солнц ложились на скалы, создавая ощущение зловещего, первобытного театра.

Великий бой титанов начался без всякого предупреждения. Прямо из плотной пелены облаков внизу с оглушительным, сотрясающим горы рёвом вынырнули две колоссальные крылатые тени. Исполинский угольно-чёрный ящер Станислава и ослепительно чисто-белый дракон Миллиана с яркими изумрудными полосами на мощной шкуре с ходу, на безумной скорости врезались друг в друга прямо по центру плоской скалы. Земля под нашими ногами ощутимо и страшно содрогнулась, а по ущелью покатилось рокочущее эхо.

Поединок проходил с переменным успехом, держа в диком, парализующем напряжении каждую трибуну. Поначалу Миллиан невероятно успешно и красиво атаковал. Он отчаянно пытался использовать свою хвалёную тактическую мысль — ловко уклонялся от массивных ударов соперника, маневрировал в воздушных потоках и жалящими выпадами рвал когтями чужую чешую. Но первобытное физическое превосходство и масса Стаса очень быстро дали о себе знать. Угольно-чёрный гигант двигался с сокрушительной, неостановимой мощью вожака.

Накал страстей достиг своего апогея, когда Стас мощным таранным ударом повалил белого дракона спиной на камни и начал буквально терзать его на части. Черные когти-мечи с омерзительным, тошнотворным скрежетом рвали бело-изумрудную шкуру, во все стороны веером летели окровавленные осколки чешуи, а из пасти Миллиана вырывался тяжелый, полный невыносимой боли хрип.

Я не выдержала этого зрелища. Судорожно схватившись пальцами за ледяной каменный край площадки, я отчаянно закричала, в слезах оборачиваясь к стоявшему рядом старейшине:

— Прекратите это немедленно! Зачем он калечит его с такой звериной жестокостью?! Это же просто тренировочный бой за право брака!

Валидор медленно, с тяжелым вздохом повернул ко мне свое суровое, покрытое вековыми морщинами лицо. Его взгляд, обычно мудрый, спокойный и теплый, сейчас казался абсолютно холодным, безжизненным, как горный лед. Древний нарт поудобнее перехватил свой посох и тихо, весомо произнес, перекрывая рёв драконов:

— Станислав не просто бьется за законный трофей, Агидель. Он прямо сейчас жестоко мстит Миллиану за подлость. За предательство доверия рода, которое в нашем мире не прощают ни одному нарту.

— О какой... о какой подлости вы говорите? — выдохнула я, чувствуя, как моё сердце пропускает удар, а внутри всё леденеет.

— Твой золотоволосый защитник неспроста так отчаянно, быстро пытался соблазнить тебя в своих покоях три дня назад, — ледяным, ровным тоном ответил старейшина. — По древнейшим, священным законам нашей земли нарт, вкусивший физическую близость дрейги до начала турнира, автоматически становится её мужем сразу. Без каких-либо дальнейших разговоров, отборов Совета и условностей Арены. Но Миллиан коварно утаил от тебя последствия этого шага. Есть одно страшное «но», Агидель. Без благословения богов светил, которое у алтаря Храма получает только официальный, честный победитель турнира, такой тайный муж очень редко способен дать живое семя и родить ребенка. Неспроста дрейгам никогда не давали права выбора. Если женщина доставалась не благословенному нарту, то от такого бесплодного брака её в финале неизбежно ждал Портал и страшное изъятие души. И Миллиан это прекрасно знал. Но он сознательно, хладнокровно пошел на этот смертельный для тебя риск, зная, что даже в случае неудачи ему как дворянину окажут почет, и слепо надеялся, что этот тайный союз всё же принесет плод. Он просто эгоистично играл твоей жизнью, чтобы удержать тебя при себе и забрать земли отца. Тебе невероятно повезло, Агидель, что верные слуги Станислава вовремя предупредили генерала о вашей встрече, и он успел вмешаться до того, как вы наделали бы беды.

Слова Валидора ударили по мне с такой сокрушительной силой, что в ушах мгновенно зазвенело, а земля под ногами будто покачнулась. В голове безумным вихрем пронеслись и перестроились все события: ласковый шёпот Миллиана, его объятия, слова о «тайном способе быть вместе сразу», его пальцы, срывавшие шнуровку с моих плеч... Он знал. Этот золотоволосый джентльмен всё это прекрасно знал и всё равно хладнокровно рисковал моей душой ради своей выгоды.

Пока я стояла, оглушённая и растоптанная этим страшным признанием старейшины, на Одинокой Скале произошёл новый, ещё более яростный всплеск драконьей жестокости. Иссиня-чёрный гигант Станислав нанёс сокрушительный, со свистом рассекший воздух удар массивным хвостом, от которого искалеченного Миллиана буквально отбросило к самому краю бездонного обрыва. Издав пронзительный, полный отчаяния рёв, белый ящер в последний раз изо всех сил оттолкнулся мощными лапами от камней и тяжело взмыл в фиолетовое небо.

Станислав с глухим, раскатистым гулом кожистых крыльев камнем ринулся следом за ним. Они оба на бешеной, запредельной скорости начали вертикально подниматься вверх, закручиваясь в безумной, смертоносной спирали. Драконы уходили всё выше и выше, пробивая тяжелые грозовые тучи, пока наконец их исполинские силуэты полностью не скрылись за плотной, влажной пеленой серых облаков.

На нашей смотровой террасе в ту же секунду воцарилась мертвая, звенящая и удушливая тишина. Тысячи нартов, замершие старейшины, разодетые в шелка гости и я — все застыли, затаив дыхание и высоко задрав головы к небу в мучительном, изнуряющем ожидании финала этого страшного боя. Ни единого звука, ни малейшего отзвука борьбы или взмаха крыла больше не доносилось сверху, из-за туч. Время словно полностью остановилось.

А в самом конце, когда тишина на террасе стала уже почти физически невыносимой, грозовые облака над Одинокой Скалой со звуком рвущейся ткани разорвались. Из серого марева, беспорядочно кувыркаясь в воздухе и неестественно ломя искалеченные, изодранные в кровь крылья, вниз стремительно полетел белый дракон. Его некогда ослепительная, чистая шкура была сплошь покрыта черной гарью, изумрудные полосы залиты бурым потоком, а на самой груди зияла страшная, глубокая рваная рана, из которой хлестала кровь. Он камнем падал в бездну, и вместе с его телом туда рушилось абсолютно всё, во что я так наивно верила в этом чужом, жестоком мире Пелевии.

В самый последний, критический момент, когда чисто-белое тело Миллиана уже готово было на полной скорости с размаху врезаться в острые каменистые выступы у подножия Одинокой Скалы, из грозовых туч молнией ринулся огромный угольно-черный силуэт. Станислав полностью сложил мощные крылья, развивая безумную, запредельную скорость, и всего в считаных метрах от смертоносной земли намертво, железной хваткой перехватил искалеченное тело брата своими массивными лапами. Чудовищный удар встречного воздуха от раскрывшихся в самый последний миг исполинских крыльев хозяина замка поднял на площади целую бурю из пыли, песка и мелкого щебня, заставив все трибуны нартов единым выдохом потрясенно ахнуть.

Стас не дал ему разбиться. Брат всё-таки, хоть и дальний, совершивший подлость, и первородная драконья кровь, даже оскверненная предательством доверия, не позволяла Стасу допустить позорную, бесславную смерть соплеменника на глазах у всех кланов континента.

Тяжело, рвано дыша, черный ящер аккуратно, бережно опустил бесчувственного белого дракона на широкую плиту нижней смотровой площадки, где уже дежурили лекари, и медленно, в коконе янтарного пламени сбросил свое истинное обличие. Обернувшись человеком, Станислав едва-едва держался на ногах от колоссального физического напряжения: его парадный кафтан из замши был изодран когтями в клочья, на груди виднелись глубокие кровоточащие полосы, а из рассеченного виска текла темная струйка крови. Он даже не взглянул в сторону бесчувственного, окровавленного Миллиана, к которому уже со всех сторон с бинтами и носилками бежали испуганные целители замка.

Стас медленно, превозмогая боль в раненой ноге, повернулся к нашей смотровой террасе и мертвой хваткой нашел меня своими глазами. Его утомленный, покрытый копотью, но абсолютно торжествующий, ледяной и властный взгляд намертво, словно гвоздями, пригвоздил меня к месту, лишая возможности пошевелиться. Вся его фигура транслировала первобытную силу вожака. Он победил в этой трехдневной бойне. Он делом отстоял свое священное право, защитил уязвленную честь рода и теперь уверенным шагом шел забирать свою законную награду. То есть меня, Агидель. Станислав с вызовом смотрел в мои глаза, а я покрывалась мурашками от его взгляда. Не удержавшись, я показала ему язык и скорчила рожицу. Станислав в ответ на этот детский сад только глаза закатил и отвернулся. А пусть не думает, что раз он в турнире победил, то жизнь ему Масленица будет. Но внутри меня все опустилось. Не такого мужа я себе хотела...

Официальная свадьба и священный обряд венчания были назначены старейшинами Высшего Совета строго на третий день после завершения этого кровавого турнира. Всё это долгое время ни сам суровый хозяин замка, ни его многочисленные знатные гости меня в моих покоях совершенно не тревожили, предоставив долгожданную передышку. Я ждала наступления этого нового, поворотного дня с абсолютным, леденящим душу равнодушием. Что ж, моя человеческая судьба была частично решена чужими мечами, и теперь я, по крайней мере, чётко знала, кто именно станет моим законным мужем.

Все эти дни до свадьбы пролетали серой, неразличимой и безликой вереницей. Моя собственная жизнь — то, из-за чего ещё недавно в беседе с Милом так бешено колотилось сердце, перехватывало дыхание и выступали слёзы, — больше меня внутренне не беспокоила. На смену первобытному страху и отчаянию пленницы пришло глухое, спасительное оцепенение. Я просто холодно и безразлично ждала начала церемонии, словно речь шла вовсе не о моём будущем, а о каком-то неизбежном древнем ритуале, к которому я лично не имею никакого отношения.

От Риги во время её редких визитов я вполголоса узнала, что для покалеченного Миллиана по приказу генерала был немедленно вызван лучший знахарь континента. Алхимик делал всё возможное, чтобы поскорее восстановить его изорванную шкуру и сломанные крылья. Сейчас Мил находился здесь же, в левом крыле замка Стаса, но я не сделала ни единой попытки нарушить запрет и навестить его. Внутри меня всё выжгло дотла. Тяжелые слова Валидора о том, что золотоволосый князь ради собственного эгоистичного блага, земель и гордости был готов хладнокровно перешагнуть через мою жизнь, через саму мою возможность остаться в живых, подействовали на чувства как ледяной душ. Они полностью, навсегда охладили мою симпатию к нему. Теперь я старалась вообще как можно реже вспоминать о его существовании. Его образ больше не вызывал во мне боли — только звенящую, мёртвую пустоту.

Стас меня все эти три дня тоже подчёркнуто не беспокоил. Он не приходил в спальню, ничего не требовал от меня и не заводил разговоров, еду мне в полном молчании приносили служанки. Удивительно, но он без лишних слов вернул мне через экономку ту самую увесистую бронзовую связку ключей и дал полную, беспрепятственную возможность свободно ходить по этажам замка и внутреннему саду. Наверное, наивно думал, что я воспользуюсь этой неожиданной свободой, но у меня не было ни малейшего желания выходить наружу под лучи двух солнц. Я добровольно проводила всё время в четырех стенах, деля одиночество исключительно с маленьким, мерно рокочущим Рыжиком. Иногда ко мне на пару минут заглядывала Рига, и я немного болтала с ней, чтобы отвлечься от мыслей. Но она была слишком сильно занята суматошной подготовкой замка к масштабному свадебному пиру, поэтому приходила редко и ненадолго. А я снова и снова оставалась наедине со своим безразличием, послушно ожидая назначенный третий день.

Утреннее, ласковое солнце Аурелиус залило зеркальную гладь горной реки ровным, густым янтарным светом, когда наши деревянные лодки бесшумно отчалили от замкового пирса. По строгому местному обычаю нартов, жених и невеста ни в коем случае не могли сидеть в одном судне до полного завершения обряда, поэтому мы со Станиславом плыли в двух разных лодках. Они шли параллельно друг другу, практически борт в борт, бесшумно рассекая темную, кремнистую воду. На мне в это утро было надето то самое тяжелое черное платье с глухим воротником-стойкой — я наотрез, со скандалом отказалась менять его на роскошные свадебные шелка, и Стас, к моему искреннему удивлению, спорить не стал и уступил. Он сидел в соседней лодке, затянутый в парадный темный мундир с чешуйчатым наплечником, и его суровый профиль со шрамом на фоне скал казался высеченным из камня.

Вся река позади нас была до самого горизонта заполнена судами: на эту свадьбу съехались все знатные гости, лорды и участники турнира. Даже выжившие, сильно перебинтованные после Арены бойцы кланов чинно плыли в общем строю, отдавая дань уважения победителю.

Впереди по течению послышался нарастающий, оглушительный гул, от которого завибрировали борта лодок. Река упиралась в колоссальную, отвесную скальную стену, с вершины которой с ревом срывался мощный, полноводный водопад. Белая стена бурлящей, пенящейся воды казалась непреодолимой, смертельной преградой, но наши лодочники даже не подумали замедлить ход. Стас на секунду повернулся в мою сторону и коротко, властно кивнул, без слов приказывая мне затаить дыхание. Секунда — и наши лодки с ходу влетели прямо под водопад. Нас мгновенно обдало тучей ледяных брызг, грохот падающей воды на мгновение полностью оглушил, а тяжелая водяная завеса едва не смяла деревянные борта. Но стоило лодкам пробить эту белую стену насквозь, как мы очутились по другую сторону, в обширном гроте, и перед нами открылся скрытый от чужих глаз берег, сплошь усыпанный мелкой, как пудра, белоснежной галькой.

Лодки мягко, с шуршанием уткнулись в берег. Станислав первым уверенно вышел на сушу, развернулся, подал мне свою широкую, горячую руку и повел за собой к огромному, черневшему в скале зеву пещеры поблизости. Тот самый Храм, о котором мне рассказывал Миллиаан. Вся многолюдная процессия гостей в глубоком молчании следовала за нами.

Когда мы переступили высокий порог пещеры, у меня от удивления буквально перехватило дыхание. Это было небывалое чудо природы Ласкетта, до безумия красивое, величественное и масштабное. Внутри подземелья вовсе не было темноты: колоссальные своды уходили на головокружительную высоту, и оттуда, сквозь естественные расщелины в потолке, пробивались яркие косые лучи двух солнц. Вся пещера была заполнена гигантскими кристаллами, которые росли прямо из стен, пола и сводов. Они мерцали всеми оттенками глубокого изумруда и расплавленного золота, преломляя солнечный свет и заполняя всё пространство мириадами вспыхивающих искр. Воздух здесь был абсолютно прозрачным, прохладным и пах озоном. Кристаллы слабо, осязаемо вибрировали от гула водопада за стеной, создавая полное ощущение, что мы находимся внутри живого, бьющегося сердца самой земли.

В самом центре этого сияющего чертога, перед массивным каменным алтарем, нас уже ждал Валидор в своем золотом балахоне. Словно по невидимому сигналу, нарты вокруг нас слаженно перестроились, смыкаясь в плотное живое кольцо. Они завели тихую, протяжную песню без слов, состоящую из низких, вибрирующих горловых звуков. В такт этому первобытному мотиву мужчины начали мерно, синхронно покачиваться из стороны в сторону. Этот гул, сливающийся со звенящими кристаллами и грохотом водопада за спиной, проникал глубоко под кожу, заставляя вибрировать каждую клеточку моего омоложенного тела.

Наш обряд бракосочетания не имел ровным счетом ничего общего с привычными земными свадьбами с кольцами. Гэндальф молча, зычным и властным жестом велел нам со Стасом встать лицом друг к другу и протянуть вперед руки ладонями вверх. Старейшина неспешно достал длинный ритуальный нож из черной драконьей стали. Его граненое лезвие тускло, зловеще блеснуло в свете изумрудных кристаллов. Валидор подошел сначала к Стасу и уверенным, точным движением сделал на его широкой ладони небольшой, аккуратный надрез. Генерал даже не поморщился, его лицо осталось каменным. Затем старейшина повернулся ко мне. Я инстинктивно зажмурилась, почувствовав короткую, острую вспышку боли, когда холодная сталь коснулась моей кожи.

— Скрепите ваши судьбы кровью предков! — громогласно, на всю пещеру произнес Валидор.

Вместо привычного земного поцелуя у алтаря мы со Стасом крепко, до хруста в суставах, сжали ладони друг друга, соединяя наши свежие раны. Моя человеческая кровь мгновенно смешалась с его горячей, бьющей через край драконьей кровью. В ту же секунду по моему предплечью и дальше, прямо к сердцу, разлилась мощная, ощутимая волна Первопламени, стирая остатки слабости и страха. Станислав смотрел мне прямо в глаза, не отрывая взгляда, и в его потемневших зрачках я видела теперь не просто торжество триумфатора турнира, а глухую, нерушимую верность мужчины, который отныне связан со мной до самого конца нашего пути. Песня нартов вокруг нас достигла своего пика, сокрушительным аккордом заполнив всю пещеру, и разом оборвалась. Наступила сакральная тишина.

Валидор шагнул ближе, держа в руках небольшую глиняную чашу с густой, темной пастой, замешанной на редких горных травах и соке священных корней Ласкетта. Обмакнув большой палец в эту пахучую смесь, он поочередно коснулся наших лбов, оставляя на коже несмываемые темные метки, которыми у нартов извечно обозначались законные супруги. Оказалось, эти брачные знаки были уникальными: в каждой благородной семье они сочно отличались, передаваясь из поколения в поколение как герб и защита рода. Наша метка была особенной. Я коснулась пальцами лба Стаса, рассматривая сложный, угловатый узор из перекрещивающихся линий, напоминающий одновременно раскрытые крылья ящера и острую корону — символ древнего, могущественного рода правителей этого замка. Точно такой же знак теперь слабо горел на моем собственном лбу, объявляя всему этому дикому миру, что отныне я официально принадлежу генералу черных драконов.

Обратный путь до замка показался мне значительно короче. Теперь мы со Станиславом плыли в одной лодке, бок о бок, и тепло его плеча сквозь плотную ткань парадного мундира служило вечным, осязаемым напоминанием о случившемся у алтаря. Река несла наше судно обратно к Облачному Хребту, а за нашей спиной, слаженно взмахивая веслами, следовал весь свадебный флот кланов.

Едва мы переступили порог замка, как суровые каменные своды взорвались оглушительным шумом. Пир, устроенный в честь нашей помолвки, поражал своим диким, первобытным размахом. Главный торжественный зал ломился от роскоши и еды: на длинных каменных столах громоздились блюда с целыми тушами запеченных лохматых быков, от которых поднимался ароматный пар, чаши исходили соком диковинных плодов, а тяжелое ягодное вино лилось бесконечным багровым потоком. Сотни зажженных восковых свечей на исполинской люстре заливали чертог жарким, янтарным светом, который дрожал и преломлялся в серебряных кубках и начищенной бронзовой посуде. Нарты хмелели на глазах, их громогласные тосты, стук оружия и раскатистый смех сливались в единый, оглушительный гул, от которого закладывало уши. Все вокруг безудержно праздновали победу своего вожака.

Я сидела на возвышении рядом со Стасом, облаченная в свое строгое черное платье, и с каждым часом внутри меня все сильнее разрастался ледяной ком. Среди этого бушующего, чужого праздника жизни я чувствовала себя абсолютно лишней. Словно я была не невестой, а экзотическим трофеем, который выставили напоказ перед захмелевшей толпой, чтобы подтвердить статус вожака. На узор на моем лбу то и дело падали плотоядные, оценивающие взгляды гостей, но Станислав уверенным, властным жестом накрывал мою ладонь своей тяжелой рукой, отваживая излишне любопытных. Я вежливо, механически кивала в ответ на чужие поздравления, а в голове стучала лишь одна пугающая мысль. Время неумолимо близилось к закату. Фиолетовые сумерки уже начали сгущаться за стрельчатыми арками окон, и я с нарастающим, лихорадочным страхом и тревогой ждала наступления вечера — того самого момента, когда этот огромный, пугающий мужчина закроет за нами дверь спальни и я должна буду стать его женой уже по-настоящему.

Праздник наконец подошел к концу, и Станислав увел меня из пиршественного зала. За суровыми дверями моих покоев оглушительный гул затих, сменившись мягким полумраком. Прежде чем приступить к обязанностям мужа, Стас неожиданно предложил мне сначала поговорить. С собой он принес бутылку темного вина и два тяжелых кубка. Я поспешно согласилась, отчаянно цепляясь за любую возможность оттянуть момент близости.

Станислав разлил густой багровый напиток и, протянув мне кубок, тихо произнес, что он мне не враг. Присаживаясь напротив, он спокойно и немного устало признался, что просто не мог допустить победы Миллиана после его безрассудного проступка в комнате. Я лишь коротко кивнула, заметив, что Валидор уже объяснил мне, чем грозила бы та тайная попытка скрепить союз до турнира.

Стас тяжело вздохнул и покачал головой. Он рассказал, что Миллиан, когда решил соблазнить меня, не знал об одном важнейшем моменте. Если дрейг за отведенный срок не приносит наследника, то для открытия спасительного портала забирают душу не только самой женщины — кара касается и её супруга. Оба они безвозвратно отдают свои души, так как одной энергии дрейга для запуска перехода катастрофически недостаточно. Эту страшную правду тщательно скрывают от простых нартов, но Стас, будучи генералом, был давно посвящен в государственную тайну.

Внимательно глядя на меня, он пообещал, что будет искренне заботиться обо мне и сделает все, чтобы я была счастлива в его стенах. Станислав твердо объявил, что отныне я являюсь полноправной хозяйкой этого замка: все слуги находятся в моем полном распоряжении, и я могу сама руководить персоналом и вести любые дела, если только пожелаю. Под конец он тихо добавил: если ему так и не удастся завоевать мою любовь, он обещает навсегда перестать приходить в мою спальню, как только мы доподлинно узнаем о наступившей беременности.

Сделав глоток терпкого вина, я не выдержала и прямо спросила, почему он вообще решил принять участие в турнире, ведь до этого он настойчиво демонстрировал мне лишь холодность и неприязнь. Неужели дело было только в проступке Миллиана?

Стас опустил взгляд и признался, что и сам до конца не понимает, что именно заставило его так поступить. Но в тот самый первый день, когда он только принес меня в замок и взял за руку, чтобы отвести в покои, его словно током ударило сквозь кожу. В ту же секунду он отчетливо понял, что сделает абсолютно всё, чтобы эта чужестранка стала его женой. Напоследок он твердо добавил, что полностью уверен в своей способности дать живое семя, и я обязательно рожу сильного дракона. Также дело было в давнем обещании, которое Стас дал себе, проиграв в последнем турнире. Но он отказался рассказывать мне о нем.

Хмельное вино, быстро ударившее в голову, неожиданно сделало меня смелой. Отставив пустой кубок, я прямо заявила, чтобы Станислав больше не тянул с этим. Мужественный генерал вдруг смущенно признал, что у него на самом деле не так уж много опыта в личном общении с женщинами. Я не удержалась от колкости, подметив, что все могло бы быть иначе, если бы он брал на себя труд быть с ними хоть немного любезнее.

Моя шпилька заставила его сдержанно ухмыльнуться. Стас медленно подошел вплотную, обжигая дыханием, и наконец начал меня целовать. К моему собственному удивлению, мне безумно понравились его ласки — губы Стаса были горячими, настойчивыми, и я сама не заметила, как начала жадно отвечать на поцелуи. Он аккуратно, стараясь не порвать плотную ткань, стянул с моих плеч тяжелое черное платье, легко подхватил мое обнаженное тело на руки и перенес на кровать.

Быстро сбросив собственный мундир, Станислав склонился надо мной и принялся покрывать поцелуями каждую клеточку моей кожи. Его губы и язык медленно спускались от шеи ниже, лаская груди, заставляя меня выгибаться навстречу его прикосновениям. Когда его ласки плавно перешли к самой нежной части моего тела, меня прошила волна такой дикой, первобытной судороги, какой я не знала за все свои сорок три года жизни. Мне было до ужаса, до безумия хорошо. Рассудок окончательно помутился, и я уже сама начала умолять, чтобы Стас вошел в меня, но он намеренно медлил. Он дразнил, доводя меня до полного физического изнеможения и исступления, заставляя сгорать от нетерпения в затянувшейся прелюдии.

Когда он наконец это сделал, реальность окончательно перестала существовать. Наш секс оказался невероятно горячим, сильным и безумным. Это была чистая, необузданная стихия: Стас двигался с чудовищной мощью вожака, а я, совершенно потеряв над собой контроль, буквально раздирала ногтями его широкую мускулистую спину, оставляя глубокие багровые полосы. Я кричала во весь голос, напрочь наплевав на то, что за дверями дежурит стража и кто-то из слуг может услышать эти стоны. Станислав жадно глушил мои крики поцелуями, переплетая свои пальцы с моими, и неумолимо увеличивал скорость, с каждым толчком вздымая внутри меня волны расплавленного пламени. Нас обоих накрыло сокрушительным, ослепительным экстазом, который вытряс из души все остатки прежних страхов.

Когда все закончилось, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим тяжелым дыханием. Стас медленно поднялся с постели, набросил на плечи одежду и, склонившись, нежно поцеловал меня в обнаженное плечо. Не произнося больше ни слова, он тихо вышел из комнаты, аккуратно притворив за собой тяжелую дверь. Я осталась лежать на смятых простынях, чувствуя, как по телу разливается истома, а из-под кровати ко мне уже робко пробирался напуганный шумом Рыжик.

Я приласкала котёнка и задумалась. Что и говорить, все оказалось не так плохо, как я думала. Такого секса в моей жизни, мне кажется, не было даже в лучшие годы, что уж говорить про зрелость. Конечно, любовью я к своему новоявленному мужу ещё не воспылала, но его ласки мне не противны и это уже для меня много значит. Что и говорить, мне есть за что его уважать. Он рисковал жизнью, чтобы сделать меня своей. И не дал погибнуть Милу, хоть и был на него чертовски зол за его попытку увести меня у него из-под носа. Ох Мил, предлагая близость он и понятия не имел, что, подставляя меня, он и сам становился под удар. Спасибо Станиславу, что уберег нас от того поспешного шага. Но для мужчины, который имеет небольшой опыт в общении с женщинами, он просто бесподобен! Пусть не надеется, что я отпущу его после беременности. Нет уж, будет исполнять супружеские обязанности до последнего! С такими мыслями я уснула и спала крепко, без каких-либо сновидений.

Глава 3

С момента нашей пышной, до безумия громкой свадьбы незаметно для всех пронеслось целых полгода. За этот внушительный срок я не просто окончательно прижилась в Облачном Хребте, но и полностью, железной рукой взяла на себя всё бразды сложного управления его внутренними делами. В этом непростом, хлопотном деле мне удивительно активно и преданно помогал главный замковый управитель — смешной, невысокий и очень суетливый старичок, на которого буквально молились и которого до дрожи в коленях боялись все без исключения слуги. Благодаря его вековой преданности и моим личным, четким земным организаторским навыкам, в каменном замке наконец-то воцарился идеальный, стерильный порядок, о котором суровый генерал Станислав раньше мог только мечтать.

Миллиан, после того как под присмотром лучших алхимиков пошёл на поправку, и его израненная чешуя затянулась, поспешно удалился из нашей цитадели, даже не соизволив официально попрощаться со мной. Чего я, если быть откровенной, сама в глубине души совершенно не хотела. Теперь, когда я доподлинно узнала от Валидора о всех страшных, смертельных последствиях нашей потенциальной ошибки и нерушимых законах Портала, и помня о том, что Мил ради собственного эгоистичного блага был хладнокровно готов пойти на подлость и рискнуть моей душой, мне искренне не хотелось с ним больше никогда встречаться на Ласкетте. Больше я о его торговых делах и караванах абсолютно ничего не слышала, и это приносило мне слабое облегчение.

Мой спасенный Рыжик тем временем рос с какой-то пугающей, просто аномальной для Земли скоростью. Казалось, этот огненный хищник увеличивался в размерах каждый раз, когда я моргала. Через полгода совместной жизни от того крошечного, пищащего пушистого свертка, который я на руках вынесла из Великого Леса, не осталось и малейшего следа. Мой любимец стремительно вымахал в колоссального, мощного и смертоносного барса с яркой, огненно-рыжей шкурой. Теперь, когда он просто спокойно стоял рядом со мной на обсидиановых дорожках сада, его широкая, накачанная мускулистая спина доставала мне до самой груди. Гордое и нежное звание «котенка» барс сохранил исключительно в моей голове, вызывая нервные смешки у гвардейцев стражи.

Дерзкая идея впервые попробовать оседлать этого шерстяного мастодонта пришла мне в голову после того, как Станислав во время очередного совместного обеда в сердцах упрекнул меня, что я слишком медленно передвигаюсь по обширным замковым угодьям на своих двоих. «Ну ладно, ящерица ты шрамированная, — мстительно подумала я в ту секунду, глядя на спящую прямо на теплом ковре огромную огненную тушу. — Посмотрим очень скоро, кто из нас двоих тут медленный».

Первая же моя отчаянная попытка взгромоздиться на Рыжика едва не закончилась грандиозной катастрофой для всего дорогого интерьера моих покоев. Из-за его невероятно гладкой, тяжелой и шелковистой, огненной шерсти и полного отсутствия какого-либо седла или удил я скользила по его широкой спине, как кусок мыла по мокрой плитке в ванной. Да и сама кошачья анатомия барса вообще изначально не была предназначена природой для верховой езды — в отличие от неуклюжих лимусов, Рыжик при ходьбе изящно, вольно и текуче перекатывал мощными лопатками, из-за чего меня мотало из стороны в сторону, как маятник на часах.

Вдобавок ко всему, молодой барс искренне не понимал, чего именно от него хочет его единственная хозяйка. Стоило мне с грехом пополам запрыгнуть на него и по-земному сжать его бока коленями, как Рыжик… счастливо, оглушительно замурчал своим низким рокотом моторчика, плавно завалился на бок прямо на ковер и подставил огромное пушистое пузо для почесушек, намертво придавив меня всей своей центнеровой тушей к полу.

— Рыжик, встань, скотина ты рыжая! Встань немедленно! Я на тебе ехать должна верхом, а не лежать ковриком под тобой! — кряхтела и ругалась я на всю спальню, тщетно пытаясь вылезти из-под завалов теплого огненного меха, пахнущего озоном.

Второй забавный и крайне неэлегантный инцидент произошел чуть позже в саду. Мы наконец-то поймали с ним нужный баланс движений, и Рыжик даже выдал под моим управлением нечто, отдаленно похожее на благородную, быструю рысь. Я уже мысленно видела себя величественной, грозной воительницей на боевом звере, как вдруг из-за медных кустов на тропинку вылетела обычная, мелкая садовая пичуга. В моем огромном, грозном барсе, который уже сейчас был способен одним укусом перекусить зерга пополам, мгновенно проснулся самый обычный дворовый кот. Он издал тот самый смешной, прерывистый кошачий стрекот своими огненными щетинками над бровями, хищно припал всем телом к обсидиану и… прыгнул. Высоко. Очень высоко, прямо под кроны деревьев.

В полете я успела отчетливо понять две вещи: у драконьих кошек просто потрясающая, запредельная прыгучесть, а местная гравитация к моей персоне сегодня крайне неблагосклонна. Рыжик птичку на лету поймал, а я, пролетев по красивой, широкой дуге, совершила мягкую, но абсолютно неэлегантную посадку пятой точкой прямо в кусты фиолетового лишайника под хохот стражи.

Когда Станислав застал нас в леваде за этим укрощением строптивого, он очень долго, скрестив на груди руки, безмолвно наблюдал за нашей картиной. Я изо всех сил пыталась направить барса вперед, но Рыжик в этот момент увлеченно, с азартом пытался поймать собственный длинный хвост, кружась на месте и увлекая меня за собой в бесконечную карусель.

— Агидель, любовь моя, — сдерживая рвущийся наружу смех, негромко произнес Стас, опираясь на изгородь загона. — Я, конечно, сам просил тебя практиковаться в верховой езде, но это рыжее чудовище сейчас использует тебя скорее как утяжелитель для фитнеса, а не как грозного наездника.

В конце концов, методом проб и ошибок мы нашли с Рыжиком общий язык. Я приспособила под его мощную грудь легкую замшевую подпругу, а барс четко понял, что за хорошую, ровную пробежку со мной на спине ему полагается двойная порция сушеного мяса вяленого скального ящера, от которого он сходил ума. Но его дурная привычка резко, со всех ног тормозить посреди галопа, чтобы просто сесть и увлеченно почесать задней лапой за ухом, держала меня в тонусе получше любого адреналинового эликсира Валидора. После того как я научилась с ним идеально управляться, то наотрез, со скандалом отказывалась садиться на местных аналогов лошадей — неуклюжих, зубастых чешуйчатых лимусов. Барс возил меня поразительно аккуратно, но при малейшей необходимости мог набрать такую приличную скорость, что ветер просто со свистом выбивал слезы из глаз. Он оказался на удивление умным: понимал каждое мое слово и беспрекословно слушался только меня и Станислава.

Сам Станислав приходил в мои покои практически каждую благословенную ночь, если не пропадал на границах в очередном военном отъезде. Между нами за эти месяцы установилось молчаливое, но честное и справедливое правило. Иногда, когда у меня из-за давления совсем не было настроения, я в сердцах приказывала Рыжику лечь прямо у порога и ни под каким видом никого ко мне не подпускать. Тогда огромный барс выставлял огненные щетинки и глухо, вибрирующе рычал при приближении хозяина замка, и Стас, с глубоким уважением относясь к моим личным границам, покорно уходил спать к себе ни с чем.

Но такое бывало довольно редко, ведь скрывать не буду — мне самой нравилось его тепло. Мы стали гораздо больше общаться, подолгу ужинать вместе и просто проводить время вдвоем, раскрываясь. К моему собственному удивлению, к мужу у меня постепенно зародилась искренняя, глубокая симпатия. Он больше не казался мне пугающим тираном со шрамом — за его суровой, ледяной генеральской броней скрывался удивительно надежный, верный и преданный мужчина, готовый защитить меня от всего мира. Я всё чаще сама просила его остаться у себя в комнате на ночь до Часов Зари, предпочитая засыпать на его широком плече.

По моей личной просьбе Станислав сам усердно учил меня гортанному языку нартов. Каждый вечер я демонстративно снимала серебряную цепочку с амулетом-переводчиком, и мы пытались разговаривать напрямую. Учеба шла жутко тяжело, чужие гортанные звуки никак не хотели подчиняться моему земному речевому аппарату, но я упрямо не сдавалаcь. По прошествии полугода я уже вполне могла с легкими запинками изъясняться бытовыми фразами так, что окружающие слуги меня с трудом, но все же прекрасно понимали без магии. Сложнее мне давался нартанский алфавит. Я вознамерилась во что бы то ни стало научиться читать и Стасу приходилось подолгу помогать мне расшифровывать непривычные моему глазу иероглифы. Но если долго мучиться.. В конечном счете я научилась читать и мой досуг стал куда разнообразное. В замке Стаса имелась огромная библиотека, стены которой от пола до потолка были забиты книгами и манускриптами. Я подолгу могла сидеть в библиотеке, изучая историю Ласкетта. К тому же, помимо исторических и научных книг, я нашла много местной развлекательной литературы. В частности, романы. И, надо признать, авторы этой планеты ничем не уступали земным. Их истории были полны страстей, чувств и приключений.

Недавно Станислав наконец-то официально познакомил меня со всей своей большой семьей. По местным строгим обычаям Ласкетта молодожены должны были нанести обязательный визит вежливости старшему поколению, и по случаю нашего долгожданного приезда сестра Стаса вместе со своим мужем специально приехала в замок их отца, устроив там грандиозный, ослепительный пир.

Отец Станислава, Атилла, произвел на меня просто колоссальное, монументальное впечатление. Это был высокий, поразительно статный мужчина с длинными, ослепительно седыми волосами, спускавшимися по плечам. В его облике сквозила безграничная, вековая власть правителя клана, но при этом он обладал глубокой житейской мудростью и мягкостью. Родовое гнездо Атиллы разительно отличалось от нашего замка на Хребте — оно было еще более древним, огромным и величественным, высеченным внутри исполинской белой скалы, чьи залы буквально тонули в лучах двух солнц. Я отцу Стаса, к моему облегчению, очень понравилась с первого взгляда, он принял меня с такой теплотой и радушием, которую я никак не ожидала встретить у старшего сурового поколения нартов.

Именно от Атиллы за вечерним кубком терпкого вина у камина я наконец-то узнала тайну шрама на лице моего мужа. Оказывается, Станислав заработал его целых пятьсот лет назад в жестокой, кровопролитной борьбе за прошлую дрейгу клана. Тогда в финальных воздушных турах его коварно вывел из строя принц другой соперничающей страны, нанеся подлый, запрещенный удар когтями, из-за чего израненный Стас выбыл из соревнований. В тот же день, истекая кровью у алтаря, он дал нерушимую клятву предков, что при следующем Великом Слиянии миров именно и только он станет мужем новой дрейги, если ею окажется женщина. Что ж, свою клятву он сдержал безупречно, выдрав меня из Подмосковья.

Брат Стаса, Владимир, оказался настоящей, непробиваемой скалой. Он был выше Станислава на целую голову, такой же серьезный, черноволосый, с проницательным, строгим и холодным взглядом глубоко военного человека. А вот их младшая сестра Анабель была полной, удивительной противоположностью суровым братьям — веселая, золотокудрая девушка, пошедшая всей своей яркой внешностью и легким, жизнерадостным нравом в покойную мать Маргариту. Она была бездетной, что для этого мира кланов считалось тяжелой, почти проклятой ношей, но при этом оставалась абсолютно счастливой в браке, искренне и горячо любя своего мужа-нарта. Мы с Анабель быстро, крепко подружились на почве земных тем. Во время долгих вечерних прогулок по террасам белого замка она много и с явной гордостью рассказывала мне о характере своего старшего брата, помогая мне лучше понять Стаса и растопить лед между нами.

Мы прогостили в замке отца целое крыло — так по местному календарю называлась их десятидневная неделя, — после чего тепло попрощались со старшими и вернулись домой в Облачный Хребет. Этот визит сблизил нас со Станиславом еще сильнее, и всё в нашей жизни складывалось на редкость хорошо и гармонично. Была только одна пугающая, огромная и давящая проблема, от которой у меня холодело внутри.

Беременность все не наступала.

Несмотря на все наши бурные, страстные ночи под балдахином и полгода полноценной совместной жизни, мое омоложденное тело оставалось прежним. Наследник драконов, ради которого меня вырвали из родного леса и заставили гореть в печи эликсира Валидора, упорно не желал заявлять о себе. И это зародившееся внутри тревожное ожидание с каждым новым месяцем пугало меня всё сильнее, возвращая тот самый липкий страх перед неотвратимым Ритуалом Портала.

Вот тогда я в отчаянии вспомнила давние рассказы Миллана о том, как именно драконы пробуждают спящую кровь в своих дрейгах. В конце концов, почему бы и не попробовать их методы? А вдруг я смогу всё же обернуться драконом, кровь проснется, и тогда навсегда отойдет угроза страшной расправы, а я смогу стать полноправной, бессмертной нартией среди них? Стас внимательно выслушал мою лихорадочную просьбу и, помрачнев, согласно кивнул — пришло время крайних мер.

Драконы свято верили в свои древние методы, но моя упрямая человеческая природа оказалась куда сильнее их тысячилетней магии. С каждым новым днем, с каждой новой отчаянной попыткой внутри меня крепло липкое, удушающее чувство вины перед мужем. Я видела безумную надежду в глазах Станислава и сама отчаянно, до дрожи в пальцах хотела стать той, кем они меня считали по цвету глаз. Но реальность раз за разом била наотмашь.

