Критские каникулы

Глава 1. Я не крыса!

Небо восхитительно отсвечивает свинцом, и холодная морось приятно освежает. Забавная девушка так смешно и неуклюже отдавила мне в метро ногу, а милая старушка – хи-хи – пихнула локтём, когда продиралась к выходу. Сейчас я мечусь по квартире, а за окном вдохновлённо поют мартовские коты, да и в звонком голосочке соседского ребёнка впервые за год я слышу ангельскую увертюру. Ребят, я не сошла с ума. Я просто вышла в отпуск!

Вот вы когда-нибудь были на Крите? Да ладно? Совсем-совсем? Даже транзитом из Египта? А как же лабиринт минотавра? Дворец Миноса и ласковое Ионическое море? Не может быть!

Вот и я тоже никогда там не была. О, Крит! Жди меня.

Наконец-то вещи упакованы, все вопросы улажены, и счастливая я ложусь спать. Завтра, уже завтра меня согреет волшебное солнце Крита. О дивный, дивный остров, приснись же мне!

* * *

Темно. Сажусь на постели, недоумевая. Я уже открыла глаза, или нет? На всякий случай зажмуриваюсь, а затем открываю веки пальцами. Эй, а где фонари за окном? Где вообще сам оконный просвет? И что это за – бр-р! – кап-кап? Какие ещё "Кап-кап"?! О, нет!

Подрываюсь, бегу в ванную, поскальзываюсь на каменной глади пола. Бум-с. Искры из глаз. Что это? Шарю рукой. Дверь. Удивительно низкая дверь. Да плевать, лишь бы соседей сейчас не затопить. С усилием, но дверь поддаётся.

За ней — тусклый, мерцающий свет. Я выпадаю в длинный коридор с низкими сводами, освещёнными лишь чадящими масляными лампами. Почти напротив моей двери, чуть слева, на ржавых цепях безжизненно свисает измождённый человек. Над ним нечто вроде рукомойника, из которого — капля за каплей – как-кап — капает вода на склонённую мокрую голову.

Уф-ф. Я не затопила соседей!

Стоп, а… Где я? Что это… Бли-и-ин!

Мой вопль, многократно отражаясь, усиливается акустикой стен. Когда же он всё-таки затихает, из глубины бесконечного коридора раздаются шаги...

Две сутулые тени, похожие на крыс, молча и бездушно подходят, берут меня под локти и невозмутимо тащат куда-то. Это же сон, правда? Да, я могла бы сопротивляться, кусаться, или брыкаться хотя бы, но... Не могу. Горло зажимает судорога. И почему так отчаянно кружится коридор? Мамочки...

В круглом каменном зале жарко пылает камин. Он огромен, думаю, если меня насадить на вертел, то в этом камине можно зажарить троих, а то и четверых таких... Что за чушь лезет в мою голову!

Огонь притягивает мой взгляд, но тут я всё же замечаю высокую чёрную фигуру, греющую руки. Мои спутники... мой конвой бросает меня прямо перед этой фигурой и так же молча удаляется во мрак. Колени подгибаются, я шумно падаю на холодный камень и сжимаюсь в комочек. Ох, как же громко стучат мои зубы! Будто взвод барабанщиков грохочет над головой.

Чёрная фигура оборачивается. Так, Настя, не бойся. Это сон, сон, сон! Всего лишь сон. Потому что в реальности у человека не может быть бычьей головы. С рогами, чей изгиб угрожающе направлен в мою сторону. Что за бред! Но если это — сон, то почему сердце испуганным зайцем выпрыгивает из ушей?

Человеко-бык потягивается, хрустя костями, и удовлетворенно рычит... мычит?... словом, произносит:

— Крыса?

— Г-где?

— Ты — крыса.

Не могу оторвать глаз от его покачивающегося пальца с ржавым ногтем. Голос рвётся, как сеть, поймавшая кита.

— Это ошибка! — Да что за писк-то? Откашливаюсь: — Я человек, я не крыса.

— Ты — крыса, и мы будем ставить на тебе опыты. Будет проще, если ты просто смиришься с этим.

Как это страшно, когда не яростно, не злобно, а вот так — флегматично и равнодушно — произносятся такие слова!

— Я человек! — Что-то мокрое катится по лицу. — У крыс — лапки, и шкурка с шерстью и.... и хвост. Да! Точно, у крыс обязательно в наличии длинный, мерзкий, лысый хвост! А у меня — нет. У меня вот, — тяну к нему: — руки. Без коготков, посмотрите. Пожалуйста. И хвоста нет, правда! Совершенно точно это помню.

Он окидывает меня терпеливым взглядом.

— Хвост могли ампутировать. Шерсть эпилировать. Коготки... Ну, знаете, чего только с ними не делают. Маникюр, шеллак... Да мало ли что. Это ровным счётом ничего не доказывает.

— Но... рост! Крысы же очень мелкие.

А вот это уже глупо. Его снисходительно-насмешливый взор, обращённый на меня с высоты нечеловеческого роста, ясно говорит, что это было весьма неудачный аргумент. Он отрицательно качает головой.

О Боже! Ну как же доказать этому барану, что я - человек?!

— А у меня... У меня есть паспорт! А у крыс не бывает паспорта.

Это уже серьёзнее. Быко-человек морщит шершавый, мокрый чёрный нос, задумывается на короткое время.

— А в нём указано, что ты не крыса?

Ох... Если я выберусь отсюда, то подам в суд. Непременно. Ещё не знаю на кого, но подам обязательно. Что за тупость, в конце концов, в главном, самом важном документе — паспорте — не указывать, что ты — человек, а не крыса?!

Опускаю руки. Это глупо, так бесконечно глупо, но я не в силах доказать, что я — не крыса...

Глава 2. Смертоносные обнимашки

И вот в тот миг, когда чёрные пальцы с ржавыми ногтями жадно тянулись ко мне, когда я тщетно пыталась превратиться в точку, не имеющую длинны, площади и объёма, когда... Cловом, в тот самый миг откуда-то из-за минотавра раздался грохот и звон разбитой посуды. Человеко-бык обернулся, а я выглянула из-за его коленки в сторону шума.

В круглый зал влетел мальчишка в алой, как кровь, рубахе. Он был весь рыжий от медных волос, веснушек и какой-то апельсиновой грязи. Тощий, ободранный пацан заорал, размахивая деревянным мечом:

— Сражайся или умри как трус, критский монстр! Клянусь Зевсом, я закую тебя в оковы и на коленях притащу к отцу, прикованному к колеснице!

М-да. Как говорится, если не дружишь с основами русского языка — просто не употребляй причастий и деепричастий. А то смешно получится.

Человеко-бык хмыкнул, достал из пасти соломинку, бросил её в хохочущее пламя.

