Кани, Кими и кот

Глава 1

Я не помню, что это был за город.

Но он не производил впечатления.

Наверное, именно поэтому в нем легко было задержаться. Он не пытался казаться старше, красивее или загадочнее, чем был. Дома вдоль воды стояли просто потому, что стояли здесь давно, а узкие улицы изгибались не ради красивых видов, а потому что когда-то кому-то было удобнее проложить их именно так. В нем не было ощущения места, которое хочет понравиться. Скорее, он напоминал человека, давно переставшего объяснять окружающим свои привычки.

Шел дождь. Не сильный, но настойчивый. Такой дождь сначала кажется временной неприятностью, а спустя час становится частью окружающей среды: люди начинают двигаться быстрее, зонты перестают быть предметами и превращаются в продолжение рук, мокрый камень теряет оттенки, а вода в каналах перестаёт быть красивым фоном для фотографий.

Я приехал туда ненадолго. По крайней мере, так мне казалось.

Казалось, что ненадолго. Казалось, что приехал.

У меня не было особого плана. Думаю, лучшие решения в жизни принимаются именно так: человек не выбирает направление, а просто однажды обнаруживает себя уже идущим куда-то. Потом он придумывает красивое объяснение, потому что признать, что половину важных событий мы получили случайно, слишком неприятно для существа, которое придумало слово «судьба», чтобы не пользоваться словом «совпадение».

Не бойтесь меня. Рано.

Я шел без определенного направления и вскоре оказался возле моста.

На каменном парапете сидела девочка в темной школьной форме и писала в тетради. Над ней был выступ старого здания, но это не полностью защищало её от дождя. Она держала тетрадь под углом, чтобы вода стекала вниз, и иногда аккуратно убирала капли с края страницы.

Меня почему-то удивило не то, что она писала под дождём, а то, насколько это её не беспокоило.

Я остановился рядом, сам не понимая зачем.

— Не через мост, — сказала она.

Я повернулся. Она не смотрела на меня и продолжала писать.

— Простите?

— Не через мост.

Я посмотрел вперед, на дорогу, потом снова на нее.

— Почему?

Она перевернула страницу.

— Потому что тогда вы встретите его раньше.

— Кого?

Она немного подумала. Будто выбирая, какой ответ будет понятнее.

— Кота.

Я улыбнулся. Не потому что было смешно. Просто некоторые фразы невозможно сразу встроить в происходящее. Они остаются где-то рядом, пока сознание пытается найти для них подходящее место.

— Какого кота?

Теперь она внимательно посмотрела на меня. Она не выглядела загадочной или таинственной. Скорее, она просто сообщала что-то, что считала банальным и очевидным.

— Того, которого вы встретите.

Кот сидел возле старого склада. Серый. Обычный. Не особенно большой, не особенно красивый. Из тех животных, которых замечаешь не потому, что они чем-то выделяются, а потому, что они почему-то выглядят уместнее всего вокруг. Не какой-то уличный зверь с драматичной историей, а просто кот, который нашёл место возле воды и решил, что этого достаточно.

Я остановился. Мне показалось, что он кого-то ждет.

Это была глупая мысль. Коты не ждут в человеческом смысле. Они просто находятся в местах, которые люди потом называют важными.

Кот повернул голову. В его взгляде не было ничего необычного. Он смотрел не как животное, которое впервые увидело человека, а как кто-то, кто уже однажды встречал меня и теперь решал, стоит ли делать вид, что это не так.

— Барсик?

Я сказал это случайно.

Люди вообще любят давать имена вещам, которые им не принадлежат. Наверное, так проще находиться рядом с неизвестным.

Барсик не вещь. Рано.

Кот встал и пошел вдоль воды. Я не собирался идти за ним и уж тем более возвращаться, но через несколько минут обнаружил себя у того же моста.

Девочка сидела у воды, где и раньше.

Рядом лежал закрытый белый зонт.

Я почему-то сразу обратил на это внимание. Не потому, что в этом было что-то странное. Наоборот, это была самая нормальная деталь во всей сцене. Она спокойно сидела под дождем, пока он не стал для нее достаточно сильным, чтобы открыть зонт.

Кот подошел к ней и лег рядом. Она не погладила его, не позвала и даже не посмотрела в его сторону. Так ведут себя люди, которые знакомы настолько давно, что необходимость подтверждать это исчезла.

Она посмотрела на часы, которых у неё не было и добавила:

— Вы вернулись. Рано.

— Мы знакомы?