Первым страшным испытанием стало небо. Стас принял свой истинный облик — колоссального, иссиня-черного ящера, чья матовая чешуя отливала глубоким, полночным индиго под лучами Селестиса. Размах его гигантских крыльев был способен в один миг затмить солнце. Меня усадили на его спину и тщательно привязали, чтобы избежать опасности моего падения. Мне было чертовски страшно, но я не рискнула отказаться от самого действенного способа пробудить в себе кровь дракона.

Стас увлек меня за собой в высь. Я сидела на его широкой спине, намертво, судорожно вцепившись пальцами в глубокие стыки массивной, раскаленной чешуи, чувствуя всем телом мощную вибрацию его исполинских легких. Этот полет мне поначалу нравился куда больше, чем наш самый первый, который прошел в его жестких когтях. Я чувствовала себя Дейнерис Таргариен из «Игры Престолов» и даже начала наслаждаться процессом. До определенного момента. Недолго, прямо скажем.

Мы стремительно взмыли в самые верхние, разреженные слои атмосферы, туда, где два солнца сходились так близко в Часы Слияния, что небо превращалось в кипящий, ослепительный океан расплавленного золота. На этом сверкающем фоне его темный силуэт казался грозным грозовым облаком. Земля внизу полностью исчезла, растворившись в смутной, далекой схеме терракотовых скал. А потом Станислав резко, в один миг полностью сложил крылья и камнем ушел в крутое, безумное вертикальное пике. Скорость падения была просто чудовищной. Набегающий воздух с диким, оглушающим ревом вышиб из моих легких последние остатки кислорода, лицо обожгло ледяным, колючим ветром, а перед глазами всё завертелось в бешеной карусели. Сердце сделало судорожный рывок и намертво остановилось от дикого, первобытного ужаса. Драконы свято ждали, что в этот миг адреналинового взрыва, на грани жизни и смерти, моя спящая кровь дрейга инстинктивно выбросит наружу защитную искру, раскроет крылья. Но чуда не произошло. Я лишь сильнее, со слезами, замерзающими на щеках, зажмурилась, вжалась в иссиня-черную броню Стаса и беззвучно молила небо о том, чтобы этот кошмар побыстрее закончился и я просто не сверзлась с его спины в бездну. Когда Стас плавно вышел из пике у самой земли, кровь драконов внутри меня даже не всколыхнулась. Она спала под толщей моей непоколебимой человечности.

Затем последовали огненные ритуалы. Мы спустились в самую глубь подземных, темных семейных пещер, где у входа уже дымились тяжелые кованые чаши с одурманивающими эликсирами и редкими горными травами — старейшины принесли их, чтобы помочь моему хрупкому телу выдержать энергетическую нагрузку. Станислав окутал меня своим пламенем. Это был удивительный, сакральный огонь — живой, густой, цвета жидкого янтарного золота. Он не сжигал ткань одежды, не оставлял ожогов, а мягкой, пульсирующей волной проникал сквозь поры, согревая кости и заставляя кровь бежать быстрее. «Не бояйся жара, Агидель, впитывай его, сделай своей частью», — ласково звал его голос в моей голове. Я честно пыталась. Я закрывала глаза, подставляла ладони бушующему вокруг пламени, дышала им, ловила каждую искру. Но вместо того чтобы разжечь собственное внутреннее пламя, я чувствовала себя лишь обычным, уставшим человеком, которого заперли в слишком жарко натопленной бане. Мне становилось душно, кружилась голова, сердце колотилось в ребра, требуя глотка свежего воздуха. Чужой огонь согревал меня снаружи, но внутри, на самом дне души, оставался лишь холодный пепел.

Последней, самой отчаянной надеждой стало ментальное слияние — процесс настолько интимный и изнуряющий, что после него хотелось просто расплакаться от бессилия. Мы часами сидели в человеческом облике друг напротив друга на приземистой скамье холла, соприкасаясь лбами и ладонями. Станислав полностью открыл мне свой разум, впуская в святая святых — свою память за сотни лет. И мир перевернулся. Через его глаза я видела чужие дали, залитые нереальным светом, училась ловить крыльями термические потоки воздуха, чувствовать ветер каждой чешуйкой, управлять яростными штормами Ветрокрыла и плавить скалы одним выдохом. Его древняя, могучая магия ласково и бережно обволакивала мой мозг, убаюкивала, пыталась заставить мой разум поверить: «Ты одна из нас. Вспомни. Ты крылатая». Это было завораживающе красиво, до слёз масштабно, я почти поверила… Но стоило нашим пальцам расцепиться, как магия Стаса с тихим шорохом отпускала меня. Морок рассеивался моментально. Станислав с затаенной, мучительной надеждой заглядывал мне в глаза, ища там хоть проблеск золотой искры, но видел лишь мое обычное земное отражение.

Я оставалась всё той же обычной девчонкой из подмосковного леса. Тяжелый ком подкатывал к горлу, а глаза жгло от бессильных, горьких слёз. Наша близость в этот момент казалась иллюзией: он был великим крылатым владыкой, а я — пародией на дракона, пустышкой, не способной дать этому миру и ему ничего, кроме грязных следов на белоснежном ковре. Все три высших метода драконов вдребезги разбились о мою глухую, непробиваемую человечность. Внутри меня по-прежнему царила звенящая, мертвая и бесконечно одинокая тишина. Это было до жути обидно, поскольку я всерьез надеялась, что кровь драконов во мне пробудится и я смогу обернуться. Но нет, оказалось не дано. Станислав утешал меня как мог, бережно обнимая за плечи и обещая, что раз так не вышло, значит будет по-другому. Наследник обязательно появится на свет, нужно только подождать и верить.

Однажды вечером, когда мы со Станиславом тихо ужинали в зале и обсуждали текущие новости по управлению замком, в двери ворвался один из слуг. Его лицо было бледным как мел, а дыхание сбивалось от быстрого бега по лестницам. Он подбежал к нашему столу и, задыхаясь, выпалил:

— Повелитель! К Облачному Хребту на бешеной скорости приближается дракон… Похоже, он очень серьезно, смертельно ранен!

Станислав среагировал мгновенно, с пугающей генеральской чёткостью. В одно мгновение его лицо растеряло остатки домашней мягкости, а в потемневших глазах вспыхнул опасный, холодный блеск. Он резко оттолкнул массивный дубовый стул, со звоном выронив нож на тарелку, и в два широких, стремительных шага преодолел разделявшее нас расстояние.

— Агидель, оставайся здесь и ни в коем случае не вздумай выходить наружу! — чеканным, стальным тоном приказал он, мёртвой хваткой сжав моё плечо. — Рыжик, охраняй её!

Огромный огненный барс, до этого мирно дремавший на ковре, мгновенно встрепенулся. На его морде хищно топорщились искрящиеся щетинки, а из пасти вырвался низкий, предупреждающий утробный рокот моторчика. Понимая, что спорить с мужем в такие минуты — себе дороже, я лишь молча, испуганно кивнула.

Стас круто развернулся на каблуках своих тяжёлых сапог и стремительным ураганом вылетел из обеденного зала, на ходу выхватывая длинный клинок из черной драконьей стали. Я замерла посреди пустых чертогов, судорожно вцепившись пальцами в замшевую ткань своего синего костюма, а сердце испуганной птицей колотилось в рёбра. Но моё неистребимое, чисто земное любопытство пополам с диким страхом за мужа оказалось сильнее любых генеральских приказов. Выждав всего пару минут, пока в коридоре не утих гул шагов стражи, я решительно шагнула к выходу. Рыжик бесшумно, текучей грацией преданного хищника последовал за мной, ревностно охраняя каждый мой шаг. Преодолев лабиринты мрачных переходов, я выскочила на широкое парадное крыльцо Облачного Хребта и намертво замерла на месте, поражённая открывшейся картиной. В лазурном небе Часов Опала, заливая Хребет глубоким синим и фиолетовым светом, на бешеной скорости нёсся огромный изумрудно-зелёный ящер. Но это был не величавый полет хозяина жизни — дракон летел хаотично, рвано, отчаянно и судорожно взмахивая изодранными в кровь кожистыми крыльями.С оглушительным, рвущим барабанные перепонки шумом и свистом рассекаемого воздуха изумрудный гигант рухнул прямо на каменные плиты площади. Удар его массивного тела о гранит отозвался тяжелым, сотрясающим всё скальное основание замка грохотом. Дракон кубарем покатился по обсидиану, скрежеща когтями и выбивая снопы искр, окутался угасающим янтарным пламенем Первопламени и в одно мгновение обернулся молодым, подтянутым нартом.Он лежал в луже тёмной драконьей крови, его одежда была изорвана в клочья, а на груди и спине зияли страшные, рваные полосы от чудовищных когтей. Станислав вместе с подоспевшими лекарями уже был рядом с ним. Генерал бережно приподнял голову раненого бойца, его лицо со шрамом мертвенно побелело от страшной догадки.

— Повелитель… — прерывисто, с хрипом выплевывая кровь из разбитых губ, задыхаясь, выдавил из себя молодой воин, угасающим взглядом глядя на Стаса. — На Южную заставу… совершено нападение… Это леваши. Их сотни. Они действуют слаженно… как армия. Застава… пала. Они идут сюда…

С этими роковыми словами раненый нарт окончательно потерял сознание, бессильно обмякнув на руках целителей, которые с бинтами и носилками торопливо потащили его в глубь лазарета. По площади Облачного Хребта в ту же секунду прокатился глухой, потрясённый выдох сотен собравшихся слуг и гвардейцев. Дикие, неразумные ящеры-леваши, которые веками жили одиночками и никогда не сбивались в стаи, внезапно объединились в организованную армию и уничтожили укреплённую Южную заставу Пелевии?! Это было немыслимо, противоестественно и пахло масштабной, кровопролитной войной на уничтожение расы. Станислав медленно, монументально поднялся на ноги со сланцевых плит, и весь его облик транслировал первобытную, леденящую ярость вожака. Он резко развернулся ко мне, и его сине-чёрные глаза с грозовым отливом мёртвой хваткой пригвоздили меня к месту. В два огромных, прихрамывающих шага он преодолел расстояние между нами, стальной хваткой сжал моё запястье и с нажимом, от которого у меня перехватило дыхание, заговорил прямо мне в лицо:

— Агидель, слушай меня очень внимательно. Отныне ты официально заперта внутри цитадели. Я беру с тебя священную, нерушимую клятву крови — ты не покинешь стены этого замка ни при каких обстоятельствах. Чтобы ни случилось во внутреннем дворе, какой бы шум ты ни услышала за окнами — твоё место в покоях под охраной Рыжика. Ты поняла меня?!

— Да, Стас… Я клянусь, — тихо, с трудом сглотнув застрявший в горле ком, выдохнула я, понимая, что шутки закончились.Генерал коротко, сурово кивнул, резко отпустил мою руку и зашагал к центру площади, на ходу отдавая громоподобные, чеканные приказы гвардейцам. Вся Цитадель в мгновение ока превратилась в растревоженный, смертоносный улей: десятки воинов в плотной чешуйчатой броне с длинными острыми пиками наперевес занимали оборонительные позиции на крепостных стенах, слуги лихорадочно тащили из арсеналов тяжелые баллисты, а воздух над замком стремительно раскалялся.Буквально через сорок минут фиолетовое небо Часов Опала взорвалось. Со всех смотровых площадок и высотных причалов Облачного Хребта один за другим с яростным рёвом начали бесстрашно шагать прямо в бездну верные воины генерала. Падая вниз, их человеческие тела полыхали ослепительными янтарными вспышками Первопламени, стремительно разрастаясь и выпуская исполинские кожистые крылья. Огромная патрульная стая могучих черных и изумрудных ящеров заложила крутой вираж над цитаделью, оглашая ущелье боевым кличем, и веером разошлась по небу, начиная непрерывное патрулирование воздушного пространства.Я стояла на крыльце, крепко прижимая к себе Рыжика, и провожала их взглядом, отчетливо понимая: мирная, размеренная жизнь на Ласкетте окончательно подошла к концу. Грядёт Великая Смута.

Экстренный Военный Совет старейшин и лордов Пелевии был собран Станиславом в главном зале замка буквально через час после прибытия раненого вестника, в самый разгар Часов Опала. Мне, разумеется, было строго-настрого велено сидеть в своих покоях под замком, но благодаря тому, что Рыжик теперь бесшумно сопровождал меня, а слуги были слишком напуганы грядущей катастрофой, я сумела незаметно проскользнуть к галерее второго яруса. Затаившись в тени за массивной каменной колонной и крепко удерживая ладонью огненную, тихо рокочущую шерсть своего подросшего барса, я сверху вниз наблюдала за тем, как рушатся последние остатки векового мира Ласкетта.

Внизу, под колоссальным кованым обручем зажжённой люстры, царил самый настоящий, невообразимый хаос. О былом аристократическом хладнокровии и высокомерии лордов, которое они так усердно демонстрировали на приветственном рауте, теперь никто и не вспоминал. Стены чертога буквально сотрясались от яростных, гортанных криков, яростных ударов кулаками по столам и взаимных, хлестких обвинений. Нарты Пелевии были не просто напуганы — они пребывали в диком, первобытном бешенстве от самого факта того, что какая-то Южная заставка, укреплённая по последнему слову их военной науки, могла так молниеносно пасть под натиском неразумных существ.

— Это невозможно! Леваши по самой своей природе — одиночки! — истошно, срывая голос до хрипа, кричал один из пожилых вожаков восточного клана, потрясая в воздухе массивным кубком. — Они не способны координировать атаки! Они не умеют брать штурмом каменные стены и обходить засады! Чтобы уничтожить целую заставу, их действия должен был кто-то направлять! Кто-то с разумом нарта!

— Ты намекаешь на предательство внутри Высшего Совета?! — мгновенно оскалился в ответ другой лорд, и его зрачки сузились в вертикальные хищные щелочки. — Следи за своим языком, иначе моя сталь быстро научит тебя уважению!

Станислав до поры до времени молча, монументально сидел в своем резном кресле во главе стола, скрестив руки на груди. Его лицо, покрытое свежими боевыми ссадинами и копотью, казалось абсолютно обсидиановым, а сине-чёрный взгляд с грозовым отливом бесстрастно перемещался с одного кричащего лорда на другого. Напряжение в зале достигло своего пика, когда Валидор-Гэндальф тяжело поднялся со своего судейского места и с силой ударил узловатым деревянным посохом о гранитные плиты пола.

Звонкий, вибрирующий стук эхом разнёсся под сводами, заставив взбудораженных мужчин мгновенно притихнуть и обернуться.

— Хватит сотрясать воздух пустыми взаимными обвинениями, лорды Пелевии! — громогласно, с глубокой вековой мудростью и затаённой скорбью произнес главный старейшина, и его ослепительно белая борода мерно качнулась. — Наш раненый вестник сказал чистую, страшную правду, которую подтверждает и мой собственный дар крови. Дикие ящеры действуют слаженно, как единая, чётко отлаженная армия. И это означает лишь одно — в Ласкетте объявился тот, кто сумел ментально подчинить себе первобытную волю левашей. Кто-то очень сильный, могущественный и безумный, преследующий свои собственные, тёмные цели. И если мы прямо сейчас не остановим это нашествие у Хребта, от всей нашей цивилизации останется лишь холодный пепел.

После этих роковых слов Валидора в зале на несколько секунд воцарилась удушливая, гробовая тишина. Лорды переглядывались в немом оцепенении, прекрасно понимая всю тяжесть нависшей угрозы.

Именно в этот момент Станислав наконец медленно, величественно поднялся со своего места. Каждая линия его широкого тела, обтянутого плотным чешуйчатым доспехом, транслировала абсолютную, непреклонную волю боевого генерала. Он опёрся ладонями о край стола, слегка подался вперёд и заговорил — тихо, но с таким стальным, леденящим нажимом, что у меня на галерее второго яруса мурашки пробежали по спине:

— Слушайте мой приказ, лорды Пелевии. Жребий брошен, и времени на долгие геополитические дебаты у нас больше нет. Завтра на рассвете Часов Зари я лично возглавлю главный карательный вылет и поведу всю патрульную стаю черных драконов навстречу врагу. Мы обязаны встретить стаи левашей в ущелье у подножия Хребта, запереть их в каньоне и полностью уничтожить до того, как они успеют развернуться на равнине и подойти к стенам Облачного Хребта.

Генерал круто обернулся к вожакам кланов, и его шрам на щеке зловеще побелел под янтарными лучами люстры:

— Вы все остаётесь здесь, в Цитадели, и немедленно приступаете к укреплению внутренних рубежей и стен. Владимир, ( брат был вызван Старом сразу по прибытии раненого вестника) на тебя я полностью возлагаю командование гарнизоном замка и охраной периметра в моё отсутствие. Каждому гвардейцу выдать по две нормы Первопламени, баллисты на стенах держать в полной боевой готовности круглые сутки. И самое главное… — Стас на секунду сделал паузу, и его пронзительный взгляд на какое-то мгновение мазнул прямо по той тёмной колонне на галерее, где пряталась я, заставив меня судорожно вжаться в камень. — …моя жена, дрейга Агидель, должна круглосуточно находиться под тройным кольцом личной, вооруженной охраны гвардии. Если с её головы упадёт хотя бы один рыжий волос или кто-то посмеет нарушить границы её покоев — виновные будут без лишних разговоров сброшены с террасы в бездну. Вопросы есть?

Вопросов ни у кого из суровых мужчин не нашлось — спорить с разъярённым главнокомандующим, находящимся в состоянии боевого безумия, дураков в зале Пелевии не было. Лорды лишь почтительно, в глубоком молчании склонили свои темноволосые головы, принимая волю вожака. Совет был официально окончен.

Я, стараясь не шуметь и сдерживая прерывистое дыхание, торопливо попятилась назад по каменным плитам галереи, увлекая за собой Рыжика. Нужно было срочно вернуться в свою комнату до того, как Станислав поднимется по лестнице. Внутри меня всё дрожало от дикого, первобытного страха пополам с горьким предчувствием: Стас завтра улетает на войну, замок переводят на осадное положение, а значит, таинственный заговорщик, направляющий левашей, уже начал свой смертоносный ход на этой шахматной доске Ласкетта. И мы все — лишь пешки в его большой и безжалостной игре.

Глубокой ночью, когда Цитадель окончательно погрузилась в зловещие, фиолетовые сумерки Часов Опала, засов на моей двери тихо, без привычного скрежета скользнул в сторону. Я сидела на краю огромной кровати под синим балдахином, не зажигая свечей, и мертвой хваткой перебирала пальцами плотную ткань своего замшевого синего костюма. Мой верный Рыжик, мгновенно уловив знакомый запах Первопламени, даже не подумал рычать — огромный барс лишь глухо, вибрирующе вздохнул из своего угла и покорно положил массивную огненную голову на широкие лапы.

В спальню бесшумной, тяжелой тенью вошел Станислав. На нем уже был надет плотный боевой доспех из иссиня-черной драконьей кожи, сплошь покрытый матовыми защитными пластинами, а на поясе хищно покоилась тяжелая рукоять его верного генеральского меча. В полумраке комнаты его суровое лицо со шрамом казалось высеченным из серого гранита. Стас не стал зажигать огня. Он медленно, едва заметно прихрамывая на правую ногу после дневного напряжения, подошел вплотную к кровати и опустился на колени прямо у моих ног.

— Агидель... я пришел попрощаться, — негромко, но поразительно мягко произнес он, и в его глубоком голосе больше не было ни капли той давешней ледяной генеральской ярости, что гремела на Совете.

Его широкие, горячие ладони бережно, почти трепетно обхватили мои онемевшие от страха пальцы. Я медленно подняла на него свои каре-зеленые глаза, чувствуя, как тяжелый, удушающий ком подкатывает к самому горлу:

— Стас, пообещай мне... Пообещай, что ты вернешься живым из этого адского ущелья. Клянусь, мне абсолютно плевать на все их пророчества, Храмы и законы крови, но ты... ты обязан вернуться в этот замок.

Станислав вместо ответа лишь грустно, сдержанно ухмыльнулся одними уголками разбитых в кровь губ, и его шрам забавно натянулся в полумраке. Он сильнее сжал мои ладони, обжигая своим внутренним теплом:

— Я вернусь, любовь моя. Обязательно вернусь. Дракона моей первородной силы не так-то просто сжечь или сбросить со скалы, даже если этих диких тварей будут тысячи. Наш Храм и старейшины Высшего Совета могут вещать о великом долге перед расой сколько угодно... Но завтра в ущелье я буду драться вовсе не за их геополитические амбиции. Я буду выживать и рвать врагов когтями ради того, чтобы снова вернуться в эту комнату, открыть твои двери и обнять тебя. Помни о своей клятве, Агидель. Сиди тихо, не высовывайся на террасы и беспрекословно слушайся моего брата Владимира. Он — кремень, он защитит тебя пуще собственной жизни.

В ту же секунду все мои прежние обиды, воспоминания о его грубости, заносчивости и приказном тоне окончательно растворились, сгорев в огне этого честного, мужского признания. Я порывисто подалась вперед, обхватив руками его широкую шею, и мы слились в отчаянном, голодном и горьком поцелуе, в котором было всё — и затаенный первобытный страх перед неизвестностью, и вспыхнувшая между нами за эти полгода глубокая, искренняя любовь. Стас жадно, до хруста в ребрах прижал меня к своей чешуйчатой броне, словно пытался напитаться моим теплом на месяцы вперед, а затем резко, волевым усилием разорвал объятия, поднялся на ноги и, не оборачиваясь, стремительно покинул покои.

Остаток ночи пролетел для меня в каком-то полузабытьи. Едва первые зелено-золотые лучи Аурелиуса робко окрасили небосвод в Часы Зари, монолитные стены замка содрогнулись от оглушительного, раскатистого рева тяжелых боевых рогов.

Я рванулась к огромному арочному окну, напрочь позабыв о запретах. Из открытого проема, куда с ходу ворвался ледяной, пахнущий озоном и близкой гарью ветер Ветрокрыла, открывалась страшная и величественная картина. С колоссальных верхних террас и высотных причалов Облачного Хребта один за другим, с громоподобным кличем начали бесстрашно шагать прямо в бездну верные воины генерала. Падая вниз, их человеческие тела полыхали ослепительными, яростными янтарными вспышками Первопламени, стремительно разрастаясь до чудовищных размеров и выпуская огромные кожистые крылья.

Впереди всей этой грозной, смертоносной армады, возглавляя боевой клин, летел сам Станислав. Его исполинский, угольно-черный ящер, чья матовая чешуя отливала глубоким полночным индиго в утренних лучах, сделал один широкий, прощальный вираж над Цитаделью, огласив каньон громовым, сотрясающим скалы утробным рыком, и на бешеной скорости понесся во главе патрульной стаи черных драконов на Юг, навстречу легионам диких левашей.

Я провожала их взглядом до тех пор, пока последняя крылатая тень не растворилась в багровом мареве горизонта, чувствуя, как внутри всё покрывается ледяной коркой первобытного ужаса. Стас улетел на войну, оставив меня под суровой охраной своего старшего брата Владимира и верного Рыжика, а замок Облачного Хребта замер в тягостном, осадном положении.

Следующие двое суток превратились для меня в сплошной, непрерывный кошмар, сотканный из удушающей тишины и томительного, изнуряющего ожидания. Замок Облачного Хребта полностью перешёл на строгое осадное положение. По бесконечным гранитным переходам теперь круглосуточно чеканили шаг тяжелые патрули гвардейцев, а из окон я то и дело видела, как на крепостных стенах у баллист замерли готовые к бою расчеты.

Старший брат Стаса, Владимир, оказался человеком слова и настоящей, непробиваемой скалой. Он лично, с холодной военной дотошностью трижды в день проверял абсолютно все охранные посты вокруг моих покоев, лично заглядывал ко мне в комнату, чтобы убедиться в моей безопасности, и сухо заверял, что на рубежах пока всё спокойно. Но эта стерильная тишина Цитадели была лишь красивой, обманчивой ширмой перед настоящей катастрофой.

Чтобы окончательно не сойти с ума от тикающего в голове счётчика и нарастающего панического страха за мужа, я с головой, без остатка погрузилась в тяжелую физическую работу, вымывая из разума любые лишние мысли. Вместе со старым, невысоким управителем замка и верной Ригой мы за считаные часы превратили просторные нижние галереи цитадели в один огромный, бесперебойно функционирующий госпиталь.

Слуги бесконечными, плотными рядами расставляли по гранитному полу мягкие тюфяки, тюками приносили чистые холсты для будущих перевязок, прикатывали тяжелые дубовые бочки, доверху наполненные целебными травяными отварами знахарей и прохладной кремнистой водой. Временами сквозь открытые стрельчатые арки до нас доносился глухой, раскатистый и вибрирующий гул, шедший из-за плотной пелены туч — то были страшные, зловещие отзвуки идущей в поднебесье битвы между нартами Пелевии и полчищами диких левашей. Каждый такой отдаленный звук заставлял моё омоложенное сердце болезненно, судорожно сжиматься от леденящего ужаса за Стаса.

Ближе к полудню, в самый разгар Часов Слияния, в наш импровизированный лазарет начали поступать первые раненые бойцы. Открывшаяся картина была по-настоящему жуткой, гнетущей и грязной: измученные драконы на лету сбрасывали крылья прямо на верхних посадочных площадках Облачного Хребта и, едва успевая обернуться нартами, без сил падали на руки подбежавших слуг. Их чешуйчатая плотная броня была безжалостно разорвана, а из глубоких рваных ран хлестала темная кровь. Рига едва успевала метаться между рядами, подавая медикаменты и чистые бинты, а я своими земными руками судорожно, напрочь забыв о брезгливости, промывала чужие раны, содрогаясь от каждого хрипа и мысленно молясь только об одном во всей вселенной — не увидеть среди этих покалеченных, окровавленных тел знакомый угольно-черный силуэт Станислава.

Я как раз сосредоточенно накладывала тугую, давящую повязку на пробитое плечо раненого молодого южанина, когда в тяжелые двери лазарета, с грохотом распахнув створки, буквально ворвался молодой парень-нарт из числа замковых вестников. Он тяжело, рвано дышал, его лицо было мертвенно-бледным от пережитого испуга, а зрачки дико, безумно вращались, сканируя забитый ранеными зал. Заметив меня среди тюфяков, он сломя голову бросился через всю галерею и, подбежав вплотную, сбивчиво, истошно закричал, перекрывая стоны:

— Госпожа Агидель! Вам срочно, сию же секунду нужно выйти из замка! Там, на парадной площади... там только что приземлился раненый Станислав! Ему очень плохо, ему срочно нужна ваша помощь, скорее!

Внутри меня от этих страшных слов абсолютно всё похолодело, покрывшись ледяной коркой первобытного ужаса. Рассудок в ту же секунду наглухо отключился, полностью смытый мощной, неостановимой волной дикой, парализующей паники. Наплевав на нерушимую клятву крови, которую я со всей серьезностью дала мужу прошлым вечером, напрочь позабыв о базовых правилах безопасности и строгой охране Владимира, я отбросила окровавленные бинты в сторону и сломя голову побежала вслед за парнем по бесконечным, гулким переходам. Мой верный Рыжик, до этого мирно дремавший на коврике в самом углу лазарета, с глухим, грозным рыком подскочил на лапы и огромными, пружинистыми прыжками ринулся следом за мной, зловеще и часто цокая когтями по обсидиановым плитам пола.

Мы вихрем вылетели через массивные двустворчатые двери прямо на просторную парадную площадь цитадели, где гулял холодный Листопадный ветер. Прямо в самом центре каменного двора, спиной ко мне, действительно неподвижно стоял высокий, широкоплечий мужчина в изорванном в клочья темном кафтане. Его гордая осанка, густая копна черных волос и жесткий, волевой разворот плеч были до безумия, до мельчайших подробностей похожи на Станислава.

— Стас! — отчаянно, срывая голос, окликнула я его, со всех ног подбегая ближе по обсидиановому глянцу и уже протягивая к нему руки. — Боже, Стас, что с тобой?! Ты ранен?!

Мужчина медленно, с тяжелым, сухим вздохом обернулся ко мне всем корпусом. Я в ту же секунду замерла на полуслове, испуганно осекшись, и протянутая рука моя безвольно, плетью опустилась вдоль туловища. Это был совершенно, абсолютно другой нарт.

Он действительно был черноволос, но казался гораздо старше моего мужа. Его суровое лицо, густо изрезанное глубокими, жесткими морщинами, казалось высеченным из древней, мертвой и безжалостной скалы. В его длинных черных прядях у висков обильно, матово серебрилась тяжелая седина. Но сильнее всего меня до дрожи в коленях испугал его взгляд — выцветшие, почти прозрачные и холодные серые глаза смотрели на меня с леденящей, хищной ухмылкой, в которой не было ни капли тепла или человечности. Всю левую сторону его лица обезображивал страшный, застарелый ожог, стянувший кожу багровыми разводами до самой шеи, а на месте правого уха красовался рваный, рваный шрам. От всей его монументальной фигуры веяло первобытной, дикой опасностью и застарелой, выдержанной веками злостью. В мгновение ока, со стонущей ясностью я поняла, что совершила самую страшную, непоправимую ошибку в своей жизни, поддавшись наглым уловкам врага.

В то же самое мгновение, когда я в панике попыталась сделать спасительный шаг назад, пространство вокруг незнакомца неестественно исказилось, подернувшись рябью. Без единого слова его тело ослепительно полыхнуло багровым, грязным пламенем Первопламени, стремительно и чудовищно расширяясь в размерах. На гранитные плиты площади с сокрушительным, многотонным весом обрушился гигантский, уродливый и свирепый ящер угольно-серого цвета, чье левое крыло было сплошь покрыто глубокими боевыми отметинами.

Рыжик, в эту же секунду вылетевший из дверей замка, издал яростный, оглушительный и раскатистый рев, от которого задрожали камни стен. Мой огромный барс, не раздумывая ни единой секунды, мощным пружинистым прыжком взмыл в воздух над обсидианом, целясь хищному ящеру прямо в уязвимое горло. Но дикий дракон отреагировал с пугающей, запредельной молниеносной быстротой. Он даже не соизволил обернуться в сторону нападающего — просто резко, наотмашь, с хрустом смахнул Рыжика своим массивным кожистым крылом, словно назойливую муху. Сильнейший, сокрушительный удар отбросил моего защитника через всю обширную площадь. Он с тяжелым стуком врезался спиной в каменную стену башни и остался лежать в пыли, оглушенно и хрипло хрипя.

Я не успела даже вскрикнуть от накатившего ужаса. Огромная, покрытая угольно-серой чешуей лапа с когтями, напоминающими изогнутые кривые мечи, мертвой, удушающей хваткой сомкнулась вокруг моего туловища. Чужак сдавил мое тело с такой чудовищной, безжалостной силой, что в ребрах что-то угрожающе, болезненно хрустнуло, а из легких в один миг выбило абсолютно весь воздух. Дракон мощно, со скрежетом оттолкнулся когтями от земли, яростно взмахивая своими исполинскими крыльями, и замок Стаса вместе с лазаретом, ранеными и бегущими стражниками и Владимиром стремительно провалился вниз, исчезая в тумане каньона.

Этот полет на бешеной, запредельной скорости превратился для меня в бесконечный, парализующий и удушливый кошмар, стирающий границы реальности. Незнакомец нес мое безвольное тело, нагло пробивая тяжелые, влажные грозовые облака и уходя всё выше в поднебесье.

Ледяной ветер с ураганной, сокрушительной силой безжалостно бил мне прямо в лицо, напрочь мешая сделать хотя бы один полноценный вдох и заставляя молодую кожу неметь и покрываться инеем от пронизывающего холода. Хватка этого огромного серого ящера была поистине безжалостной, стальной: его массивные кривые когти глубоко, до синяков вдавливались в мое туловище сквозь плотную ткань тяжелого черного платья, причиняя острую физическую боль и не оставляя мне ни малейшего, даже гипотетического шанса пошевелиться. Внутри меня абсолютно всё кричало, плавилось и стонало от дикого, первобытного страха. Мой прагматичный земной разум с тошнотворной ясностью понимал: Станислав сейчас находится далеко в вышине, на самом пределе высоты. Он отчаянно бьется с легионами диких левашей, будучи свято уверенным, что я в полной безопасности сижу под замком в лазарете, и никто, совершенно никто во всем Ласкетте не знает, в каком именно направлении меня сейчас уносят.

Мы летели очень долго, Часы Опала казались бесконечными, пока мы продирались сквозь плотные, рвущие шкуру воздушные потоки. В редких, мимолетных разрывах между серыми тучами я с огромным трудом приоткрывала замерзшие, слезящиеся от ветра глаза и видела далеко-далеко внизу тот самый огромный, бескрайний и угрюмый Великий Лес. Он безбрежным океаном болотных и медных крон расстилался между острых скал — тот самый древний лабиринт, в котором я когда-то впервые очутилась после перемещения и где спасла своего маленького Рыжика от когтей хищника. Постепенно багрово-фиолетовые вечерние сумерки Ласкетта окончательно сменились черной, холодной ночью Часов Пепла, и в лазурном небе зажглись крупные, колючие и неестественно яркие звезды чужого мира.

Наконец серая тварь пошла на резкое, крутое снижение, закладывая опасный вираж между кручами. Конечной целью нашего похищения на поверку оказался другой замок — мрачная, зловещая и полуразрушенная каменная цитадель, которая буквально сливалась своими очертаниями с черными скалами неприступного, глухого ущелья. Дракон с глухим, раскатистым грохотом тяжело приземлился на полукруглую темную платформу высотного причала и мгновенно, в коконе янтарного огня обернулся человеком, бесцеремонно и грубо бросив меня с высоты своего роста прямо на холодные, острые камни.

Едва почувствовав твердую, осязаемую землю под своими ногами, я окончательно потеряла всякий контроль над собой от накатившего ужаса, обиды и полного отчаяния. Не помня себя от праведного гнева, я вскочила на ноги и с дикими криками, со слезами ярости на глазах кинулась на этого черноволосого нарта с кулаками, наотмашь молотя его по широкой груди. Чужак на мои удары даже не поморщился, его лицо с ожогом осталось обсидиановым. Его серые, выцветшие и почти прозрачные глаза лишь на секунду блеснули ледяным, породистым презрением к человеческой женщине. Одним коротким, резким и расчетливым движением руки он наотмашь, с силой ударил меня ладонью по лицу. Голову мгновенно прошила вспышка невыносимой, ослепляющей боли, весь мир вокруг меня бешено крутанулся в дикой карусели, и я облегченно провалилась в спасительную, глухую темноту потерянного сознания.

Очнулась я от пронизывающего до самых костей, колючего холода. Голова нещадно раскалывалась, перед глазами плыли цветные круги, а разбитая губа была припухлой, онемевшей и солоновато сочилась кровью. Я с огромным трудом приоткрыла отяжелевшие веки и по окружающим звукам сразу поняла, что нахожусь в глубокой темнице.

Это был самый настоящий глубокий, сырой каменный мешок, вырубленный рабами где-то в самых мрачных недрах скалы под замком Борна. Здесь царил плотный, удушливый и липкий полумрак, который лишь слегка рассеивался тусклым, колеблющимся светом одинокого факела, горевшего в коридоре за ржавой, толстой железной решеткой массивной двери. Монолитные каменные стены вокруг меня были полностью покрыты скользким, влажным слоем седого мха, а из глухих углов доносился отчетливый, сводящий с ума звук мерно падающих капель воды: кап... кап... кап... В воздухе остро пахло вековой плесенью, ржавчиной, подвальной сыростью и застарелым человеческим страхом тех, кто сидел здесь до меня. Вместо нормальной постели на грязном каменном полу валялась лишь небольшая охапка прелой, полусгнившей соломы. Здесь не было ни окон, ни единой лазейки, сквозь которую в комнату мог бы пробиться спасительный свет двух местных солнц. Я оказалась заживо замурована в самом жутком подземелье этого мира, совершенно одна, без своего верного, сильного барса и без малейшей надежды на скорое земное спасение.

Тем временем в моем родном замке на Облачном Хребте Станислав вместе со своим победоносным, грозным клином черных драконов наконец пробил плотную пелену грозовых туч и уверенно пошел на снижение. Эта тяжелая воздушная битва на самой границе безвоздушного пространства закончилась безоговорочным, полным разгромом диких левашей, но суровое лицо главнокомандующего Пелевии не выражало ни малейшей радости. Сердце вожака, ведомое странным, непрекращающимся и ноющим предчувствием большой беды, бешено, набатом колотилось в его широкой груди.

Колоссальный угольно-черный ящер Стаса с тяжелым, сотрясающим камни грохотом приземлился прямо в самом центре парадной площади цитадели. Не успела еще окончательно осесть поднятая его мощными крыльями каменная пыль и сланец, как Станислав стремительно, в коконе пламени сбросил истинное обличие и обернулся нартом. На ходу поправляя разорванный мундир, он собирался немедленно, быстрыми шагами направиться в нижние галереи лазарета к своей Агидель, как вдруг его взгляд случайно упал на противоположный, темный край двора.

Там, у самого подножия монументальной каменной стены, тяжело, рвано и со свистом дыша через нос, лежал Рыжик.

Станислав в три огромных, пружинистых прыжка преодолел разделяющее их расстояние и буквально упал перед израненным барсом на колени, пачкая штаны в пыли. Невероятная огненная шерсть зверя была густо покрыта грязью и кровью, из полуоткрытой пасти сочилась бурая пена, а левое бедро было неестественно, словно со сломанной костью, подогнуто под туловище. Почуяв знакомый запах своего хозяина, огромный барс с огромным трудом приоткрыл свои янтарные глаза-блюдца с двойными зрачками и издал тихий, хриплый и прерывистый рокот, полный отчаяния, бессилия и дикой боли. Он не смог сдержать верность. Он не уберег свою единственную, любимую хозяйку от когтей серого чудовища.

Стас понял абсолютно всё в ту же самую секунду. Лицо боевого генерала мгновенно, мертвенно побелело, став похожим на холодный белый гипс, а челюсти сжались с такой сокрушительной силой, что на его скулах опасно, бешено заходили жесткие желваки. Волна такой ослепительной, первобытной и неконтролируемой драконьей ярости захлестнула его сознание, что стоявшие неподалеку вооруженные стражники инстинктивно, в страхе попятились назад, мертвой хваткой хватаясь за рукояти своих мечей. Его строжайший, нерушимый приказ был нагло нарушен, его родовое гнездо осквернили присутствием подлого врага, а женщину, которая за эти полгода прочно и навсегда заняла все его мысли, похитили прямо из-под носа личной, элитной гвардии.

На площадь, задыхаясь от быстрого бега по лестницам, шальной пулей выскочил невысокий старичок-управитель замка, а прямо за ним, громко заливаясь горькими слезами и ломая пальцы, бежала испуганная Рига и Владимир.

— Повелитель Станислав! — дрожащим, прерывающимся от ужаса голосом выкрикнул старик, с размаху падая на колени прямо перед генералом на камни. — Её самым подлым образом выманили из лазарета! Парень из числа прибывших вестников... он ворвался в зал и кричал, что вы смертельно ранены на Юге! Госпожа, бросив бинты, сломя голову бросилась ему на помощь на площадь, и тут же в небе появился огромный серый дракон! Он мертвой хваткой схватил её и унес в горы. Мы не успели... мы абсолютно ничего не успели сделать, стража пала замертво!

— КТО?! — этот глухой, сорвавшийся на звериный раскатистый рык крик Станислава заставил мелко задрожать все стекла в стрельчатых арках замка, а Рыжик в пыли жалобно прижал уши. — Какого окраса был ящер?