— Щенок, уноси ноги, пока мне некогда.

— Как смеешь ты мычать на царского сына, корова? — разъярился пацан и, выставив вперёд деревянное остриё, ринулся на Минотавра. Ох... Зря.

Мужчины не любят почему-то, когда их сравнивают с женщинами. То есть, сказать женщине, что она мужественная, это — похвала, а вот наоборот – мужику, что он женственный – нет. Странно, но факт. Видимо, быку сравнение тоже не улыбнулось. Коровьи глаза налились кровью, и он начал поворачиваться. Царственный отпрыск со всей дури врезался в его тушу и забарабанил по ней мечом.

— Ах ты сопляк! — промычало чудовище, и мальчик красной тряпочкой улетел прочь.

Почему-то именно в этот момент я вдруг осознала, что одета лишь в ночную рубашку и стыдливо натянула подол на щиколотки. Бык, всё ещё тяжело дыша, начал разворачивать торс снова ко мне.

— Умри, животное! — Из тьмы появился живучий царевич.

Он явно хромал, но это обстоятельство почти не сказалось на скорости его перемещения. Бык фыркнул, раздув ноздри, и не оборачиваясь вновь отшвырнул супостата.

— Крыса... — обратился он ко мне, тяжело дыша.

Но я так и не успела узнать, что он хотел сказать. С рёвом ужаленного поросёнка на него выполз упорный рыжий смертник. Он упрямо тянул вперёд свой игрушечный меч, кровь бурой змейкой стекала по ноге, рот тоже окровавился.

— Ты – покойник! — прохрипел рыжий.

Минотавр взревел, ударил себя кулачищами в грудь, низко склонил рога и ринулся на глупца. В мгновенье ока пацан упал навзничь и перекатился прямо под ноги врагу. Споткнувшись о тощее тело, Минотавр всей своей массой рухнул на камень. Рыжая несломленная пружинка подскочила, и деревянный меч ударил зверя в висок.

— Я ж говорил, ты — труп, — самодовольно пыхтя, изрёк царевич над поверженным гигантом. И тут рыжий увидел меня: — О, прекрасная царевна, бежим отсюда быстрее! На моём корабле нас ждут отважные воины и мой папа.

Минотавр что-то проворчал. Пора было сматываться.

— А куда бежать? — спросила я, оглядываясь.

— Я думал, это вы мне подскажите, — растерянно ответил мой спаситель, — так-то здесь лабиринт...

— Но откуда мне знать! Я только этот зал видела и коридор ещё.

— Но... Мне сказали: принцесса Ариадна подскажет выход, — обиженно возмутился мальчишка.

— Я не Ариадна, меня Анастасия зовут.

Я испуганно оглянулась: чудовище приходило в себя.

— Дурацкое имя, — царевич сплюнул кровью: — Ариадна намного лучше.

— Он скоро придёт в себя, — перебила я, — бежим куда-нибудь! Хоть куда-нибудь!

Пацан засвистел, брызги крови испачкали мою и без того уже грязную ночнушку.

— Садись, они домчат нас быстрее ветра.

Передо мной, любопытно крутя рожками, появились две улитки.

— Ты издеваешься?!

— М-м-мясо, — простонал Минотвар.

— Ничуть. Это турбо-улитки, особый сорт.

— Ох-р-р... Мы погибнем! Ты — идиот!

— Если не сядешь, точно погибнем!

— Р-р-разорву-у!

— Дура, садись!

Человеко-бык приподнимался на локте — спорить было некогда. Я осторожно села на улитку.

— Й-о! — радостно заорал пацан, плюхаясь на вторую и потрясая мечом.

И турбо-улитки — понеслись. Закусывая удила и отчаянно тарахтя ракушками. Стены лабиринта слились в серые полосы. Мне пришлось вжаться в рыхлую слизь, молясь всем богам, чтобы не соскользнуть.

А вслед нам, завывая, доносился бессильно-яростный вопль Минотавра.

Мы всё мчались по бесконечности сумрачных коридоров, а вой Минотавра не стихал. Порой даже казалось, будто он звучит не позади, а где-то впереди нас. Впрочем, может быть, не казалось. Меж тем улитки становились всё меньше и меньше и, наконец, исчезли совсем. Как все знают, слизни состоят из слизи, поэтому немудрено, что при такой скорости они просто размазались по полу коридоров.

Турбо-улитки закончились так неожиданно, что мы с царевичем полетели вверх тормашками и здорово ударились о стенку. Я — локтём, он — головой. Делать нечего, пришлось идти пешком.

— Стой! — Остановившись, я присела и провела пальцем по полу.

— Ну что ещё, Яздундокта? Нас тут монстр догоняет, а ты решила заняться уборкой?

— Меня зовут Анастасия. Ты ничего не заметил?

— Тьфу, идиотское имя! Никак не могу запомнить. Лучше была бы Яздундоктой.

— Оставь моё имя в покое. Потрогай пол. Ну? Заметил?

Он брезгливо потрогал пальцами ноги камень. Помотал головой. Я вздохнула:

— Как зовут тебя, кстати?

— Я – Тэзэй! — Худые плечи пацанёнка величаво распрямились: — Сын Эгея, Царя Афин, и Царицы Эфры. Я рождён от Посейдона. Мой отец послал меня убить кровожадное чудовище Крита и...

— Так, стоп. Мне достаточно. Родителей, конечно, не выбирают. Так вот, Тэзэй Эгеевич, обрати внимание своих царственных глаз: пол впереди по ходу движения покрыт слизью. Слизью наших улиток, ёжики зелёные! Понимаешь, что это значит?

Глаза его расширились от страха.

Да. Мы заблудились. Это уже очевидно даже сыну Афинского царя.

***

Мы всё блуждали и блуждали, ловя пересохшими губами капли пота, стекающие с носа. В лабиринте было мерзко и душно. Торжествующий рёв Минотавра преследовал нас повсюду. Даже ёжику было бы понятно, что вскоре нас ждёт расплата. Внезапно пацан зашатался и сполз по стене на пол.

— Отец, — прохрипел он, — прости меня! Я не оправ... не оправ... дал... твои... х...

— Ожиданий и бла-бла-бла. — Я присела рядом. — Только не теряй сознание, царевич! Мне тебя не унести.

Блин, что же делать? Куда деваться? Чем больше мы пытаемся найти выход, тем больше и больше запутываемся в паутине лабиринта — ни дать ни взять две упрямые мухи, бьющиеся в окно. "Тебе лучше с этим смириться" - прозвучал в голове безразличный голос Человеко-быка. Иди нафиг. Лучше умереть, чем сдаться! Лучше я... А нет. Стоп. В любых обстоятельствах никогда не выключай логику, Настя. Где твоё математическое мышление? Годы учёбы на Матмехе, пара красных дипломов и работа в Аспирантуре?

— Мы спасены!

— Евлампия, ты бредишь. Отсюда нет выхода. Была бы ты Ариадной...

— Меня. Зовут. Анастасия. Запомни это, царёнок! Запомни как "Отче наш"!

— Что такое отченаш?

— Ладно, проехали. Вставай. Я поняла, как отсюда выйти. Послушай, банальная логика: чем упорней мы ищем выход, тем дальше от него, верно? Ну а, значит, если стремиться, наоборот, заблудиться в Лабиринте, то мы поневоле из него выйдем! Против логики не попрёшь!

Пара лихорадочно блестящих глаз уставилась на меня в недоумении. Затем Тэзей просиял и вскочил:

— Что медлишь ты, Антиноя? Вперёд же, не трусь! С тобой — герой Эллады!

Ну.... Антиноя так Антиноя, ладно.

* * *

Мы оба стали одинаково рыжими. От слепящего солнца и от ржавой пыли, покрывающей скалы Крита. Выбравшись из Лабиринта, мы пустились в пляс, а затем кинулись друг другу в объятья. Мы — спасены. Но надо бы чего-нибудь поесть. Или выпить. Выпить точно не помешало бы.

Через некоторое время, продравшись сквозь заросли полыни, высокой, выше моего роста и ужасающе горько-ароматной, мы оказались в томной лощине. Здесь бежал ручей, пышно цвёл клевер, покрывая бело-розовой кашкой оба берега ручья. Вода... О, вода!

Прохлада вливалась в расплавленную зноем утробу, когда я услышала самый страшный в мире звук. Как будто стадо коров, пыхтя и дрожа от ярости, неслось по горам. Нет! Пожалуйста, не надо. Я вцепилась в тощую руку царевича. Он невольно пискнул, устыдился, дёрнулся и замер. Услышал.

— Почему твой безумный папаша, отправляя своего отпрыска на самоубийство, не дал тебе хотя бы нормальный меч? — прошипела я.

— Если честно... Он... он меня не посылал, — прошептал царевич, отводя бегающий взгляд.

— Что?!

— Ну... я сам...

— Идиот!

Тень пала на поляну. Мы проворными ящерками, не сговариваясь, шмыгнули в кусты полыни.

К ручью, поймав солнце рогами, вышел Минотавр. Он может покидать Лабиринт?! Мы так не договаривались! Монстр поворачивал голову, шумно вдыхая воздух. Он определённо вынюхивал нас. Мы сидели во тьме дрожа и прижимаясь друг ко другу. Будь благословенна полынь! Будь благословен её терпкий, горький запах! Аминь.

И тут глаза Быко-человека расширились. Кровавое зарево растаяло. Он затрепетал густыми ресницами.

— Ка-а-ашка, — проблеяло чудище ягнёнком, едва ли не мурлыкая.

Опустившись на четвереньки, зверь принялся есть... да что там «есть», честно скажем — пожирать — клевер. Он ел и ел, ел и ел, чавкая и причмокивая, он не мог им насытиться, он вдыхал шмелей полными ноздрями и распевал хвалебные оды бурчащей утробой. Он жрал, а мы дышали через раз и тихонько щипали себя за икры.

— Что-то с ним не то... Мне... мне кажется?

Нет, мне не казалось. Брюхо минотавра раздулось и превратилось в шар. И шар этот всё рос. Тэзэй вытаращил глаза, затем дёрнул меня навзничь. Как оказалось, очень вовремя: нас будто кипятком ошпарило. Это лопнуло брюхо Минотавра. Не успев мыкнуть, чудище упало и бесславно издохло.

Однако, рано было радоваться. Это я поняла раньше, чем Тззэй. Зажав его рот ладонью, я молча показала ему кивком головы на приближающиеся сумрачные тени. Крысообразные служители Лабиринта! Медленной лавиной стекались они на поле пищевой брани. Носы их чутко рыскали по земле.

Тэзэй стиснул свой деревянный меч. Но что может дерево против крыс?! И тут я вспомнила... Домик. Деревня. Моя милая бабушка. Пирожки. Парное молоко... И погреб. Точно! Эх, двум смертям не бывать...

Крысы остолбенели, когда мы выскочили, зелёные от полынного сока, покрытые грязью и глиной, прямо на них.

— Я вас любил! - орала я, кидаясь к ближайшей и заключая её в объятья.

Крыса чихнула.

— Дева Афина, ты браней Владычица, — верещал царевич, заключая в нежные объятия другую.

— ... любовь ещё быть может...

— ... дозором обходишь...

— ... в моей душе...

— ... где поток твой священный шумит...

— ... не совсем...

— ... среди конных и пеших...

— ... не тревожит...

Мы подбегали к весьма изумлённым крысам, обнимали их, прижимались к их серой шкурке всеми частями своего тела, затем оставляли чихающую крысу и повисали на шее у другой. Крысам было не понять нашего безумия. Некоторые – о, бесхитростные существа! — сами тянули к нам лапки. А кто откажется от обнимашек? И скоро вся лощина огласилась судорожным чиханием. Последняя крыса, сообразив что-то неладное, кинулась прочь, но Тэзэй ловко бросился ей под ноги, а я прыгнула прямо сверху.

— ... и диким волком будешь выть, — удовлетворённо закончил декламацию царевич.— А ты ничего, — добавил он, — и туника у тебя симпатичная. Сразу видно, что из знатных дев.

Я не ответила. Я человек не злой, но сейчас не могла оторвать злорадного взгляда от стонущих крыс, пытающихся содрать с себя шкуру.

Через полчаса всё было кончено. Лишь некоторые трупы ещё подрагивали в приступе агонии. Да здравствует полынь и не переносимость крыс к её эфирным маслам! Спасибо, милая бабушка, спасибо родненькая. Выручила внучку народным рецептом.

Меж тем кровавое солнце начало спускаться в тревожное море.

Глава 3. Песнь победителей

Я сидела на выступе скалы, свесив ноги над ревущими валами, и смотрела как кровавое солнце садится в волнующееся море. Тэзэй, недовольный моим запретом срезать рог или язык Минотавра, пыхтел и бренчал что-то на лире. Он со мной не разговаривал целых два часа, и это меня вполне устраивало.

— Феодула! — Я проигнорировала неожиданное обращение. — Ну как там тебя... Амвросия, что ли... Послушай, я спою тебе сейчас поэму о наших приключениях и подвигах. Слепые певцы будут распевать её от края до края Ойкумены! О наших подвигах услышат сами боги на Олимпе!

Слушать пение царевича мне не хотелось, но и вступать с ним в полемику тоже. Я красноречиво промолчала. И зря.