— Угольно-серый, повелитель, — всхлипнула Рига, вытирая слезы подолом сорочки. — С огромными шрамами на левом крыле. Он ударил Рыжика, схватил госпожу и улетел на север, в сторону Великого Леса.

Станислав замер, и на мгновение в его глазах промелькнуло страшное, леденящее душу осознание. Шрамы на левом крыле и серый окрас. Это был не просто дикий нарт. Это был Борн — бывший генерал и один из старейших вожаков, который пятьсот лет назад вместе со Стасом претендовал на прошлую дрейгу. Тот самый, кто считал Станислава виновником своего позора и изгнания в дикие скалы. Теперь старая вражда вспыхнула с новой, смертоносной силой. Борн вернулся, чтобы забрать то, что не смог получить полгода назад, и отомстить, лишив Стаса самого дорогого.

Генерал черных драконов медленно поднялся во весь свой исполинский рост, расправил широкие плечи, и от всей его монументальной фигуры в Часы Пепла начала исходить почти осязаемая, удушливая и леденящая жажда чужой крови.

Станислав резко развернулся к замершей в оцепенении гвардии, и его зычный, раскатистый голос зазвучал под каменными сводами как частые, громовые удары боевого набата на крепостной стене:

— Поднять весь боевой клин! Объявить немедленный общий сбор по всему полевому лагерю и гарнизону! Седлать лимусов для всех наземных поисковых отрядов! Мы прочешем каждый ярд Великого Леса и перевернем вверх дном все черные скалы континента. Если с головы моей жены упадет хотя бы один рыжий волос, я выжгу это проклятое северное ущелье до самого его основания, превратив его в пепел!

Он в самый последний раз бросил тяжелый, полный боли взгляд на хрипящего в пыли Рыжика, коротко, хлестко приказал подоспевшим лекарям немедленно заняться израненным зверем и, не теряя больше ни одной драгоценной секунды, стремительным ураганом бросился обратно к верхним посадочным площадкам. Великая армия нартов, только что вернувшаяся из изнурительного боя в небесах, послушно пришла в новое, еще более яростное, фанатичное и сокрушительное движение. Война за дрейгу Агидель официально перешла в свою финальную, самую кровопролитную и безжалостную стадию.

Тяжелый железный засов снаружи моей камеры скрежетнул с таким противным, визгливым звуком, что я невольно вздрогнула всем телом и инстинктивно сильнее вжалась спиной в сырую, покрытую скользким мхом стену каменного мешка. Тяжелая дверь темницы со скрипом отворилась, и в душную камеру робко вошла совсем юная девушка-служанка. На вид ей было едва ли больше шестнадцати земных лет: худенькая, изможденная, с бледным лицом и в блеклом, стоптанном платье в пол глубокого серого цвета. Она бережно несла в руках грубо сколоченный деревянный поднос.

Я торопливо, превозмогая сильную слабость, головокружение и острую боль в разбитой, припухшей губе, поднялась на ноги с гнилой соломы и попыталась заговорить с ней на языке нартов. Мой разум лихорадочно, судорожно подбирал и выстраивал те самые гортанные слова, которые я последние полгода так усердно и долго учила по вечерам вместе со Стасом:

— Кто ты? Где именно я сейчас нахожусь? — сбивчиво, с легким земным акцентом спросила я, заглядывая в её опущенное лицо и отчаянно пытаясь поймать её взгляд.

Но девушка даже не подумала поднять головы. Её глаза оставались абсолютно пустыми, стеклянными и безжизненными, словно у бездушной куклы, а бледные губы были плотно, упрямо сжаты в одну тонкую линию. Она вообще никак не отреагировала на мой живой человеческий голос, будто я была лишь бесплотным, невидимым призраком в этой сырой темнице. Служанка молча, механическим движением поставила деревянный поднос прямо на грязный каменный пол, резко развернулась и так же беззвучно вышла в коридор, глухо заперев за собой тяжелую дверь на засов.

Я осторожно, шурша подолом своего порванного платья цвета ночной грозы, приблизилась к принесенному подносу, и в нос мне тут же ударил резкий, неприятный и кислый запах. Еда, которую мне столь милостиво выделили похитители, оказалась просто отвратительной. В щербатой, треснувшей глиняной миске лежала серая, комковатая, склизкая и сильно подгоревшая овсяная каша — по крайней мере, внешне это серое варево больше всего походило на неё. Рядом на дереве покоился черствый, сухой кусок покрытого зеленоватой плесенью хлеба и щербатый стакан с мутной водой, от которой отчетливо и резко пованивало тухлой болотной тиной. Я не рискнула прикоснуться ни к единому кусочку из этого меню, брезгливо и резко отодвинув поднос ногой в дальний угол камеры.

В этот самый момент я с невыносимой, щемящей сердце горечью и тоской вспомнила наши роскошные, сытные обеды в замке моего мужа на Облачном Хребте, заботливо приготовленные слугами под строгим присмотром старого управителя, и тот великолепный, светлый и радостный пир, который устроил для нас Атилла в своем белоснежном скальном чертоге. Какая же я всё-таки дура! Как же глупо, наивно и опрометчиво я поступила, нарушив клятву крови, бросив охрану Владимира и сбежав за пределы безопасной площади.

Спустя некоторое время, показавшееся мне вечностью в темноте, шаги в коридоре раздались вновь. Но на этот раз они были тяжелыми, уверенными, коваными и совершенно не сулили мне ничего хорошего. Железная дверь с грохотом распахнулась, и в темницу не спеша вошел мой похититель — тот самый черноволосый нарт со страшными шрамами от застарелых ожогов на пол-лица и леденящим, пронизывающим насквозь взглядом выцветших серых глаз. Он остановился ровно в самом центре камеры, по-военному заложив руки за спину, и окинул меня брезгливым, оценивающим и холодным взором хищника, разглядывающего пойманную в капкан дичь.

— Ну что, прекрасная дрейга Агидель, — ледяным, скрипучим тоном заговорил он, и его уродливый ожог на щеке жутко натянулся, искажая мимику. — Как тебе твои новые покои в моем северном ущелье? Надеюсь, ты уже успела по достоинству оценить наше гостеприимство и стать чуточку более покладистой, чем на площади?

Я упрямо молчала, плотно сжав губы и изо всех сил стараясь не выдать крупную, испуганную дрожь в коленях под тяжелым шёлком платья. Этот серый дракон явно ждал от меня слез, паники или мольбы о пощаде, но баловать его своим земным страхом я категорически не собиралась.

— Я Борн, — произнес он низким, скрипучим голосом, от которого у меня по коже пробежали ледяные мурашки. — И раз уж ты окончательно пришла в себя, нам пора прояснить некоторые вещи. Я похитил тебя с той же сугубо прозаической целью, что и нарты Станислава. Мне нужен ребенок. Живой, сильный продолжатель рода.

Я инстинктивно отступила на шаг назад, сильнее прижимаясь лопатками к склизкому камню и чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел от страшного недоброго предчувствия.

— Я прекрасно знаю, что за полгода совместной жизни с этим никчемным, хмурым генералом ты так и не забеременела, — на губах Борна появилась хищная, зловещая и уродливая ухмылка, от которой его ожог на щеке жутко перекосился. — Но ты не переживай раньше времени, чужестранка, в моем замке я легко и быстро решу эту маленькую биологическую проблему. По моему первому приказу с тобой будут сношаться абсолютно все дееспособные мужчины этой цитадели — от высокородных дворян моего клана до последних вонючих свинарей на скотном дворе. Уж кто-то из них да окажется способен наконец оплодотворить великую дрейгу. Устроим тебе настоящий племенной отбор.

Я судорожно обхватила себя руками за плечи, отчетливо чувствуя, как меня начинает бить крупная, неудержимая и паническая дрожь. Дикий, ослепляющий ужас от подобной животной перспективы буквально вышиб остатки земли из-под моих ног. Это был не просто суровый мир средневековых драконов — это был самый настоящий, клинический сумасшедший дом, где меня, взрослую земную женщину, собирались превратить в общую племенную скотину для утех всего замка.

Борн тем временем неторопливо, по-хозяйски прошелся по сырой камере, и его выцветшие серые глаза лихорадочно, бешено блестели в тусклом, колеблющемся свете одинокого факела за решеткой.

— Для меня важен не только сильный, чистокровный наследник, — глухо, с каким-то утробным присвистом продолжал он, и в его вкрадчивом голосе отчетливо проступила застарелая, выдержанная веками безумная злоба. — В первую очередь это моя личная, священная месть Раддеру. Пятьсот лет назад на Великом состязании я лично, своими когтями покалечил твоего хваленого генерала, навсегда оставив этот рваный шрам на его морде и страшную рану на правой ноге. Насколько мне известно из донесений, этот вояка до сих пор убого хромает на нее. Но на это новое испытание старейшины Высшего Совета меня даже близко не пустили, лишив законного права боя! А всё потому, что свою прошлую дрейгу я просто извел и уморил её голодом в этих самых подземельях за то, что она, точно так же как и ты сейчас, никак не могла забеременеть. Они сочли это преступлением против расы, отняли у меня право на новый турнир. Но я вернул то, что принадлежит мне по праву силы. Я сам забрал свой приз.

Слушая его безумную, прерывистую и клокочущую речь, я с кристальной, леденящей ясностью наконец поняла: Борн окончательно сошел с ума. Он был абсолютно, клинически не в себе, наглухо застряв в своей вековой паранойе, уязвленном эго и жажде кровавой мести моему мужу. Его разум был так же непоправимо изуродован и сожжен изнутри, как и его покрытое багровым ожогом лицо.

Меня сковал ледяной, парализующий и липкий ужас от предчувствия того, что именно со мной сделают в этих сырых стенах, когда наступит утро Часов Зари. Я была совершенно, абсолютно бессильна перед этим безумным, вооруженным чудовищем в его собственном глухом ущелье.

— Я вернусь строго на самом рассвете, — Борн на мгновение остановился у самого выхода из камеры и бросил на меня последний, пронизывающий до костей и леденящий душу взгляд хищника. — Отдохни пока хорошенько в этих покоях и соберись с силами, чужестранка. Завтра у тебя будет очень тяжелый, незабываемый день.

Он плавно вышел в коридор, и тяжелая железная дверь захлопнулась за его спиной с глухим, гулким и каким-то окончательным, зловещим стуком, погружая меня обратно во влажную, удушливую и пахнущую вековой плесенью темноту подземелья.

Эта бесконечная ночь в сыром каменном мешке тянулась с грацией раненой улитки, постепенно превращаясь для моего ума в изощренную, садистскую психологическую пытку. Я неподвижно сидела на охапке гнилой, пахнущей болотной прелью соломы, до боли в лопатках вжавшись спиной в холодный, скользкий уступ скалы, и не смела ни на секунду сомкнуть глаз. Дикий, первобытный страх перед наступающим рассветом Часов Зари полностью парализовал мою волю, сковывая конечности. Вся моя прошлая, сорокатрехлетняя мирная земная жизнь, где абсолютно любые проблемы и кризисы решались одним звонком по телефону или спокойным, цивилизованным разговором в офисе, казалась теперь далеким, нереальным и чужим сном. Здесь, в мрачных и глухих недрах чужого замка, я осталась один на один с первобытным, оскаленным безумием.

Каждый шорох и звук в этой кромешной, плотной темноте казался зловещим предзнаменованием моей скорой гибели. Где-то в глубине коридоров подземелья мерно, с умасливающим и сводящим с ума душу интервалом, капала ледяная вода. Этот монотонный, вибрирующий звук — кап, кап, кап — буквально въедался в подсознание, словно невидимый метроном отсчитывал последние Часы Пепла моей нормальной жизни. Из темных углов подземелья то и дело доносился отчетливый, сухой шорох и тихий, мерзкий писк. Местные крысы или какие-то другие скользкие, чешуйчатые твари Ласкетта совершенно не боялись присутствия человека. Несколько раз за ночь я явственно, до леденящих мурашек ощущала, как чьи-то маленькие, ледяные лапки быстро и нагло пробегали по подолу моего изорванного шёлкового платья. Вскрикивая от омерзения, я судорожно, вслепую отмахивалась руками в пустоту, но вокруг была лишь глухая, равнодушная и холодная пустота.

Единственный факел, тускло горевший за ржавой железной решеткой массивной двери, постепенно, Час за Часом догорал. Его колеблющийся, угасающий огонек бросал на покрытые скользким седым мхом стены длинные, уродливые и ломаные тени. В этих причудливых контурах мне то и дело мерещились в темноте то разинутые, зубастые пасти летающих левашей, то изуродованное багровым ожогом лицо сумасшедшего Борна. Когда фитиль в коридоре окончательно затрещал, выкинул последнюю искру и погас, темницу затопила абсолютная, удушливая и осязаемая тьма. Холод сковал пальцы рук, а разбитая на площади губа нещадно ныла и пульсировала, напоминая о беспощадном, резком ударе моего похитителя.

Я всерьез, до удушья боялась, что помощи мне ждать абсолютно неоткуда. Безумный Борн в своей вековой паранойе был пугающе прав в одном: Стас сейчас находится слишком далеко в облаках, возглавляя клин на зачистке Южного ущелья. Даже если он благополучно вернется из боя, увидит пустую парадную площадь и по следам крови сразу поймет, чьих именно коварных рук это дело, ему всё равно потребуется колоссальное, драгоценное время на сборы армии и дорогу. Борн скрывался от Совета старейшин веками, его цитадель была надежно спрятана в неприступных, диких северных скалах, и пробиться сюда сквозь засады диких драконов — задача для нартов почти невыполнимая. Время работало против меня. Успеет ли Станислав пробить оборону до того, как этот обожженный безумец воплотит свои ужасающие, племенные угрозы в жизнь?

Вместе со страхом за собственную шкуру мое сердце разрывалось от горьких, щемящих мыслей о Рыжике. Перед глазами неотступно стояла та страшная, грязная картина: мой некогда сильный, гордый и преданный барс, безвольно лежащий у каменной стены башни с окровавленной, пенящейся пастью. Выживет ли он вообще после сокрушительного, многотонного удара крыла серого ящера? Как он там сейчас, бедняга, на Хребте? Смогут ли замковые лекари поднять его на ноги своим отваром корней? Горькие, горячие слезы бессилия душили меня, но я заставляла себя молчать, кусая губы, чтобы не выдать своего присутствия караульным, которые изредка грубо, гортанно переговаривались где-то в самом конце темного коридора.

К утру в моем подземелье так никто и не появился. Тьма за ржавой решеткой стала чуть менее плотной, постепенно окрашиваясь в холодный, грязно-серый и неуютный цвет. Наступал неумолимый рассвет Часов Зари. Я с диким ужасом уставилась на ржавую дверь, отчетливо понимая, что с минуты на минуту тяжелый железный засов скрежетнет вновь, и Борн вернется, чтобы исполнить свое страшное обещание.

И рассвет действительно принес с собой тяжелый, лязгающий скрежет сдвигаемого железного засова. Дверь темницы со стоном и скрипом распахнулась, и в камеру уверенным, размашистым шагом вошел Борн. На его обожженном лице по-прежнему играла всё та же безумная, торжествующая и зловещая ухмылка вожака. На этот раз он явился не один — его плотно сопровождали трое сильных, угрюмых надзирателей в потертой кожаной броне, а прямо позади них, тяжело отдуваясь, в проем медленно переваливался еще один нарт.

Это был самый первый по-настоящему полный, толстый мужчина, которого я встретила в этом удивительном мире драконов, где абсолютно все нарты от природы отличались хищной, поджарой и подтянутой статью. Но этот тип вызывал во мне сейчас лишь одно чувство — глубокое, непреодолимое и тошнотворное отвращение. Толстяк едва-едва протиснулся в узкий каменный проем железной двери, тяжело, сипло и хрипло отдуваясь при каждом шаге, словно перегруженный лимус на крутом подъеме. Его бесформенная фигура больше всего напоминала огромную, заплывшую жиром оплывшую бочку. Круглое, как луна, лицо лоснилось от пота и векового слоя сала, а крошечные, заплывшие глазки-щелочки маслянисто и плотоядно поблескивали из-под тяжелых, набрякших век. Короткая, бычья шея полностью утопала в массивном тройном подбородке, который мерзко, желеобразно подрагивал при каждом его движении. Одет он был в когда-то роскошный, но сейчас грязный, засаленный камзол, пуговицы на котором едва-едва удерживали натяжение огромного, круглого брюха. От этого существа за версту несло застарелым перегаром, протухшим мясом и кислым потом. Настоящая гора живой, колышущейся плоти.

Борн небрежно, с издевкой указал на него своей бледной рукой и представил скрипучим, ледяным голосом:

— Это барон Де Венго.

Сумасшедший хозяин цитадели медленно повернулся ко мне, и его серые выцветшие глаза лихорадочно блеснули в утреннем сером полумраке:

— Священное право быть самым первым с тобой барон Де Венго выиграл в карты этой самой ночью у моих верных генералов. Поздравляю от всей души, Агидель, у твоего гостя сегодня по-настоящему счастливый день.

При этих страшных словах Де Венго плотоядно, сочно облизнул свои толстые, вечно влажные губы и издал противный, хриплый и утробный смешок, от которого его тройной подбородок снова мерзко затрясся, а пуговицы на огромном животе натянулись. Он сделал шаг вперед, рассматривая мое изорванное черное платье своими заплывшими мерзкими глазками.

Меня мгновенно замутило от одного только вида барона. К горлу подступил удушающий, горький комок тошноты, а по спине пробежал ледяной хлад. Животный, парализующий ужас сковал тело — осознание того, что эта зловонная, потная туша сейчас прикоснется ко мне по воле безумца, вышибало последние остатки сил.

Борн коротко, едва заметно кивнул надзирателям, и те без лишних слов, синхронно шагнули ко мне. Я отчаянно попыталась вырваться, рванулась в сторону, но трое сильных, тренированных мужчин легко, в одно мгновение смяли моё хаотичное сопротивление. Моё новое, омолодившееся эликсиром тело было полно звенящей энергии, но против их грубой, центнеровой физической силы я в своём уязвимом человеческом обличии абсолютно ничего не могла сделать. Они мёртвой, железной хваткой перехватили мои запястья, заламывая руки, и в следующую секунду с противным, резким треском разорвали шёлковое платье и панталоны, оставив меня совершенно обнажённой и беззащитной. С ледяной, пугающей методичностью они растянули меня по холодной, скользкой каменной стене, намертво, до хруста в суставах привязав руки и ноги кожаными ремнями к вбитым в скалу тяжелым железным кольцам.

Убедившись, что путы держат крепко и надёжно, надзиратели и Борн послушно вышли в тёмный коридор, глухо, со стуком притворив за собой тяжелую дверь. Безумный, обожжённый хозяин замка оставил похотливого барона наедине со своей «выигранной в карты наградой».

Толстяк остался в камере. Он издал хриплый, свистящий и какой-то чахоточный вздох, от которого его тройной подбородок затрясся, и принялся медленно, с явным трудом стягивать со своего жирного тела засаленный камзол. При этом он без умолку болтал всякую чушь, невнятно, гортанно бормоча под нос о том, как ему сказочно повезло в эту ночь, какие дураки и слепцы остальные генералы Борна и какого сильного, могучего бастарда он сейчас мне подарит. Каждое его слово сопровождалось зловонным, горячим выдохом прямо мне в лицо. Меня дико мутило, к самому горлу удушливой волной подступали рвотные позывы — удушающий запах его немытого, преющего годами тела, смешанный с дешевым алкогольным перегаром и болотной сырой тиной, вмиг заполнил всю тесную камеру, превращая воздух в сплошной яд.

Де Венго сделал один тяжелый, шаркающий шаг вперед. Его огромные, сальные ладони, покрытые редкими жесткими волосками, бесцеремонно и грубо опустились на моё обнажённое тело, сминая кожу. От этого прикосновения липкой, холодной кожи по мне пробежала судорога непреодолимого отвращения, а зубы застучали. Барон тяжело, рвано задышал через нос, его заплывшие глазки-щелочки маслянисто заблестели в полумраке, и он, плотоядно оскалив гнилые, желтые зубы, медленно наклонился к моему лицу, решив насильно меня поцеловать.

Это стало его роковой, самой серьезной и непоправимой ошибкой.

Когда его лоснящееся, зловонное лицо оказалось в считаных сантиметрах от моего, сковавший конечности животный ужас в одно мгновение перерос в бешеную, ослепительную и сокрушительную ярость смертника. Стоило его толстой, влажной и скользкой нижней губе коснуться моего рта, как я резко, пружинистым рывком подалась вперед всем корпусом и мертвой, звериной хваткой вцепилась в нее зубами. Я изо всех сил, до хруста сомкнула челюсти, вкладывая в этот безумный укус всю свою накопленную ненависть, отчаяние и земное упрямство. Барон ошалело, в полном шоке округлил свои крошечные глазки-щелочки, но было уже слишком поздно. Мои зубы с глухим скрежетом пробили мягкую, податливую жирную плоть. Де Венго судорожно дернулся назад, пытаясь вырваться из капкана, но я лишь сильнее сжала челюсти, чувствуя, как рот мгновенно затапливает горячая, солоноватая и тошнотворно-противная на вкус кровь чудовища. С диким, омерзительным рывком я буквально оторвала кусок губы барона и с глубоким презрением выплюнула эту окровавленную плоть прямо в его лоснящееся от пота и сала лицо.

Пещера каменного мешка взорвалась чудовищным, неестественным звуком. Барон Де Венго завизжал как недорезанная свинья — этот тонкий, пронзительный и истошный визг больно ударил по моим ушам, многократно отражаясь от сырых каменных сводов подземелья. Он мгновенно отшатнулся от меня, хватаясь обеими руками за изуродованный, хлещущий багровым потоком рот. Темная кровь нартов густо текла сквозь его толстые пальцы, заливая грязную рубаху и засаленные остатки дорогого камзола. Завывая от невыносимой, жгучей боли и обильно пятная пол крупными кровавыми каплями, толстяк в полной панике бросился к выходу, мощным пинком распахнул железную дверь и с позором выбежал в коридор, выкрикивая дикие проклятия на гортанном языке.

Тяжелая дверь со стуком захлопнулась. Я осталась одна в кромешной, звенящей тишине подземелья, тяжело, рвано дыша и содрогаясь всем телом от подступающей к горлу тошноты. Я по-прежнему была накрепко, до синяков привязана кожаными ремнями к холодному камню стены, но я выиграла свою первую, самую страшную и важную битву в этой темнице.

Вскоре снаружи, в коридоре, послышались тяжелые, кованые шаги и яростные, хриплые крики Борна. Мое предчувствие меня не обмануло — сумасшедший хозяин цитадели пришел в абсолютное бешенство, узнав от покалеченного барона о произошедшем дерзком бунте. Тяжелая дверь темницы снова с грохотом распахнулась, и Борн буквально ворвался в камеру в сопровождении двух своих самых сильных, угрюмых прислужников. Лицо его, изуродованное багровым ожогом, было искажено такой бешеной, ослепляющей злобой, что казалось еще более уродливым и страшным в тусклых всполохах огня. В правой руке он мертвой хваткой сжимал длинный, свитый из жесткой кожи хлыст, конец которого зловеще и тихо волочился по грязному каменному полу.

— Разверните ее спиной ко мне! — ледяным, дрожащим от сдерживаемой ярости голосом приказал он своим прислужникам, и его выцветшие серые глаза хищно сузились.

Двое мужчин бесцеремонно и грубо подскочили ко мне, жестко перехватили веревки и кожаные ремни на железных кольцах и с силой развернули мое обнаженное тело, безжалостно прижав меня лицом, животом и грудью к холодному, покрытому скользким седым мхом камню стены. Я зажмурилась до цветных пятен в глазах, изо всех сил сжав челюсти и готовая к самому худшему. Свист рассекаемого воздуха разорвал тишину камеры, и первый удар хлыста с чудовищной, механической силой опустился на мою беззащитную спину.

Молодую кожу мгновенно прошило такой ослепительной, невыносимой вспышкой боли, что из легких с глухим хрипом выбило абсолютно весь воздух. Казалось, по моему телу полоснули раскаленным добела железным прутом. Каждый последующий удар Борн наносил с методичной, садистской и холодной жестокостью, безжалостно хлеща меня по спине и ягодицам. Тяжелые удары ложились один за другим, с мерзким, сухим щелканьем разрывая нежную, омоложенную эликсиром Валидора кожу. Свежие, багровые кровавые полосы стремительно проступали на моем теле, и я отчетливо чувствовала, как горячие, липкие струйки крови медленно, щекотно стекают вниз по бедрам к коленям.

В голове все окончательно перемешалось от сильнейшего болевого шока, перед глазами плыл фиолетовый туман Ласкетта. Зубы буквально крошились от того, с какой безумной силой я их сжимала, твердо пообещав себе не доставить Борну удовольствия слышать мои крики или стоны слабости. В эти страшные, бесконечные секунды меня жгла и вела вперед не только физическая боль, но и дикая, всепоглощающая, праведная ненависть к этому обожженному безумцу. «Только бы выжить, только бы продержаться, только бы не потерять сознание», — набатом стучала в висках одна-единственная мысль. В свои сорок три года на Земле я никогда не верила в сказки или прекрасных рыцарей, но сейчас, прижатая лицом к сырому подвальному мху, я отчаянно, всей душой молила нашего земного Бога, чтобы Станислав успел, чтобы его карающая армия черных драконов сравняла это проклятое гнездо изменников с землей.

Наконец Борн опустил хлыст, тяжело и рвано дыша через нос после этой садистской экзекуции. В его выцветших серых глазах больше не было прежней слепой ярости — только холодное, скотское удовлетворение.

— Развяжите её, — брезгливо, сквозь зубы бросил он прислужникам, брезгливо вытирая кожаную рукоять хлыста от капель моей крови.

Кожаные ремни и веревки на железных кольцах ослабли, натяжение исчезло, и моё измученное обнажённое тело мешком повалилось прямо на грязную, прелую солому. Я осталась лежать на полу, не в силах даже на миллиметр приподняться или перевернуться на бок. Израненная спина и попа горели самым настоящим, адским пламенем, а каждое малейшее движение отзывалось во всём теле невыносимой, жгучей судорогой. Борн подошел ближе, его сапоги со скрежетом наступили на солому у самой моей головы, и он сверху вниз посмотрел на меня своим леденящим, мертвым взглядом:

— Я вернусь в эту камеру строго на следующий день, дрейга. И учти на будущее: теперь за твоим изнасилованием будут лично, во всех подробностях следить мои самые верные слуги, а в рот тебе заранее засунут плотный кожаный кляп, чтобы ты больше никого не смела кусать своими земными зубами. Твой нелепый бунт официально окончен.

Превозмогая жуткую, парализующую боль в мышцах, я из последних сил приподнялась на дрожащих локтях, сплюнула скопившуюся во рту солоноватую кровь барона прямо на камни и с безумной земной решимостью крикнула ему вслед, в его уходящую широкую спину:

— Стас найдет меня! Он обязательно найдет это проклятое место, Борн, и тогда тебе не поздоровится! Слышишь меня, ты, чудовище?! Он прилетит и сожрет тебя живьем вместе со всем твоим замком!

Борн на секунду замер у самого порога, а затем на его изуродованном, обожженном лице медленно, зловеще расплылась широкая, торжествующая ухмылка. Он лениво обернулся через плечо и с тихим, издевательским и сухим смешком ответил, обрывая мою последнюю надежду:

— Я абсолютно уверен, Агидель, что твой хваленый черный генерал давно кормит мух и лесных хищников в недрах Великого Леса. Так что ты уже сейчас можешь с чистой совестью считать себя вдовой. Мои послушные малыши-леваши должны были окончательно позаботиться об этом и разорвать его черную чешую еще до полудня. Жди завтрашнего утра.

Тяжелая железная дверь с грохотом захлопнулась, и снаружи сочным скрежетом встал на свое место массивный засов, окончательно отрезая меня от живого мира. Я осталась лежать в кромешной, глухой тьме на вонючей соломе, содрогаясь всем телом от безмолвных, удушающих рыданий. Жестокие слова Борна ледяной иглой вонзились в самое сердце, заставляя внутренности неметь от ужаса: неужели Станислав действительно погиб в том небесном бою над Хребтом, и я осталась в этой вселенной совершенно одна?

Я лежала на прелой соломе, уткнувшись лицом в сгиб локтя, пахнущий подвальной плесенью, и упрямо, вопреки всему думала о Стасе. Его образ — суровый, надежный, монументальный, с вечно багровеющим шрамом на волевом лице — стоял перед глазами, полностью перекрывая жуткую, грязную реальность этой подземной камеры. Я до боли, до белых костяшек сжимала кулаки, вслух, хриплым шепотом заставляя себя не верить ни единому слову Борна. Этот нарт безумен, он просто упивается собственной вседозволенностью, садизмом и нагло лжет, чтобы окончательно растоптать мою волю и сломить характер. Мой муж, законный вожак черных драконов Облачного Хребта, просто не мог так глупо, бесславно погибнуть от зубов диких, неразумных тварей. Я лихорадочно уговаривала себя, твердила как нерушимую мантру, что с ним всё хорошо, что он победил... Но ядовитые, тонкие иголочки сомнения все равно исподтишка, капля за каплей глодали душу. Если Станислав жив, если с ним действительно все в полном порядке... то почему он до сих пор не нашел меня? Почему его армия до сих пор не разнесла эти серые стены в щепки?

В этих мучительных, изнуряющих раздумьях прошло какое-то неопределенное время. В темнице не было окон, солнца Ласкетта сюда не проникали, и я окончательно потеряла счет часам, совершенно не понимая, ночь сейчас на дворе или день. Физическая, жгучая боль от ожогов и рубцов хлыста постепенно притупилась, уступая место тяжелой, липкой и удушающей слабости изголодавшегося организма. На самом исходе сил я впала в тревожное, рваное забытье, из которого меня внезапно выдернули, сильно, настойчиво и испуганно тряся за плечо.

От этого резкого движения израненную спину тут же обожгло новой, невыносимой вспышкой боли, и я со стоном открыла глаза. Над нарами в тусклом сером полумраке Часов Зари склонилась уже знакомая мне молодая служанка. Та самая худенькая девчонка, что в прошлый приход в полном молчании принесла отвратительную кашу и не посмела проронить ни единого слова из-за страха перед палачами. Но сейчас её лицо больше не казалось кукольным и безжизненным — в её широко распахнутых глазах горела лихорадочная, отчаянная и безумная решимость. Она молча, быстрым движением положила на солому охапку принесенных вещей: сапоги из плотной, грубой кожи, теплую шерстяную кофту, штаны и плотную походную куртку на меху.

С момента моего появления в этом удивительном мире драконов прошло ровно пять месяцев. Я очутилась в Пелевии весной, в цветущем и ветреном Ветрокрыле, когда горные долины только-только пробуждались от зимней спячки, а воздух пах талой чешуей. Сейчас же, на исходе этого полугода, в свои законные права вошел холодный, безжалостный Листопад. Ночи в предгорьях северного ущелья стали по-настоящему суровыми, морозный ветер с воем гулял в голых скалах, и без теплой одежды в черных ущельях Борна можно было просто замерзнуть насмерть за несколько часов. Девчонка пришла меня спасти.

— Меня зовут Мида, — негромко, торопливым, испуганным шёпотом произнесла девушка, бережно подставляя своё плечо и помогая мне наконец приподняться с прелой соломы. — Пожалуйста, не бойтесь меня, я пришла помочь. Оденься как можно быстрее, у нас слишком мало времени.

Она трясущимися руками протянула мне небольшую, прохладную глиняную бутылочку, заткнутую деревянной пробкой.

— Выпей это. Здесь целебный отвар особых трав, он быстро притупит адскую боль от порки Борна и поможет тебе продержаться на ногах. Тебе сейчас очень понадобятся силы для побега. И вот, возьми эту мазь из корней, быстро обработай израненную спину и ягодицы, пока я караулю у дверей.

Я жадно, до дрожи в пальцах припала к узкому горлышку бутылочки, глотая горькую, вяжущую и остро пахнущую сосновой хвоей жидкость. Практически сразу я физически почувствовала, как по венам и мышцам разливается спасительное, глубокое тепло, возвращая моему измученному телу долгожданную лёгкость и подвижность. Пока я торопливо, шумно шипя сквозь зубы от жгучей боли, натягивала плотные штаны и теплую меховую куртку, Мида лихорадочно проверяла небольшую заплечную сумку. Туда юная служанка уже заботливо уложила скромный запас еды в дорогу и чистую, тяжелую фляжку с нормальной, чистой водой вместо той болотной тины на подносе.

— Зачем ты это делаешь, Мида? — тихо, с затаённым дыханием спросила я, ртутными замками застегивая куртку. — Ведь если безумный Борн хоть о чём-то узнает...

— Я искренне, всей душой ненавижу хозяина этой цитадели, — в тихом голосе юной служанки вдруг прорезалась такая глухая, страшная и звенящая копия взрослой ярости, что я невольно замерла на месте. — Он самое настоящее чудовище. Он уже много раз безжалостно насиловал меня, беззастенчиво пользуясь своей абсолютной властью вожака, и точно так же издевался над другими беззащитными девчонками в этих стенах. Я просто не хочу, я не позволю, чтобы он сотворил то же самое и с тобой.

Я крепко, горячо схватила её за узкую, худенькую ладонь, заглядывая прямо в её лихорадочно блестящие глаза:

— Мида, беги отсюда вместе со мной! Пожалуйста, умоляю тебя. Мой муж — великий боевой генерал, он силой защитит тебя от любого врага, даст тебе и всей твоей семье надежное убежище в нашем замке на Облачном Хребте, ты наконец-то начнешь новую, свободную жизнь!

Но девушка лишь со скорбной, бесконечно уставшей улыбкой покачала головой и мягко, но уверенно высвободила свою руку из моих пальцев.

— Нет, Агидель, я не могу бежать, — тихо, бесповоротно отказалась она, пряча взгляд. — В этой проклятой цитадели до сих пор живут мои престарелые, немощные родители. Они чисто физически не смогут бежать вместе с нами по отвесным скалам в холодный Листопад . И я боюсь даже представить в кошмарах, что именно Борн сделает с ними, когда узнает о моем открытом побеге . Я и без того слишком сильно рискую, придя в твою камеру этой ночью. Благо на смене у дверей темницы сейчас стоит мой старший брат . Он сегодня дежурит в карауле и полностью, безраздельно поддержал меня в моем желании помочь несчастной дрейге. Уходи скорее . Он сейчас выведет тебя к потайному ходу прямо за замковыми конюшнями .

Я наскоро закинула сумку на плечо, превозмогая тупую, ноющую боль в рубцах на спине, и сделала первый шаг к открытой двери. Страх окончательно уступил место дикой, земной решимости выжить во что бы то ни стало.

Брат Миды бесшумно, словно бесплотный дух, распахнул тяжелую кованую дверь камеры. Петли, щедро смазанные животным жиром, не издали ни единого звука, и мы беззвучно скользнули в зловещий, сочащийся сыростью темный коридор. Мой проводник был высоким, крепким нартом, чьи широкие плечи едва вписывались в узкие каменные проемы. Облаченный в глухой караульный доспех из вываренной толстой кожи и вороненой стали, он казался частью этих мрачных стен. Его лицо, едва различимое в полумраке, выражало крайнюю степень сосредоточенности: плотно сжатые губы, побелевшие крылья носа и цепкий, мечущийся взгляд воина, готового к ежесекундной схватке. За все время он не проронил ни единого слова, понимая, что в этих катакомбах любой шепот разносится гулким эхом на сотни пролетов вниз. Нарт лишь сделал мне резкий, рубящий знак рукой — «следуй за мной» — и двинулся вперед, ступая поразительно мягко для своего веса.

Мы пробирались через потайные, веками скрытые от посторонних глаз галереи, вырубленные прямо в монолитной толще скалы. Воздух здесь застоялся, пах вековой пылью, сухой плесенью и мышами. Нам приходилось идти почти наощупь, едва касаясь пальцами холодных, шершавых стен, с которых осыпалась каменная крошка. Нарт уверенно вел меня в обход основных караульных постов. Благодаря его доскональному знанию потайных замковых переходов и удачно выпавшей ночной смене, нам удалось невероятным чудом миновать погруженную в тяжелый, тревожный сон цитадель. Мимо проплывали запертые оружейные, глухие склады и кухни, откуда доносился слабый запах остывающей золы. Наконец, впереди забрезжил слабый сероватый свет. Мы выбрались к заброшенному черному ходу, спрятанному в глубокой тени за массивными, пахнущими дегтем и навозом зданиями замковых конюшен.

Холодный, пронзительный воздух Листопада мгновенно, словно ледяной хлыст, ударил в лицо. После душных коридоров он показался мне жидким льдом. Легкие обожгло, и я инстинктивно вжала голову в плечи, заставив себя плотнее запахнуть тяжелую теплую куртку, которая все равно казалась слишком тонкой для этой проклятой ночи. Вокруг расстилалась глухая, непроглядная тьма. Небо над миром драконов выглядело чужим и пугающим: тучи разошлись, и только два блеклых, приплюснутых месяца едва подсвечивали своим мертвенно-серебряным сиянием острые, похожие на зубы хищника зубцы дальних скал. Земля под ногами казалась серой и безжизненной.

Брат Миды, пригнувшись, уверенно провел меня мимо притихших загонов, где в темноте глухо фыркали крупные лимусы, учуявшие чужака. Мы вышли к самому краю головокружительного обрыва. Здесь, между отвесными каменными глыбами, покрытыми скользким лишайником, петляла едва заметная, опасно крутая тропка. Она уходила под углом далеко вниз, теряясь в чернеющей в полумраке, бескрайней стене Великого Леса, который отсюда казался морем застывшей черной смолы.

Нарт резко остановился у самого спуска. Он замер на несколько секунд, превратившись в каменное изваяние: внимательно вглядывался в темноту, вслушивался в свист ветра между скал и ноздрями ловил запахи ночи. Убедившись, что погони нет, он шумно выдохнул пар и повернулся ко мне, заговорив тихим, хриплым шепотом:

— Слушай меня внимательно, дрейга, второго шанса у нас не будет. Эта тропа выведет тебя прямо к опушке, но не расслабляйся. Лес сейчас коварен, Листопад оголил кроны, и тебя легко заметить сверху. Держись строго центра чащи, не сворачивай на звериные тропы. Примерно на середине лесного пути, в лощине, стоит уединенная хижина. Там живет наш дядя. Мида передала для него вот это, — он сунул руку под доспех и протянул мне небольшой, туго свернутый и скрепленный каплей тяжелого темного воска листок местной плотной бумаги. Сверток был шершавым и слегка пах сухими травами. — Дядя знает эти леса как свои пять пальцев, каждый овраг и каждую крепь. Прочтя послание Миды, он тайно доведет тебя до пограничной реки, переправит на другой берег под покровом тумана и покажет безопасный, чистый путь дальше — туда, где начинаются земли твоего мужа Станислава. Там Борн тебя уже не достанет.

Я дрожащими от волнения пальцами перехватила шершавый свиток бумаги и торопливо спрятала его во внутренний карман куртки, поближе к сердцу, чувствуя, как плотная ткань немного согревает ладонь. Брат Миды тем временем, не теряя ни секунды драгоценного времени, бесшумно опустился на одно колено прямо передо мной, на холодную, покрытую инеем землю. Его доспех глухо звякнул. Он запустил руку в поясную кожаную сумку и достал оттуда небольшую, наспех выточенную глиняную баночку, заткнутую тряпицей. Стоило ему выдернуть пробку, как от сосуда исходил резкий, удушливый, хвойно-дегтярный запах с явной примесью каких-то едких подземных минералов. От этой вони у меня мгновенно защипало в носу.