— О, услышьте сказители Эллады, — прогундел Тэзэй в нос и тренькнул лирой:

К вам, дриады и наяды,

к вам, сатиры и... и ... и вакхи,

к вам... народ и вельможи

я, Тэзэй, сын Эгея, славнейшего из славных,

величайшего царя Афин

пою свою песнь!

— Если это песнь, в ней хоть какая-то рифма нужна, - не выдержала я.

Тэзэй поразмыслил и закозлогласил с новыми силами:

— Мы сегодня пролили кровь!

Кровь своих проклятых врагов.

Чтобы сияла над Элладой любовь

Во веки веков!

Это была нелегкая борьба,

слушай, афинская дочь!

Но победить была нам судьба,

отгони же слёзы прочь!

Мы живы! Ура!

Повержен Минотавр.

Закончена игра... игра...

Лира тренькнула, стихнув. Тэзэй задумался. Рифма к слову "минотавр" упорно не приходила. Но не успела я насладиться тишиной и пением птиц, как упорный царевич нашёл выход из тупика:

— Мы живы, ура!

Повержен Минотавр, он.

закончилась борьба.

И смежил очи сон.

Мне Ариадны нить,

помогла всё изменить.

О вытри, красавца слёзы,

И подарю тебе я розы...

Он пел ещё долго, и горные козлы отзывались на его голос, думая, верно, что начался весенний гон. Солнце село, я укуталась в плащи людекрыс и мало-по-малу уснула. И снилось мне, будто я курю ментоловые сигареты, сидя на подоконнике и кутаясь в клетчатый плед. В одной руке моей чашечка капуччино, в другой — женский роман, и скупые мужские слёзы, одна за одной, катятся по моим бледным щекам. А по запотевшему стеклу, будто солёная влага печали, стекают капли дождя.

Ах, Лиза! Как жестока судьба.

***

Проснулась я от грохота фанфар и каких-то тамтамов. Может быть, это были иные инструменты — если честно к музыке я имею весьма слабое отношение. Открыв глаза, я увидела свиту, разодетую в праздничные тоги. Посреди этих незнакомцев величественной статуей замер рыжий царевич. Пришлые осыпали его лепестками роз и что-то дружно вразнобой гундели. «Победитель чудовища!», «Спаситель Эллады», «Прекраснейший чужеземец» — слышалось мне урывками. Я подошла поближе.

— Тэзэй, кто это? И что случилось?

— Ты не видишь разве? Раскрой свои очи! Это счастливые граждане Крита приветствуют меня.

— Но – зачем? Тэзэй, ты не думал об этом? Ты убил их оружие, их защитника. Крайне странно…

— Молчи, женщина! Зависть – скверное чувство, — холодно отпарировал уязвлённый царевич.

— О Тэзэй, сын Эгея, величайшего из правителей земных! Эта недостойная нищенка оскорбляет твою божественность! Один твой кивок, и мы лишим её презренной жизни! – вскричала толпа.

У меня резко пересохло в горле, колени сами начали подгибаться. Но мальчик оказался не окончательно испорченным.

— Оставьте её. Она пойдёт со мной. Пусть лицезрит мою славу.

Мы двинулись по узкой дорожке серпантина. Всю дорогу льстецы воспевали дифирамбы юнцу, склоняя на все лады его дивный подвиг. Я не стала напоминать, что Человеко-бык умер сам, обожравшись клевера. И, как и следовало ожидать, самовлюблённый афинянин легко уверился, что одолел монстра именно он. Воистину, носом Тэзэй начал протыкать высокое средиземноморское небо.

По беломраморным ступеням мимо колонн цвета бедра испуганной нимфы выпорхнуло небесное создание. Девочка лет двенадцати, похожая на дизайнерскую куклу в худших традициях: все черты изящны, фигура – как былинка и так далее, даже описывать скучно. Банально огромные, чёрные как ночь глазищи, контрастирующие с бледной кожей волосы цвета воды в глубоком омуте, одним словом – шикарная девочка-брюнетка из чьих-то нездоровых слов. Она ласточкой подлетела к Тэзэю, обвила его крыльями рук и промурлыкала:

— О, мой Царь! Сын Посейдона, гордость Эллады! Благодарю небожителей за то, что сохранили тебя в бою! Я все глаза проплакала, преклоняя колени в алтаре!

— А-ариадна? – неуверенно спросил зардевшийся Тэзэй.

— О, как я счастлива, что ты знаешь моё имя, мой возлюбленный!

Мне кажется, даже пятки Тэзэя стали рубиновыми. Он неловко посмотрел на меня. Я лишь развела руками.

— Э-э-э… царевна…

— О как испугалась я, когда не увидела тебя среди корабельщиков! – продолжала щебетать Ариадна, — Мне казалось, сердце моё разорвётся от горя. Но ты победил чудовище. О, Непобедимый мой Тесей! Идём же к отцу, о возлюбленный питомец богов!

Я хмыкнула, Тэзэй сердито обернулся ко мне, вздёрнул нос и прошествовал во дворец. Мне пришлось идти за ними.

Во дворце нас встретили с ещё большим радушием, если только это возможно. Здесь уже были накрыты столы, веселились шуты и музыканты, залы были переполнены нарядными и радостными людьми. Во главе столов на троне возлежал сам Царь Минос. Когда мы приблизились, я моргнула. Минос оказался щупленьким старикашкой, горбоносым, с пухлой, отвисшей нижней губой. Он кисло улыбнулся, но тухлые, как рыба, глаза не отражали эмоций. Не таким, ох, не таким представлялся мне грозный царь, когда я зачитывалась греческой мифологией!

— Победи-и-итель Минота-а-а-авра, — выцедил он, безбожно растягивая слова, - ма-а-альчик мой! Пади на мою-у-у грудь, сынок! Я восхищён твоим по-о-одвигом.

Тэзей неловко посмотрел на него.

— Вы не сердитесь? А зачем тогда…

— Я восхищё-о-о-он! Тако-о-ой юный воин и одолел такое чудовище! Скажу тебе, возлюбленный муз, я скорблю по сы-ы-ыну, но ты же станешь мне новым, ве-ерно?

— Но мой отец… я…

— Женившись на моей дочери, разуме-е-ется, — усмехнулся Минос в курчавую бороду.

Ариадна «застыдилась», Тэзэю уже было некуда краснеть. Он беспомощно попытался найти меня взглядом, но я уже затерялась среди слуг. Без меня, царевич, без меня, любимец муз.

И грянул пир. Минос всё вливал и вливал крепкое критское вино в гостя, Ариадна ластилась к нему кошечкой. От лир, гуслей и прочих доисторических инструментов у меня раскалывалась голова. Я захандрила. В конце концов, Тэзэй был единственным, кого я знала в этом мире. Ну, кроме Минотавра. Быка мне тоже стало жалкой. Особенно после десятого кубка. Разудалые пляски шутов начали действовать на нервы, и я выползла в сад. Но тишины не было и здесь: огромные цикады трещали, как барабаны.

Внезапно я увидела рыжего царевича. Его шумно рвало. Видимо, часть вина оказалась лишней. Я постаралась незаметно свернуть в кусты, как вдруг чей-то вопль привлёк моё внимание. А затем звук удара. Всхлип, треск ткани, повторный удар. Я тихонько вернулась обратно. Двое громил сосредоточенно били тощую рыжую фигурку в красном хитоне. Фигурка уже обмякла и не оказывала сопротивления.

Зажав рот рукой, я смотрела как один из стражников закинул безвольное тельце себе на плечо, и они ушли. Мой Бог… Завтрако-обедо-ужин вывернулся наизнанку. А чего я хотела? Тэзэй убил внебрачного сына Миноса – Минотавра… У меня лишь один вопрос: Ариадна знает? Или… Может… может она сама – участница заговора?

Нет, вру. У меня два вопроса. Второй из них: а мне-то что делать? В незнакомом мире, среди врагов? Бедной женщине, не обученной ни интригам, ни владению мечом, ни скачкам на конях. Это в фильмах всё хорошо: герои падают с высоты, их лупасят шпалами — они поднимаются и бегут дальше, украсившись симпатичной ссадинкой. Они ничего не умеют, но быстро учатся и придумывают очень хитроумные выходы из любых положений. Но я-то – обычный человек.

Боль. Тоска. Безнадёжность. И будто в ответ на мои чувства, пошёл дождь. Рыжая критская земля зашипела под каплями, будто раскалённая сковорода. Ох, что же мне делать?

Глава 4. В которой кидаются пирожками

Всхлипывая и спотыкаясь о камни, брела я под тёплыми струями ливня куда глаза глядят. А вернее - куда не глядят, потому как распухшие от слёз глаза ничего не видели. Не удивительно, что нога моя соскользнула, и я кубарем заскользила по раскисшей глине вниз, собирая собой все встречные камни. Когда же поднялась, чуть не воя с досады, тучи уже разошлись, и жаркое южное солнце спешило вновь осушить остров. Капли на пальмах сверкали как драгоценные бусы, птицы упивались собственным пением, а я стояла вся в слезах, соплях и засыхающей рыжей глине. Моя рубашка за считанные секунды превратилась в доспехи. Но пугало совсем не это.

На поляне передо мной, безжалостно смяв траву, разлеглась огромная золотисто-медная кошка. Кошка в полосатом парике. С человеческим лицом и жмурящейся коброй во лбу. Да нет, не может быть... Я же не в Египте. Или...

— мечтала о египте настя

чтоб пальмы сфинксы онклюзив

а сфинкс мечтал сожрать туристов

и съездить отдохнуть на крит.

Что? Сфинкс сощурил глаза, мурлыкнул и зевнул во всю зубастую пасть.

— Послушай, если ты прямо сейчас не хочешь меня сожрать, может поможешь мне? — заканючила я.

В конце концов, у меня дома кот. Я люблю котов. Котики это добро.

— просил о помощи страдалец

один совсем он средь врагов

украли друга смерть нависла

но сфинксу в общем-то плевать

— Так, я знаю. Ты должен мне загадать три загадки, и когда я их разгадаю, ты мне поможешь. Верно?

— дать три загадки как банально

меж тем душа стремится ввысь

обнять весь мир познать все тайны

а тут про девку и морковь

Что-то не получается. Какой-то не стандартный сфинкс мне попался. Стоп, стоп, а если...

— мы победили минотавра

и злобу минос затаил

скажи мне как спасти Тэзэя

коварством тот был побеждён?

Сфинкс раскрыл глаза и скользнул по мне заинтересованным взглядом. Кобра блаженно повисла вдоль его лба.

— спасти тесея очень трудно

попал как муха прямо в сеть

но если свистнешь ты улиток

то транспорт снова обретёшь

— Улитки но...

Так, стоп. Скорее всего, несмотря на свою оригинальность, сфинкс по египетскому обычаю даст мне лишь три ответа. Не задать бы лишнего вопроса. Что значит: "свистнешь улиток"? Они же размазались по коридору? Но нужно ли мне уточнять это? Гм. Пожалуй, нет. Есть важнее вопросы.

— дочь миноса встречала друга

должна была дать нить ему

царевна любит ли тесея

союзница мне или враг

Сфинкс замурчал. Его мурчанье отдавалось грохотом в горах и вызывало лавины. Кобра от наслаждения высунула язык.

— от яблони не жди гранаты

не жди кобылу от козы

но бойся в розе скорпиона

вопрос последний мне задай

Ага, я была права. Каким будет третий вопрос я не сомневалась. Теперь бы правильно задать его.

— я дочь совсем иного мира

скажи как путь мне обрести

в свой мокрый и дождливый питер

где пробки лужи эрмитаж

Сфинкс поднялся. Лицо его расплылось в довольной ухмылке. Кобра тоже встала свечкой, капюшон начал надуваться. Полу-человечьи, полу-кошачьи узкие глаза полыхнули жёлтым пламенем.

— мне задала ты три вопроса

и три совета ждёшь в ответ

ведь так рассказывают в сказках

но сказки ложь забыла ты

С этими словами Сфинкс прыгнул прямо на меня, растопырив железные когти. Я засвистела. Все вокруг зажглось ярким золотом — это были огромные глаза. Прямо передо мной оказалась змеиная морда. Клацнули острые зубы. Но в этот миг я почувствовала, что сижу на улитке. Вцепившись ей в рожки и ни о чем не думая, завизжала:

— Отнеси меня к Тэзею!

...

Никогда бы не подумала, что улитка окажется быстрее кошки. Но — факт.

Улитки приехали. Вокруг шумел лес. Целая чаща из пальм. Не помню, как называется пальмовый лес — с географией я тоже не дружила. Как с музыкой, историей, химией и физикой. К сожалению, в школе я очень плохо училась. Во-первых, потому что была ленива, а во-вторых... Я всхлипнула, осознав вдруг, насколько ж я бесталанный ленивый бездарь.

Воскресшие улитки энергично задвигали телескопическими рожками, выпучивая круглые глаза. Маленькие хвостики их захлопали по ощерившейся камнями поверхности. Заспираленные блестящие ракушки энергично завихлялись туда-сюда.

— Чего это вы, родные мои ласточки?

— Продолжай, продолжай, — раздался насмешливый голос.

Я быстро глянула вверх. Ухмыляющийся мохнатый сатир. Надо мной. Сатир?! На скале? Улитки забеспокоились сильнее. Ладно, не буду удивляться. Подумаешь — сатир, не Минотавр же.

— Добрый, день, а что продолжать-то?