— Твои сапоги немного великоваты, — негромко заметил он, критически оценив массивную обувь, которую мне раздобыла Мида. Нарт коснулся пальцами жесткого голенища, проверяя, как моя нога слегка болтается в плотной, грубо выделанной коже. — Но это в любом случае лучше, чем бежать босиком по острым, как бритва, горным сланцам. А теперь замри и не шевелись.

Он зачерпнул пальцами добрую пригоршню густой, серо-зеленой мази и принялся быстро, но удивительно аккуратно обмазывать ею подошвы, стыки швов и края моих сапог, не пропуская ни единой складки.

— Это специальный состав, который полностью перебивает и растворяет человеческий запах, — пояснил он, поднимаясь с колена и тщательно вытирая испачканные пальцы о жесткую сухую траву, растущую у края обрыва. — Безумный Борн — параноик, он не поверит в твое исчезновение. Одержимый злобой, он обязательно пустит по твоим следам своих прирученных зергов, как только караул обнаружит пустую камеру. А эти твари чуют каплю чужой крови за три лиги. Благодаря этому крему хищники не смогут взять твой чистый след прямо у стен замка. Они растеряются, начнут кружить на месте и потеряют драгоценные часы на бесплодные поиски, что даст тебе хорошую, надежную фору. Беги так быстро, как только сможешь, Агидель. Не останавливайся ради отдыха, пока не пересечешь опушку.

Нарт выпрямился во весь свой исполинский рост, расправил широкие плечи, словно сбрасывая остатки усталости, и решительным, отточенным движением воина выхватил из-за широкого пояса свой собственный боевой кинжал. Оружие, закаленное в замковых кузнях, тускло, почти зловеще блеснуло в ночной темноте мертвенным отливом стали. Он перевернул его в руке рукоятью вперед, отделанной костью какого-то древнего ящера, и протянул мне:

— Возьми. В Великом Лесу ночью небезопасно, а без оружия в темноте Листопада ты будешь лишь легкой добычей для любого голодного зверя. Пусть этот клинок защитит тебя, если дойдет до худшего.

Я протянула руку и крепко сжала теплую, сохранившую жар его ладони рукоять клинка. Тяжесть боевой стали приятно отрезвляла, даруя ложное, но такое необходимое сейчас чувство безопасности. Внутри меня поднялась мощная, горячая волна благодарности к этим чужим, по сути, существам. Нарты, которых мой мир посчитал бы монстрами, проявили такое невероятное, чистое благородство, рискуя собственными жизнями ради меня.

— Спасибо тебе. Прощай, — тихо, стараясь правильно выговаривать сложные гортанные звуки, произнесла я на языке нартов.

— Удачи, дрейга. Пусть ветры этого мира будут милостивы к тебе, — глухо, едва слышно ответил он.

Нарт в последний раз коротко кивнул, его глаза на миг блеснули под кожаным капюшоном, и тут же, словно растворившись в густой замковой тени, он бесшумно скользнул обратно к черному ходу, возвращаясь на свой опасный пост.

Я осталась абсолютно одна на самом краю зияющей бездны. Ветер Листопада завывал в ущелье, словно оплакивал мою безрассудную смелость. Перехватив поудобнее тяжелый кинжал, от которого все еще пахло оружейным маслом, и поправив на плече лямку заплечной сумки с остатками еды, я заставила себя сделать первый осторожный шаг. Мой сапог глухо хрустнул по каменистой, осыпающейся тропе между скал. Я начала свой отчаянный, безумный побег в неизвестность, навстречу леденящему ветру и пугающей темноте чужого леса.

Утром следующего дня, едва первые, еще холодные лучи двух сходящихся солнц окрасили суровые, покрытые вечным льдом горные пики, к стенам мрачной цитадели Борна прибыл Станислав. Зрелище, развернувшееся у подножия крепости, было по-настоящему пугающим, монументальным и сокрушительным. Вся долина, до этого казавшаяся мертвой и пустой, теперь бурлила от ярости. Небо над черными скалами заволокла колоссальная, необозримая армия. Сотни огромных, боевых иссиня-черных драконов кружили в облаках, и от синхронных взмахов их исполинских крыльев по ущелью проносились шквальные порывы ветра, с корнем вырывавшие редкие кустарники. Наземные отряды нартов, закованные в тяжелую вороненую броню, оседлали чешуйчатых, яростно фыркающих лимусов и взяли неприступный замок в плотное, глухое кольцо. Из пастей боевых ящеров вырывались струйки сизого дыма — армия ждала лишь одного приказа своего генерала, чтобы превратить цитадель в руины.

Станислав, вышедший в самый авангард своего грозного войска, принял человеческое обличие, но его величие от этого не уменьшилось ни на йоту. Он стоял на каменистом плато перед главными воротами, и сама земля, казалось, вибрировала от его сдерживаемой, клокочущей ярости. Он громогласно, не скрывая презрения, потребовал Борна к ответу.

Когда сумасшедший, ослепленный собственной гордыней хозяин цитадели наконец показался на высокой, утыканной зубцами замковой стене, окруженный своей верной, испуганно перешептывающейся челядью, генерал черных драконов не стал тратить драгоценное время на пустые дипломатические церемонии и приветствия. Взгляд Стаса — ледяной, пронзительный и острый, как лезвие боевого меча, — намертво, словно тяжелым копьем, пригвоздил Борна к каменному парапету. На лице Станислава чистым золотом горели глаза, выдавая его истинную, яростную сущность.

— Борн! — раскатистый, рокочущий, полный первобытной мощи голос Станислава эхом разнесся по всему ущелью, отражаясь от скал и заставляя дрожать стекла в бойницах. — Выведи мою жену! Живой и невредимой. Если через минуту Агидель не окажется на этой площади, я лично спалю твой замок до самого основания, сорву эти проклятые камни с хребта горы и смешаю прах твоей цитадели с пеплом твоих воинов! У тебя осталось шестьдесят секунд, Борн. Мое терпение сгорело еще ночью.

Надменный, высокомерный Борн, который еще вчера упивался своей абсолютной безнаказанностью и властью над похищенной человеческой девушкой, откровенно струсил. Столкнувшись лицом к лицу с очевидным, подавляющим превосходством Стаса и его разъяренных, жаждущих крови драконов, он растерял всю свою спесь. Лицо похитителя мгновенно побледнело, став землисто-серым, маска безумного величия дрогнула и сползла, обнажив жалкий, животный страх. Борн, не проронив в ответ ни единого слова, судорожно сглотнул, резко развернулся и торопливо, едва не путаясь в полах своего роскошного плаща, скрылся в темной глубине надвратной башни, чтобы лично привести дрейгу на площадь. В этот момент он готов был отдать всё, лишь бы убрать черную армию от своих ворот.

Естественно, спустя несколько долгих, томительных и звенящих от напряжения минут Борн вернулся на стену ни с чем. Его руки мелко дрожали, а в глазах застыл дикий ужас нарта, который понял, что его пленница исчезла, а впереди его ждет гнев разъяренного дракона.

О пустой камере и дерзком ночном побеге дрейги ему, судя по всему, доложили буквально секунду назад, прямо в сырых коридорах надвратной башни. Весь его тщательно выстроенный план рухнул в одно мгновение. Обожженное, покрытое старыми неровными шрамами лицо Борна уродливо исказилось от гремучей смеси бессильной, удушающей злобы и леденящей паники. Его пальцы, облаченные в дорогие перстни, судорожно, до побеления суставов впились в холодные, покрытые лишайником камни крепостной стены. Он открывал и закрывал рот, словно выброшенная на берег рыба, не зная, что ответить и какую ложь измыслить перед лицом замершей внизу армии.

Станислав понял все без единого слова. Ему не нужны были оправдания похитителя — пустой взгляд Борна и его дрожащие руки сказали больше любых признаний. Внутри генерала взорвалась такая ослепительная, первобытная ярость, что воздух вокруг его фигуры, казалось, пошел тяжелыми тепловыми волнами, задрожал и исказился, как в разгар месяца Горнила. Черные волосы Стаса взметнулись от невидимого энергетического всплеска, а по иссиня-черным наручам побежали злые золотые искры. Не давая сопернику опомниться и не желая слушать ни секунды трусливой лжи, Стас резким, хищным движением выхватил свой тяжелый двуручный меч из легендарной черной драконьей стали. Клинок, выкованный в самом сердце вулкана, издал низкий, поющий гул. Генерал выставил его вперед, направив острие прямо в грудь Борна:

— Я требую поединка душ, Борн! Здесь и сейчас! — Его голос больше не был человеческим, в нем рокотал чистый, неостановимый драконий рык.

По древнейшим, священным и абсолютно нерушимым законам Пелевии поединок душ являлся высшим вызовом чести. Это была битва на смерть, от которой ни один нарт, от простого воина до верховного лорда клана, не имел права отказаться. Попытка бегства или отказ означали мгновенное, неизгладимое позорное клеймо труса и немедленное отречение всех собственных союзных кланов. Борн был загнан в ловушку.

Услышав этот приговор, Борн окончательно свирепел, растеряв остатки рассудка. Безумие, долго спавшее в его голове, прорвалось наружу. Поняв, что отступать некуда и его репутация висит на волоске, он с диким воплем выхватил свое личное оружие — зазубренный палаш с ядовито-зеленым отливом стали — и вихрем сбежал по крутой замковой лестнице прямо на парадную площадь перед воротами, расталкивая собственную стражу. Его выцветшие, водянистые серые глаза налились багровой кровью, а губы покрылись пеной. Одержимый старой обидой, он начал яростно, брызжа слюной, припоминать генералу турнир пятисотлетней давности:

— Поединок душ?! Отлично, сопливый щенок! Пятьсот лет назад на Великом турнире я уже превратил твою холеную морду в кровавое месиво и забрал заслуженную победу! Ты ничему не научился за эти века! Сегодня я взгрею тебя по самые уши, вскрою твою глотку и окончательно втопчу твою драконью гордость в эти серые камни!

Они сошлись в самом центре огромной, мощеной гранитом площади под мертвенным, перекрестным светом двух месяцев Листопада, под тяжелыми взглядами сотен кружащих в небе черных драконов и замершей в гробовом ужасе челяди Борна. Воины с обеих сторон затаили дыхание.

Бой начался с такой сокрушительной, первобытной яростью, что от первого же страшного столкновения клинков во все стороны полетели снопы ослепительно ярких, шипящих искр. Звон столкнувшейся драконьей стали получился настолько плотным и оглушительным, что несколько слуг на стенах инстинктивно закрыли уши руками, а у подножия скал испуганно взвизгнули лимусы. Земля под их ногами, казалось, содрогнулась от мощи удара. Это была не просто дуэль — это была титаническая битва двух сильнейших генералов мира драконов, вековая вендетта, где отныне не осталось места ни жалости, ни пощаде, ни компромиссам. Каждый замах меча нес в себе смерть.

Борн дрался по-настоящему грязно, трусливо и агрессивно, в полной мере используя свой колоссальный, накопленный веками боевой опыт безжалостного наемника. В его движениях не было и капли благородства: он делал резкие, рваные выпады, сыпал из-под ног каменное крошево прямо в лицо сопернику и раз за разом пытался достать Стаса коварными, подлыми ударами снизу, целясь под коленные чашечки. Но хуже всего было то, что сумасшедший хозяин замка намеренно и методично метил в левую, травмированную когда-то на том злополучном турнире сторону лица генерала. Борн надеялся, что старый шрам ослепит Стаса воспоминаниями, заставит его дрогнуть или сделать глупую ошибку.

Тяжелая драконья сталь звенела непрерывно, оглашая окрестные скалы оглушительным, скрежещущим эхом. В какой-то момент Борну действительно удалось провести свой излюбленный, обманный маневр. Он демонстративно открыл грудь, а когда Станислав пошел на сближение, Борн змеиным движением уклонился от прямого рубящего удара, пропуская черное лезвие в считаных миллиметрах от своего плеча, и наотмашь полоснул зазубренным ядовито-зеленым клинком по правому бедру генерала.

Острое лезвие с мерзким хрустом рассекло плотную ткань, вспарывая кожу. Парадный мундир Станислава мгновенно пропитался густой, темной кровью, которая тяжелыми каплями закапала на серый гранит. Увидев это, заполненные верной челядью и стражниками Борна крепостные стены, торжествующе, оглушительно взревели, предвкушая скорую победу своего безумного лорда.

Но они жестоко просчитались. Стаса, ведомого диким, удушающим страхом за жизнь Агидель и подпитываемого многовековой, зревшей в самой глубине души обидой, эта рана не ослабила. Напротив, она лишь сильнее распалила его драконью суть. Вся его прямолинейная, бурлящая сокрушительная ярость в одну секунду выкристаллизовалась, превратившись в абсолютное, леденящее душу хладнокровие палача. Из его золотых глаз исчезли остатки человеческих эмоций, уступив место безжалостной пустоте хищника.

Генерал мертвой хваткой перехватил рукоять меча двумя руками и обрушил на Борна лавину сокрушительных, безумных по своей мощи ударов. Каждый его замах был настолько тяжелым, что Борн при блоках едва удерживал оружие, его запястья хрустели, а колени подгибались под чудовищным давлением. Ноги похитителя начали позорно скользить по гладким сланцевым плитам площади, а из груди с каждым новым ударом вырывался свистящий, загнанный хрип загнанного в угол зверя. Стас методично, шаг за шагом, удар за ударом вколачивал соперника в камни площади, буквально перемалывая его защиту и кроша зазубренный палаш Борна в мелкие металлические щепки.

В финальной, отчаянной атаке Борн, понимая, что его силы на исходе, попытался сделать безумный выпад в прыжке, надеясь весом тела пробить оборону генерала. Но Станислав просчитал этот глупый ход еще до того, как ноги нарта оторвались от земли. Он резко, грациозно разорвал дистанцию, сместившись в сторону и пропуская чужое свистящее лезвие мимо себя. На противоходе, используя инерцию врага, Стас всем весом своего могучего тела протаранил Борна плечом, окованным в стальной наплечник.

Удар получился страшным — послышался отчетливый треск ломающихся ребер. Сумасшедший похититель, потеряв равновесие, с глухим стуком повалился на спину, выпуская из ослабевших пальцев свое оружие, которое с дребезжанием отлетело далеко в сторону. Борн остался лежать, задыхаясь и глядя на небо залитыми кровью глазами. Не давая ему опомниться ни на долю секунды и оборвав любые шансы на пощаду, Станислав сделал один стремительный, широкий и финальный взмах своим черным клинком, ставя точку в этом затянувшемся противостоянии. Тяжелая черная сталь с глухим, коротким свистом перерубила шею Борна, разом обрывая его безумные речи. Отрезанная голова похитителя со стуком покатилась по неровным гранитным плитам внутреннего двора, оставляя за собой рваный багровый след, пока его грузное тело в последний раз судорожно дернулось и замерло, навсегда оставшись лежать в пыли.

На крепостных стенах воцарилась звенящая, гробовая тишина. Многочисленная челядь Борна, его стражники и советники в едином порыве ужаса ахнули, а затем, словно подкошенные, дружно бросились ниц прямо на холодный камень парапетов. Никто не посмел поднять оружия. Весь замок, затаив дыхание, признал безоговорочную, абсолютную победу великого вожака иссиня-черных драконов. Древний закон Пелевии свершился на их глазах.

Станислав тяжело, со свистом дышал, широко расставив ноги. Его грудь под пропитанным кровью мундиром высоко вздымалась. С кончика опущенного к земле двуручного меча на серый гранит медленно, тягуче капала темная, почти черная кровь поверженного врага. Генерал брезгливо вытер пот и брызги с лица тыльной стороной испачканной ладони. Одним резким, отточенным движением он вогнал клинок обратно в ножны — металл отозвался глухим, зловещим щелчком. Стас развернулся к замершим в ожидании офицерам своего авангарда и отдал ледяной, хриплый, не терпящий ни малейших возражений приказ:

— Вывести из цитадели абсолютно всех, кто сейчас находится внутри. Жителей подгорного посада, слуг, женщин, стариков — никого пальцем не трогать. Дайте им забрать самое необходимое. А после того, как последняя живая душа покинет эти стены, — сравнять это проклятое гнездо с землей. Выжгите здесь всё моим пламенем. Чтобы от этого места не осталось даже камня на камне. Пусть ветер Листопада носит здесь только пепел.

Огромная, сокрушительная армия черных драконов и нартов тут же пришла в движение, как единый слаженный механизм. Офицеры начали выкрикивать команды, тяжелые отряды двинулись в распахнутые ворота цитадели, приступая к тотальной эвакуации и готовясь навсегда стереть с лица земли последнее пристанище безумного лорда. В это же время сам Станислав, не теряя ни единой драгоценной минуты и совершенно забыв о раненом бедре, размашистым шагом бросился к лучшим замковым следопытам. Его сердце разрывалось от тревоги — нужно было немедленно, пока рассветные ветры не унесли запахи, встать на след своей исчезнувшей Агидель.

А в это время утреннее янтарное солнце еще даже не думало показываться над горизонтом мира драконов, когда я окончательно покинула пределы проклятого замка Борна. Всю ночь, не зная отдыха и едва переводя дух, я пробиралась по крутым, почти отвесным горным тропкам, которые слепой змеей петляли между острых, безжизненных скал.

Холодный ночной воздух Листопада пробирал до самых костей, выдувая остатки тепла из-под куртки, а чужие, слишком просторные сапоги то и дело безжалостно натирали пальцы. Каменистая, ненадежная осыпь с сухим, шуршащим звуком то и дело уходила из-под моих подошв. Крошечные осколки сланца срывались во тьму и летели вниз, готовые в любой момент увлечь меня за собой в пугающую черную бездну, раскинувшуюся по обе стороны от тропы. Я шла практически вслепую, ориентируясь лишь на тусклое сияние двух блеклых лун, и молилась только об одном — чтобы мазь, которой брат Миды покрыл мою обувь, действительно защитила меня от ищеек.

Я шла почти в сплошной, осязаемой темноте, ориентируясь лишь по едва уловимым, размытым очертаниям скальных уступов, которые слабо, неохотно подсвечивали мертвенным светом два блеклых месяца.

Тело изнемогало от чудовищной, свинцовой усталости — казалось, в мои вены налили жидкий гранит. Каждое движение давалось с боем, через силу. Но страшнее всего была боль: глубокие, рваные раны на спине и ягодицах, оставшиеся после жестоких допросов в подземельях Борна, горели адским, иссушающим пламенем при малейшем шаге, при каждом неудачном повороте корпуса. Ткань рубахи присохла к сукровице, и каждое движение безжалостно сдирало едва затянувшиеся корки. Вдобавок, тяжелые, слишком большие нартовские сапоги безжалостно, до кровавых мозолей натирали пальцы и пятки, превращая ходьбу в изощренную пытку. Но я упрямо, стиснув зубы до скрежета, двигалась вперед. Я заставляла себя переставлять ноги, шаг за шагом, дюйм за дюймом, и до боли в суставах сжимала в онемевших пальцах теплую рукоять боевого кинжала. Этот кусок стали был единственным, что связывало меня с жизнью.

Только ближе к утренней заре, когда на востоке наконец забрезжил бледный свет и первые багровые, похожие на капли свежей крови лучи двух сходящихся солнц едва-едва пробили тяжелые, набрякшие грозовые тучи, эти бесконечные, безжалостные скалы начали расступаться. Мертвый камень уступил место сплошной, монолитной стене Великого Леса, которая выросла передо мной словно воинство титанов.

Чаща встретила меня глухим, давящим и по-настоящему пугающим сумраком. Это не было похоже на наш подмосковный лес. Здесь царили исполинские деревья-великаны с неестественно толстыми стволами. Их грубая кора, иссеченная глубокими трещинами, удивительно напоминала жесткую крокодилью кожу, а фиолетовая, почти черная хвоя смыкалась высоко над головой плотным, непроницаемым куполом. Этот живой шатер полностью поглощал рассвет, превращая утренний багровый свет в серые, зловещие и постоянно шевелящиеся тени. Воздух здесь был другим — тяжелым, неподвижным, пахнущим прелым лишайником, сырой землей и какими-то незнакомыми, приторно-сладкими ночными цветами.

Поначалу, помня наставления брата Миды, я довольно уверенно шла вперед. Я высматривала среди этого царства теней едва заметные примятые полосы мха, стараясь держаться условного центра. Но на одном из глухих, густо заросших гигантским папоротником перекрестков я совершила роковую, непоправимую ошибку. Путь мне преградил поваленный, иссохший ствол древней сосны, покрытый скользкими наплывами трутовиков. Пытаясь обойти эту преграду по пологому склону, я не удержалась на влажной хвое. Нога в широком сапоге поехала, и я со свистом полетела вниз, соскользнув в глубокий, скрытый под зеленью небольшой овраг.

Слава богу, падение обошлось без серьезного членовредительства — кости были целы. Я лишь сильно испачкала теплую куртку в жирной лесной грязи и до искр из глаз больно ушибла правое колено о скрытый в земле валун. Кое-как, цепляясь за цепкие стебли папоротника и превозмогая вспыхнувшую боль, я поднялась на ноги, отряхнулась и… замерла.

Холодный ужас мертвой хваткой сжал мое горло. Оглядевшись по сторонам, я с нарастающей паникой поняла, что окончательно и бесповоротно потеряла тропку. Овраг отрезал меня от прежнего пути. Вокруг меня во все стороны, насколько хватало взгляда через серые сумерки, расстилался абсолютно одинаковый, угрюмый и бесконечный океан из переплетенных, похожих на змей змеящихся корней, корявых стволов и сизого, фосфоресцирующего лишайника. Лес словно захлопнул ловушку, растворив меня в своей первобытной глуши.

Я пошла наугад, слепо продираясь сквозь жесткие, колючие ветви какого-то местного кустарника, который цеплялся за одежду и оставлял глубокие царапины на моих ладонях. Липкая, холодная паника снова попыталась мертвой хваткой сжать мое горло. Я понимала, что с каждым шагом без ориентиров могу уходить все дальше вглубь этого первобытного кошмара.

В какой-то момент зловещую тишину чащи, нарушаемую лишь моим собственным тяжелым дыханием, внезапно разорвал странный, резкий и тяжелый шорох где-то высоко над головой. Сердце испуганной птицей забилось в ребра. Я инстинктивно, из последних сил вскинула перед собой боевой кинжал и намертво замерла, вжавшись спиной в шершавую, напоминающую крокодилью кожу кору исполинского дерева.

На толстый, покрытый сизым лишайником сук прямо надо мной с глухим стуком и беззвучно, словно тень, прыгнуло диковинное существо. Это была местная древесная куница, но размером она едва ли уступала хорошей, крупной земной лисе. Вместо мягкого меха ее гибкое тело покрывала плотная, налегающая друг на друга жесткая серая чешуя, тускло поблескивавшая в серых сумерках Великого Леса. Из ее полуоткрытой пасти торчали частые, мелкие и острые, как иглы, зубы, с которых капала вязкая слюна. Зверь застыл, наклонив голову, и несколько бесконечных секунд разглядывал меня своими круглыми, абсолютно черными, лишенными белков глазами. Куница шумно, с присвистом принюхивалась к морозному воздуху. В этот миг я почти попрощалась с жизнью, но хвойно-дегтярный крем, которым брат Миды так щедро обмазал мои сапоги, сотворил настоящее чудо. Наш едкий маскировочный состав полностью сбил хищника с толку. Не почуяв аппетитного человеческого запаха, чешуйчатая тварь издала разочарованный, пронзительный свист, резко развернулась и мгновенно скрылась в густой фиолетовой кроне, оставив после себя лишь покачивающуюся ветку.

Этот короткий случай, окончательно истощивший мои надпочечники, лишил меня последних, капли за каплей собиравшихся сил. Адреналиновый отлив ударил по ногам — они просто подкосились, отказываясь удерживать вес тела. Голова кружилась так сильно, что вековые деревья вокруг поплыли, а перед глазами заплясали рваные темные круги вперемешку с золотистыми искрами. Понимая, что теряю сознание, я бессильно опустилась на влажный, холодный мох между массивных извивающихся корней. Пальцы мелко дрожали. Я судорожно, проливая воду на подбородок, сделала несколько глотков из металлической фляжки. Ледяная влага обожгла горло, но не принесла облегчения — я физически чувствовала, как морозный воздух Листопада забирает последнее тепло, и я неумолимо замерзаю прямо здесь, на этой сырой подстилке. Спрятанная во внутреннем кармане куртки записка Миды теперь казалась бесполезным, издевательским грузом. Бумага была со мной, но я понятия не имела, в какой стороне света искать спасительную лощину, и сколько мне осталось до того, как тело окончательно откажется повиноваться.

Из этого тяжелого, липкого забытья, больше похожего на бред, меня внезапно выдернул новый звук — резкий, отчетливый и пугающе уверенный хруст сухих веток совсем рядом. Кто-то шел напролом, не таясь. В панике я попыталась снова поднять кинжал, защитить, но онемевшие, скованные холодом пальцы просто не слушались, едва удерживая рукоять.

Через секунду густые, переплетенные заросли папоротника раздвинулись, и прямо ко мне на небольшую поляну вышел невысокий, но невероятно коренастый, широкоплечий нарт. Его почтенный возраст выдавала густая, окладистая седая борода, доходившая почти до груди. Он был одет в добротный, плотный охотничий плащ, сшитый из тяжелой бурой шкуры леваша, которая надежно защищала его от лесного гнуса и холода. Суровое, обветренное докрасна лицо незнакомца было глубоко испещрено сеткой мудрых морщин, а выцветшие глаза смотрели цепко и понимающе. В крепких, мозолистых руках старик уверенно держал короткое, но грозное боевое копье с широким наконечником из потемневшей от времени стали. Он замер у края зарослей, опустив оружие, и его взгляд сразу упал на мои испачканные мазью сапоги.

Старый охотник остановился в паре шагов от меня, застыв как вкопанный. Он медленно окинул мою изможденную фигуру проницательным, глубоким и искренне удивленным взглядом, а затем зафиксировал внимание на судорожно зажатом в моей руке клинке. Боевая сталь нарта тускло блеснула в предрассветных сумерках чащи.

— Дрейга? — хрипло, со специфическим гортанным акцентом произнес он на языке нартов, медленно, подчеркнуто мирным жестом опуская свое тяжелое копье острием в мох. — Ты как здесь очутилась в такую рань, дитя, да еще и в столь плачевном виде? Листопад — совсем не время для одиночных прогулок по Великому Лесу. Разумные существа сейчас сидят у очагов.

Услышав знакомое имя своей расы и заметив, что старик не проявляет агрессии, я окончательно убедилась: это и есть тот самый лесной смотритель, родной дядя Миды. Мое сердце пропустило удар от накатившего облегчения. С трудом, со свистом дыша через пересохшие губы, я дрожащей левой рукой полезла во внутренний карман испачканной куртки. Пальцы едва слушались, но мне удалось нащупать и вытащить туго свернутый, запечатанный воском листок плотной бумаги. Превозмогая слабость, я протянула его мужчине:

— Мида… Ваша племянница. Она просила передать это лично вам. Пожалуйста… умоляю, помогите мне.

Лесник густо нахмурил свои седые кустистые брови, сделал два быстрых, бесшумных шага вперед и аккуратно перехватил свиток из моих ослабевших пальцев. Он ловко сломал восковую печать и торопливо пробежал глазами по огненным росчеркам чернил — магическому письму нартов. По мере чтения его суровое, обветренное лицо мгновенно утратило остатки удивления, став собранным, жестким и предельно сосредоточенным. В глазах старого воина мелькнуло понимание всей опасности ситуации. Он бережно спрятал записку в потайной карман своего тяжелого плаща из шкуры леваша, привычным движением убрал копье в крепления за спиной и, присев, аккуратно подхватил меня под локоть, помогая подняться на ноги.

— Идти сама сможешь? — тихо, почти по-отцовски спросил он, бережно удерживая меня за плечи, когда моя голова снова пошла кругом, а раны на спине отозвались новой вспышкой боли. — Моя сторожка находится совсем близко, буквально за тем пологим холмом, укрытая в лощине. Тебе жизненно необходимо согреться, поесть и обработать эти ужасные раны, пока безумный Борн не поднял по тревоге весь гарнизон и не пустил по твоему следу своих голодных ищеек. Пошли, девочка, здесь нельзя оставаться.

Я была не в силах отвечать. Я лишь слабо, изнеможенно кивнула, практически полностью опираясь всем весом своего измученного тела на его крепкое, надежное плечо, пахнущее костром и вяленым мясом. Мы медленно, шаг за шагом, продираясь сквозь густые заросли папоротника и перешагивая через скользкие змеящиеся корни, двинулись в глубь чащи. Вскоре среди исполинских деревьев с крокодильей корой действительно показались спасительные очертания уединенной, приземистой бревенчатой избушки, чья плоская крыша была густо укрыта сизым лишайником для маскировки. Из ее небольшой каменной трубы в серое небо Листопада поднимался тонкий, едва заметный шлейф спасительного дыма.

Весь этот бесконечно долгий, туманный день я провела в уединенной сторожке старого лесника, полностью отрезанная от пугающего внешнего мира. Старый нарт, чьего имени я так и не узнала, оказался человеком удивительно немногословным, суровым на вид, но при этом поразительно заботливым. Он не задавал мне лишних вопросов, понимая, что у стен и деревьев могут быть уши, но его действия говорили громче любых слов.

Он бережно, но уверенно обработал страшные, уже начавшие воспаляться и пульсировать раны на моей измученной спине. Для этого старый нарт использовал какую-то особую, пахучую травяную мазь болотного цвета, которую он достал из потемневшего деревянного туеска. Стоило густой субстанции коснуться истерзанной кожи, как меня выгнуло от боли — спину сначала нестерпимо, адски обожгло, словно туда плеснули жидким драконьим пламенем. Я едва сдержала крик, вцепившись зубами в край шерстяного покрывала. Но уже через несколько секунд жжение сменилось спасительной, благословенной и онемевшей прохладой, полностью отключившей измученные нервные окончания. С ранами, что располагались пониже спины, я, густо краснея от смущения, кое-как справилась сама, пока старик деликатно отвернулся к окну, подкладывая сухие поленья в зев очага.

Закончив с лечением, дядя Миды накормил меня наваристым, обжигающе горячим бульоном из местной лесной дичи. Мясной отвар пах диким чесноком и пряными кореньями; он казался самым вкусным блюдом, что я пробовала в жизни. С каждым глотком по телу разливалось живительное тепло, возвращая мне хотя бы крупицы растерянных сил. После трапезы хозяин сторожки настоятельно, не терпящим возражений жестом заставил меня лечь спать на широкую лежанку, укрытую мягкими, пушистыми шкурами левашей.

Несмотря на мои панические, лихорадочные опасения и прерывистый шепот о том, что безумный Борн вот-вот ворвется в эту хижину, старик лишь уверенно и спокойно качал своей седой головой. Его выцветшие глаза смотрели без малейшего страха. Он раз за разом повторял, что хвойно-дегтярный крем на моих сапогах надежно защищает нас от любой погони. Старик уверял: свирепым зергам ни за что не взять этот резкий, искусственный след. Ищейки Борна будут бессмысленно кружить у подножия скал и стен цитадели, пока окончательно не потеряют драгоценное время, давая нам идеальную фору.

В конце концов, свинцовая усталость взяла свое, и я провалилась в глубокий, тяжелый сон без сновидений — тот самый защитный анабиоз, в котором так нуждался мой организм.

Лишь ближе к вечеру, когда два солнца окончательно скрылись за зубчатым горизонтом и на Великий Лес стремительно опустились плотные, фиолетовые сумерки Листопада, старый нарт осторожно, едва коснувшись моего плеча, разбудил меня. В избушке было темно, и только тлеющие угли в очаге отбрасывали на бревенчатые стены тусклые багровые блики.

— Пора, дрейга, — тихо, но отчетливо произнес он, протягивая мне мою заплечную сумку, в которую он уже успел доложить завернутые в чистую ткань сухари и вяленое мясо. — Наступило наше время. Пора уходить, пока ночной туман не поднялся слишком высоко.

Мы бесшумно, стараясь не скрипеть тяжелой дверью, покинули избушку и отправились через погружающийся во тьму ночной лес прямиком к пограничной реке. Старик двигался впереди. Несмотря на свой возраст и кажущуюся коренастость, он шел по примятому, влажному мху с невероятной, пугающей грацией матерого хищника — без единого хруста веток или шороха травы. Я шла следом за его широкой спиной, шаг за шагом углубляясь в чащу. К моему удивлению, благодаря чудодейственной мази и нескольким часам полноценного отдыха, спина и ноги болели уже гораздо меньше, позволяя мне держать темп и не отставать от своего молчаливого спасителя.

Великий Лес в этот предрассветный час казался колоссальным, затаившим дыхание и враждебным лабиринтом. Вековые стволы обступали нас со всех сторон, словно безмолвные стражи, но дядя Миды продвигался вперед с абсолютной, пугающей уверенностью. Он вел меня сквозь колючие заросли папоротника и плотные занавеси лишайников, выбирая только ему одному понятные приметы на обветренной коре, пока далеко впереди сквозь свист ветра не послышался мерный, тяжелый и грозный плеск большой воды.

На каменистом, покрытом серой галькой берегу нас ждала небольшая, плоскодонная деревянная лодка, искусно скрытая от чужих глаз под низко свисающими, оголившимися ветвями старой прибрежной ивы.

Сама переправа на противоположный берег оказалась для меня по-настоящему суровым, изнуряющим испытанием. Эта пограничная горная река в разгар месяца Листопада превращалась в бешеного, неуправляемого монстра — ее воды становились мутно-черными, бурными и обжигающе ледяными от тающих на вершинах ледников. Старый нарт без лишних слов уверенно сел на узкую скамью и перехватил тяжелые, окованные железом весла. Стоило нам оттолкнуться от берега, как наше утлое суденышко мгновенно подхватило и закружило в яростных водоворотах. Лодку то и дело с силой кренило в стороны от мощных, безжалостных ударов встречного течения. Свинцовые ледяные брызги веером летели прямо в лицо, мгновенно обжигая кожу, ветер свистел в ушах, а черная, бурлящая глубина реки под нами казалась бездонной, прожорливой пастью. Я изо всех оставшихся сил цеплялась онемевшими пальцами за склизкие деревянные борта, до судорог вжимаясь в дно и беззвучно молясь всем известным богам, чтобы мы не перевернулись в эту ледяную бездну

Лодочник работал руками с поистине чудовищной, нечеловеческой силой. Его мощные, литые мышцы до предела натягивались под промокшим от брызг плащом из шкуры леваша, а изо рта вместе с хриплым дыханием вырывались густые клубы белого пара. Старик буквально вырывал у стихии каждый дюйм пути. Наконец, через четверть часа этой упорной, изматывающей борьбы с водной анархией, нос лодки с глухим, спасительным зашуршал по прибрежной мелкой гальке противоположного берега. Это была победа. Это были патрульные земли моего мужа Станислава.

Мы тяжело вышли на зыбкую сушу. Ноги после пережитого ужаса едва держали меня. Старый нарт, тяжело дыша, одним могучим рывком подтянул лодку повыше на берег, чтобы её не унесло течением, медленно повернулся ко мне и в самый последний раз окинул мою фигуру своим проницательным, мудрым и понимающим взглядом.

Наше прощание на этом туманном берегу было коротким, полностью лишенным земных сентиментальных красивостей и лишних слов — именно так, сурово и честно, и было принято у лесных обитателей Пелевии. Он протянул мне свою огромную, мозолистую ладонь, на секунду крепко, ободряюще сжал мои холодные пальцы и уверенным жестом указал наконечником боевого копья вперед, в темноту, туда, где за редкими прибрежными деревьями угадывалось продолжение лесной чащи.

— Мое дело полностью сделано, дрейга. Дальше этой черты я идти не могу — это чужая территория, — глухо, едва перекрывая рокот реки, произнес старик. — Теперь слушай меня. Иди строго на юг, держись вдоль этой гряды терракотовых скал. Ни в коем случае не сворачивай с натоптанной тропы и не останавливайся ради отдыха до самого рассвета. Там, сразу за дальними холмами, заканчивается нейтральная зона и начинаются патрульные земли твоего мужа, генерала Станислава. Твой истинный дом там. Ступай.

— Спасибо вам. За всё, что вы для меня сделали, — искренне, со слезами на глазах прошептала я, крепко прижимая ладонь к груди, туда, где под курткой бережно хранилось тепло новой жизни.

Старый нарт не любил долгих проводов. Он лишь скупо, едва заметно кивнул головой, скрывая за суровостью лиц истинное сочувствие, одним точным движением оттолкнулся копьем от каменистого дна и прыгнул обратно в раскачивающуюся на волнах плоскодонку. Тяжелые весла бесшумно опустились в воду, и в мгновение ока его силуэт растворился в плотном, похожем на парное молоко речном тумане, возвращаясь назад, к своей скрытой избушке.

Я осталась совершенно одна на незнакомом, пахнущем сыростью и тиной берегу, под холодным, чужим и пугающим небом этого сурового мира. Впереди меня ждала долгая, смертельно опасная дорога до дома сквозь глухую ночную чащу, но теперь внутри меня, наперекор всем бедам, упрямо и ярко горела тихая уверенность: я выживу. Я обязана выжить и вернуться к своему мужу, чего бы мне это ни стоило.

Я медленно, едва переставляя чужие, тяжелые ноги, побрела вдоль бесконечной терракотовой скальной гряды. Пронизывающий, леденящий ветер Листопада яростно завывал между исполинскими, покрытыми крокодильей корой стволами, швыряя мне в лицо пригоршни сухих, темных, почти черных листьев, которые шуршали под подошвами, как битое стекло. Спасительное действие травяной мази старого лесника постепенно сходило на нет. Боль в израненной, иссеченной допросами Борна спине, утихшая было в сторожке, разгорелась с новой, утроенной силой — казалось, под кожу подшили раскаленную проволоку. Каждый шаг отдавался глухими ударами в висках. Ноги в больших, безжалостно натирающих сапогах казались абсолютно чужими, непослушными и налитыми жидким свинцом.

На исходе третьих суток этого безумного, выматывающего марафона на грани человеческих возможностей силы окончательно, до последней капли покинули мое измученное тело. Голова закружилась так сильно, что скалы и вековые деревья завертелись в безумном хороводе, перед глазами поплыли рваные серые пятна, перекрывая остатки света. Я запнулась о торчащий из-под сырого мха склизкий, корявый корень и кубарем, потеряв равновесие, покатилась по пологому склону вниз, на жесткую землю.

Пальцы разжались сами собой, и верный боевой кинжал нарта с тихим стуком вылетел из рук, затерявшись в папоротниках. Я уткнулась лицом в холодную, пахнущую прелью лесную подстилку, не в силах даже приподнять голову. Сердце сделало последний глухой удар и, казалось, замерло. Тьма, густая и милосердная, хлынула со всех сторон, и я окончательно, глубоко провалилась в беспамятство, растворяясь в звенящей тишине.

Сколько я пробыла в этом небытии — часы или вечность, — я не знала. Из этой глухой, беспросветной темноты меня внезапно выдернуло странное, почти забытое за дни плена ощущение мягкого тепла и абсолютной, непоколебимой безопасности.

Под моей спиной больше не было ни безжалостных острых камней скального уступа, ни грязной, сочащейся гнилью соломы из проклятой темницы Борна. Я лежала на невероятно мягком, глубоком и пушистом ложе, сшитом из шкур какого-то неизвестного мне зверя с белоснежным, шелковистым мехом. Голова, до этого разрывавшаяся от звенящей боли, теперь была удивительно легкой и ясной, а иссеченная спина и ягодицы, к моему искреннему изумлению, больше не горели адским, иссушающим пламенем. Израненную, измученную кожу приятно, успокаивающе холодил плотный слой какой-то свежей, полупрозрачной мази, от которой исходил тонкий, удивительно земной аромат дикой мяты и спелой лесной черники. Этот холод проникал глубоко внутрь, полностью укрощая боль и принося долгожданное умиротворение каждой клеточке моего омоложенного тела.