— Самоунижаться, — ответил он, причмокивая, — люблю созерцать это дело!

Он сидел верхом на скале и покачивал копытами. В одной руке — меха с вином, в другой — виноград. Стоп, а не от него ли эти бичующие меня мысли?

— Да, я плохо училась в школе, зато окончила университет! Между прочим, математический факультет, причем — в числе лучших! А это, сам должен понимать, покруче школы!

Сатир нахмурился, глотнул вина и изрёк:

— Ты — лентяйка, маме не помогала!

— Зато помогаю ей сейчас!

— Уборка — не твоё!

— Муж хвалит. Понял?! Меня любят. Плохих не любят.

Козлоногий ухмыльнулся, язвительно фыркнул:

— Сомнительный аргумент, женщина, любят разных.

— Пусть так, но меня хвалят гости!

— А что им остаётся, кроме как хвалить?

Он отхлебнул вина, подмигивая и корча забавные рожицы. Я задумалась: а действительно, что я могу противопоставить критике? Турбоулитки жалобно сигнализировали рожками, сатир злобно ухмылялся. Почему-то я должна непременно доказать превосходство. Даже не превосходство, а просто доказать. Что я человек, не неудачник. Фу, блин, не так. Совсем не то. А что?

— Слушай. Я — человек. Я — хорошая жена. Тебе этого не понять.

Улитки согласно закивали, я приободрилась. В конце концов, я ведь умница. Я обязательно победю... побежу... сделаю их всех!

— Я — верный друг, а это, поверь, много значит. Я — красавица, не смейся, мне плевать на твоё мнение.

Сатир в самом деле загнулся от хихиканья, демонстративно дрыгая ножками. Он так усердно корчился, что едва не слетел вниз. Ну и пусть, красота в глазах смотрящего, верно?

— У меня много друзей, отличных, проверенных, лучших. Любящий муж, самый замечательный из мужей! Это говорит и обо мне.

— Сомнительно, смертная, — возразил сатир: — Причём тут ты?

Он прав? Нет. Однозначно — нет. Это не так. Наши друзья — это мы. Мы — те, кто выбирает людей. Мы — те, кого выбирают определённые люди. Недаром говорят: скажи мне, кто твой друг...

— Я талантлива в растениеводстве, у меня лёгкая рука. Дома все окна и стены в пышных, цветущих растениях. У меня приживаются самые капризные черенки, потому что их любят.

Сатир обвёл руками благоухающие тропики и отрицательно покачал головой. Аргументы скатывались с него, как горох со стены. Ну ничего, рогононосец, мы с тобой поборемся!

— Я — смелая, я — прыгала с парашютом. Я — добрая, порою даже слишком. Вот Тэзэя мне жалко. Даже его. Например.

Сатир удивился. Вытаращил округлившиеся глаза. Даже копытами перестал дрыгать.

— Тебе жаль этого смешного полудурка?!

— Не смей так говорить про царевича! Хотя он ещё тот балбес, — признала я. — На самом деле, соглашусь: Тэзэй самовлюблённый, высокомерный хвастун. Но он хороший, верный товарищ, он трижды спасал меня. При этом, дважды — не щадя самого себя, рискуя собственной жизнью.

Я печально задумалась, слёзы навернулись на глаза: бедный Тэзэй. Жив ли ты ещё, глупый, доверчивый, упрямый мальчишка? Удастся ли мне вытащить тебя из западни? Я не знаю, как это сделать! Так, стоп, стоп — не поддаваться! Это не мои мысли. Я всё смогу! Я справлюсь!

— Ладно. Победа твоя. Пусть будет так.

Сатир вздохнул, спрыгнул вниз. Поманил меня рукой, настороженно озираясь. Нехотя приподнял поросль лиан со скалы. За ней неожиданно оказался узкий потайной проём. Втиснуться туда можно только бочком, если сильно сжаться. Возможно, там ждала меня ловушка — сатиры, как известно, коварны. Но выбирать не приходилось: как иначе я смогу спасти царевича?

Мы аккуратно скользнули в щель, лианы захлопнулись гробовой крышкой. Стало темно, тихо-тихо, слышно было лишь дыхание. Впрочем, вскоре тишину нарушил приглушённый цокот копыт. Впереди нас ждала опасная, непредсказуемая неизвестность. Сердце гудело и тревожно билось. Тэзэй, жди меня, малыш! Я тебя спасу. Очень надеюсь. Эх...

Глава 5. Долой тиранов!

Ох, да ведь это же всё тот же Лабиринт! Каменные, замшелые своды. Я вернулась туда, откуда выбралась с таким трудом. Минотавр погиб, но все ли людокрысы уничтожены? Сквознячок прошёл по коже. А если Сатир — вражеский агент? Если он должен меня привести обратно?

Козлоногий достал из-под лежащего у входа камня моток бечёвки, привязал к одной из лиан. Нить Ариадны? Не знаю, что и думать. Мы осторожно двинулись вперёд.

— Ты полагаешь, Тэзэй здесь? — глухим шёпотом спросила я: — Сомнительно. Вряд ли Минос повторно заточил пленника в лабиринте. Путь на свободу уже проторён.

Сатир пожал мохнатыми плечами:

— Другого места на Крите нет. Да Лабиринт тем и хорош, что он меняется.

Мы шли, и шли, и шли. Лабиринт вилял, изворачивался и будто хихикал над нами. Моток становился всё меньше и меньше. Человеко-козёл периодически останавливался, глотал вино и протягивал меха мне. Густая, терпкая жидкость придавала сил.

Внезапно я услышала голос.

— Не для этого я спровоцировал сына удрать к тебе! — вопил кто-то рокочущим басом. Кто-то, совсем мне не знакомый. — Почему он не справился? Он мог прихлопнуть мальчишку, словно таракана! Ты интригуешь против меня?!

Мы замерли, а затем вжались в холодную стену узкого прохода.

— Не злись, люби-и-мец богов! Никто не ожидал от щенка тако-о-ой прыти. Зна-а-аешь, пусть шельмец и дурач-о-ок, но он юн. Но подушка — это заболевание, которое ускоряет! — "Что? В смысле?!" — Однако, ска-а-ажу тебе, если бы это был мо-о-ой сын...Он храбр, че-е-естен, упорен... Не понима-а-аю, зачем тебе...

— Если бы, — взрычал первый. — Если бы это был — твой сын. Сын, понимаешь? Ненавижу посейдонова ублюдка!

— Тс-с! Не гневи богов, безумец! Начните популярность, когда спокойно. — Шипящий позабыл растягивать гласные. — Кому, как не мне понять твой гнев.

Они помолчали. Я потрясла головой. Что это за дурацкие фразы? Сатир дышал через раз и сжимал когтистой рукой мою руку.

— Знаешь... Я да-а-аже почти благода-а-арен идиоту. Он решил весьма-а-а сложный для меня вопро-о-осик... Стервец.

— ... ты должен каждый день, каждый, да проклянут его боги, день видеть, как растёт, крепнет, умнеет это прыщавое отродье. Как он жрёт, играет, спит, срёт! — продолжал выходить из себя громкогласый.

Лязгнул меч, вынимаемый из ножен, упруго засвистел воздух под клинком. Беседующие приблизились, и нас облило неверным светом факелов. Мы с Сатиром стали двухмерными.

— Ты должен покорно слушать, как твой — твой! — народ, как твои вельможи величают его сыном Посейдона...

— Тс-с-с!

— ... а жена, мерзкая шлюха, в открытую ласкает рыжие патлы сынка! И ты — бессилен. Ты не можешь взять и спустить рыжую шкуру, как Геркулес спустил её с нубийского льва. Ты льстиво улыбаешься, ты изображаешь любящего папашку для отродья... Минос, я на тебя рассчитывал! И что же? Что, горгона тебя окамени, ты натворил?!

— Не всё поте-е-ряно мой друг, не все-о-у потеряно. Свинина, которую ты едишь не богом! В Минотавре было две су-у-ущности. Бычья издо-о-охла, но человек-то жи-ыв... Не кипятись подобно Везувию, дру-у-уг.

Шаги отдалялись и, застыв от ужаса, я услышала издалека глухой шелест:

— Не забу-у-удь, у тебя-а-а-а ещё есть Медей... Ариад...

Дальше ничего не было слышно. Я отлипла от стены, присела на корточки. Сатир молча протянул вино. Южный напиток согрел скованные страхом внутренности. Что за странные фразы говорил Минос? Непонятно. Но три факта ясны как день: Тэзей жив — раз. Ему угрожает смертельная опасность — два. И часть Минотавра осталась жива. Что это значит, и в каком виде он жив — не знаю. Но звучит устрашающе.

P.S.: а вы сможете расшифровать странные фразы, произнесённые Царём Крита? Думаю, тут пошалил перевод. Еще бы! Перевести сначала на немецкий, потом на малайский, затем на панжаби, идиш, суахи и казахский — мало пословиц и цитат выдержит подобное путешествие.

***

Умные глаза обращены ко мне. Карие, чёрные, медовые и глаза цвета болота. Загорелая, грубая кожа, обтрёпанные лохмотья вместо хитонов. Ни одной девушки — сплошь мужчины призывного возраста и старше. Они слушают внимательно и изумлённо. Никогда в жизни никто не говорил им таких слов. А над нами — солнце в небесной выси, как всевидящее око Саурона. И под его палящим взглядом невольно ощущаешь себя хоббитом.

— Они сжирают вашу еду, — продолжаю я, яростно жестикулируя, — везде, куда они приходят, воцаряется голод. Они едят ваших цыплят и поросят. Даже младенцы не находятся в безопасности.

Толпа тихо ропщет. Согнутые спины распрямляются, расплющенные тяжёлой работой пальцы сжимаются в кулаки.

— Вы рождаетесь в нищете и голоде. Гнёте спины, болеете и умираете — в голоде и нищете, — пылала я, — ваши дети и внуки обречены на эту же участь.

— Но... Таково желание богов... Так говорит жрец, — ахнула толпа.

— Кто вам сказал это? Жирный от приношений служитель храма? Ваши хозяева, чья выгода и интерес в вашей эксп... в вашей безответности? Они врут!

Гул разнёсся над площадью, отразился в горах и вернулся усиленный.

— Восстаньте же, если не ради себя, не ради своих матерей и жён, то хотя бы ради ваших детей! Пусть они живут в более счастливом мире! Мы создадим новый мир, в котором вас не будут забирать на опыты. В котором вы будете жить как люди, а не как рабы или крысы.

— А кто тогда будет рабом?

— Никто.

— Но кто будет носить воду на поля?

— Мы проведём акведук и сделаем мелиорацию.

— А пахать и сеять...

— Мы изобретём машины. Железные искусственные животные будут вашими рабами. Я прилетела к вам из другого мира, где железными рабами никого не удивишь. Если ты захочешь пить — открыл кран, и из трубы вода сама течёт. Если настала ночь, захотел — и дома загорелся свет. Не огонь, а свет. Если тебе далеко ехать — сел в железную повозку, и она домчит тебя в любую точку земли. Даже по воздуху.

Рабы слушали меня с открытыми ртами, как дети. Ещё ни разу в жизни у меня не было подобной восторженной аудитории.

— Вы должны научиться отстаивать себя и свои интересы! К оружию! Пора свергнуть тирана и его злобных крыс!

Толпа заревела. С гордостью смотрела я, как юноши хватаются за ножи, как мужчины скручивают пращи, а пожилые вырывают колья из забора. Вскоре мне стало уже не до наблюдений: мы вместе с женщинами серпами срезали охапки полыни и делали пахучую мазь. Работа кипела.

Да-да, читатель, всё именно так, как ты подумал. Поразмыслив, я поняла, что одна не выдюжу против Миноса и своры его крыс. Пора было найти союзников. И тома прочитанной в детстве советской литературы сыграли свою победную роль.

Глава 6 и последняя: Гренки

Мы пили тёплое вино, закусывали его шашлыками и свежими лепёшками и много, со вкусом смеялись. Мы были хмельны, но не забродившим виноградом. Нас опьяняла победа. Царь Минос погиб, коварная Ариадна бежала на какой-то далёкий остров, крысы уничтожены. Да здравствует революция!

Я возлежала на ложе, усыпанном лепестками цветов и полынью: после битвы радостные критяне обожествили этот сорняк. Женщины вышили его на багряных полотнищах, и теперь по всему Криту гордо реяли знамёна с полынью. Меня тоже обожествили. Украсили мои волосы лавровым венком и смотрели на меня в немом восторге. Ну ничего, со временем, я справлюсь и с этим. Крит станем первым в мире свободным островом с коммунистическим строем! Я научу моих людей относится друг ко другу с достоинством и уважением.

— Хочу вам спеть о наших подвигах, — внезапно оборвал мои радужные мечты голос Тэзэя.

Царевич, ещё бледный после заключения, возлежал от меня по правую руку. Он осунулся от переживаний. Предательство отца, которого мой друг очень любил, потрясло его. Этот вечер был нашим прощальным — афинянин отправлялся домой. Именно с его лёгкой руки было придумано новое название нового священного города — Текстарусалим. Мы решили изменить ход истории, а начать это, как известно, удобнее всего с переименований.

— Был грозен Минота-а-авр! — завопил он что есть мочи.

Критяне почтительно сжали уши. Несчастные не хотели обижать полубога, но слушать его пение было выше их сил.