Я осторожно, боясь спугнуть это нахлынувшее чувство безопасности, приоткрыла отяжелевшие веки и невольно замерла, едва дыша от накатившего изумления. Рядом не было привычной земли. Наш подмосковный лес и даже суровые пейзажи Пелевии приучили меня к твердой почве под ногами, но сейчас я находилась внутри колоссального по размерам жилища, которое было искусно, петля за петлей, сплетено прямо из живых, переплетенных ветвей и толстой коры на головокружительной, захватывающей дух высоте. Мы находились в самой кроне исполинского дерева-великана, чьи ветви были толщиной с хорошую крепостную стену. Сквозь плетеные, полупрозрачные стены из гибких лоз мягко пробивались золотистые и янтарные лучи двух сходящихся солнц. Они лениво дрожали на полу, подсвечивая миллионы парящих в сухом воздухе невесомых пылинок и создавая ощущение, что я проснулась внутри огромного янтарного кокона.

В дальнем углу этой круглой комнаты, мягко освещенная солнцем, стояла молодая полненькая девушка. Она стояла спиной ко мне, склонившись над причудливой глиняной чашей, и что-то сосредоточенно растирала деревянным пестиком. Когда она уловила мое робкое шевеление и шорох меха, то плавно, с грацией лесного хищника обернулась. У меня мгновенно перехватило дыхание от удивления — назвать её обычным нартом или человеком было решительно невозможно. Это существо принадлежало к совершенно иному, невиданному мной племени.

У незнакомки была абсолютно гладкая, безупречная нежно-зеленая кожа, по своему оттенку напоминающая молодой, напитанный весенней влагой лесной мох. Изящное лицо обрамляли сильно заостренные, подвижные кверху уши — точь-в-точь как у благородных эльфов со страниц моих любимых земных фэнтези-книг, которые я запоем читала в прошлой жизни. Длинные, невероятно густые волосы цвета спелого темного каштана каскадом спускались по спине, перехваченные в нескольких местах тонкими кожаными ремешками с нанизанными на них мелкими речными ракушками.

На её подтянутых плечах красовался легкий, идеально скроенный охотничий костюм из мягкой замши оливкового цвета, не стесняющий движений.

Заметив мой ошарашенный взгляд, лесная дева ласково, ободряюще улыбнулась, обнажив ровные белые зубы. В её теплых карих глазах не было ни капли враждебности — только искреннее любопытство и мягкая забота. Она сделала несколько бесшумных шагов к моему ложу и протянула мне небольшую пиалу, доверху наполненную крупными, светящимися изнутри сочными фиолетовыми ягодами, которые слабо мерцали в полумраке, словно крошечные лесные фонарики.

Запах от этих мерцающих плодов шел такой упоительный, свежий и манящий, что я, напрочь позабыв о недавней отвратительной, склизкой каше из темницы Борна, принялась жадно, одну за другой отправлять ягоды в рот. Они оказались невероятно, почти приторно сладкими, с легким привкусом горной прохлады. Стоило соку брызнуть на язык, как по венам побежала теплая, искрящаяся волна — плоды тут же наполнили мое измученное тело первобытной, чистой бодростью, стирая остатки свинцовой слабости.

Целых два дня я провела в этом удивительном, скрытом от любых чужих глаз и патрулей поселении лесных жителей. Они оказались поразительно мирным, гармоничным, но в то же время невероятно скрытным и ревностным народом. Зеленокожая охотница, которую, как выяснилось позже, звали Лирой, быстро стала для меня не просто спасительницей, а настоящей, преданной подругой. Во время наших долгих, полуночных разговоров, которые мы вели с помощью выразительных жестов, рисунков на коре и редких, обрывистых гортанных слов, она приоткрыла для меня завесу тайны своего племени.

Оказалось, эти лесные жители вели свой древний род от самых первых, чистокровных дрейг, которые когда-то в незапамятные времена прибыли в этот мир с далекой, прекрасной и технологичной планеты Аверия. Помня о былых сокрушительных войнах, предательствах и кровавых раздорах, царивших среди нартов, они предпочли навсегда уйти в тень Великого Леса. Их племя выбрало абсолютное, строгое уединение. Они жили полностью обособленно от других кланов Пелевии, ревностно и безжалостно охраняя невидимые границы своих лесных зеленых чертогов от любых чужаков, будь то воины Борна или патрули Станислава.

Днем Лира и ее соплеменники часами показывали мне свое мастерство. Я с замиранием сердца наблюдала, как их народ с невероятной, почти птичьей ловкостью перемещается по тончайшим плетеным подвесным мостам, перекинутым на головокружительной высоте между покачивающимися вершинами деревьев-великанов. Эльфы-дрейги охотно делились со мной тайнами выживания в суровый, непредсказуемый месяц Листопада: показывали, какие мхи собирать для тепла и какие ветви не ломаются под тяжелым осенним ветром. За это короткое время их искусные лекари совершили невозможное — они полностью, без следа исцелили мою иссеченную спину своими чудодейственными, густыми соками редких лесных растений. Моя кожа вновь стала гладкой и чистой, на ней не осталось даже малейших рубцов от безжалостного хлыста Борна.

Но самое потрясающее, глубокое и пугающее событие произошло на исходе второго дня, когда Лира с серьезным лицом привела меня к старейшине их замкнутого клана.

Мы вошли в самую большую, пахнущую сушеной корой и горьким дымом хижину, где нас ждал мудрый, древний шаман. Его зеленая кожа от невероятного возраста уже покрылась благородным, серебристым матовым налетом, похожим на иней, а глаза казались двумя бездонными колодцами, повидавшими смену эпох.

Старик долго, в абсолютном, звенящем молчании всматривался в угловатую метку на моем лбу, которая слабо, таинственно мерцала в полумраке его жилища. Вокруг нас замерли тени. А затем, прерывисто вздохнув, шаман медленно протянул свои сухие, длинные, похожие на переплетенные древесные корни пальцы и очень осторожно, почти благоговейно коснулся моего живота через ткань куртки. Время в хижине словно остановилось.

— Три… — едва слышным, благоговейным эхом отозвался старейшина.

Его сухие, покрытые серебристым налетом времени пальцы, замершие на моем животе, вдруг мелко, прерывисто задрожали. На иссеченном глубокими морщинами лице старого шамана проступило выражение такого глубокого, сакрального и священного трепета, какого я еще ни разу не видела у этого гордого, замкнутого и скрытного народа. Он медленно поднял на меня свои удивительные, прозрачные, словно чистейший горный хрусталь, глаза, в глубине которых отражалось сияние двух солнц, и произнес это невероятное, оглушительное и меняющее всё слово еще раз:

— Три живых семени дракона сплелись в твоем благословенном лоне, дрейга. Два будущих воина, два мальчика, и одна прекрасная девочка. Внутри тебя, укрытые от бурь Листопада, прямо сейчас бьются три сильных, крошечных сердца. Это сердца будущего нашего мира.

Слова старого шамана ударили по моему сознанию сокрушительной, оглушительной силой, словно раскат грома в разгар месяца Грозового зева. В ушах мгновенно, пронзительно зазвенело, а плетеный пол хижины и вся земля под ногами будто покачнулись, уходя куда-то вниз, в бездну Великого Леса. Лира, застывшая за спиной старейшины, испуганно, но в то же время невероятно радостно охнула, судорожно прижимая тонкие зеленые ладони к губам. А я просто оцепенела. Мои легкие сковало судорогой, и я застыла в полумраке комнаты, не в силах сделать даже малейший, робкий вздох.

Три?! Боже мой, сразу трое?!

Мои ладони инстинктивно, ведомые самым древним материнским зовом, опустились на живот. Пальцы судорожно, до боли в суставах вцепились в плотную ткань чужой теплой кофты, которую мне в ночь побега тайком раздобыла преданная Мида. Внутри меня всё перевернулось, закружилось от дикого, ошеломляющего и парализующего шока. Сердце колотилось в горле. Но этот шок уже в следующую секунду, словно весеннее солнце после Белого сна, сменился накатившей, горячей и оглушительной волной безумной, разрывающей грудь радости.

Полгода нашей совместной жизни со Станиславом в его исполинском, пугающем замке. Полгода глухого, удушающего страха, бесконечного, тоскливого ожидания у окна, кривых, дрожащих стежков вышивки на покрывалах, разбитых вдребезги надежд после каждого неудачного ритуала магии и ледяной, парализующей тревоги перед неотвратимым, бесплодным будущим — всё это разом, в одно мгновение, рассыпалось в прах, превратившись в ничто. Мое тело, омоложенное и измененное древним эликсиром, не просто приняло обжигающую, горячую кровь великого иссиня-черного ящера. Оно сотворило настоящее чудо. Оно подарило ему, главе великого клана, сразу троих наследников. Два маленьких будущих защитника, которые унаследуют силу и крылья своего отца, и одна рыжеволосая или черноволосая девочка, которая, возможно, вернет в этот суровый мир утраченное тепло.

Слёзы — первые за долгое время слёзы чистой, необозримой гордости и счастья — обожгли мои щеки, капая на ткань кофты. Я больше не была бесполезной пустышкой. Я несла в себе будущее Пелевии.

Слёзы — первые за эти бесконечные, кошмарные дни, пролитые не от невыносимой физической боли, не от унижений Борна и не от леденящего страха в сырых казематах, а от абсолютного, звенящего и оглушительного счастья — безудержно хлынули из моих глаз, обжигая щеки. Я судорожно, рвано вздохнула, хватая ртом теплый воздух шаманской хижины. Я физически чувствовала, как по моим венам вместо прежней девичьей слабости и растерянности стремительно разливается чистая, ослепительная и несокрушимая сталь.

Весь тот кромешный ад, который мне пришлось пережить в темных подземельях под безжалостными ударами хлыста, теперь казался лишь мелкой, ничтожной платой за это великое чудо. Страх перед безумным Борном, перед диким, неизведанным лесом и пугающей бездной чужого мира испарился без следа, выжженный дотла священным огнем материнства. Теперь внутри меня горела такая непреклонная, яростная, почти хищная сила, что я отчетливо, всем своим существом поняла: я выживу. Отныне во мне не осталось места сомнениям. Я перегрызу глотку любой твари в этой первобытной чаще, я пройду насквозь через любые обсидиановые скалы, но донесу этих троих детей до их отца. Я обязана выстоять, обязана стать для них несокрушимым щитом ради их будущего.

На третье утро Лира и двое высоких, сильных зеленокожих воинов, вооруженных короткими луками из гибкого тиса, безмолвно проводили меня до самой границы их скрытой, священной территории. Мы бесшумно спустились по переплетенным лианам с головокружительной высоты деревьев-великанов на твердую, покрытую сизым мхом землю. Моя лесная подруга в последний раз крепко, до хруста обняла меня на прощание. Ее заостренные уши слегка дрогнули, а в карих глазах застыла грусть. Она мягко отстранилась и указала рукой на пологий, поросший фиолетовым лишайником холм далеко впереди:

— Дальше наши земли окончательно кончаются, дрейга, — грустно, едва слышным шепотом произнесла Лира, и ее голос смешался с шумом ветра Листопада. — Там, сразу за этими холмами, уже начинаются пограничные патрули черных драконов. Береги себя. Береги себя и своих бесценных малышей.

Я искренне, всем сердцем поблагодарила её, в последний раз заглянув в зеленые лица моих спасителей. Затем я поудобнее, увереннее перехватила тяжелую костяную рукоять подаренного братом Миды кинжала и сделала широкий, решительный шаг вперед, переступая невидимую лесную границу. Назад пути больше не было.

Но стоило мне пройти всего пару сотен метров и остаться в абсолютном, звенящем одиночестве среди исполинских стволов с крокодильей корой, как реальность этого жестокого мира Пелевии мгновенно напомнила о себе, безжалостно сбивая с меня остатки эйфории.

Воздух вокруг меня внезапно изменился, став тяжелым, липким и затхлым. Пронзительный ветер Листопада, до этого завывавший в кронах, вдруг резко, неестественно стих, словно Великий Лес вокруг меня замер в ужасе, боясь издать даже малейший шорох. Мягкий мох под моими сапогами сменился хрустящей, иссохшей коркой гнилых листьев, от которых поднимался удушливый запах гнили. Моя новообретенная материнская интуиция, обостренная до предела, взвыла раненым зверем. Каждая ворсинка на моем теле поднялась дыбом от жгучего, осязаемого ощущения чужого, смертоносного и голодного взгляда, устремленного мне прямо в затылок. Из глубокой, фиолетовой тени между вековыми корнями впереди донесся низкий, утробный и леденящий душу рокот, от которого земля под моими ногами слабо завибрировала.

Хвойно-дегтярный крем, который три дня назад так заботливо нанёс на мою обувь брат Миды, за время моего пребывания в кронах деревьев полностью стёрся и осыпался. Иномирная маскировка исчезла, и теперь мой чистый, концентрированный человеческий запах ярким, манящим шлейфом потянулся по сырой лесной подстилке, служа идеальным маяком для всех хищников Великого Леса.

Зловещую, замершую тишину чащи внезапно, словно удар бича, разорвал сухой, мерзкий и ни с чем не сравнимый скрежещущий стрекот хитиновых пластин. Моё сердце застыло. Из-за массивных, покрытых крокодильей корой стволов один за другим, словно кошмарные порождения темноты, начали бесшумно вырастать жуткие, грязно-серые силуэты. Это была стая диких, оголодавших зергов. Твари действовали слаженно, как единый смертоносный механизм: они стремительно выстроились идеальным полукругом, намертво отрезая мне любые пути к спасительному отступлению. Их длинные, изогнутые, как серпы, три когтя с влажным хрустом глубоко вонзались в мох, а игольчатые, частые зубы в разинутых пастях зловеще, влажно поблескивали в серых сумерках Листопада.

Вожак этой стаи — колоссальная, покрытая старыми рваными шрамами серая тварь с обломанным левым клыком — утробно зарычала и плотно припала к земле всего в пяти метрах от меня, напрягая мощные задние конечности перед смертельным прыжком. У меня внутри всё заледенело. В абсолютном, животном ужасе я инстинктивно прижала обе ладони к своему животу, закрывая собственным телом моих троих нерожденных детей, и дрожащей рукой выставила вперед тускло блеснувший кинжал. Я прекрасно понимала, что против целой своры этих хитиновых монстров у обычной человеческой девчонки нет ни единого, даже самого призрачного шанса.

Зерг оглушительно, победно взревел, взмывая в воздух по красивой, смертоносной дуге. Он целился своими серпами мне прямо в беззащитное горло. Я из последних сил зажмурилась, готовая принять этот страшный, завершающий удар, как вдруг…

Пространство надо мной и весь Великий Лес буквально взорвались яростным, оглушительным и раскатистым ревом, от которого задрожали вековые кроны. Прямо из густых, казавшихся непроходимыми зарослей кустарника стремительной, огненно-рыжей молнией вылетела колоссальная, тяжелая туша.

Рыжик! Мой подросший, невероятно мощный барс на полной, сокрушительной скорости локомотива врезался в летящего вожака зергов. Удар был такой силы, что массивные лапы барса в долю секунды смяли жесткий хитиновый панцирь твари, буквально впечатав хищника глубоко в каменистую землю. Во все стороны брызнула темная сукровица. Раздался жуткий, отчетливый хруст ломающихся пластин, сменившийся предсмертным, захлёбывающимся визгом вожака. Рыжик грозно, яростно зарычал, выгнув спину и выставив свои боевые огненные щетинки-искры, которые с шипением зажглись по всему его загривку. Он закрыл меня своим огромным, массивным телом от остальной стаи зергов, которая в один миг замерла в глубоком шоке, трусливо поджимая хвосты перед хозяином огненной стихии.

Но это было только начало. Всего секундой позже до моего слуха сквозь защитное рычание барса донесся новый звук — яростный, тяжелый, сотрясающий землю топот десятков лап и оглушительный треск ломающихся кустов, который стремительно приближался к нашей поляне. На помощь Рыжику шла настоящая буря.

На поляну, тяжело, со свистом дыша и с корнем взрывая мощными копытами влажную землю, на полной скорости вылетел огромный, покрытый толстой бронированной чешуёй боевой лимус. На его широкой, взмыленной спине сидел Станислав. Муж резким, властным движением осадил разъярённого зверя всего в паре метров от меня. Лимус затормозил, пуская из ноздрей густые клубы пара, и генерал мгновенно, не дожидаясь полной остановки, соскочил на землю.

Он тяжело, прерывисто дышал, его парадный армейский мундир был безжалостно изодран в клочья, на бледной коже левой стороны лица запеклась темная, корковая кровь после страшного штурма цитадели, а в глазах — его пронзительных золотых глазах — сейчас горел дикий, первобытный и абсолютно безумный огонь вожака.

Огонь хищника, который прошел через ад, перевернул весь мир и наконец-то отыскал свою потерянную, самую ценную вселенную.

— Стас!.. — единственное, что отчаянно, со слезами выдохнула я.

Пальцы окончательно разжались, потеряв всякую чувствительность, и тяжелый боевой кинжал нарта со звоном выпал из моих ослабевших рук, затерявшись в примятом мху. Напряжение трех дней рухнуло, оставляя лишь звенящую пустоту.

После того как вожак стаи зергов был сокрушительно повержен и остался лежать бездыханным куском хитина, Рыжик, почувствовав поддержку хозяина, издал такой оглушительный, яростный и раскатистый рык, что земля под нашими ногами снова дрогнула. Это был ультиматум. Остальные дикие зерги, лишившись лидера и подгоняемые животным страхом перед огненной силой барса и мощью прибывшего генерала, в чистой панике брызнули по кустам, мгновенно растворяясь в непроглядной фиолетовой чаще Великого Леса.

Станислав, едва зерги скрылись, бросился ко мне. Он бережно, но крепко прижал меня к своей широкой груди, и я почувствовала, как крупно дрожат его сильные руки. Осмотрев мои грязные сапоги и порванную куртку, муж попытался было настоять, чтобы я немедленно пересела к нему на лимуса, до безумия беспокоясь о моем изможденном состоянии. Но во мне теперь весело играла упрямая сталь материнства. Я мягко, но непреклонно отказалась и привычным, отточенным за месяцы тренировок движением самостоятельно взобралась на широкую, надежную и невероятно теплую спину своего верного барса. Рыжик довольно, басовито замурчал, подставляя мне свой загривок.

Свой слегка округлившийся под свободной кофтой живот и ту ошеломляющую, переворачивающую сознание новость от эльфийского шамана о тройне я твердо решила пока сохранить в глубокой тайне. Мне до дрожи в сердце хотелось рассказать обо всем мужу уже дома, в наших безопасных покоях, в спокойной, интимной обстановке, без лишних глаз замковых офицеров и следопытов. Это должно было стать только нашим чудом.

Обратный путь сквозь затихающий Великий Лес прошел на удивление спокойно и тихо. По дороге Станислав, держась на своем лимусе чуть впереди и постоянно оборачиваясь, чтобы проверить, всё ли со мной в порядке, вполголоса рассказал мне, как именно он искал меня все эти бесконечные, черные дни. Как оказалось, сразу после его сокрушительной победы над Борном, прямо на дымящихся, пахнущих гарью руинах поверженной цитадели, к нему, не побоявшись гнева, подошли Мида со своим старшим братом-караульным.

Рискуя собственными жизнями перед лицом разъяренной армии черных драконов, они во всем честно признались генералу. Нарты подробно, в деталях рассказали обо всем, что произошло в отсутствие Стаса и объяснили, в какую именно сторону направили меня в ночь побега, как обработали мои сапоги хвойно-дегтярным кремом от ищеек и как отыскать в чаще их дядю-лесника. Стас, ведомый их подсказками, не сразу, прорываясь сквозь глухие буреломы Листопада, но всё же смог выследить уединенную сторожку старика в самой непроглядной глуши. Почтенный смотритель без утайки и страха показал генералу точное место на туманном берегу пограничной реки, где они простились.

Понимая, что даже со всем своим огромным, подготовленным поисковым отрядом он просто физически не сможет быстро прочесать этот исполинский, вековой Великий Лес, Стас пошел на хитрую и отчаянную метеорологическую уловку, — продолжал вполголоса рассказывать муж, пока его лимус мерно вышагивал по каменистой тропе.

Генерал велел своему самому молодому и быстрому крылатому вестнику немедленно, на пределе драконьих сил вернуться в родовой замок и доставить на передовую Рыжика. Расчет Станислава оправдался на все сто процентов: придворные лекари к тому моменту уже успели отпоить израненного в прошлых стычках барса мощным, концентрированным заживляющим отваром на основе огненных слез, и зверь полностью пришел в себя, дыша яростью. Исполинский черный дракон принес Рыжика в своих мощных чешуйчатых лапах прямо к бушующей пограничной реке, бережно опустив его на гальку.

Они вдвоем со Стасом, оставив тяжелую кавалерию позади, на полной скорости бросились по моим едва уловимым следам, приказав остальным нартам прочесывать соседние ущелья и отвлекать на себя бродячих тварей. По дороге, ведомые безошибочным чутьем барса, они набрели на то самое скрытное, плетёное в кронах поселение лесных жителей. Эльфы-дрейги, мгновенно признав в Станиславе законного, истинного вожака и правителя всей Пелевии, не стали чинить препятствий и без лишних опасных разговоров проводили его до самой дальней границы своих владений. А едва они перешагнули эту невидимую черту, как Рыжик резко, с глухим рыком рванул вперед — его чуткие уши поймали далекий хитиновый стрекот, и барс успел вылететь из кустов как раз вовремя, чтобы спасти наши четыре жизни.

Когда мы наконец, изможденные, но бесконечно счастливые, вернулись домой, наш древний замок буквально взорвался оглушительным, искренним ликованием. Весь гарнизон и слуги высыпали на площадь, славя своего генерала и его вернувшуюся дрейгу. По случаю моего счастливого и чудесного спасения Станислав, не жалея золота, закатил невероятной, ослепительной красоты бал-маскарад, на который в течение суток съехалась вся высшая знать и лорды кланов Пелевии.

Суровые, холодные каменные галереи и тот самый колоссальный парадный холл, где я когда-то так стыдилась своих грязных резиновых сапог, теперь преобразились до полной неузнаваемости. Мрачные серые стены задрапировали тончайшим, струящимся шелком глубокого терракотового и лазурного цветов, который переливался под светом, словно живая драконья чешуя. Тысячи толстых восковых свечей в кованых люстрах и диковинные, слабо мерцающие фиолетовые цветы, присланные в подарок от лесных жителей Лиры, заливали огромные залы мягким, колеблющимся и по-настоящему волшебным светом, скрадывающим углы.

Все приглашенные гости были облачены в роскошные, тяжелые одежды из парчи и бархата. Их лица скрывали таинственные, искусно сделанные маски, украшенные яркими перьями редких лесных птиц, золотым шитьем и настоящей драгоценной чешуей древних ящеров. Музыка лилась под своды, уходящие в стратосферу, но посреди этого шумного, блестящего великолепия я шла под руку с мужем, бережно прижимая локоть к своему животу. Тайну о двух мальчиках и девочке, бьющихся внутри меня, я все еще несла как самое священное сокровище этого вечера, выжидая идеальный момент, чтобы навсегда изменить выражение этих суровых золотых глаз Стаса.

Музыка, исполняемая на диковинных костяных флейтах и тяжелых струнных инструментах нартов, лилась нескончаемой, бурной рекой, затапливая поднебесные своды залы. Десятки нарядных пар кружились в причудливом, завораживающем танце, а багровое, хмельное ягодное вино, пахнущее терпкой лесной клюквой и пряностями, пенилось и переливалось через края тяжелых серебряных кубков. Я стояла на высоком, укрытом бархатом возвышении рядом со своим иссиня-черным драконом, чувствуя, как по коже пробегают мурашки от чужих восхищенных взглядов. В этом роскошном платье, скрывающем мои шрамы и мою великую тайну, я впервые чувствовала себя не испуганной пленницей и не земной пустышкой, а настоящей, полноправной королевой этого грандиозного праздника.

В самый разгар торжества, когда Станислав был вынужден ненадолго отлучиться к старейшинам союзных кланов для обсуждения уничтоженных руин цитадели Борна, атмосфера вокруг меня едва заметно изменилась. Из хмельной, смеющейся и пестрой толпы гостей ко мне бесшумно, словно сотканный из теней, приблизился высокий, широкоплечий незнакомец. Он был облачен в глухую, матовую черную маску, полностью скрывающую черты лица, и длинный бархатный плащ цвета ночного неба. Мужчина сделал вид, будто просто проходит мимо, но его ловким, отточенным и абсолютно незаметным для окружающих движением в мою ладонь скользнул небольшой, плотный, запечатанный тяжелым сургучом конверт. Незнакомец чуть наклонился к моему уху и тихо, но пугающе властно прошептал на чистом гортанном языке нартов:

— Вскрой его в абсолютной тайне от своего мужа. Если хочешь, чтобы твои дети выжили.

Не успела я даже опомниться или издать хоть звук, как мужчина резко развернулся и буквально растворился среди сотен танцующих и смеющихся гостей, словно его никогда и не было. Сердце испуганно забилось в самую глотку, а ладони мгновенно заледенели. Вздрогнув от леденящего предчувствия, я судорожно, торопливо спрятала тяжелое письмо в потайной глубокий карман своего праздничного шелкового платья, насильно заставив себя улыбнуться проходящим мимо лордам. Я твердо решила подумать об этой угрозе позже, когда безумный вихрь этого дня утихнет.

После долгожданного завершения бала, когда последние захмелевшие гости наконец разошлись по своим покоям и огромный замок погрузился в глухую, благословенную ночную тишину Листопада, мы со Стасом наконец-то уединились в нашей спальне.

Всё то дикое напряжение, животный страх и звенящая боль всех этих бесконечных дней разлуки, которые мы копили в себе, вспыхнули между нами с новой, первобытной и необузданной силой. Едва тяжелая дубовая дверь закрылась, отсекая нас от остального мира, муж резко, до хруста в моих суставах, притянул меня к своей широкой груди. Его горячие губы накрыли мои в голодном, сумасшедшем и требовательном поцелуе, от которого у меня мгновенно подкосились колени.

Мы предались безумной страсти прямо там, у самого порога, на ковре с золотыми узорами. Пальцы дрожали, когда мы срывали друг с друга тяжелые праздничные одежды, бархат, расшитые золотом воротники и маски, которые с глухим стуком летели на гранитный пол. Станислав, тихо рыча от переполнявших его чувств, легко подхватил мое омоложенное тело на руки и перенес на огромную постель, укрытую шелковыми простынями.

Он покрывал горячими, настойчивыми и невероятно нежными поцелуями каждую клеточку моей кожи, словно заново пересчитывал и проверял, вся ли я здесь, цела ли, дышу ли. Его сильные, мозолистые ладони ласкали мои изгибы, заставляя меня судорожно выгибаться навстречу его тяжелому телу и полностью забывать обо всем на свете — о Борне, о лесе, о загадочном письме в кармане. Наш секс этой ночью был похож на отчаянную, яростную битву за жизнь. Он был невероятно жарким, сильным, сильным до боли — мы любили друг друга так исступленно, словно пытались доказать самой смерти и всем богам Пелевии, что мы выжили, победили и больше никому не отдадим свое счастье. Волны расплавленного, огненного экстаза накрывали наше ложе одна за другой, вытряхивая из самых глубин души остатки пережитого тюремного кошмара, пока мы оба, полностью обессиленные, мокрые от пота и бесконечно счастливые, не замерли в тесных, удушающих объятиях друг друга под меркнущими лучами ночных лун.

Я тихо лежала в полумраке наших покоев, уютно уткнувшись лицом в его широкую, горячую и всё еще тяжело, размеренно вздымающуюся грудь. В тишине спальни было слышно только, как за окнами замка стихает ночной ветер Листопада. Мои пальцы лениво, нежно перебирали жесткие темные волоски на его теле, ловя моменты абсолютного покоя. Я понимала: пришло то самое время. Медлить больше нельзя. Я сделала один глубокий, наполняющий легкие вдох, накрыла его огромную, мозолистую ладонь своей тонкой рукой и тихо, но отчетливо произнесла в звенящую тишину спальни:

— Стас… Нам больше никогда не придется ждать этих проклятых ритуалов. Больше не будет пустых надежд. Мудрый шаман лесного народа полностью осмотрел меня, когда я пряталась в их чертогах. Я беременна, родной.

Станислав мгновенно, в ту же долю секунды мертвенно замер, словно превратился в обсидиановое изваяние. Я физически почувствовала, как под моей прижатой щекой его мощное сердце сначала пропустило удар, а затем бешено, оглушительно заколотилось в ребра, готовое вырваться наружу. Он осторожно, сдерживая свою огромную силу, отстранил меня за плечи и заглянул мне прямо в душу. В его суровом, всегда таком холодном, расчетливом и контролируемом взгляде великого генерала сейчас отразился дикий, ошеломляющий, парализующий шок пополам с абсолютным, детским неверием. Его золотые зрачки сузились до размеров игольного ушка.

— Это… это правда, Агидель? — его мощный голос, от которого днем трепетали вражеские армии, сейчас сорвался, став непривычно тонким, хриплым и беззащитным.

— Да, — я счастливо, сквозь подступающие слезы улыбнулась, чувствуя, как тяжелый ком волнения наконец-то отпускает мое горло. — Но это еще не всё, Стас. Шаман сказал, что магия твоего рода сотворила чудо. Внутри меня сплелись сразу три живых семени дракона. У нас будет тройня. Два маленьких мальчика, твоих будущих защитника, и одна прекрасная девочка.

В ту же секунду лицо этого безжалостного, грозного вожака иссиня-черных драконов изменилось до полной неузнаваемости. Вся его генеральская маска, всё его вековое хладнокровие рассыпались в прах. На глазах мужчины, который в одиночку штурмовал неприступные цитадели, хладнокровно срубал головы врагам и никогда не ведал пощады, внезапно проступили крупные, чистые и искренние слезы.

Станислав издал глухой, прерывистый, похожий на стон вздох. Очень бережно, словно в его руках сейчас оказалась хрупкая драгоценность, сотканная из тончайшего уязвимого стекла, он опустил свои огромные, подрагивающие ладони на мой слегка округлившийся живот. А затем он трепетно, с благоговением прижался к нему своим горячим лбом, утыкаясь лицом в складки кофты.

Его широкие плечи мелко, судорожно дрожали от переполнявшего его священного, первобытного восторга и безграничного, огненного счастья, которое он больше не мог контролировать. Стас, не поднимая головы, исступленно целовал мои руки, ловил губами мерцающий узор на моем лбу, шепча безумные, несвязные слова вечной верности и благодарности на древнем гортанном языке нартов. Он заново перебирал мои пальцы и клялся, хрипя от слез, что отныне весь этот огромный, жестокий мир со всеми его кланами и драконами будет лежать у моих ног, охраняя покой нашей зародившейся вселенной.

Про загадочный, тяжелый конверт, так и оставшийся лежать в потайном кармане роскошного шелкового платья, которое мы в порыве страсти бросили прямо на холодный гранитный пол спальни, я в этот момент окончательно и бесповоротно забыла. Вся моя вселенная сейчас сжалась до размеров этой постели. Переполненная абсолютным, звенящим и каким-то космическим счастьем, умиротворением и покоем, я крепче прижалась к горячему, надежному плечу мужа. Подняв глаза, я увидела, как в изножии кровати, свернувшись огромным огненным клубком, устроился Рыжик. Я сладко, безмятежно заснула под его мерный, тихий и вибрирующий кошачий рокот, который этой ночью охранял покой нашей маленькой семьи лучше любой замковой стражи.

Утром, едва первые, еще нежные и робкие лучи двух сходящихся солнц скользнули по суровым каменным стенам наших покоев, окрашивая терракотовые драпировки в золотисто-янтарные тона, сказка закончилась. Станислав бережно, стараясь не разбудить меня окончательно, коснулся губами моего виска, тихо накинул походный плащ и отправился на экстренное заседание Великого Совета кланов Пелевии. Им предстояло решить, что делать с оставшимися без вожака землями Борна.

Стоило тяжелой дубовой двери с глухим стуком закрыться за его спиной, как остатки сна мгновенно слетели с меня. Одеяло из шкур полетело в сторону, и я рывком поднялась с постели. Мое сердце лихорадочно, испуганно заколотилось в груди, а мысли, словно наваждение, упорно возвращались к таинственному ночному посланию. Я помнила роковой шепот незнакомца: «Если хочешь, чтобы твои дети выжили». Теперь, когда я знала о тройне, эти слова казались заряженным арбалетом, направленным мне в спину.

Я босыми ногами ступила на прохладный пол, подошла к брошенному у порога праздничному наряду, который сиротливо ворохом лежал на ковре, и засунула руку в потайной карман. Пальцы сразу наткнулись на плотную, шершавую бумагу. Я достала запечатанный конверт и решительно, одним движением сломала каплю тяжелого темного сургуча, скреплявшего края.

Изнутри на мягкие простыни со шуршанием выпали два аккуратно сложенных листка. На первом из них, судя по всему, было совсем немного ровных, аккуратных строчек, написанных каллиграфическим почерком; второй же документ оказался гораздо более пространным, плотно исписанным сверху донизу. Но стоило мне бросить мимолетный взгляд на самые первые слова заголовка, как у меня мгновенно перехватило дыхание. В горле встал сухой ком, а от дикого, парализующего удивления я даже зажмурилась и с силой протерла глаза кулаками, думая, что это остатки ночного бреда или галлюцинация от эльфийских ягод.

Ничего не изменилось. Буквы стояли на своих местах, четкие и ровные.

С нашими привычными изгибами букв, без этих гортанных завитков языка нартов.

Как такое вообще было возможно в этом диком, первобытном, отрезанном от остальной вселенной мире иссиня-черных драконов? В голове вихрем, снося остатки здравого смысла, проносились безумные догадки. Сердце стучало в ушах, как сумасшедшее. Может быть, в этих краях, среди высокородных и гордых лордов Пелевии, тайно нашелся еще один выживший? Еще один человек с моей родной планеты, заброшенный сюда волей случая или магии, земляк из моей собственной страны, который знал мою тайну? Пальцы, удерживающие первый листок, мелко задрожали, когда я приготовилась читать текст.

Или же этот таинственный, скрывающийся в тенях орден как-то умудрился невероятным образом настроить редчайший артефакт — амулет-переводчик — для автоматического написания сложных земных текстов? Но даже эта мысль казалась абсолютно невероятной, граничащей с безумием, ведь во всей Пелевии никто, даже сам Станислав, не знал ни единого слова по-русски. Его покойная мать, земная дрейга, прибывшая сюда когда-то из моего родного мира, вполне могла бы обучить своего маленького сына в далеком детстве. Однако, судя по всему, молодой и амбициозный генерал в те годы просто не питал ни малейшего интереса к изучению сложного, чужеродного наречия. Наречия, которое, как ему тогда казалось, никогда и ни при каких обстоятельствах не пригодилось бы будущему суровому правителю черных крыльев.

Преодолевая липкое, сковывающее мышцы оцепенение, я медленно, стараясь не порвать плотную шершавую бумагу, развернула первый, совсем короткий листок. Строки на нем были выведены удивительно аккуратным, каллиграфическим, но каким-то мертвенно-холодным, острым почерком. От одного только взгляда на эти чернила по моей коже волной побежали ледяные, колючие мурашки, а волоски на руках поднялись дыбом. Это было древнее, пугающее и беспощадное пророчество, веками ждавшее своего часа:

«Когда чужестранка с далеких земель разделит ложе с сильнейшим из вожаков черных крыльев и примет в свое лоно сразу три живых семени дракона, навсегда изменится лик мира. Двое из рожденных станут нерушимым щитом и надежной опорой для изнуренных кланов, но один из тройни принесет с собой первобытный, неостановимый хаос. Из его первого крика родится пламя, способное расколоть древние скалы, перевернуть устоявшийся веками мир и разрушить его до самого основания. Век великих утонет в черном пепле, если это пророчество обретет плоть и кровь».

У меня мгновенно, подкосились ноги, словно из них разом выбили все кости, и я тяжело, со свистом выдохнув воздух, опустилась на край массивного деревянного кресла у окна. Мой заплечный мешок с едой сиротливо лежал рядом.

Рыжик, до этого мирно дремавший у изножия постели, мгновенно вскинул свою огромную огненную голову. Его чуткие щетинки-искры на загривке испуганно затрещали, а круглые янтарные глаза зафиксировались на моем побледневшем лице. Барс обеспокоенно, приглушенно заурчал, чувствуя мою волну дикого, удушающего страха, и робко ткнулся мокрым носом в мое колено. Но я даже не смогла поднять руку, чтобы успокаивающе погладить своего верного защитника. Ладони стали чужими и ледяными. Мои дрожащие, потерявшие чувствительность пальцы уже судорожно разворачивали второй, длинный и плотно исписанный лист. Стоило мне вчитаться в первые же строчки этого второго послания, написанного уже на языке нартов, как меня с головы до ног прошиб холодный, липкий и зловонный пот осознания надвигающейся катастрофы. Мой мир, едва начавший обретать краски счастья, снова рухнул в бездну.

Второй, плотно исписанный лист не оставлял места для сомнений. В тексте безжалостно, сухо и пугающе прямо сообщалось то, от чего кровь мгновенно застыла в моих жилах:

«Наш узкий круг посвященных лиц с помощью древних артефактов крови уже безошибочно определил, что ты беременна и носишь под сердцем тройню. Древнее пророчество неотвратимо начинает сбываться на наших глазах. Чтобы не допустить гибели нашего мира, мы требуем, чтобы ты немедленно, под присмотром наших лекарей прервала эту беременность и тайно явилась сегодня вечером, на исходе сумерек Листопада, на встречу у старой полуразрушенной башни на восточном утесе.

Ты должна смотреть правде в глаза, дрейга: когда твой муж, великий генерал иссиня-черных драконов, узнает об этом зловещем пророчестве, он всей своей абсолютной властью и первобытной, неостановимой яростью хищника встанет на защиту своего потомства. Он никогда не отдаст своих детей. Станислав поднимет верные ему легионы черных крыльев против Высшего Совета старейшин и всех до единого кланов Пелевии. Это безумное противостояние неминуемо обернется великой, невиданной доселе кровавой резней, в которой безжалостно погибнут десятки тысяч нартов, а ваш фамильный замок захлебнется в крови до самых поднебесных сводов. Чтобы избежать всеобщей катастрофы, ты обязана прийти.

Мы даем слово чести, что беременность будет прервана совершенно без боли, вреда и мучений для твоего омоложенного тела, а эта мрачная тайна навсегда останется только между нами. Если же ты проявишь глупое человеческое упрямство и не придешь — Совет узнает всё до последнего слова. И тогда твоих детей заберут силой, не считаясь с твоей жизнью».

В полном, сокрушительном смятении и первобытном ужасе я мертвой хваткой вцепилась в края листа, а затем буквально вскочила с места, опрокинув массивный стул. Рассудок взрывался, крошился от нахлынувшего, давящего кошмара. Внутренний голос кричал от бессилия. Мои дети… Мои долгожданные, выстраданные два маленьких мальчика и рыжекудрая девочка, о существовании которых мы со Стасом с плачем и трепетом узнали всего несколько часов назад, прямо в этой постели… Они уже приговорены к жестокой смерти какими-то безликими, тайными судьями!

Текст письма расплывался перед моими глазами, превращаясь в грязные черные кляксы. Живот инстинктивно сжался в тугой, болезненный узел, словно малыши внутри меня тоже почувствовали тень нависшего над ними палаческого топора. Тайный орден требовал от меня своими руками убить будущее Стаса, уничтожить чудо, которое спасло меня от депрессии. Мысль о том, что из-за моих детей вся Пелевия может сгореть в огне гражданской войны, а Стас превратится в безумного от горя тирана, ранила сильнее любого хлыста Борна. Но отдать их на заклание? Убить их ради покоя чужого мне мира?