— Тэзэй! — я не могла подвергать мой народ таким испытаниям: — Сейчас мой черёд петь о подвигах.

— А ты можешь?

— Легко!

Легко сказать... гм... На самом деле, я — не поэт. Я даже больше, чем не поэт: я - бездарь в поэзии. Но что-то же надо было делать! Немного поразмыслив, я решила просто переложить всем известный детский стишок на иной лад.

— Вот Текстарусалим, который взял я, — начала я нараспев.

А вот лабиринт, что длится и длится

В нём — минотавр, что любит бесится

В Текстарусалиме, что взял я.

Критяне антифонно подхватили. Справа - мужской хор, слева — девицы. Получилось весьма необычно.

— А это улитка со скоростью мчится

от Минотавра, что любит беситься

средь Лабиринта, что длится и длится

в Текстарусалиме, что взял я.

Щуплый гобоносый мужичок добавил иссон низким, глухим голосом.

— Тут клевер, им Минотавр отравился,

догнав улитку, что со скоростью мчится

от Минотавра, что любит беситься

средь Лабиринта, что длится и длится

в Текстарусалиме, что взял я.

— А-а-а-а-а, — запели высокими красивыми голосами женщины.

— Тэзэй мой песней козла веселится

на клевере, где Минотавр отравился,

догнав улитку, что со скоростью мчится

от Минотавра, что любит беситься

средь Лабиринта, что длится и длится

в Текстарусалиме, что взял я.

Старики ударили в тамтамы, или как их там... Под мерных грохот, да с двойным - мужским и женским иссоном песня приобретала очертания великолепного гимна. Я всегда была уверена, что главное - аккомпанемент!

— А вот Ариадна встречает лисицей

Тэзэя, что песней козла веселится

на клевере, где Минотавр отравился,

догнав улитку, что со скоростью мчится

от Минотавра, что любит беситься

средь Лабиринта, что длится и длится

в Текстарусалиме, что взял я.

Неожиданно для меня Тэзэй подхватил импровизацию и очень удачно продолжил:

— Стишками Сфинкс усыпил девицу,

что убежала от Ариадны-лисицы,

встречавшей Тэзэя, что веселится

на клевере, где Минотавр отравился,

догнав улитку, что со скоростью мчится

от Минотавра, что любит беситься

средь Лабиринта, что длится и длится

в Текстарусалиме, что взял я.

Тэзэй был хорош, но я всё же вернула себе инициативу:

— Пришлось мне сатиру собой похвалиться,

когда избежала смерти от Сфинкса

сбежав к нему от Ариадны-лисицы,

встречавшей Тэзэя, что веселится

на клевере, где Минотавр отравился,

догнав улитку, что со скоростью мчится

от Минотавра, что любит беситься

средь Лабиринта, что длится и длится

в Текстарусалиме, что взял я.

Все стихли, только женский хор продолжал своё высокое "а-а-а-а". От этого сопровождения мурашки побежали по коже. Я продолжила сколь могла низким голосом:

— Здесь Минос с Эгеем коварно стремится

убить Тэзэя, но сатиру хвалится,

стихами сразив коварного Сфинкса,

та, что от сбежала от Ариадны лисицы,

встречавшей Тэзэя, что козлом веселится

на клевере, где Минотавр отравился,

догнав улитку, что со скоростью мчится

от Минотавра, что любит беситься

средь Лабиринта, что длится и длится

в Текстарусалиме, что взял я.

Встала, театрально вскинула руку с наполненный кубком в сторону восторженных критян. Пурпурный плащ спал с моих плеч. Медленно и торжественно завершила:

— Вот — мой народ, что к счастью стремится,

свергнув царя, что Тэзэя тщится

коварно убить, но недаром хвалится

Сатиру та, что сразилась со сфинксом,

сбежав к нему от Ариадны-лисицы,

встречавшей Тэзэя, что козлом веселится

на клевере, где Минотавр отравился,

догнав улитку, что со скоростью мчится

от Минотавра, что любит беситься

средь Лабиринта, что длится и длится

в Текстарусалиме, что взял я...

Народ взорвался восторженными воплями. Кажется, мы только что придумали гимн Крита. Кубки стукнулись, вино брызнуло. Первый президент освобождённого Крита — то есть, я — приготовилась сказать речь. И вдруг...

Черная тень закрыла солнце. Земля сотряслась под ногами гиганта. А вот про него то мы забыли...

— К оружию, - закричала я.

Толпа подхватила, полупьяные люди расхватывали мечи, колья, дротики, камни, всё, что чем только можно было драться с Минотавром. Как я могла забыть, что, лишённый коровьей сущности, мой враг остался жив?!

— К оружию! Все в строй! Победа будет за нами!

Тэзэй что-то кричал, беззвучно разевая рот. Я прислушалась.

— На-а-асть, — мягким голосом шептал он, — проснись! Ты кричишь.

Открываю глаза. Солнечный свет залил комнату. Рядом жмурится рыжий кот Тишка.

— Кофе будешь? — спрашивает Володя, улыбаясь.

— Капучино?

— Капучино.

— Д-да-а...

— Не опаздываешь на работу?

— На какую работу?.. А как же Крит? А отпуск?..

— Отпуск? У тебя же в мае?

— Эх...

— Идём на кухню, я поджарил гренки.

— М-м...

Сползаю, кутаясь в одеяло. Тишка недовольно спрыгивает с постели. Но кто может устоять перед божественным запахом только что пожаренных гренок?

— Расскажешь, что тебе снилось?

— Конечно.

Комментарии и пояснения

1. "коварная Ариадна бежала..." на остров Наксос. В мифах и легендах Древней Греции Тесей её предал и бросил на этом острове, но на самом деле, как вы видите, это не так. Просто Тесей не захотел очернять память девушки, но и объяснить почему при возвращении домой её с ним не оказалось, затруднился.

2. "Крит станем первым в мире..." как Вы понимаете, этого не случилось.

3. "Предательство отца..." — из мифов вы знаете, что Эгей, увидев чёрные паруса и решив, что сын умер, кинулся в море, получившее его имя. Но это не так. На самом деле, его столкнула со стены жена — царица Эфра, которая узнала о замыслах убийства сына. Дело, разумеется, замяли. Для отвода глаз придумали красивую сказку.

4. "Критяне антифонно..." — греческое антифонное пение — пение двумя хорами попеременно.

5. "...добавил иссон..." — иссонное пение также греческое, одна из двух партий держит одну-две ноты. Получается очень красиво, попробуйте сами!

6. "Победа будет за нами.." — мне жаль, но, как понимаете, они проиграли бой. Но это лучшее доказательство правдивости написанного. Ведь Крит так и не стал первым в мире коммунистическим островом, не так ли?