Глава 4

Нет. Никогда. Во мне пробудилась та самая глухая, яростная и беспощадная сталь женщины Земли. Паника медленно отступала, сгорая в огне зарождающегося, холодного материнского бешенства. Если этот мир хочет забрать моих детей — значит, я спрячу их так, что ни один дракон, ни один нарт и ни один шаман во всей вселенной не сможет их отыскать.

В порыве дикого, неконтролируемого страха, пополам со вспыхнувшим первобытным бешенством, я принялась судорожно, с остервенением рвать эти проклятые листки. Ногти до боли въедались в шершавую бумагу. Я раздирала плотные листы, исписанные родными русскими и нартанскими буквами, на мельчайшие, ничтожные клочки, пока они невесомыми белыми хлопьями, похожими на предвестников ледяного месяца Белого сна, не посыпались на серый гранитный пол спальни.

Тяжело, прерывисто дыша, словно после изнурительного марафона сквозь Великий Лес, я обеими руками до боли прижала ладони к животу. Слёзы бессилия мгновенно высохли, выжженные закипающей внутри бешеной, яростной готовностью защищать своих нерожденных малышей до самого последнего вздоха, до последней капли крови. Я больше не была жертвой. Я стала волчицей, охраняющей свое логово.

Я оказалась лицом к лицу перед страшным, невозможным и по-настоящему чудовищным выбором, от которого рассудок завязывался в тугие узлы. Рассказать всё Стасу прямо сейчас, когда он заседает на Великом Совете, — значило своими руками развязать тотальную, кровопролитную гражданскую войну в его родном доме, расколоть Пелевию и подставить любимого мужа под сокрушительный превентивный удар всего Совета старейшин.

Промолчать и покорно пойти на вечернюю встречу к старой полуразрушенной башне на восточном утесе — значило собственноручно отдать двоих мальчиков и девочку на безжалостное растерзание тайным заговорщикам. В голове набатом стучала одна мучительная, разрывающая череп мысль: как мне поступить дальше? Какой скрытый путь выбрать, чтобы спасти свою семью и при этом не дать этому хрупкому миру драконов сгореть дотла в пламени междоусобной войны?

В этот самый момент звенящего ментального тупика тяжелая дубовая дверь тихо, со знакомым мягким шорохом приоткрылась, и в покои вошла Рига. Она бережно, со своей привычной мягкой улыбкой несла в руках массивный серебряный поднос с моим любимым горячим завтраком, от которого поднимался аромат лесных трав и свежего хлеба.

Стоило преданной служанке переступить порог и увидеть мой дикий, безумный и затравленный взгляд, дрожащие, покрытые ссадинами руки, намертво прижатые к животу, и белые хлопья разорванного пророчества у моих босых ног, как её лицо мгновенно, в одну секунду побледнело от дикого испуга. Тонкие чашки на подносе жалобно, дребезжаще звякнули.

— Госпожа!.. — Рига, едва не уронив посуду, торопливо поставила тяжелый поднос на самый край деревянного стола и буквально подскочила ко мне, падая на колени и перехватывая мои ледяные, безжизненные ладони своими теплыми руками. — Боже, Агидель, умоляю, что случилось? На тебе буквально лица нет, ты белая как стена! На замок снова напали?

Сдерживать этот удушающий, давящий со всех сторон кошмар в одиночку больше не было абсолютно никаких сил. Рассудок требовал опоры. Глядя в полные искренней тревоги и безграничной преданности глаза подруги, я окончательно сдалась. Барьер рухнул. Всхлипывая и задыхаясь от рвущихся наружу рыданий, я без утайки, лихорадочным шепотом рассказала ей всё до последнего слова: и про таинственного, скрытого черной маской незнакомца на балу, и про зловещее пророчество на моем родном земном языке, и про безжалостный ультиматум заговорщиков, требующих оборвать жизни моих троих малышей ради призрачного спасения Пелевии от первобытного хаоса. Каждое слово давалось с трудом, словно я заново переживала казнь Борна, но теперь мы были вдвоем против этой надвигающейся бури.

Выслушав мой сбивчивый, лихорадочный рассказ до самого последнего слова, Рига в чистом, неописуемом ужасе прижала бледную ладонь к груди, судорожно хватая ртом воздух. Но, к моему колоссальному, приносящему облегчение вздоху, она не произнесла ни единого слова о покорности. В ее преданных глазах не было страха перед Высшим Советом — вместо этого там мгновенно вспыхнула точно такая же, как у меня, отчаянная, яростная и непреклонная материнская решимость. Подруга полностью, безоговорочно согласилась с моим решением: отдавать двоих мальчиков и девочку на растерзание этим безликим лекарям-палачам у старой башни было нельзя.

Но и оставаться здесь, в родовом замке генерала, малодушно подставляя Станислава под удар всей страны и обрекая его легионы на неминуемую, кровопролитную гражданскую войну, мы тоже не имели морального права. Ради спасения моих будущих иссиня-черных драконов мы приняли это безумное, опасное, но единственно верное решение — бежать из цитадели немедленно, прямо сейчас, пока Стас занят в зале Великого Совета на другом конце города.

Действовать пришлось молниеносно, на пределе нервного напряжения, когда каждая секунда была на вес золота. Пока я, сбрасывая праздничное шелковое платье, торопливо переодевалась в плотный, не маркий дорожный костюм из толстой кожи оливкового цвета, Рига со знанием дела быстро собрала в дорогу всё самое необходимое. Ее пальцы летали над вещами. Она уложила в глубокие заплечные сумки сменные теплые шерстяные вещи, редкие снотворные корешки и заживляющие пахучие травы лесных жителей Пелевии, а также внушительный, плотно упакованный в холстину запас вяленого мяса и чистой ключевой воды из замковых кладовых. Рыжик, словно на инстинктивном уровне почувствовав нависшую над его человеческой стаей смертельную угрозу, бесшумно, без единого шороха поднялся со своего ложа. Его огненные щетинки-искры на загривке зловеще затрещали. Барс преданно, монолитно встал у моей левой ноги, грозно опустив голову и всем своим видом показывая, что готов защищать нас до самого последнего вздоха.

Стараясь не издавать ни звука и не привлекать бдительного внимания стражи, дежурившей на главных караульных постах, мы тайно, словно три тени, покинули жилое крыло генерала. Наш путь лежал через те самые узкие, потайные галереи управителя, вырубленные в толще стен, о которых мало кто помнил. В этих проходах пахло сыростью и старым камнем, а шаги Рыжика по вековой пыли были абсолютно беззвучными. Рига, виртуозно пользуясь своим доскональным знанием графиков замкового двора и смен караула, незаметно, пригибаясь в предрассветных сумерках, проскользнула к самым дальним загонам. Она сама, действуя уверенно и бесшумно, вывела из темного деревянного стойла крепкого, приземистого и невероятно выносливого лимуса с плотной серой чешуей и быстро, без лишнего стука блях, оседлала его для долгой дороги сквозь Листопад.

Я привычно, одним отточенным движением взобралась на широкую, надежную и пахнущую теплым мехом спину Рыжика. Сердце замирало, когда я бережно, защищающим жестом прижала ладонь к своему еще плоскому животу, а Рига тем временем уверенно устроилась в тяжелом кожаном седле чешуйчатого серого скакуна.

Суровый месяц Листопад встретил нас на выезде из ущелья пронизывающим, ледяным ветром, который сразу попытался сорвать с наших голов капюшоны. Но первобытного человеческого страха во мне больше не было — его до самого основания выжгла яростная, непреклонная материнская сила. Оглянувшись в самый последний раз на монументальные, окутанные утренним туманом серые башни замка Станислава, мы пустили наших зверей вперед. Мы спешно двинулись в путь, прямо навстречу пугающей, звенящей неизвестности, готовые абсолютно на всё ради спасения зародившихся во мне драконьих жизней.

Первый день нашего отчаянного побега превратился в сплошную, безумную и изнурительную гонку со временем. Мы безжалостно гнали зверей по каменистым плато, практически не останавливаясь ради короткого отдыха до самого вечера. Ледяной ветер Листопада с диким свистом бил в лица, выбивая из глаз слезы, а я судорожно, до судорог в пальцах прижимала ладонь к животу, мысленно молясь всем силам вселенной, чтобы эта безумная скачка на Рыжике не навредила моим хрупким малышам.

Огромный барс шел поразительно ровно: его мощные лапы мягко пружинили, он изящно перепрыгивал через глубокие каменистые расщелины, а Рига уверенно вела своего чешуйчатого лимуса следом, не отставая ни на шаг. Лишь когда густые фиолетовые сумерки окончательно затопили горное ущелье, скрывая тропы, мы скользнули в глубокую, заброшенную расщелину под массивной нависающей скалой, надежно спрятавшую нас от чужих глаз.

Весь второй день нам пришлось безвылазно, затаив дыхание пережидать в этой ледяной каменной ловушке. Стоило янтарному рассвету двух солнц окрасить небо, как высоко над нашими головами, с ревом разрезая тяжелые тучи, начали один за другим проноситься патрульные драконы Станислава. От взмахов их гигантских крыльев камни над нами вибрировали. Иссиня-черные ящеры активно искали нас, методично прочесывая каждое ущелье.

Рига, тревожно вглядываясь сквозь узкую щель в пылающую высь, обернулась ко мне и тихо шепнула, что драконы могут видеть в темноте гораздо лучше, чем обычные люди, но всё же далеко не так безупречно и зорко, как при свете дня. Именно поэтому мы приняли единственное верное, спасительное решение — намертво затаиться, пока два солнца освещают скалы, и продолжать свой опасный путь на юг исключительно под глухим, защитным покровом ночной тьмы.

В глубине нашей заброшенной расщелины, надежно скрытые от патрульных драконов нависающей скалой, мы разожгли крошечный, почти бездымный костерок из сухого подземного плавника. Только тогда, под тихое потрескивание углей, Рига наконец-то решилась подробно рассказать мне, куда именно лежит наш путь и где нам предстоит искать спасение. На самом дальнем, неизведанном юге Пелевии, далеко за бескрайними, выжженными солнцем мертвыми пустошами, раскинулась другая, колоссальная по своим масштабам страна нартов — загадочная Зундария. По словам Риги, она была настолько огромна, а ее каменные города-многоярусники — настолько перенаселены, что затеряться среди миллионов чужих лиц и кланов не составило бы никакого труда.

Там, в этих шумных каменных лабиринтах, бесконечно далеко от Высшего Совета старейшин и, самое главное, от всевидящего, ищейного ока моего мужа Станислава, мы смогли бы тайно, под чужими именами снять тихую, скромную комнатку у самого подножия городских стен. Комнату, где я сумела бы в относительной безопасности, тепле и покое выносить и явить этому миру своих детей. О том, что именно произойдет, когда трое моих благословенных и одновременно проклятых малышей появятся на свет, и как именно один из них впервые перевернет и расколет этот устоявшийся мир, мы с Ригой малодушно, испуганно старались не думать. В эти минуты будущее казалось слишком туманным и страшным. Главным, единственным законом для нас двоих было спасти их жизни здесь и сейчас, вырывая у смерти каждый прожитый день.

И этот путь до спасительной Зундарии растянулся для нас на долгие, изнурительные и мучительные три месяца непрекращающегося кошмара.

Передвигаясь исключительно по ночам, когда два блеклых месяца едва освещали каменистые кручи, мы продвигались вперед буквально черепашьим, выматывающим шагом, проверяя каждый дюйм незнакомой дороги. На смену ветреному, шуршащему сухими черными листьями Листопаду незаметно пришел суровый, беспощадный Пеплопад— здешний лютый декабрь. Острые терракотовые горы Пелевии в один миг покрылись тяжелыми, сверкающими шапками колючего, промозглого снега, и наши ночные переходы окончательно превратились в жесткое, первобытное испытание на выживание.

Мы подолгу, затаив дыхание, петляли по узким обледенелым карнизам над бездонными пропастями, где один неверный шаг зверя означал мгновенную гибель. Мы неделями прятались в сырых, темных пещерах, карауля рассветы, и замерзали так отчаянно, что мои пальцы окоченевали, превращаясь в лед, и едва могли сжимать поводья. Снежовей, пришедший на смену Пеплопаду, встретил нас лютыми морозами.

И, сидя в пещерах долгими зимними днями мы согревались только благодаря теплу Рыжика, который им с нами делился. Но ничто не вечно и холод Снежавея сменился теплом Горнило, мы смогли вздохнуть свободнее, мы выжили.

Мой живот за эти три долгих месяца тяжелого пути заметно, ощутимо округлился под свободной одеждой. Передвигаться на Рыжике с каждым новым переходом становилось всё тяжелее и тяжелее: центр тяжести сместился, а поясницу ломило от постоянного напряжения. Но мой огромный, грозный барс вел себя поразительно, до слез чутко. Рыжик ступал по скользкому камню и обледенелым тропам невероятно бережно, текуче перекатывая лопатки, словно боялся сделать малейший резкий рывок. Он буквально сдувал с меня пылинки, а на стоянках в холодных пещерах сворачивался вокруг меня огромным живым кольцом, согревая мой округлившийся живот теплом своего огненного загривка и щетинок-искр. Благодаря ему три сердца внутри меня продолжали уверенно и сильно биться наперекор всему.

Вскоре наши дорожные запасы чистой пищи и сытных замковых припасов, которые Рига так предусмотрительно собрала в ночь побега, полностью подошли к концу. Нам грозил банальный голод посреди ледяных пустошей. Вот тогда моя преданная подруга проявила себя как настоящий, бесстрашный боевой товарищ, готовый на любой риск ради меня и моих малышей.

Глухой ночью, когда мы укрывались от патрулей в очередной сырой пещере, Рига тайно покидала наше скромное убежище. Выйдя под леденящий ветер, она сбрасывала человеческое обличие и с глухим рокотом оборачивалась своим истинным, небольшим, но удивительно грациозным и маневренным драконом, чья чешуя отливала жидким серебром. Скрываясь в низких ночных облаках и оставаясь абсолютно невидимой для стражи Совета, она стремительно улетала на охоту в лесистые низины предгорий.

Возвращалась Рига обычно под самое утро, когда два солнца еще только готовились взойти, бережно неся в мощных когтях тушки местных диких горных коз или крупных чешуйчатых зайцев. За эти недели мы на пару превратились в умелых лесных выживальщиков: наловчившись, ловко разделывали сырую добычу её острым охотничьим клинком. Часть нежного мяса мы сразу жарили на углях костра, чтобы наесться досыта и согреть тело, а оставшееся — бережно, тонкими полосками сушили и вялили над горьким дымом про запас для долгой дороги. Эта общая тайна, суровый быт, земная и драконья кровь окончательно сплотили нас, превратив из госпожи и служанки в настоящих, названых сестер по несчастью.

Все эти три мучительных месяца наш безумный, отчаянный план продвижения к Зундарии работал просто идеально. Мы обводили вокруг пальца лучших ищеек Пелевии, пока в один из серых, звенящих от лютого ливня Горнило всё не полетело к чертям.

Мы отдыхали в глубокой, полутемной и скрытой от внешнего мира пещере, расположенной прямо за бурлящей стеной замерзающего горного водопада. Грохот падающей ледяной воды надежно глушил любые звуки, и мы ждали наступления ночи, чтобы продолжить путь. Рига утомленно спала на пушистых шкурах левашей, огромный Рыжик мирно дремал у самого входа, а я тихо сидела на каменистом уступе, нежно обняв обеими руками свой заметно подросший, округлившийся живот.

Как вдруг барс резко, словно от удара тока, вскинул свою огненную голову. Его чуткие щетинки-искры на морде и загривке угрожающе, с яростным шипением встали дыбом, а из полураскрытой пасти, обнажившей острые клыки, вырвался глухой, вибрирующий и предупреждающий рык. Рыжик почуял чужака.

Тяжелый железный засов на входе в эту дикую пещеру полностью отсутствовал — природа не позаботилась о дверях. И в следующую секунду сквозь сплошную, гремящую пелену ледяной воды на порог нашего убежища внезапно, словно из ниоткуда, шагнула высокая, широкоплечая мужская фигура. Человек был облачен в насквозь промокший, разорванный в клочья походный плащ нартов. Мужчина тяжело, со свистом дышал, с его светлых волос на каменный пол с тихим стуком стекали крупные капли, а лицо было полностью скрыто в глубокой, непроницаемой тени низко надвинутого капюшона. Время внутри пещеры мгновенно остановилось, и моя рука инстинктивно потянулась к кинжалу на поясе.

Рыжик плотно припал к обледенелой земле, его мощные задние лапы напряглись, а когти с мерзким скрежетом выпустились, готовые в любую долю секунды порвать чужака на куски. Рига мгновенно, словно пружина, вскочила со шкур, на лету выхватывая свой верный охотничий кинжал и заслоняя меня собой. Я же в чистом, парализующем ужасе сильнее прижалась спиной к сырой, леденящей каменной стене, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия.

Незнакомец за водопадом действовал пугающе спокойно. Он медленно, без единого резкого движения поднял раскрытые ладони на уровень груди, безмолвно показывая, что не намерен нападать или обнажать оружие. Плавным, размеренным жестом он ухватился за край плотной ткани и откинул глубокий капюшон назад, позволяя тусклому свету Студня осветить свое лицо.

У меня мгновенно подкосились колени, и я едва не сползла по скале на пол. Это был Миллиан.

Тот самый великий белый дракон с изумрудными полосами, чье имя заставляло трепетать южные кланы. Его некогда безупречное, гордое и породистое лицо теперь страшно осунулось и побледнело, под глазами залегли тяжелые, почти черные тени от многомесячного истощения, а на шее и ключицах, отчетливо видимые сквозь рваные прорехи дорожной рубахи, белели неровные, узловатые и страшные шрамы. Это было вечное, несмываемое напоминание о сокрушительных когтях Стаса и их смертельной схватке на Одинокой Скале. Белый дракон выжил. Он переступил через границы, выследил нас сквозь три месяца зимнего ада и нашел наше самое тайное убежище.

Миллиан медленно перевел свой уставший, потемневший и лишенный былой надменности взгляд с ошеломленной, тяжело дышащей Риги на меня. С его насквозь промокших волос на каменные плиты пещеры с тихим, отчетливым стуком продолжали сбегать ледяные капли водопада.

Рыжик продолжал утробно, вибрирующе рычать, не сводя с него глаз, а Рига так и замерла в боевой стойке, готовая принять удар на себя. Глаза белого дракона надолго, кажется, на целую вечность, остановились на моем заметно округлившемся, выступающем под теплой кофтой животе.

Я инстинктивно, повинуясь первобытному защитному рефлексу, крепко прижала к нему обе руки, закрывая собой моих троих бесценных малышей от его возможной ярости, и приготовилась к самому худшему. Я ждала, что сейчас он выхватит клинок или призовет пламя ордена. Но Миллиан лишь тяжело, со свистом вздохнул, медленно опустил свои большие руки вдоль тела и глухо, с какой-то невыразимой человеческой усталостью произнес:

— Я проделал этот путь не ради Совета, дрейга. Я приехал, чтобы забрать вас с Ригой и вернуть живыми домой. К твоему мужу. Станислав за эти три месяца перевернул всю Пелевию, он медленно сходит с ума от горя, и весь мир драконов стоит на грани уничтожения. Пора возвращаться.

Я испуганно вскрикнула, этот резкий звук пронзил сырой полумрак пещеры. Отшатываясь назад, я еще сильнее, до боли в лопатках вжалась в холодную, сочащуюся ледяной влагой каменную стену, словно пыталась слиться с ней, раствориться, исчезнуть. Рефлексы кричали об опасности.

— Нет!!! — отчаянно, срываясь на хрип, выдохнула я, выставляя перед собой свободную руку. — Ты не можешь, просто не имеешь права вернуть нас обратно! Только не сейчас, Мил, умоляю тебя, пожалуйста! Ты… ты решительно ничего не понимаешь! Все гораздо страшнее!

Миллиан густо нахмурил свои светлые брови, на его осунувшемся лице проступила глубокая озабоченность. Он медленно перевел свой тяжелый, проницательный взгляд с моего бледного лица на замершую со сталью в руках Ригу, которая по-прежнему дышала как загнанный зверь, готовая к прыжку.

— Агидель, тише, просто выслушай меня, — негромко, но поразительно твердо произнес он, и его голос глухо отразился от влажных сводов укрытия, едва перекрывая плотный рокот падающего за порогом водопада. — Меня не посылал Высший Совет старейшин, забудь о них. Меня прислал лично Станислав. Вы с Ригой бесследно скрываетесь в этих глухих пустошах уже три мучительных месяца. Ты представляешь, что с ним происходит? Он находится в полной, абсолютной и неконтролируемой панике, которая сжигает его изнутри.

Услышав родное, выстраданное имя мужа, я мгновенно оцепенела, позабыв как дышать. Внутри, в самой глубине измученной души, всё болезненно, мучительно сжалось от острой тоски и бессильного отчаяния. Образ Стаса встал перед глазами как живой. А Миллиан продолжал говорить, и в его некогда надменном гортанном голосе теперь сквозь хрип проступала искренняя, глубокая горечь:

— Он ведь далеко не сразу понял, что вы с Ригой совершили этот дерзкий побег. В тот злополучный день, когда его легионы вернулись после полного разгрома Борна и сожжения цитадели, в родовом замке царил невообразимый хаос. Стас до последнего вздоха был свято уверен, что ты находишься в абсолютной безопасности и покое в ваших личных покоях под охраной Рыжика. Только когда ты не явилась к официальному торжественному ужину, где собрались все лорды кланов Пелевии, он впервые заподозрил неладное. Ты бы видела его в тот миг… Генерал лично, не доверяя страже, прочесал весь исполинский замок, от заиндевевших крыш башен до самых темных, заброшенных подвалов. Он поднял на ноги абсолютно всех слуг, офицеров и оставшихся гостей, переворачивая камни. И когда доподлинно выяснилось, что ты бесследно пропала не одна, а вместе с Ригой и огромным барсом, до него наконец-то дошел этот страшный факт: это был спланированный побег.

Миллиан сделал еще один короткий, подчеркнуто медленный шаг вперед по мокрым плитам пещеры и горько, тяжело вздохнул, выпуская изо рта густое облачко белого пара.

— Стас всё это бесконечное время терялся в догадках, Агидель. Он буквально сходил с ума от неизвестности, руша стены и решительно ничего не понимая. Какая безумная причина могла заставить тебя тайно покинуть н

ваш дом, сбежать в ледяной Листопад сразу после того, как вы наконец-то обрели друг друга на руинах войны? Он ведь понятия не имел, что произошло в его отсутствие! Генерал поднял весь пограничный гарнизон на ваши поиски. Сотни иссиня-черных драконов неделями, невзирая на метели, прочесывали каждый дюйм Пелевии, но день за днем измотанные патрули возвращались ни с чем. Вы словно сквозь землю провалились со своими заплечными сумками. Станислав уже почти полностью опустил руки от отчаяния, его глаза погасли, и именно тогда он вспомнил обо мне.

Я смотрела на стоящего передо мной Миллиана сквозь пелену подступающих слез и отчетливо, во всех красках представляла, каких невероятных, колоссальных и поистине ломающих гордость усилий стоило Стасу — этому жесткому, гордому и бескомпромиссному вожаку черных крыльев — прийти к своему поверженному, предавшему его когда-то брату после всего того ужаса, что произошел между ними в замковых комнатах и на Одинокой Скале. Прийти, перешагнуть через кровную обиду и, глядя в глаза, просить о помощи. Ради меня. Ради моего спасения.

— У меня просто редкий дар, Агидель, ты же сама прекрасно это знаешь, — тихо, почти интимно добавил Мил, тепло глядя на мой защищающий жест руками. — Во всем нашем суровом крае нет более чуткого и умелого следопыта. У меня с самого рождения врожденная способность находить любые энергетические следы, то, что надежно спрятано от чужих глаз или безнадежно потеряно в пустошах. Стас пришел ко мне на настоящую мировую, потому что окончательно осознал: ни он сам, ни его лучшие обученные воины не в состоянии вас отыскать. И я пошел ему навстречу, Агидель. Я честно, без утайки покаялся перед старшим братом за всю свою прошлую глупость, зависть и подлость. Я сразу же отправился по вашему невидимому следу сквозь зимние бури. Я дал ему священное слово чести, что найду его жену и её верную служанку. И вот я здесь, перед тобой. Хватит бегать от судьбы. Поехали домой, Агидель. Стас ждет тебя у очага.

Горячие, обжигающие слезы с новой силой брызнули у меня из глаз, мгновенно перехватывая дыхание и заставляя грудь судорожно вздыматься под плотной кожаной курткой. Преодолевая огромный, удушающий ком, подступивший к самому горлу, я заговорила — торопливо, сбивчиво, захлебываясь словами и выплескивая наружу всю ту страшную, леденящую правду, о которой этот благородный следопыт даже близко не догадывался:

— Нет, Мил, мы ни за что не можем вернуться! Ты просто не понимаешь, в какой чудовищной опасности прямо сейчас находятся мои дети! — мой голос сорвался на крик, который гулким, испуганным эхом забился о ледяные своды пещеры.

Слёзы душили меня, но я продолжала говорить, захлебываясь словами:

— В то самое утро, едва первые лучи двух солнц окрасили скалы, а Стас ушел на Великий Совет, я решилась и вскрыла тот проклятый конверт, который мне тайно, со зловещим предупреждением передали на балу. Там было жуткое, древнее пророчество, Мил! И оно было написано на моем родном, земном русском языке! В нем черным по белому говорилось, что я вынашиваю тройню — двух мальчиков и девочку, и один из моих детей принесет с собой первобытный хаос, который расколет скалы и разрушит весь мир до самого основания!

Нам поставили жестокий, палаческий ультиматум. Тайный круг посвященных лиц из Высшего Совета потребовал, чтобы я немедленно явилась к полуразрушенной башне на восточном утесе и собственноручно избавилась от детей, иначе их заберут силой, не считаясь с моей жизнью! Эти трусы прямо написали: если Станислав узнает о пророчестве, он всей своей первобытной драконьей яростью поднимет легионы на защиту сыновей и дочери. Начнется страшная, кровопролитная гражданская резня, в которой замок захлебнется в крови, а тысячи нартов погибнут!

Мы с Ригой решились на этот безумный побег только ради одного — спасти моих малышей и уберечь этот мир от тотального уничтожения! Все эти три месяца в лютый холод мы пробивались на самый юг, в Зундарию, надеясь затеряться в ее многоярусных каменных городах, чтобы я могла спокойно вынести, согреть и родить их в абсолютной тайне от всех!

Когда я наконец закончила свою сбивчивую, полную боли и слез речь, в пещере мгновенно воцарилась оглушительная, мертвая и звенящая тишина. Она казалась почти осязаемой, нарушаемая лишь глухим, монотонным шумом бурлящего водопада за порогом.

Миллиан замер на месте, словно пораженный молнией огненного барса, полностью ошарашенный моим бурным, отчаянным признанием. Его светлые глаза округлились от шока, бледное лицо сделалось совсем землистым, а ошеломленный взгляд снова медленно опустился к моему животу, в котором, как теперь выяснилось, наперекор всему бились сразу три маленьких, сильных драконьих сердца. Он медленно, словно в забытьи, поднял раненую ладонь, задумчиво потрепал себе светлые волосы на затылке и надолго, тяжело замолчал. Белый дракон стоял неподвижно, переваривая эту страшную, перевернувшую всё с ног на голову правду, о существовании которой он до этой секунды не имел ни малейшего, даже смутного понятия.

Наконец Миллиан медленно поднял голову, и в его глазах больше не осталось прежней растерянности или усталости. В их глубине холодным, опасным блеском зажегся расчетливый ум истинного, опытного тактика кланов. Он внимательно, оценивающе посмотрел на мой прижатый руками живот, затем перевел строгий взгляд на замершую Ригу и уверенно, веско произнес:

— Пытаться скрываться в перенаселенной Зундарии — это изначально обреченная, провальная затея, Агидель. С тремя младенцами-драконами, которые с первых же секунд своей жизни начнут инстинктивно показывать свою колоссальную нартанскую силу, вы не сможете спрятаться ни в одном, даже самом глухом городе юга. Рано или поздно ищейки Совета и тайные шпионы вычислят вас по всплескам энергии. Да и Стас… ты плохо знаешь своего мужа. Он перевернет эту планету, выжжет пустоши, но не успокоится, пока не найдет тебя. И вот тогда точно начнется та самая всеобщая резня, которой вы так отчаянно боитесь. Ловушка захлопнется.

— И что конкретно ты предлагаешь? — Рига угрожающе нахмурилась, еще крепче, до побеления пальцев сжав костяную рукоять своего кинжала и делая полшага вперед. — Отдать беззащитных детей Совету на заклание?

— Нет, — жестко, как удар клинка, отрезал Мил, и в его голосе проступила властная порода. — Мы сыграем с этими крысами на их же собственном поле, по их правилам. Заговорщики потребовали от тебя избавиться от тройни тайно исключительно по одной причине: они до судорог, до животного ужаса боятся сокрушительной ярости Станислава и немедленной гражданской войны, которая сожрет их первыми. Они обычные трусы, привыкшие действовать со спины, чужими руками. И мы разыграем для них идеальный, грандиозный спектакль. Я сделаю так, чтобы этот тайный круг посвященных лиц свято поверил, будто я лично выполнил их волю и устранил угрозу. Через доверенных слуг я пущу ложный слух среди старейшин, что нашел тебя в пустошах Пелевии, тайно и безболезненно прервал беременность ради спасения мира, а саму тебя теперь везу обратно в замок к мужу «чистой», избавленной от пророчества.

Я невольно отступила на шаг назад, испуганно прижимая ладони к теплой кофте на животе, словно защищая детей от его слов.

— А на самом деле? Что ты сделаешь на самом деле? — мой голос предательски дрогнул и сорвался.

— На самом деле я ни за что не повезу тебя прямо в родовой замок, под удар, — Миллиан подошел ближе, и в его гортанном голосе прозвучала искренняя, нерушимая и святая твердость брата, готового искупить былые грехи. С его мокрого плаща со шуршанием осыпались капли. — На полпути к дому, в глухих отрогах гор, есть скрытое Туманное Ущелье. Там, глубоко в скальных лабиринтах, веками таится священная пещера моих древних предков, надежно защищенная мощными рунами скрытия от любого обнаружения как с земли, так и с воздуха. О ее существовании во всей Пелевии не знает ни один выживший нарт, кроме меня. Я тайно спрячу вас с Ригой и Рыжиком именно там. Вы будете в абсолютной, стопроцентной безопасности, накормлены и укрыты от ливней Горнило. А сам я, не теряя ни минуты, немедленно вернусь в цитадель к Стасу. И я расскажу старшему брату всю чистую правду. Расскажу о пророчестве, о тайном письме на твоем языке и о грязном заговоре старейшин Совета. Станислав должен знать, кто его истинный враг.

— Ты действительно хочешь откровенно во всем признаться Стасу? — тихо выдохнула я, чувствуя, как липкий, холодный страх перед неминуемой катастрофой снова мертвой хваткой сковывает мою грудь. — Но ведь тогда… если он сорвется…

— Станислав — в первую очередь хладнокровный генерал, Агидель, — мягко, но решительно перебил меня Мил, и на его бледных, иссушенных зноем губах впервые появилась слабая, но поразительно уверенная улыбка. — Он не станет слепо, в ярости крушить всё вокруг себя, если будет твердо знать, что ты и твои дети находитесь в абсолютной, гарантированной безопасности. Вместе со мной, действуя скрытно, и верными лично ему полками черных крыльев мы тайно, поочередно вычислим каждого заговорщика из Совета старейшин и методично уничтожим их верхушку до того, как эти старые крысы вообще поймут, что их обвели вокруг пальца. Я стану идеальным двойным агентом в этой игре. Для ордена старейшин я буду «верным спасителем Пелевии», выполнившим их волю, а для своего старшего брата — преданным союзником. Это единственный реальный способ выжечь заразу изнутри и спасти твоих малышей, Агидель. Я однажды уже подло предал твое доверие, едва не сгубил тебя на Одинокой Скале. Позволь мне теперь делом, собственной кровью искупить эту вину и защитить твою семью.

В сырых сводах пещеры снова воцарилась глубокая, звенящая тишина, нарушаемая лишь плотным рокотом водопада. Рига медленно, после минутных колебаний, опустила острие своего охотничьего кинжала, растерянно и вопросительно взглянув на меня. План Миллиана казался безумным, отчаянным и смертельно рискованным, но в нем, черт возьми, прослеживалась безупречная, суровая и единственно верная логика этого жестокого драконьего мира. Скрываться вечно в бегах было нельзя — рано или поздно нас бы настигли. Нужно было уничтожить самого врага в его логове.

Я пристально посмотрела прямо в по прежнему яркие голубые глаза Мила, отчаянно выискивая там малейшие признаки лжи, но увидела лишь фанатичную готовность идти до самого конца ради нас со Стасом. Сделав глубокий, наполняющий легкие вдох, я медленно кивнула:

— Хорошо, Миллиан. Мы согласны на твой план. Веди нас в это Туманное Ущелье.

Рыжик у моих ног в ту же секунду прекратил свое угрожающее рычание и глухо, согласно басовито рокотнул, преданно боднув мою ладонь своей огромной, теплой рыжей головой. Опасная, смертоносная двойная игра против Высшего Совета старейшин началась.

Тяжелый ночной переход до Туманного Ущелья занял у нашего маленького отряда еще три изнурительных дня, но теперь, под надежной защитой и опекой белого дракона, этот путь наконец-то перестал казаться бесконечным ледяным кошмаром. Мил уверенно, без малейших колебаний вел нас по таким потайным, скрытым глубоко в скалах тропам, о существовании которых знал только он один как лучший следопыт края.

Когда мы наконец добрались до места назначения, я воочию поняла, почему это мрачное ущелье получило свое название: густой, клубящийся, похожий на пар туман плотным, непроницаемым одеялом укрывал самое дно глубокого каньона, делая наше передвижение абсолютно невидимым для любых патрулей с воздуха. Священная пещера предков Миллиана оказалась для нас настоящим, благословенным спасением от весенней промозглости. Вход в неё был искусно замаскирован массивным скальным козырьком и тяжелыми, переплетенными завесами из многолетнего замерзшего плюща.

Стоило нам переступить этот порог, как пронзительный злой ливень Горнило мгновенно стих, сменившись сухим пещерным теплом. Мил и Рига, не теряя ни минуты, тут же дружно принялись за обустройство нашего временного лагеря. Миллиан с помощью своего клинка быстро наколол сухих подземных веток и развел небольшой, глубоко утопленный в камнях костер, который давал лишь тепло, но не выпускал дыма наружу. Вместе с Ригой они соорудили для меня просторное, невероятно теплое ложе, натаскав огромные охапки сухого мягкого мха и бережно укрыв его всеми нашими теплыми вещами и пушистыми шкурамиместных зверей. Мил достал из своих походных сумок запасы вяленого мяса, фляги с чистой водой и редкие целебные коренья, аккуратно разложив всё у моего изголовья.

— Вы будете в абсолютной безопасности здесь, Агидель, — тихо, утомленно произнес Миллиан, с трудом задвигая тяжелый гранитный камень у самого входа и привычными пассами пальцев закрепляя на нем светящиеся охранные рунные знаки, которые должны были намертво сбить с толку любых поисковых зергов заговорщиков или Совета. — Руны моих великих предков не пропустят сюда ни одного чужака. Рига, неотлучно присматривай за ней. Рыжик, охраняй свою стаю.

Огромный барс глухо, одобрительно рокотнул, по-хозяйски укладываясь у моих ног и преданно кладя свою тяжелую голову на меховые шкуры. Я с искренней благодарностью посмотрела на Мила, чувствуя, что этот мужчина действительно ломает себя, делая всё возможное, чтобы искупить прошлую подлость.

Но стоило белому дракону повернуться спиной к выходу, готовясь покинуть убежище, как сквозь пелену облегчения меня внезапно, словно ледяной иглой, пробила одна отчетливая, кристально ясная мысль. Жесткая, циничная земная логика сорокатрехлетней женщины, прожившей долгую жизнь на Земле, мгновенно и безошибочно сработала даже в этом фэнтезийном хаосе. Глаза сузились.

— Погоди секунду, Мил… — я резко приподнялась на своем моховом ложе, подозрительно и остро прищурившись, а Рыжик за моей спиной, мгновенно уловив смену моего настроения, снова тихонько, предупреждающе зарычал. — Ты битый час вдохновенно доказываешь мне, что Стас пришел к тебе на мировую, потому что решительно ничего не знал о заговоре, и ты сам якобы услышал об этом пророчестве впервые в жизни прямо там, где нас нашел, от меня под шум водопада… Но ответь мне на один простой вопрос: откуда тебе вообще до мельчайших деталей известно, к кому именно идти в Совете, и где конкретно их искать у старой полуразрушенной башни на восточном утесе сегодня вечером, если ты видишь это тайное письмо впервые в жизни?! А, Мил?

Миллиан мгновенно замер у самого выхода, словно наткнулся на невидимую стену. Его широкие плечи под разорванным плащом напряглись. Он медленно, с явным трудом повернулся ко мне, поднял свой тяжелый, бесконечно усталый и виноватый взгляд и горько, сокрушенно вздохнул:

— Потому что я — лучший следопыт во всей Пелевии, Агидель. И я уже сталкивался с этими крысами раньше, сам того до конца не понимая, — Миллиан тяжело прислонился спиной к каменному выступу у входа, и его голос прозвучал на удивление глухо. — Месяц назад, когда я по приказу брата прочесывал самые дальние южные границы в твоих поисках, ко мне глубокой ночью тайно явился гонец, чье лицо скрывала глухая черная маска. Он назвался официальным представителем так называемого «Высшего круга хранителей традиций» — а это, как теперь стало ясно, тайное крыло старейшин и высших лордов Совета.

Гонец передал мне их четкое условие: если я найду тебя первым и тайно доставлю к разрушенной башне на восточном утесе, полностью минуя Станислава и его патрули, они не просто щедро одарят меня золотом. Они вернут все конфискованные земли моего покойного отца и полностью очистят мое опозоренное имя перед кланами Пелевии. Тогда, в лесах, они не назвали мне истинных причин. Сказали лишь, что это необходимо «ради высшего блага Пелевии», и что мой старший брат ослеплен чувствами и неотвратимо ведет всю страну к краху. Я тогда сгоряча решил, что это обычные, грязные политические интриги Совета, который веками пытается оспорить абсолютное влияние Стаса, и просто проигнорировал их предложение. Но теперь, когда ты сама рассказала мне про зловещее письмо на русском языке, пророчество о тройне и их требование явиться именно к этой башне… проклятый пазл полностью сложился у меня в голове! Я наконец-то понял, кто был тот гонец, какой именно круг лиц стоит за этой подлостью и зачем они изначально пытались меня нанять. Они хотели использовать меня вслепую, как лучшую ищейку края, чтобы я своими руками привел тебя к ним.

Слова Миллиана в полумраке пещеры прозвучали настолько искренне, горько и логично, что последние остатки моего земного недоверия окончательно растаяли, словно лед Студня у огня. Всё действительно встало на свои законные места. Тайный орден Совета пытался разыграть следопыта в своих целях, даже не посвящая его в мистическую тайну тройни и пророчества, но их план с треском просчитался.

В пещере снова воцарилась тишина. Рига медленно, без лишнего шума опустила свой охотничий кинжал в ножны, растерянно взглянув на меня. План Миллиана разыграть перед заговорщиками этот безумный спектакль, оставить нас здесь в рунной безопасности, а самому вернуться к Стасу и стать опасным двойным агентом, был рискованным до безумия. Но в нем была безупречная, суровая логика этого драконьего мира. Скрываться вечно в оврагах было нельзя. Нужно было уничтожить врага в его гнезде.

Я пристально посмотрела в глаза Мила, увидела в них фанатичную готовность идти до самого конца ради нас со Стасом и, сделав глубокий, наполняющий легкие вдох, медленно кивнула:

— Хорошо, Миллиан. Мы согласны. Веди эту смертельную игру.

Рыжик у моих ног в ту же секунду прекратил рычать и глухо, согласно боднул мою ладонь своей огромной рыжей головой, словно скрепляя этот договор. Двойная игра против Совета старейшин началась.

Оставив нас в священном укрытии Туманного Ущелья, Миллиан, не теряя ни минуты, немедленно приступил к первой, самой опасной и скользкой части своего плана — ложному доносу.

Глухой ночью, под прикрытием ледяной ветра Горнило, он тайно прибыл к самым границам мрачного восточного утеса. Там, у подножия древней, полуразрушенной каменной башни, его в звенящей тишине уже ждали три высокие фигуры, чьи лица скрывали глубокие капюшоны — доверенные лица из тайного круга старейшин. Мил предстал перед ними уставшим, изможденным, покрытым дорожной пылью и подчеркнуто мрачным. С ледяным спокойствием прирожденного актера он разыграл перед заговоржщиками настоящий, безупречный спектакль, от которого зависели наши жизни.

— Задание полностью выполнено, — глухо, сквозь плотно сжатые зубы процедил Миллиан, глядя прямо в черную пустоту капюшона главаря заговорщиков. — Я выследил дрейгу у самых южных границ, почти у Зундарии. Ваша воля исполнена — плод полностью уничтожен, пророчество больше не грозит Пелевии хаосом. Сама Агидель слаба от потери крови, но жива. Сейчас я тайно везу её обратно в замок генерала под видом того, что просто нашел обессилевшую беглянку в лесу. Станислав свято уверен, что это был обычный бабский побег из-за страха, и ни о чем не догадывается.

Лица скрытых под капюшонами заговорщиков в ту же секунду исказились в облегченных, зловещих и торжествующих ухмылках. Они поверили ему безоговорочно, не заподозрив ни капли лжи. Тайный орден заглотил эту наживку вместе с крючком.

Завершив этот страшный обман, Мил прыгнул в седло и на полной, бешеной скорости своего драконьего духа рванул обратно в замок Станислава.

Их долгожданная встреча произошла глубокой, глухой ночью в личном, мрачном кабинете генерала черных драконов. Когда Миллиан тихо переступил порог, Стас — невероятно осунувшийся, бледный, с отросшей щетиной и полубезумный от трех месяцев тщетных, бесплодных поисков — резко, с грохотом вскочил из-за своего заваленного картами стола. В его глазах горело опасное, грозовое пламя. Он в один миг, со скоростью молнии оказался рядом с братом, мертвой, стальной хваткой вцепился в промокшие отвороты его походного плаща и хрипло, отчаянно, срываясь на драконий рык, выдохнул ему прямо в лицо:

— Ты нашел её? Мил, говори немедленно, заклинаю тебя, она жива?! — голос Стаса сорвался на отчаянный, хриплый полушепот, а его пальцы до боли, мертвой хваткой въелись в плотную ткань походного плаща брата.

— Жива, Стас. Успокойся и выдохни. И она сама, и твои нерожденные дети сейчас находятся в полной, абсолютной безопасности под защитой древних рун, — тихо, но поразительно твердо ответил Миллиан. Он аккуратно, но настойчиво, сантиметр за сантиметром снял дрожащие стальные ладони брата со своих плеч.

Генерал иссиня-черных драконов на секунду мертвенно замер, судорожно переваривая услышанные слова. В его золотых глазах, секунду назад горевших безумием, вдруг блеснули крупные, непрошеные слезы дикого, оглушительного облегчения. Но не успел он издать и звука, как Миллиан резко развернулся, решительно запер массивную дубовую дверь кабинета на тяжелый кованый засов и буквально силой заставил брата опуститься обратно в кресло, требуя выслушать всю страшную, леденящую кровь правду.

Без малейшей утайки Мил рассказал Стасу всё: и про зловещее, пугающее пророчество на непонятном русском языке, и про тайный ультиматум заговорщиков из Высшего Совета, собиравшихся подло, со спины убить его тройню на восточном утесе, и про то, что Агидель решилась на этот изнурительный трехмесячный побег в Листопадтолько ради одного — защитить жизни их малышей и спасти родовой замок от неминуемой, страшной кровавой бани.

Услышав о том, что его долгожданных, выстраданных детей — двоих мальчиков и единственную девочку — хладнокровно приговорили к смерти собственные трусливые старейшины, Станислав мгновенно изменился в лице. Оно стало белым, как мел, а черты заострились, превращаясь в маску безжалостного палача. Из самой глубины его могучей груди вырвался страшный, утробный звериный рык, от которого в кабинете жалобно зазвенели хрустальные бокалы, а вокруг его тела на долю секунды мертвенно вспыхнуло, обдав комнату жаром, истинное, иссиня-черное пламя дракона. Воздух мгновенно пропах озоном и паленым бархатом драпировок.

Генерал в ослепительной ярости выхватил из ножен свой тяжелый двуручный меч из черной стали и безумным вихрем бросился к выходу:

— Твари!.. Грязные, подлые твари! Я лично выжгу весь этот проклятый Совет до единого нарта! Я сожру их живьем прямо на парадной площади замка! Мой клинок сотрет их имена в песок! Прочь с дороги, Мил, я лечу к Агидель, прямо сейчас!

— Стоять! Кому сказано, стоять! — Миллиан с силой, не щадя себя, преградил ему путь у самой двери. Он практически всем весом повис на широких плечах разъяренного, потерявшего контроль брата и мощным, отчаянным рывком удержал его от этого рокового, гибельного шага. — Стас, остановись, безмозглый ты ящер! Ты своими руками погубишь их всех!

— Прочь с моей дороги, Мил! — бешено прорычал Станислав, и на его обветренных скулах ходуном заходили жесткие желваки, а зрачки вытянулись в узкие золотые щели. — Моя беременная жена и мои беззащитные дети вынуждены прятаться в сырых скалах, мерзнуть в пещерах Туманного Ущелья, пока эти ублюдки-убийцы спокойно ходят по коридорам моего собственного замка?!

— Да послушай же меня, дурак! — Миллиан со всей силы, до хруста в костях встряхнул старшего брата за плечи, насильно заставляя его посмотреть себе прямо в глаза. — Если ты сейчас сорвешься с места, расправишь крылья и полетишь в Туманное Ущелье, шпионы Совета мгновенно поймут, что мы их обманули! Наш единственный блеф раскроется за секунду! Они поймут, что Агидель всё еще беременна. У Высшего Совета огромная, вековая власть над другими кланами, они в ту же минуту объявят тебя государственным предателем, поднимут против тебя всю Пелевию и намертво заблокируют ущелье! Твоя слепая, глупая ярость выдаст нас с потрохами!

Миллиан тяжело перевел дыхание и договорил тише, но жестче:

— Сейчас эти старейшины свято уверены, что плод полностью уничтожен. Они расслаблены, они празднуют свою тайную победу у очагов. И это — наше главное, бесценное преимущество! Мы должны заставить их поверить, что они выиграли эту партию. Ты останешься здесь, в замке. Ты сделаешь вид, что полностью раздавлен, уничтожен горем от «потери» своей дрейги и нерожденных наследников. Ты должен играть роль сломленного вожака. А мы с тобой тем временем тайно, без шума, поочередно вычислим по моим следам и физически уничтожим каждого члена этого проклятого ордена. Только так, хладнокровно, расчетливо и без лишней крови невинных, мы выжжем эту заразу изнутри и спасем твою семью!

Станислав тяжело, шумно, с присвистом дышал через нос, словно раздуваемый кузнечный мех. Его огромные кулаки, мертвой хваткой сжимавшие рукоять меча из черной стали, побелели до судорожного хруста в суставах. В его глазах бушевала страшная, разрушительная буря, готовая смести Пелевию, но суровая, ледяная тактическая логика следопыта наконец-то пробилась сквозь его первобытный драконий гнев.

Генерал медленно, с трудом опустил тяжелый клинок, и острие меча с глухим стуком уперлось в гранитный пол. Мужчина окончательно понял, почему сейчас нельзя действовать открыто. Охота началась, но теперь правила в ней устанавливали черные крылья.

— Хорошо, — сквозь плотно сжатые зубы, ледяным, вибрирующим от сдерживаемой мощи тоном отчеканил Станислав. В его потемневших золотых глазах, словно отблеск грядущего пожара, появилось жуткое, пугающее обещание скорой, изощренной и абсолютно безжалостной расправы. — Мы с удовольствием сыграем в их крысиную игру, брат. Но клянусь тебе чистой кровью наших великих предков, каждый из этих заговорщиков умрет в таких диких мучениях, каких вся Пелевия еще ни разу не видела за свою историю. Они пожалеют, что вообще родились на свет.

Двойная, смертельно опасная игра братьев против Высшего Совета старейшин началась прямо в этих покоях под покровом ночи.

Прошло уже несколько томительных, бесконечных дней с тех пор, как Миллиан спешно покинул Туманное Ущелье, оставив нас в священной и глубокой пещере своих предков. Время в этом каменном укрытии тянулось невыносимо, удушающе медленно, словно застывшая смола. Густой, молочно-белый туман за узким входом стоял плотной, непроницаемой стеной, полностью отрезая наш маленький отряд от остального обитаемого мира и лишая малейшей возможности понять, что сейчас происходит в замке генерала. Живот за это время округлился еще сильнее, наливаясь тяжелым теплом. Я всё чаще ловила себя на том, что подолгу, часами сижу у гаснущих углей, бережно поглаживая его ладонями и с замиранием сердца прислушиваясь к едва уловимым, робким толчкам внутри — двое моих маленьких защитников и дочка подавали знаки.

Мы с Ригой безумно, до судорог в висках волновались. Удалось ли Милу обвести вокруг пальца хитрых заговорщиков? Как отреагировал Стас, не сжег ли он половину цитадели в припадке ярости? Живы ли они вообще или их уже казнили за измену? Эти страшные вопросы черными, зловещими птицами кружили в моей голове, не давая покоя ни коротким днем, ни глухой ночью.

Спустя неделю наше относительное, хрупкое спокойствие окончательно закончилось вместе с последними запасами еды. Рига, тяжело вздохнув, в очередной раз дождалась наступления густых, морозных сумерек Студня. Выйдя к порогу, она бесшумно оборачивалась своим серебряным драконом и буквально растворялась в тумане каньона, отправившись на опасную ночную охоту в лесистые низины.

Мы с Рыжиком остались в пещере совершенно одни. Огромный барс мирно, басовито дремал у колышущегося пламени костра, а я тихонько перебирала вещи в заплечной сумке, пытаясь отвлечься от дурных мыслей, как вдруг ледяной, застоявшийся воздух у самого входа резко, неестественно колыхнулся. Рунные камни и охранные знаки Миллиана, призванные защищать нас от магии нартов и ищеек Совета, оказались абсолютно бесполезны против первобытного, слепого голода дикой природы. Древняя магия не видела в диких зверях врагов.

В пещеру, тяжело, со скрежетом ступая массивными когтистыми лапами по граниту, медленно ввалился огромный пещерный лев — местный, реликтовый слепой хищник пустошей, который ориентировался в пространстве исключительно по звукам и теплу живых тел. Зрелище было омерзительным: его уродливая, приплюснутая морда была сплошь покрыта костяными, бугристыми наростами, заменявшими глаза, а из исполинской пасти, усеянной тремя рядами частых, игольчатых зубов, на пол тягучими каплями капала пенистая, зловонная слюна, пахнущая тухлым мясом. Тварь мгновенно почуяла манящее тепло наших тел. Лев замер, втянул ноздрями воздух и издала глухой, вибрирующий рык, от которого со сводов посыпалась каменная крошка.

Рыжик среагировал мгновенно, как молния. С грозным, оглушительным ревом мой подросший барс взвился в воздух, на лету яростно выпуская свои боевые огненные щетинки-искры, которые с шипением осветили пещеру, и мертвой хваткой вцепился в толстый загривок чудовища. Между зверями завязалась яростная, кровавая и страшная схватка. Они сцепились в один ревущий клубок, катаясь по каменному полу, с треском круша наше кострище и поднимая в воздух серые тучи горячей золы и искр.

Рыжик дрался отчаянно, яростно, до последнего вздоха защищая меня и мою тройню. Но слепой пещерный лев превосходил его весом почти вдвое и обладал шкурой, прочной как доспех.

В какой-то момент чудовище мощным, сокрушительным ударом лапы отбросило барса на плиты. Рыжик глухо взвизгнул. Лев мгновенно навалился сверху всей своей колоссальной, центнеровой тушей, намертво прижал моего котенка к полу и, широко, до хруста челюстей разинув пасть, нацелился своими игольчатыми зубами прямо в его незащищенное, пушистое горло.

Времени на страх, сомнения или размышления не осталось вообще. Дикая, безумная и неостановимая ярость матери, защищающей свой очаг, свою семью и своего верного друга, лавиной захлестнула меня с головой, выжигая остатки человеческой слабости. Наплевав на адскую боль в спине, наплевав на смертельную опасность для тяжелой беременности, я судорожно схватила с пола тяжелый, острый, как топор, обломок скалы, лежавший у кострища.

В три огромных, пружинящих прыжка я преодолела разделявшее нас расстояние и оказалась прямо за спиной беснующегося хищника. Из самых последних сил, вложив в этот удар весь вес своего тела и всю накопленную злость на этот жестокий мир Пелевии, я замахнулась. С диким, яростным криком я наотмашь, с хрустом вонзила острый край камня прямо в толстое горло льва со спины, глубоко пробивая хрящи, мышцы и шейные жилы.

Раздался жуткий, клокочущий и захлебывающийся предсмертный хрип, от которого содрогнулись ледяные своды пещеры предков. Колоссальное чудовище судорожно, в конвульсиях дернулось всей своей центнеровой тушей, тяжело заваливаясь на правый бок, и окончательно затихло. Из глубокой рваной раны на шее на серые гранитные камни хлынула густая, дымящаяся на морозе темная кровь.

Я тяжело, обессиленно опустилась на колени прямо рядом с бьющимся в агонии зверем, с глухим стуком выронив из онемевших пальцев окровавленный булыжник. Моё омоложенное тело трясло мелкой дрожью. Игнорируя тянущую боль внизу живота, я из последних сил подползла к Рыжику. К моему огромному, приносящему слезы облегчению, барс не получил смертельных ранений. Однако на его морде и левом плече, рассекая шерсть, зловеще красовались две глубокие, сочащиеся алой сукровицей царапины от бритвенно-острых когтей пещерного хищника.

Вернувшаяся к самой утренней заре Рига застала нас в полной боевой готовности. С её серебристой драконьей чешуи еще осыпались капли лесного тумана, когда она, оценив обстановку, мгновенно бросила на пол тушу добытого зайца. Мы с ней, не теряя ни минуты, тут же принялись активно и бережно лечить моего лохматого защитника. Промывали раны ледяной кремнистой водой из подземного источника и щедро, плотным слоем смазывали их заживляющими терпкими травами из её походных запасов, укрощающими воспаление. Рыжик тихо, благодарно урчал, утыкаясь носом в мои колени.

Тем временем в родовом замке, бесконечно далеко от нашего Туманного Ущелья, Станислав и Миллиан глубокой, глухой ночью сидели склонившись над огромной, исчерченной стратегическими знаками картой Пелевии.

Атмосфера в личном кабинете генерала была тяжелой, удушающей. Пальцы Стаса до белых костяшек, с хрустом в суставах сжимали тяжелый серебряный кубок с недопитым вином. Прежде чем делать свой первый, роковой ход в этой смертельной шахматной партии против Высшего Совета, братья отчетливо, разумом воинов понимали: им жизненно необходима мощная политическая поддержка внутри самого Совета старейшин. Нужен был нарт со старой закалкой, которому можно было безоговорочно доверить жизни дрейги и тройни. И такой человек в Пелевии был только один.

Они тайно, строжайшим образом минуя караульные посты и глаза лазутчиков, вызвали в кабинет старейшину Валидора. Когда этот мудрый нарт переступил порог и закрыл за собой дубовую дверь, Стас не стал тратить время на придворные расшаркивания. Без лишних предисловий генерал вывалил на него всю страшную правду: и про зародившуюся беременность тройней, и про зловещее древнее пророчество на русском языке, из-за которого испуганная Агидель в панике разорвала ультиматум и сбежала вместе с Ригой в лютыйЛистопад, лишь бы спасти жизни малышей и уберечь замок от неминуемой кровавой бойни.

Выслушав их сбивчивый, но полный леденящих подробностей рассказ, старый нарт надолго, в абсолютном молчании замер. Его суровое, покрытое шрамами лицо, казалось, в один миг постарело еще на целую сотню лет, а узловатые пальцы, мертвой хваткой сжимавшие тяжелый деревянный посох, мелко задрожали от праведного, клокочущего гнева.

— Эти трусливые, зажравшиеся крысы из Высшего круга зашли слишком далеко, — тихо, но сокрушительно уверенно, словно вынося приговор, произнес Валинор, глядя прямо в горящие золотом глаза братьев. — Они посмели прикрывать свою шкурную подлость и страх перед переменами древними пророчествами, напрочь забыв о чести воинов. Станислав, Миллиан… Вы поступили абсолютно правильно, что доверились мне. Я окажу вашим полкам всяческое, полное содействие. Письмо заговорщиков Агидель в панике уничтожила, это жаль, но у нас и без него сейчас более чем достаточно железных зацепок, чтобы в нужный момент швырнуть их государственную измену им прямо в зажравшиеся лица. Кровавый пазл наконец-то сложился.

Валидор тяжело, со стоном опустился в глубокое кресло у камина и неторопливо открыл принесенную с собой старинную, пахнущую дегтем кожаную папку со свитками.

— Вы ведь до сих пор никак не могли понять, как покойный Борн умудрился втайне от тайной канцелярии натаскать целую армию левашей, выманить тебя, Стас, из цитадели ложными маневрами и так ювелирно точно подгадать момент для похищения дрейги прямо из ее покоев? — старейшина обвел братьев суровым, леденящим взглядом. — Борн никогда не был самостоятельной фигурой. Этот безумец был лишь послушным, цепным псом на коротком поводке. Главные кукловоды сидят прямо в Высшем Совете Пелевии. Наш тайный круг заговорщиков сам нанял Борна для этой грязной, палаческой работы. Они тайно снабжали его отдаленную цитадель припасами, оружием и золотом через скрытые горные тропы, чтобы он нападал на наши пограничные патрули и сеял хаос. Свитки с прямыми приказами и личными подписями старейшин Совета, которые преданная Мида успела вытащить из кабинета Борна перед самым взрывом крепости, полностью, безоговорочно это подтверждают. Я лично расшифровал их скрытые родовые клейма. Мы прижали их к стене.

— Но как?! Как эти твари вообще узнали о беременности моей Агидель задолго до нас самих?! — Станислав не сдержался, с чудовищной силой грохнул серебряным кубком по деревянному столу так, что во все стороны полетели брызги вина, а в его глазах яростно полыхнуло опасное, карающее черное пламя дракона. — Мы сами узнали об этом от лесного шамана в Туманном Ущелье всего три месяца назад! Откуда у них были эти данные?!

— Гнусная измена была прямо у тебя под носом, генерал, в твоем собственном доме, — мрачно, опуская глаза, ответил Валинор. — Вспомни те укрепляющие отвары, которые придворные лекари регулярно давали Агидель сразу после вашей свадьбы. Заговорщики из Совета тайно, за огромные деньги подкупили твоего главного замкового целителя. А древняя драконья медицина, как ты знаешь, способна безошибочно определить зарождение новой жизни по капле крови на самых ранних, первых неделях срока. Предатель-лекарь тайно копировал и передавал Совету все анализы дрейги. Как только эти трусы сопоставили факт тройни с секретными свитками древнего апокалиптического пророчества из закрытых архивов Совета, они пришли в дикий, панический ужас. Сами напасть на твой замок они побоялись — твой верный, закаленный в боях клин черных драконов стёр бы их Совет в порошок за один рассвет. Вот они и натравили чужими руками безумного Борна, чтобы тот похитил Агидель и тайно, без шума избавился от детей в своих глубоких подземельях, свалив всё на «диких бунтовщиков пустошей». Борн прекрасно знал о беременности Агидель и надеялся, что у нее случится выкидыш, если он натравит на нее всех мужчин своего замка. Так бы наверняка и случилось. Она хрупкая женщина и от такого стресса могла потерять ребенка. Он не сказал ей, что его цель избавиться от детей, представив так, что ему самому нужен наследник, которого не дала та бедная девушка, что досталась ему в прошлом турнире и которую он заморил голодом. А когда Борн был уничтожен твоим мечом, а испуганная дрейга сбежала в Великий Лес, а после ты вернул ее целой и невредимой домой, у них началась настоящая паника. И они пошли на крайний, отчаянный шаг — подкинули то самое зловещее письмо на русском языке во время праздничного бала-маскарада, надеясь запугать девочку. Но они просчитались.

Под жестким нажимом моих преданных нартов лекарь-предатель уже во всем сознался со слезами на глазах. Сейчас эта тварь гниет на цепи в самом глубоком подвале замка в ожидании твоего скорого и страшного суда. Я ведь сразу начал расшифровывать свитки, что дала мне Мида, после того, как замок был разрушен и быстро понял, что за заговор был составлен советом. Я сам хотел к тебе прийти, Станислав, но вы меня опередили.

Станислав, Миллиан и Валидор вместе начали разрабатывать план свержения заговорщиков.

Вырезать их по одному под покровом глухой ночи было слишком банально, топорно и смертельно опасно. Станислав, как опытный военный стратег, прекрасно понимал: после первой же скоропостижной и внезапной смерти хотя бы одного высокородного лорда хитрые старейшины мгновенно сообразили бы, что на них объявлена охота. Они тут же забаррикадировались бы в своих неприступных родовых цитаделях, подняв на ноги личные гвардии, и тогда гражданской войны было бы не избежать. Нужен был совершенно другой, куда более масштабный, хитрый и ювелирно тонкий план — безупречная политическая ловушка, которая позволила бы накрыть всю верхушку тайного ордена разом, в одном месте, не вызвав у них ни малейших подозрений.

Склонившись над огромной стратегической картой Пелевии, Стас, Мил и мудрый Валидор до самых первых рассветных лучей двух солнц приглушенными, хриплыми голосами до хрипоты обсуждали сложную, смертельно рискованную многоходовку. Ловушка, которую они готовили для старейшин Высшего Совета, должна была захлопнуться красиво, жестко и строго по нерушимым законам Пелевии. Заговорщики свято думали, что ведут свою победоносную игру, но они даже близко не подозревали, что братья-драконы уже занесли над их шеями карающий меч правосудия. План был выстроен до мельчайших деталей. Оставалось лишь хладнокровно, с ледяным спокойствием привести его в действие.

На следующее утро генерал Станислав впервые за три месяца своего безумия официально вышел к Великому Совету старейшин.

Это было гениальное, леденящее душу и пугающе правдоподобное представление. Суровый, непобедимый вожак иссиня-черных драконов, который всего несколько месяцев назад безжалостно срубил голову Борну, предстал перед лордами совершенно сломленным, уничтоженным и раздавленным горем мужчиной. Он шел по огромному сводчатому залу заседаний нарочито медленно, неестественно ссутулив свои широкие плечи, словно на них давил вес целой горы. Его некогда грозный, горящий золотом взгляд был потухшим, опущенным в каменный пол, а сильные руки безвольно, как плети, свисали вдоль тела. Стас тяжело опустился в свое резное генеральское кресло и глухим, сорванным хриплым голосом официально объявил притихшему Совету, что его поиски окончены. Он сухо сообщил лживую новость: дрейга была найдена его братом на самой южной границе, но из-за чудовищных, нечеловеческих условий побега сквозь зимний Студень её неродившиеся дети погибли, а сама Агидель сейчас находится в закрытом замковом лазарете в критическом, безнадежном состоянии.

Валидор, который, как и обещал, внимательно следил за каждым вздохом и мимическим движением лордов на заседании, позже в кабинете рассказал братьям, какая именно реакция последовала за этими страшными словами. Стоило Стасу произнести роковую ложь о гибели наследников, как по рядам заговорщиков мгновенно прошел едва заметный, но синхронный вздох колоссального облегчения. Паника отступила от них. Тот самый верховный глава ордена, хитрый старый лорд-южанин, едва заметно скрыл торжествующую, зловещую ухмылку в своей густой седой бороде и сочувственно, лицемерно покачал головой, вслух выражая генералу свои глубочайшие, фальшивые соболезнования.

Враги окончательно расслабились. Заговорщики были теперь абсолютно, свято уверены, что их коварный план сработал на все сто процентов: опасное для их власти пророчество навсегда уничтожено в утробе, а грозный черный вожак полностью сломлен горем, деморализован и больше не представляет для Совета никакой военной угрозы. Они мысленно праздновали триумф, даже не подозревая, что прямо в эту секунду братья за их спинами уже занесли над их обнаженными шеями карающий клинок.

Однако, несмотря на внешнее облегчение, старый вожак южного клана оказался слишком опытным, прожженным и подозрительным политиком, чтобы поверить генералу на слово. Безумный Борн приучил их к осторожности. Уже к вечеру того же дня по коридорам и галереям замка поползли тревожные слухи: заговорщики из Высшего круга решили лично, своими глазами убедиться в том, что «угроза Пелевии» окончательно устранена, а человеческая дрейга действительно потеряла тройню и больше безопасна. Они официально, через глашатаев известили Станислава, что на следующее утро высшая делегация во главе со старым лордом-южанином лично прибудет в лазарет замка, дабы выказать соболезнования и осмотреть больную.

Ситуация мгновенно, в один миг стала критической, встав на грань катастрофы. Если бы хитрые старейшины вошли в палату и обнаружили там звенящую пустоту или обман, вся двойная игра Миллиана, Стаса и Валидора тут же рассыпалась бы как карточный домик. Их объявили бы изменниками, а Туманное Ущелье мгновенно заблокировали бы превосходящие войска Совета.

Братьям вместе с мудрым «Гэндальфом» пришлось действовать на грани чистого фола, рискуя всем. Всю ночь в наглухо закрытом кабинете генерала шло лихорадочное, тихое обсуждение, и именно Валидор предложил безумный, отчаянный, но единственный рабочий вариант спасения. В замке, среди прислуги нижних ярусов, оставалась младшая родная сестра Риги — молодая, безгранично преданная их семье служанка, которая чисто внешне была примерно одного с Агидель роста, хрупкого телосложения и обладала схожими очертаниями фигуры и такими же рыжими волосами. Валидор под покровом ночи тайно привел испуганную, дрожащую от страха девушку в лазарет, где они со Стасом взяли с неё священную, нерушимую клятву молчания, взамен твердо пообещав ей абсолютную защиту и покровительство всего генеральского гарнизона черных крыльев.

Утром просторная палата лазарета преобразилась в идеальную, жуткую декорацию для настоящей трагедии. Комнату погрузили в глубокий, давящий и удушливый полумрак, наглухо занавесив окна терракотовым сукном. Но главным, ключевым щитом в этой игре стала вовсе не темнота, а запах.

Чтобы хитрые старейшины-драконы со своим звериным обонянием не смогли уловить чужой запах девичьей кожи и мгновенно раскрыть обман, Валидор приказал разлить и испарить в воздухе концентрированный, тяжелый настой из редкого ядовитого корня серой саранчи. Этот едкий отвар целители использовали только в самых крайних, безнадежных случаях, чтобы заживо выжечь трупную заразу из гниющих ран воинов. Тяжелый, горький, химически едкий и густой пар мгновенно заполнил всю комнату до самого потолка. От этой вони глаза резало до слез, а у любого нарта, который рискнул бы сделать глубокий вдох и принюхаться, моментально судорожно перехватывало дыхание, напрочь, на несколько часов отшибая любое обоняние и чувствительность рецепторов. Это был идеальный занавес.

Сестру Риги бережно уложили на массивную деревянную кровать, укутав до самого подбородка в тяжелые шерстяные одеяла, чтобы скрыть очертания тела. Её лицо полностью, наглухо скрыли под плотной, многослойной темной вуалью из траурного шелка, которая традиционно использовалась у высокородных нартов во время глубокого, безутешного траура по погибшим родственникам. А руки девушки целители искусно спрятали под толстыми слоями белоснежных бинтов, насквозь пропитанных той же самой едкой, пахучей мазью серой саранчи, имитируя страшные ожоги и травмы после побега. Декорации замерли в ожидании палачей.

Когда тяжелые, окованные полосами потемневшей бронзы дубовые двери лазарета со зловещим скрипом распахнулись, в палату в сопровождении Станислава медленно вошли трое верховных старейшин Пелевии. Облаченные в глухие черные капюшоны из дорогой ритуальной ткани, они выглядели как безликие вестники смерти. Однако стоило им сделать всего один шаг через порог, как эти спесивые лорды тут же инстинктивно, в едином порыве отпрянули назад, судорожно прикрывая носы и рты широкими полами своих походных плащей.

Концентрированный, горький и химически ядовитый туман скрытого лазарета сокрушительным ударом бил им прямо в лица, выжигая рецепторы. Станислав монолитно стоял у самого изголовья массивной кровати, скрестив мощные руки на широкой груди. Его лицо в этом сером мареве казалось высеченной из обсидиана каменной маской, на которой от едва сдерживаемой, клокочущей ярости мелко, едва заметно подрагивал старый боевой шрам. Каждое сухожилие на его шее было натянуто, как струна боевого лука.

Старый лорд-южанин, глава заговора, преодолевая подступающую к горлу тошноту и сухой, раздирающий легкие кашель, прищурился. Он медленно, опираясь на резную трость, сделал два тяжелых шага вперед, приближаясь к постели «больной». Его выцветшие, водянистые серые глаза хищно, с профессиональной дотошностью палача высматривали любую несостыковку, любую малейшую деталь обмана. Но сквозь плотное, колышущееся серое марево испарений серой саранчи и глухую, многослойную черную вуаль разглядеть истинные черты лица лежащей девушки было решительно невозможно. Старейшина замер у самого ложа, нахмурился и протянул свою сухую, покрытую пигментными пятнами ладонь к тяжелому шерстяному покрывалу:

— Генерал… Мы все искренне, всей душой скорбим о вашей невосполнимой потере, — фальшиво, сочась напускным сочувствием, проскрежетал старик. — Но Высший Совет обязан лично, официально убедиться, что дрейга выживет после такого потрясения. Позвольте мне приподнять эту траурную вуаль и коснуться её лба, дабы проверить силу и стабильность её родовой метки. Это необходимо для протокола Пелевии.

В эту же микросекунду Станислав сделал один резкий, стремительный шаг вперед, выходя из тени изголовья. В полумраке палаты от его исполинской фигуры исходила такая сокрушительная, удушающая и первобытная мощь истинного вожака черных драконов, что заговорщик невольно, с тихим писком отшатнулся назад, едва не потеряв равновесие. Тяжелый двуручный меч генерала из черной драконьей стали с тихим, предвещающим смерть зловещим шорохом наполовину вышел из ножен. В полумраке душной палаты хищно, голодно блеснула идеальная кромка заточенного лезвия.

— Еще один шаг к постели моей законной жены, советник, — ледяным, вибрирующим от бешеного, контролируемого бешенства тоном отчеканил Станислав, глядя своими сузившимися золотыми зрачками прямо в расширенные от испуга глаза врага, — и лучшие лекари этой цитадели понадобятся уже лично тебе. Чтобы собирать тебя по кускам. По древним, нерушимым законам Пелевии, прикасаться к находящейся в священной траурной вуале дрейге не имеет права ни одна живая душа, кроме её венчанного мужа. Или ты, старик, хочешь оспорить мое священное право вожака и объявить мне войну прямо здесь, в стенах моего личного замка?!

Мудрый Валидор вмешался идеально вовремя, сделав плавный, примиряющий шаг и вклинившись со своим деревянным посохом точно между ними, гася смертоносную искру. Он строго, с осуждением посмотрел на побледневшего старого южанина и громко, на всю палату добавил:

— Советник, поберегите свою жизнь. Ядовитые испарения корня серой саранчи в этой комнате сейчас смертельно опасны для любого, кто подойдет слишком близко к очагу болезни. А наш генерал и без того находится на опасной грани истинного безумия от постигшего его горя. Не провоцируйте дракона, уходите.

Заговорщики, у которых от нестерпимо едкого настоя в этот момент уже вовсю градом слезились глаза, а обоняние полностью, намертво отключилось под действием токсина, откровенно испугались открытого, кровавого бунта разъяренного военачальника. Убедившись, что в палате физически пахнет только смертью, тяжелой болезнью, едкими притирками и безутешным трауром, они поспешно, путаясь в полах плащей, отступили назад к выходу.

Враги окончательно, бесповоротно уверились в своей полной победе. Они были железобетонно убеждены, что Агидель сломлена, опасная тройня уничтожена в зародыше, а сам великий Стас теперь абсолютно безопасен в своем парализующем несчастье.

Едва тяжелые двери со стуком за ними закрылись, отсекая палату от коридора, Станислав с трудом, шумно выдыхая воздух через нос, вогнал верный меч обратно в ножны. Металл отозвался глухим щелчком. Его сильные руки мелко, судорожно подрагивали от адреналина, а из груди вырвался глухой, хриплый смешок. Мужчина с трудом, но совладал со своими эмоциями и впервые за день хищно, торжествующе улыбнулся испуганной служанке на постели. Этот раунд, сыгранный на грани фола, остался целиком и полностью за ними.

На следующий день, когда заговорщики окончательно потеряли всякую бдительность и уверились в своей абсолютной безопасности, Стас, Мил и Валидор привели в действие вторую, карающую и решающую часть своего гроссмейстерского плана.

Идеальным местом для грандиозного финала этой шахматной партии стал изолированный, расположенный глубоко под землей на нижних ярусах замок зал Совета. Это было мрачное, высеченное в монолитной скале помещение с колоссальной акустикой. Валидор, пользуясь своими правами верховного старейшины Пелевии, под строжайшим, абсолютным секретом вызвал туда всю верхушку тайного ордена во главе со старым южанином. Им хитро пообещали проведение древнего, запретного темного ритуала крови, который должен был навсегда скрепить их «победу над пророчеством» и скрыть все следы. Заговорщики, ослепленные триумфом, явились в полном составе, до единого человека. Они принесли с собой священные реликвии своих кланов, предвкушая окончательный захват власти в Пелевии.

Но стоило тяжелым, монументальным бронзовым дверям подземного зала с глухим, раскатистым грохотом захлопнуться, отрезая путь к отступлению, как ловушка захлопнулась. Из глубоких потайных галерей зала со всех сторон бесшумно, чеканя шаг, выдвинулись отборные гвардейцы Станислава с обнаженными мечами из черной стали. Они в один миг взяли старейшин в плотное, глухое и непробиваемое кольцо щитов.

Из густой тени колонн медленно вышли Стас и Миллиан. Лица изменников мгновенно, в секунду побелели, став цвета сырого известняка. Старый лорд-южанин, понимая, что его загнали в угол, яростно, с дрожью в голосе выставил вперед сухую руку, пытаясь громогласно обвинить генерала в государственной измене, безумии и грубом нарушении священных законов Пелевии.

Именно в этот секундный миг Валидор, сохраняя ледяное величие, величественно занял высокое каменное судейское кресло по центру и громогласно объявил о начале немедленного, законного военно-полевого суда. Братья без лишних слов предъявили притихшему Совету такие сокрушительные, неопровержимые доказательства, против которых у изменников не нашлось ни единого аргумента.

Сначала суровые гвардейцы внесли на середину зала те самые шифрованные древние свитки с родовыми клеймами и личными подписями старейшин Высшего круга, которые преданная Мида успела героически выкрасть из кабинета Борна перед полным сожжением его гнезда. Эти свитки прямо, с именами и датами доказывали, что

Высший Совет тайно финансировал безумца, снабжал его золотом, натравливал лесных левашей на пограничные патрули черных драконов и лично организовал похищение дрейги ради убийства ее детей.

Но финальным, сокрушительным ударом, окончательно растоптавшим заговорщиков, стало появление живых свидетелей. По знаку Миллиана в зал гвардейцы ввели закованного в тяжелые железные цепи личного лекаря Станислава. Предатель, дрожа от смертного страха всем телом и хныча, во всеуслышание, под эхо сводов признался во всем: подробно расписал, как именно заговорщики подкупили его золотом, дабы он тайно следил за кровью Агидель с самой свадьбы, вычисляя беременность.

Суд под жестким председательством непреклонного Валидора был скорым, праведным и абсолютно беспощадным. Гэндальф громогласно, так что голос его раскатами грома бился о камни, зачитал законный приговор, объявив всю верхушку тайного ордена изменниками Пелевии. Старый лорд-южанин и все его ближайшие сподвижники были казнены без промедления, прямо там же, на месте, в подземном зале Совета. Их головы покатились по плитам, смывая кровью старый заговор.

Братья праздновали абсолютную, чистую победу, будучи свято уверены, что зачистили всю гнилую заразу в Пелевии до самого единого корня. Облегчение от конца этой трехмесячной войны было настолько великим, глубоким и пьянящим, что Станислав впервые за долгое время крепко, по-братски обнял Миллиана за плечи. Генерал приказал ему, не теряя ни единой минуты, немедленно отправляться обратно в Туманное Ущелье:

— Забирай поскорее Агидель, преданную Ригу и Рыжика, брат. Всё наконец-то кончено, — хрипло, но с глубоким облегчением выдохнул Станислав, убирая ладонь с эфеса своего черного меча. — Возвращай мою бесценную семью домой, к родному очагу. Наш дом снова чист.

Миллиан покинул кабинет и уехал из цитадели на рассвете, будучи абсолютно, железобетонно уверенным в их полной и окончательной победе. Ни он сам, ни генерал Станислав в тот радостный миг даже близко не догадывались, какую страшную мину замедленного действия оставил после себя хитрый, коварный лорд-южанин. Опытный интриган перед уходом на судилище Валидора перестраховался и оставил своим верным младшим лордам в подгороднем посаде четкий, беспощадный приказ на случай своей гибели. И пока Мил во весь опор скакал к Туманному Ущелью с благой вестью, за толстыми стенами замка в темноте уже начала стремительно зреть страшная, всепожирающая смута.

Тем временем в Туманном Ущелье время для нас с Ригой словно полностью замерло, превратившись в густую серую дымку.

После нашей страшной ночной битвы со слепым пещерным львом прошла еще одна неделя, и Рыжик, к моей огромной радости, уже уверенно шел на поправку. Мы с Ригой ежедневно, затаив дыхание, активно лечили его рваные раны: аккуратно промывали кремнистой водой и прикладывали свежие повязки с чудодейственными травяными мазями лесных жителей. Две глубокие царапины постепенно затягивались, покрываясь новой, огненно-рыжей шерсткой. Барс благородно, с истинно королевским терпением сносил все эти щиплющие процедуры, лишь тихонько, басовито урча от удовольствия, когда я ласково, успокаивающе чесала его за большим ухом.

В один из тихих вечеров я сидела на меховых шкурах у нашего затухающего, скрытого костра, нежно обняв обеими руками свой заметно подросший, потяжелевший живот. Мой невидящий, полный тоски взгляд был прикован к пляшущим языкам пламени. Тревога за Стаса и Мила не отпускала разум ни на одну секунду, выматывая душу.

И вдруг внутри моего тела что-то кардинально, волшебно изменилось. По венам разлилась удивительная, горячая и ласковая волна тепла, и я впервые в жизни отчетливо, ослепительно ярко почувствовала, как мои трое малышей одновременно зашевелились в утробе. Это были три совершенно разных, но таких осязаемых, реальных толчка: два первых — сильные, резкие, упрямые и требовательные, словно маленькие копытца лимусов, — мои будущие мальчики-защитники; и следом за ними один мягкий, плавный, похожий на взмах шелкового крыла — моя маленькая девочка.

Горячие слезы абсолютного счастья мгновенно брызнули из моих глаз, обжигая щеки.

Я судорожно, до боли в пальцах прижала ладони к животу, чувствуя, как внутри закипает невероятная, бешеная, поистине первобытная материнская сила. «Они живы! Они растут и крепнут во мне наперекор всем убийцам мира!» — набатом стучало в моих висках.

Но полноценно порадоваться этому чуду мне не дал Рыжик. Барс внезапно, словно от удара молнии, дико запрятал уши назад, с глухим скрежетом когтей вскочил на лапы и угрожающе, утробно зарычал, вглядываясь в густой туман за входом. Все огненные искры-щетинки на его морде и загривке с шипением встали дыбом. Через секунду сквозь сплошную гремящую пелену ледяного водопада в пещеру на полной скорости буквально влетел бледный, тяжело дышащий и покрытый каплями воды Миллиан. На его изможденном лице сияла ослепительная, торжествующая улыбка:

— Агидель! Рига! Всё кончено! — закричал он, и его голос эхом забился о своды. — Наш военно-полевой суд состоялся, все заговорщики во главе с южанином официально казнены прямо в зале Совета! Лекарь-предатель на цепи! Стас ждет вас дома, ущелье свободно! Мы победили!

Мы с Ригой от неожиданности радостно, оглушительно закричали, бросаясь друг другу в объятия и плача от облегчения. Наша трехмесячная ледяная ссылка была завершена. Быстро, лихорадочно собрав заплечные сумки и оседлав Рыжика и серого чешуйчатого лимуса, мы под предводительством счастливого, расправившего плечи Миллиана на полной скорости бросились в обратный путь к родному замку. Тот самый переход сквозь Листопад и Студень, который раньше казался нам бесконечным обледенелым кошмаром, теперь пролетел как одно счастливое, наполненное надеждой мгновение.

Но стоило нашему маленькому отряду спустя двое суток бешеной скачки выскочить на финишную прямую, огибая терракотовую гряду, и приблизиться к главным воротам цитадели, как до нас донесся оглушительный, яростный и леденящий душу рев сотен глоток, смешанный со страшным звоном тысяч клинков. Наш походный флот и древний замок вовсе не праздновали победу. Напротив, прямо на огромной, мощеной гранитными плитами дворцовой площади и в близлежащем полевом лагере кипел яростный, хаотичный и кровопролитный бой.

Уцелевшие младшие лорды заговорщиков безукоризненно выполнили последний, мстительный приказ своего казненного лидера. В отчаянной попытке избавиться от моих детей и свергнуть генерала, они во всеуслышание, перед лицом тысяч собравшихся воинов и простых нартов объявили о жутком древнем пророчестве. Они истошно кричали с трибун, что их генерал Станислав окончательно сошел с ума от любви к земной чужестранке и готов вскормить в замке тройню драконов хаоса, один из которых гарантированно сожжет всю Пелевию дотла и утопит мир в пепле.

Этот первобытный, суеверный страх перед концом света мгновенно, как удар раскаленного клина, расколол народ нартов надвое. Часть преданных, закаленных в боях воинов обнажила мечи за своего законного вожака Стаса, защищая его честь, а часть, обуянная слепой паникой и ужасом перед пророчеством, встала на сторону выживших старейшин.

Мы с Миллианом и Ригой мертвенно замерли на самом краю площади, ошеломленные, раздавленные открывшейся картиной. Великая гражданская смута, которой мы так отчаянно пытались избежать всеми силами, всё-таки вспыхнула, и мы вернулись в самый разгар этой страшной, безжалостной резни.

Вокруг бушевало настоящее, кровавое безумие. Каменная земля под лапами лимусов дрожала от непрекращающегося грохота, влажный воздух Горнило был насквозь пропитан приторным запахом свежей гари, пороха и теплой крови, а серое небо то и дело расцвечивали яростные, ослепительные вспышки боевого драконьего огня. Часть драконов бились высоко в небе, черные драконы Станислава сходились в кровавом бою с простыми зелеными и серыми драконами драконов старейшин. Еще часть в образе нартов вела бой прямо на площади перед замком, на которую много месяцев назад меня принес Стас.

Поняв, что на площади творится кромешный, неуправляемый хаос, Миллиан мгновенно перехватил поводья своего скакуна и безумно закричал, пытаясь перекричать этот оглушительный стальной гул:

— Прорываемся к цитадели, за ворота! Внутри толстые, монолитные стены, там вы с Ригой под защитой гарнизона сможете переждать эту безумную бойню! Рига, держись строго позади меня, не отставай!

Мил с яростным криком выхватил свой тяжелый боевой клинок и первым бесстрашно ринулся вперед, расчищая нам узкую дорогу сквозь дерущуюся, обезумевшую толпу нартов. Рыжик шел плотно, борт в борт с чешуйчатым лимусом Риги, защищая мои бока. Барс страшно, до десен скалил клыки, из его загривка летели огненные щетинки-искры, и он мощными ударами своих лап отбрасывал в сторону любого воина, кто пытался подойти слишком близко к его наезднице. Рига — бледная как смерть, но с решительно сжатыми губами — крепко сжимала свое оружие, мастерски прикрывая мой тыл от случайных ударов. Мы буквально продирались через этот кипящий ад вслепую, ведомые лишь одной отчаянной, безумной надеждой — укрыться за надежными, вековыми каменными сводами цитадели.

В самых жутких, неприглядных красках перед нашими глазами разворачивалась страшная картина расколотого мира Пелевии: бывшие верные боевые товарищи, делившие хлеб у очагов, теперь без малейшей жалости вонзали холодную сталь друг в друга. Одни были ослеплены животным страхом перед пророчеством о хаосе, другие — слепой верностью своему генералу. Нам чистым чудом, балансируя на грани жизни и смерти, удалось миновать эту кипящую площадь и вплотную приблизиться к парадному входу.

И вот, когда мы уже были на самых широких гранитных ступенях, ведущих к массивным дверям замка, я инстинктивно, ведомая внутренним зовом, повернула голову в сторону главного монументального скального уступа площади — и мое сердце в ту же секунду просто остановилось, перестав биться.

Я заметила Стаса.

Мой муж дрался посреди этого ада как разъяренный, бессмертный титан Пелевии. Его тяжелый меч из черной драконьей стали разил без промаха, описывая смертоносные дуги, но силы были слишком, катастрофически не равны. Заговорщики наваливались волнами. Я с немым ужасом увидела, как сразу несколько сильных, закованных в тяжелую броню воинов одновременно, слаженно накинулись на него со всех сторон, намертво зажимая генерала в глухое кольцо щитов.

Стас в бешеном темпе успел отбить два сокрушительных удара сверху, но третий нарт подло, трусливо зашел со слепой, левой стороны лица генерала — туда, где старый шрам пересекал его левый глаз, перекрывая обзор. Короткий, безжалостный, змеиный выпад снизу — и чужой зазубренный клинок с мерзким, чавкающим звуком глубоко вошел Станиславу прямо под ребра, серьезно, смертельно ранив его. Из его рта брызнула кровь, и он пошатнулся, опускаясь на одно колено.

В это мгновение время словно полностью замедлило свой ход, превращаясь в густой, тягучий кошмар.

В гробовой, оглушительной тишине, внезапно зазвеневшей у меня в ушах и отсекшей все звуки кипящей площади, я воочию увидела, как Станислав медленно, словно в замедленной съемке, роняет свой тяжелый меч из полностью ослабевших, безжизненных рук. Его сильные колени подогнулись, и он тяжело, безвольно упал лицом вперед на залитые кровью, холодные каменные плиты дворцовой площади.

— Ста-а-ас! — дикий, истошный, нечеловеческий крик ужаса разорвал мое горло, эхом покатившись по скалам.

Рассудок мгновенно, полностью отключился, уступая место первобытным инстинктам. Наплевав на всякую осторожность, на свой округлившийся, тяжелый живот, на предостерегающие крики Миллиана и Риги за спиной, я изо всех оставшихся сил рванулась вперед, прямо в гущу бойни. Мил попытался было перехватить меня на лету, его пальцы мертвой хваткой вцепились в рукав моей куртки, но я с каким-то безумным, звериным отчаянием вырвалась из его рук, оставляя клочья плотной ткани в его ладони. Я бежала на всех парах вниз по скользким гранитным ступеням, не видя и не слыша ничего вокруг, кроме неподвижного, распластанного тела своего мужа.

Я долетела до него в считаные секунды и коршуном упала на колени прямо в грязные лужи, полностью, без остатка закрывая его своим хрупким телом от этого жестокого, сошедшего с ума мира. Стас тяжело, хрипло дышал через силу, его золотые глаза были полузакрыты, подернуты мутной пеленой, а из страшной раны под ребрами толчками, в такт угасающему пульсу, била густая темная кровь.

— Агидель… пожалуйста… уходи… — едва слышно, захлебываясь, прохрипел он, пытаясь слабым движением приподнять руку, чтобы оттолкнуть меня.

Но я лишь еще сильнее, отчаянно прижалась к его окровавленной груди, превращаясь в живой щит. В ту же секунду трое мятежных нартов, ранивших генерала, плотоядно, торжествующе оскалились. Подняв свои зазубренные клинки, они безжалостным скопом кинулись прямо на меня, решив покончить со всей нашей семьей разом, одним ударом.

Именно в это мгновение, когда холодная чужая сталь уже занеслась над моей головой, готовая оборвать мою жизнь, внутри моего существа произошел мощнейший, сокрушительный и неостановимый эмоциональный всплеск. Страх за Стаса, черное отчаяние, дикая, всепоглощающая любовь к мужу и первобытная ярость матери, защищающей своих троих нерожденных детей, слились в один взрывной, смертоносный коктейль.

В самой глубине моего живота, прямо под судорожно прижатыми ладонями, внезапно разлилось странное, ни на что не похожее космическое тепло. Оно не было мягким или согревающим — оно бешено пульсировало, стремительно расширялось во все стороны и жгло внутренности изнутри, словно раскаленная добела жидкая вулканическая лава. Эта магия была готова вот-вот с мясом прорвать хрупкую человеческую оболочку и вырваться наружу безумным, всепоглощающим пламенем. Моя кровь закипела.

Небо над Великой Цитаделью в ту же секунду зловеще заволокло тяжелыми, угольно-черными грозовыми тучами, которые стремительно, словно лавина, наползали на скалы со стороны Великого Леса. Дневной янтарный свет двух солнц погас в считаные минуты, и всё пространство вокруг погрузилось в зловещие, леденящие сумерки. Воздух над площадью сделался невыносимо плотным, пахнущим чистым озоном, а затем на израненную землю обрушился страшный, ледяной ливень.

Потоки воды хлынули такой сплошной, ревущей стеной, какого нарты Пелевии не видели уже много тысяч лет. Проливной дождь мгновенно смешался с потоками крови на каменных плитах, окрашивая площадь в багровый цвет, но даже этот свирепый небесный шторм не мог потушить ярость разгоревшейся смуты.

Разрывая дождевой мрак и свинцовые тучи, прямо на площади вспыхнула огненная, ослепительно-яркая вспышка первородной силы, от которой на мгновение вокруг стало светло как в разгар месяцаТравовела. Раздался колоссальный, закладывающий уши треск раскалываемого камня. Воздушная волна небывалой, титанической мощи живым тараном раскидала в стороны стоявших рядом с генералом и его женой мужчин, ломая их доспехи.

И на месте хрупкой земной женщины из подмосковного леса появился колоссальный, величественный и пугающе прекрасный рыжий дракон с яркими, светящимися алыми полосами на толстой чешуе.

Его новая броня горела первобытным, расплавленным золотом, а размах кожистых крыльев был настолько исполинским, что они полностью, надежным куполом закрыли собой лежащего без сознания Станислава от ледяных струй ливня. Издав пронзительный, вибрирующий рокочущий рев, от которого с оглушительным звоном полопались все стекла в бойницах цитадели, а сами вековые стены замка содрогнулись, Агидель яростно ринулась в бой с повстанцами.

Это была не просто битва, а чистая, первозданная и необузданная стихия материнского гнева. Нарты, до смерти испуганные внезапным появлением огненного гиганта из легенд, в панике отбегали от нее, но суеверный страх перед древним пророчеством всё еще гнал их вперед, заставляя совершать безумства. Один за другим мятежники сбрасывали свои человеческие тела, с треском мундиров превращаясь в боевых драконов разных окрасов. Они сбивались в яростные стаи по двое-трое и в чистом отчаянии пытались атаковать рыжую драконицу со всех сторон, целиком целясь когтями в ее крылья и незащищенную шею.

Но Агидель, ведомая бешеной, непреклонной материнской яростью палача, раскидывала этих тяжелых ящеров как слепых, беспомощных кутят. Одним мощным, свистящим ударом своего массивного хвоста она впечатала огромного серого ящера, первого рискнувшего к ней приблизиться в каменную стену цитадели так, что по вековой кладке сверху донизу пошли глубокие трещины, и посыпались валуны. Другого нападавшего, попытавшегося коварно зайти на нее сверху из туч, она прямо на лету намертво перехватила огромными когтистыми лапами и с чудовищной силой швырнула спиной на плиты площади, с хрустом ломая чужие кожистые крылья.

Из ее разинутой пасти непрерывным потоком вырывались направленные сгустки яростного алого пламени, которое не мог потушить даже этот страшный, сплошной ливень — ее огонь горел прямо на воде, дотла выжигая саму землю и гранит под лапами испуганных повстанцев.

Видя этот невероятный триумф драконьей силы, воины, до конца оставшиеся преданными своему раненому генералу, обрели новую, мощную надежду. С громким, победным ревом Миллиан и десятки других верных нартам черных драконов тоже прямо в воздухе обернулись в свое истинное, грозное обличие. Они стремительно, единым клином спикировали с темного неба и встали живой, нерушимой стеной щитов и когтей на защиту раненого Стаса и его невероятной, огненной супруги, окончательно оттесняя остатки деморализованных мятежников к самому краю глубокого обрыва площади.

Но продолжать эту страшную резню больше не потребовалось. Само физическое преобразование Агидель в истинного, первородного ящера в одно мгновение полностью усмирило и выжгло весь боевой пыл восставших драконов. В жестоком мире Пелевии веками существовал один священный, нерушимый и самый главный закон крови: если в дрейге просыпается спавший тысячелетиями дракон, она автоматически обретает такую сокрушительную, божественную мощь и сакральную силу, перед которой обязаны безропотно склонить головы все остальные существа на планете.

Мятежники, еще минуту назад истошно кричавшие на площади о пророчестве хаоса, теперь уже не так сильно боялись неродившихся детей Агидель, как до безумия, до дрожи в коленях боялись её саму. Она стояла перед ними — живое, ослепительное воплощение первобытной силы крови их далеких предков.

Последний раз дрейг оборачивался истинным ящером более десяти тысяч лет назад, и этот случай давно стал полузабытой мифической легендой, в которую мало кто верил. По древним традициям Пелевии, дрейг, сумевший пробудить в себе ящера, сразу, безоговорочно и пожизненно становилась единоличным, абсолютным Королем и Правителем всей страны. И его слово отныне становилось высшим законом.

Яростный, оглушительный гул великой битвы начал стремительно, за секунды затихать по всей площади, сменяясь лишь мирным шумом падающей с грозового неба воды. Один за другим повстанцы в шоке прекращали сопротивление, роняя мечи. Сбрасывая свои боевые драконьи формы и спешно возвращаясь в обличье обычных нартов, израненные, промокшие до нитки они медленно, покорно опускались на колени прямо в потоки грязной, окрашенной багрянцем воды. Они смиренно склоняли свои головы перед своей новой, огненной и величественной Королевой, навсегда признавая её абсолютную власть над своими кланами.

Рыжий дракон с алыми светящимися полосами тяжело, шумно дышал, выпуская из ноздрей струи пара и оглядывая замершую в священном, безмолвном страхе площадь. А у его огромных лап, защищенный крыльями от ливня, постепенно приходя в себя и тяжело сглатывая кровь, медленно открывал свои потрясенные, сияющие чистым золотом глаза раненый Станислав. Он смотрел на свою жену, ставшую Королевой его мира.

Как только последний мятежный повстанец в знак полного поражения опустил свою голову и на залитой кровью площади воцарилась звенящая, почти мертвая тишина, нарушаемая лишь глухим, неистовым шумом непрекращающегося ливня, алое пламя в моей груди начало медленно, неохотно остывать. Чудовищная, первобытная и ослепительная сила, которая еще мгновение назад бурлила в моих венах раскаленной лавой, теперь послушно уходила обратно, в самую глубь живота, превращаясь в мягкое, защитное тепло и бережно окутывая моих троих притихших малышей. Огненная чешуя на моем исполинском теле в последний раз полыхнула яркой янтарной вспышкой, воздух вокруг резко, со свистом перевернулся, и реальность вернулась в свое привычное русло.

Я снова оказалась в своем обычном человеческом теле. Мои силы были сожжены дотла, ноги не держали, и я тяжело, со стоном рухнула на колени прямо в холодные, бурлящие потоки ледяной, грязной воды, со свистом ловя ртом воздух. От пережитого колоссального всплеска древней силы всё внутри меня крупно, неуправляемо дрожало, а к горлу подкатывала тошнота. Но я, совершенно не обращая внимания на смертельную слабость и ледяной шторм, из последних сил сразу же склонилась над распластанным телом Стаса.

Мой муж был буквально едва жив, балансируя на самой грани между миром живых и бездной черного пепла. Неистовый ливень безжалостно, потоками смывал багровую кровь с его изорванного в клочья парадного мундира, но из глубокой, рваной раны под ребрами, куда так подло вонзилась вражеская сталь, продолжал тягучими толчками бить горячий поток. Его лицо, обычно такое суровое, волевое и властное, сейчас стало смертельно, пугающе бледным, землисто-серым, а шрам на левой скуле выделился резким белым рубцом. Дыхание с трудом вырывалось из груди редким, свистящим и клокочущим хрипом, с каждым разом становясь всё тише. Стас с огромным, видимым усилием приоткрыл свои потемневшие глаза. В их золотой глубине, сквозь наплывающий туман угасающего сознания, сейчас читались бесконечная, безумная гордость за меня и тихая, разрывающая душу прощальная тоска уходящего воина.

Я до боли, до хруста в своих пальцах сжала его ледяную, мокрую и испачканную в грязи ладонь, физически чувствуя, как горячие слёзы счастья и ужаса смешиваются на моих щеках с холодными каплями проливного дождя. Сердце разрывалось от парализующего, дикого кошмара — я просто не имела права потерять его теперь, когда мы вместе прошли через весь этот ад, вырвавшись из казематов Борна, пройдя сквозь ужас и ежедневный страх побега, через бойню, которая завершилась только что. И именно тогда, среди этого бушующего хаоса, в моей голове яркой вспышкой промелькнуло воспоминание. Я вспомнила то самое неисполненное, священное желание, которое в самый наш первый день на Пелевии, когда он только принес меня в этот замок, я упрямо, дерзко вытребовала у него в обмен на свое относительное спокойствие. Тогда он дал слово вожака. И пришло время платить по счетам.

— Стас, послушай меня! Посмотри на меня! — отчаянно, во всё горло закричала я, пытаясь перекрыть оглушительный гул шторма и раскаты грома, и еще сильнее, мертвой хваткой прижала его ледяную ладонь к своей груди, прямо к бьющемуся сердцу. — Ты обещал передо всеми предками исполнить любое мое желание! Ты дал мне слово лорда! И я загадываю его сейчас, слышишь?! Живи! Слышишь меня, упрямый ты вожак иссиня-черных драконов?! Живи и не смей умирать, я запрещаю тебе уходить в пепел! Ты нужен мне! Ты до безумия нужен нашим троим детям! Живи!

Губы Стаса, покрытые каплями крови, едва заметно дрогнули, складываясь в бледную, слабую, но бесконечно нежную ухмылку. Он сделал один судорожный, глубокий вдох, его грудь со свистом поднялась, и он еле слышно, на самой грани засыпающего сознания, прошептал:

— Я… я постараюсь, Агидель… Моя Королева…

В ту же секунду его тяжелые веки окончательно сомкнулись, длинные ресницы намокли от дождя, а расслабившаяся рука безвольно, мертвым грузом выскользнула из моих дрожащих пальцев. Он окончательно потерял сознание, с потрохами провалившись в глубокую, беспросветную тьму анабиоза.

— Стас! Нет! Открой глаза! — в чистой панике закричала я, теряя остатки самообладания, но прямо к нам сквозь расступившуюся в священном страхе толпу нартов уже на полной скорости подбежал Миллиан. На ходу он отдавал резкие команды нескольким рослым воинам, несущим тяжелые деревянные носилки.

Мил действовал молниеносно, его обветренное лицо со шрамами от когтей сейчас было суровым, собранным и предельно сосредоточенным. Они аккуратно, ювелирно точно, стараясь не тревожить и не расширять страшную рану под ребрами, переложили недвижимое, массивное тело генерала на брезент и на руках быстро понесли его вверх по мокрым ступеням, в самую глубь замка.

Я мгновенно поднялась со скользких плит и на совершенно подкосившихся, ватных ногах, шатаясь от измождения, пошла следом за ними, практически не помня себя от разрывающего грудь горя. Внутри меня бушевал яростный ураган из удушающей тревоги и липкого, парализующего страха за будущее. Я неотрывно смотрела на широкие спины мужчин, несущих моего мужа, и мысленно молила всех известных мне земных и драконьих богов, чтобы его хваленая первобытная выносливость иссиня-черного ящера помогла ему выкарабкаться из лап смерти. Следом за мной в гробовом, благоговейном молчании шла взволнованная, промокшая до нитки Рига.

Она крепко, до боли сжимала мою холодную ладонь, делясь своим теплом, а огромный Рыжик бесшумно, как тень, цокал мощными когтями по каменным плитам бесконечных коридоров, преданно и грозно охраняя каждый мой шаг от возможных лазутчиков. Мы возвращались в лазарет, где прямо сейчас за закрытыми дверями должна была решиться судьба всей нашей семьи и будущего Пелевии.

Эти лихорадочные, тягучие часы в коридоре лазарета слились для меня в одну бесконечную, изощренную ночную пытку. Мудрый старейшина Валидор вместе с лучшими, самыми опытными целителями Пелевии, которых Миллиан под страхом смерти успел созвать со всей округи, наглухо заперлись в операционной палате. Нас с Ригой внутрь категорически не пустили, и мне оставалось только без конца мерить шагами холодные гранитные плиты темного коридора. Моя спина, когда-то жестоко избитая хлыстом в подземельях Борна, удивительно, но больше совсем не болела благодаря чудодейственным мазям лесного народа дрейг. Но вместо физической боли всё внутри меня сжималось в один ледяной, неподвижный комок ужаса. Я то и дело опускала ладони на свой округлившийся, потяжелевший живот, чувствуя, как мои трое малышей внутри затихли и замерли, словно на инстинктивном уровне прекрасно понимали, что их отец прямо сейчас бьется со смертью на операционном столе. Рыжик тяжело, монолитно лег прямо у закрытых дверей, не сводя преданных, горящих янтарных глаз с кованой ручки, а Рига тихонько, беззвучно молилась в углу двум светилам, лихорадочно перебирая сухие целебные травы в мешочке.

Ближе к полуночи тяжелые дубовые двери наконец со скрипом отворились, нарушая тишину. Верховный старейшина Валидор вышел из операционной первым, устало, всем весом опираясь на свой массивный деревянный посох. Его благородное лицо со старыми морщинами казалось землисто-серым от крайнего измождения, на лбу проступили капли пота, а полы мантии были испачканы в драконьей крови. Но когда он медленно поднял на меня свой взгляд, в нем больше не было прежней суровости, недоверия или политического расчета. Древний, гордый старейшина Пелевии сделал два шага вперед и вдруг медленно, с глубочайшим, искренним почтением опустился предо мной на одно колено прямо в пыль.

— Королева, — глухо, но сокрушительно отчетливо произнес наш «Гэндальф», и его рокочущий голос гулким эхом разнесся по всему пустому коридору лазарета. — Страшная рана генерала была слишком глубокой, зазубренный клинок изменника вскользь задел легкое и повредил крупный сосуд. Но его могучая драконья кровь и твой нерушимый, священный приказ вожака удержали его уходящую душу у самого порога бездны. Станислав будет жить. Сейчас он погружен в глубокий, целебный сон, всякая опасность для его жизни окончательно миновала.

Я едва не лишилась чувств от этой оглушительной, звенящей и горячей волны облегчения, нахлынувшей на меня. Ноги окончательно отказали, и я обессиленно, как подкошенная, опустилась на вовремя подставленный Ригой деревянный стул. Горькие слёзы хлынули из моих глаз, но это были слёзы победы. Мой вожак черных драконов сдержал свое слово, данное мне. Он остался жив.

Не успела я толком перевести дыхание и вытереть лицо, как широкие каменные галереи лазарета внезапно заполнились тихим, слаженным и смиренным шорохом сотен шагов. Сквозь полумрак факелов к нашему укрытию медленно приблизилась целая монументальная процессия. Это были все до единого уцелевшие старейшины Высшего Совета и младшие лорды тех самых кланов Пелевии, что еще утром под влиянием паники подняли кровавый бунт на площади из-за раскрытого пророчества хаоса. Теперь они шли совершенно без оружия, с низко опущенными, непокрытыми головами, а их некогда роскошные праздничные мантии и бархатные плащи были насквозь пропитаны дневным ливнем и грязью.

Один за другим, беспрекословно подчиняясь древнему, священному закону крови Пелевии, эти гордые, вековые и суровые мужчины молча опускались передо мной ниц прямо на холодные, серые каменные плиты коридора. Весь наш прошлый хитрый обман с подставной служанкой в лазарете и едкой мазью серой саранчи теперь полностью раскрылся, но это больше не имело абсолютно никакого значения. Мое грандиозное, ослепительное превращение на площади в огромного огненно-рыжего ящера навсегда стерло и выжгло их суеверный страх перед будущим. Древнее предание, которому было более десяти тысяч лет, сбылось на их глазах во всей своей первобытной мощи. Эти гордые лорды теперь преклоняли свои колена не перед презираемой ими дрейгой-чужестранкой с далекой Земли, а перед своей законной, истинной и единственной Королевой.

— Мы были слепы и глухи, повелительница, — хрипло, с дрожью в голосе произнес один из старших лордов южного клана, не смея поднять своих глаз от моих сапог. — Мы до безумия боялись первобытного хаоса от твоих нерожденных детей, не ведая, что сама великая судьба предков избрала именно тебя править всей Пелевией. Кланы безоговорочно признают твою титаническую силу. Твое слово отныне — высший и единственный закон для каждого нарта в этой стране. Помилуй наши роды.

Я спокойно смотрела сверху вниз на этих поверженных, признавших мою абсолютную мощь правителей, и внутри моей груди больше не было прежней девичьей паники, обиды или слепой злости на их жестокость. Во мне сейчас говорила холодная, зрелая и циничная решимость сорокатрехлетней земной женщины, которая прошла через огонь, воду и казематы, и наконец-то твердой рукой взяла бразды правления этим диким фэнтезийным миром в свои руки. Ради своих детей.

— Поднимитесь с колен, — спокойно, ледяным и властным тоном отчеканила я на чистом языке нартов, и моя гортанная речь больше не звучала с прежними запинками или чужеродным земным акцентом. Магия дракона переплавила и мой разум. — Наш общий мир едва не сгорел до самого основания в пламени гражданской войны из-за безумной подлости Борна и шкурной трусости казненных заговорщиков. Больше я этого безумия в Пелевии не допущу ни на секунду. Возвращайтесь немедленно в свои родовые кланы и жестко, без жалости усмирите оставшиеся очаги бунтовщиков в городах. Смута окончена. Пелевии отныне нужен мир. И я его обеспечу.

Старейшины безмолвно, с трепетом поклонились мне до самого пола и так же тихо, пятясь назад, покинули галерею лазарета, отправляясь немедленно исполнять мою железную королевскую волю. Рядом со мной в опустевшем коридоре остался только Миллиан. На его осунувшемся, бледном лице со страшными белыми шрамами от когтей Стаса теперь играла слабая, но невероятно искренняя, теплая улыбка брата. Нарт медленно подошел ближе, бережно, с глубоким уважением коснулся кончиками пальцев моей ладони и тихо произнес:

— Ты совершила невозможное, Агидель. Ты не просто спасла жизнь моего старшего брата на той площади, ты одним своим появлением остановила вековую резню, которую во всей Пелевии никто не был в состоянии предотвратить. Я искренне горд, что помогал тебе и служил в этом Туманном Ущелье. Отныне я клянусь защищать твою корону и твою тройню до самого своего последнего вздоха.

— Спасибо тебе за верность, Мил, — искренне, с теплотой ответила я, крепко сжимая его пальцы в ответ. — Без твоей тонкой тактики, хладнокровия и этой безумной двойной игры против Совета мы со Стасом просто не дожили бы до этого рассвета. Ты искупил всё, друг.

Лишь под самое утро, когда два сходящихся солнца снова начали медленно, лениво окрашивать небо над Великой Цитаделью в густые багровые и янтарные тона, утомленные целители наконец-то позволили мне войти в закрытую палату к Стасу.

В просторной комнате приятно, свежо пахло горной хвоей и чистым утренним снегом. Мой огромный, суровый муж тихо лежал на массивной деревянной постели. Он был по-прежнему очень бледным, изможденным, с тугой, белоснежной марлевой повязкой, наискось перетягивающей его широкую грудь, но его дыхание уже стало совершенно ровным, глубоким и спокойным. Стоило мне бесшумно, стараясь не шуршать одеждой, подойти к краю кровати, как его длинные веки слегка дрогнули, и он медленно, с трудом открыл свои потемневшие глаза.

Станислав перевел свой затуманенный взгляд на меня, ласково скользнул по таинственно светящемуся угловатому узору дрейги на моем лбу, а затем посмотрел мимо меня — на Валидора и Миллиана, которые застыли у самого порога палаты в глубоком, почтительном и безмолвном поклоне.

Генерал черных драконов, всю свою долгую жизнь единолично и жестко правивший этим замком и легионами, мгновенно, без единого слова всё понял. Он осознал, кто именно спас его жизнь и кому теперь подчиняется вся Пелевия. На его суровых, искусанных губах появилась слабая, едва заметная, но бесконечно гордая, торжествующая ухмылка истинного мужчины, чья женщина оказалась сильнее всего мира. Он с явным трудом приподнял свою широкую, мозолистую и вновь ставшую горячей руку, нежно накрывая мою подрагивающую ладонь, лежащую на одеяле, и притянул меня к себе, безмолвно признавая меня своей Королевой.

— Приветствую тебя… моя прекрасная Королева. Как видишь, я полностью выполнил твое священное желание. Я остался жив, — еле слышно, одними губами прошептал Станислав, и в его золотых глазах отразилось столько нежности, сколько не могло вместить ни одно драконье сердце Пелевии.

Я с тихим вздохом облегчения опустилась на край постели рядом с ним, бережно, ласково прижимаясь горячей щекой к его широкому плечу под мерный, счастливый и оглушительно вибрирующий рокот Рыжика, который разносился по лазарету. Великая, кровавая смута наконец-то осталась позади, гнилые заговорщики Высшего Совета были полностью уничтожены до единого корня, а впереди наш израненный мир ждала совершенно новая, великая и светлая эпоха — эпоха огненной Королевы Пелевии и её будущих троих драконов.

Эпилог

Этот сумасшедший, звенящий день я не забуду до самого конца своих дней, даже если проживу еще десять тысяч лет. На исходе жаркого, пышащего благодатным зноем летнего месяца, когда два солнца сходились на небе ближе всего, — пришло мое время. За высокими стрельчатыми окнами королевских покоев шумела сочная, густая зеленая листва вековых деревьев, а полуденный воздух был насквозь пропитан сладким ароматом цветущих горных долин. Именно тогда мои трое маленьких драконов наконец единогласно решили, что им пора явиться на этот свет.

Всё началось с того, что мои просторные покои в одно мгновение превратились в хаотичный филиал сумасшедшего дома. По строгим местным законам и традициям нартов, вожак клана был железно обязан лично присутствовать при рождении своих наследников и неотлучно держать измученную дрейгу за руку, делясь силой. Но когда двухметровый, закованный в тяжелые боевые шрамы генерал Станислав с бледным как гипс лицом и дико, испуганно вращающимися глазами встал у самого изножья моей постели, я мгновенно поняла — никакого толку от этого великого воина сегодня не будет.

Главнокомандующий черных драконов выглядел сейчас так, словно собирался позорно грохнуться в глубокий обморок прямо на холодные каменные плиты от первого же моего болезненного стона. Преданная Рига лихорадочно раскладывала на столах чистые холсты, лекари суетились с медными тазами, наполненными горячей кремнистой водой, а Стас просто застыл посреди палаты монументальной, парализованной чистым ужасом скалой, мешая всем.

Очередная мощная, разрывающая тело схватка скрутила меня так жестоко, что из глаз натурально посыпались яркие искры. Превозмогая дикую, ослепляющую боль в пояснице, я сердито приподнялась на локтях, нащупала под краем кровати тяжелый домашний тапок из плотной терракотовой замши, густо подбитый мягким мехом, и со всей силы, вложив всю злость, запустила им прямо в широкую, затянутую в парадный мундир грудь мужа. Тапок шмякнулся о золотые ордена.

— Стас, пошел вон из спальни! — во всё горло заорала я на безупречном, чистом русском языке, напрочь, в порыве злости позабыв про гортанную речь нартов. — Убирайся отсюда, кому сказала! Только твоего двухметрового бесчувственного тела мне тут на полу моей спальни не хватало для полного счастья! Вон!

Великий генерал черных драконов ошарашенно, часто моргнул, на лету поймал несчастный тапок и совершенно растерянно, как побитый щенок, посмотрел на Валидора, который невозмутимо дежурил у приоткрытых дверей. Старый наш «Гэндальф» лишь сочувственно, понимающе покачал своей седой головой и мягко, но непреклонно, ухватив за локоть, выставил грозного главнокомандующего Пелевии за порог, плотно притворив за ним тяжелую дубовую дверь. Из коридора донесся лишь тяжелый, обреченный вздох изгнания.

Эти роды дались мне невероятно тяжело, на самом пределе сил. Выносить и одновременно родить тройню в мои сорок три года — пусть и в новом, омоложенном, сильном теле дрейги — оказалось для меня настоящим кругом ада. Изнуряющие, рвущие плоть схватки накатывали одна за другой непрерывными волнами, не давая перевести дыхание и сделать глоток воздуха ни на одну секунду. Ливень горячего пота заливал мне глаза, пальцы до крови, с мясом раздирали плотную ткань шелковых простыней, а Рига без устали меняла прохладные повязки на моем лбу, шепча самые нежные, ободряющие слова. Временами мне казалось, что я просто не выдержу этого давления и сорвусь в темноту, но в самые критические, черные минуты внутри моей груди внезапно просыпалось то самое древнее, королевское тепло огненного дракона, возвращая крупицы энергии и заставляя бороться дальше.

Ближе к вечеру, когда два солнца начали медленно, синхронно садиться за зубчатый горизонт Пелевии, окрашивая всё летнее небо в багровые и янтарные тона, палата взорвалась. Мой первый сын появился на свет с оглушительным, требовательным и невероятно сильным криком, заставив вздрогнуть лекарей. Но стоило целителю бережно принять малыша на руки, как его крошечное тельце внезапно полыхнуло короткой, ослепительно яркой янтарной вспышкой магии, и вместо привычного человеческого ребенка на белоснежных простынях затрепыхался маленький, размером со скромного котенка, огненно-рыжий дракончик! Он смешно, пронзительно пищал, расправляя свои крошечные кожистые крылышки с тонкими алыми полосками по краям — точная, ювелирная копия моей собственной драконьей формы.

Спустя еще долгих, томительных полчаса, под мой новый хриплый крик, на свет благополучно явился второй мальчик — такой же яркий, рыжекудрый крепыш, который с тихим хлопком энергии мгновенно обернулся вторым маленьким огненным ящером, забавно перебирая лапками.

Я лежала на подушках совершенно обессиленная, мокрая и тяжело, прерывисто дыша, когда пришло время моей маленькой девочки. Моя дочка рождалась дольше и тяжелее своих братьев, заставив лекарей и Ригу изрядно понервничать и лихорадочно менять тазы с водой. Но когда её тихий, удивительно нежный и чистый плач наконец разорвал напряженную тишину покоев, вся комната в то же мгновение озарилась мягким, глубоким сиянием. Моя малышка окуталась яркой янтарной вспышкой и обернулась изумительной, угольно-черной драконицей с тонкими, безупречными чешуйками, которые хищно, благородно поблескивали даже в полумраке комнаты — вылитый Станислав, его абсолютное отражение, только совсем крошечное и беззащитное.

Лекари торопливо, с глубоким почтением омыли троих пищащих, копошащихся дракончиков, завернули их в мягкие, теплые меховые пеленки из шкуры леваша и аккуратно уложили на мою обнаженную грудь. Почувствовав материнское тепло, малыши уже через минуту успели вернуть себе привычное человеческое обличие — два рыжеволосых, вихрастых мальчика и одна темноволосая крошечная малышка мирно, сладко посапывали, уткнувшись в мое плечо. Рыжик, всё это время испуганно сидевший под кроватью, осторожно высунул свою огромную морду, шумно вдохнул новый запах и тихонько, с безграничным благоговением облизал крошечные розовые пяточки моей дочки, признавая в ней свою новую маленькую хозяйку.

В эту секунду дубовые двери покоев распахнулись с таким страшным стуком, что едва не слетели с кованых петель. В комнату вихрем ворвался Станислав. Его парадный мундир был беспорядочно расстегнут, темные волосы растрепаны, а на бледном лице блуждала дикая, лихорадочная тревога. Но стоило генералу сделать всего несколько шагов и увидеть меня — живую, устало улыбающуюся, и троих крошечных, дышащих младенцев на моей груди, как грозный, непробиваемый вожак всей Пелевии буквально сломался.

Его сильные колени подогнулись сами собой, и он тяжело, со стуком опустился на колени прямо перед моей кроватью, утыкаясь руками в матрас. Огромный, суровый мужчина, который в одиночку штурмовал неприступные цитадели, хладнокровно рубил головы заговорщикам и не моргая смотрел в лицо самой смерти, сейчас просто не мог и не хотел сдерживать слез. Крупные, чистые, искренние слезы безумного счастья градом катились по его мужественным щекам, теряясь в жесткой темной щетине.

Стас трепетно, с величайшим, священным благоговением протянул свои огромные, заметно подрагивающие ладони. Он едва ощутимо коснулся крошечных рыжих вихров наших сыновей, а затем нежно, с благоговением прижал свой горячий лоб к крохотной, сжатой в кулачок ручке нашей темноволосой дочки.

— Спасибо тебе… — его мощный голос окончательно сорвался, превратившись в хриплый, дрожащий шепот, до краев полный безграничной любви и оглушительного счастья. — Спасибо тебе, моя Королева. Моя бесценная Агидель. Ты… ты подарила мне целый мир. Наш собственный мир.

Я счастливо, сквозь набежавшие слезы улыбнулась, бережно запуская пальцы в его жесткие темные волосы и притягивая к себе. Наша великая, безумная история, начавшаяся когда-тов подмосковом лесу Земли, увенчалась этим абсолютным, звенящим и вечным триумфом. Трое наших маленьких драконов мирно спали, а впереди нас ждала долгая, светлая и величественная жизнь, которую больше не могла разрушить ни одна смута во вселенной.

Конец первой книги.