Она посмотрела на воду.

— Нет.

Потом добавила:

— Ещё нет.

— Как вас зовут?

— Кани.

— Вы здесь живете?

Она пожала плечами.

— Иногда.

— Иногда?

— Иногда люди живут в местах. Иногда места живут в людях.

— А сейчас?

Она закрыла тетрадь.

— Сейчас я жду.

— Чего?

Она посмотрела на кота.

— Чтобы он вспомнил.

— Что?

Она задумалась. Потом сказала:

— Кого.

Я посмотрел на кота.

— Я назвал его Барсиком.

— Я знаю.

— Откуда?

Она пожала плечами.

— Вы всегда сначала называете его так.

— А вы как его называете?

— Васькой.

— Почему?

— Потому что однажды его так назвали.

— И он согласился?

Кани чуть улыбнулась.

— Он не возражал.

Я рассмеялся. Не потому что ответ был смешным. Просто иногда чужая логика настолько цельная, что спорить с ней кажется более странным, чем принять ее.

С этого дня я начал встречать их почти каждый день.

Кани всегда была с тетрадью. Она никогда не объясняла, что пишет. Если я спрашивал, она отвечала так, будто вопрос был немного неправильным.

— Что ты записываешь?

— То, что нужно записать.

— А если не записать?

— Тогда оно будет ждать.

— Чего?

— Пока кто-нибудь запишет.

Я воспринимал это как детскую странность. Взрослые любят думать, что дети говорят загадками, хотя чаще всего дети просто еще не научились делать вид, что понимают бессмысленные вещи, которыми взрослые обмениваются каждый день.

А через неделю появился Кими. Мальчик, друг Кани.

Он сидел в маленьком кафе у воды и рисовал на салфетке. Перед ним стояла чашка чая, которую он не трогал. Официант несколько раз проходил мимо и каждый раз смотрел на нее с выражением человека, который хочет убрать посуду, но почему-то не уверен, что имеет на это право.

Кими поднял голову и посмотрел на меня.

В нем было что-то похожее на Кани, но не внешне. Скорее в отношении к происходящему. Они оба обладали редким качеством: не пытались объяснить вещи, которые считали очевидными. Кани подвела меня к нему.

— Это Кими.

Он поднял голову:

- Не бойтесь меня. Бояться следует момента, когда вы впервые решили.

Рано.

Он поднял голову и спросил удивлённо:

— Мы знакомы?

Я замер.

— Ещё нет.

Мальчик нахмурился:

— Вы местный?

Я пожал плечами.

— Иногда.

Кими помолчал немного и продолжил рисовать.

— Он тоже ждет? — спросил я.

— Нет, - ответила девочка.

— Тогда что он делает?

Кани пожала плечами.

— Помнит.

Я посмотрел на рисунок Кими. На салфетке был мост. Канал. Белый зонт. Кот. И человек рядом с ним. Лица у человека не было.

— Это я?

Кими пожал плечами.

— Пока нет.

Кани забрала салфетку.

— Не говори ему.

Кими удивлённо поднял брови.

— Почему?

Она посмотрела на меня.

— Потому что тогда он начнёт искать.

После знакомства с Кими ничего особенного не произошло. Именно поэтому я продолжал приходить. Если бы в те дни случилось что-то действительно странное, я бы, скорее всего, запомнил это хуже. Большие события обладают неприятной особенностью: они сами требуют внимания. Маленькие остаются внутри человека без разрешения.

Кани сидела у воды. Кими рисовал. Кот приходил и уходил.

Иногда мне казалось, что они не проводят время вместе, а просто оказываются в одном месте, когда это становится необходимым.

Я никогда не видел, чтобы Кани и Кими разговаривали между собой долго. Они знали друг друга, но не так, как знают друзей. Скорее, как знают людей, с которыми уже был один и тот же разговор, но не обязательно в этой последовательности.

Однажды я спросил:

— Вы давно знакомы?

Кими задумался.

— Да.

— Насколько давно?

Он посмотрел на Кани.

— Это зависит от того, кто первый вспомнил.

Кани закрыла тетрадь.

— Не начинай. Рано.

— Я просто отвечаю.

— Нет. Ты пытаешься объяснить.

— А разве это плохо?

Она посмотрела на него.

— Обычно после объяснения всё становится менее правдивым.

Я не могу с точностью сказать, сколько дней или недель провёл в этом городе. Если взглянуть со стороны, моя жизнь здесь ничем не отличалась от обычной: я ходил по улицам, покупал кофе в одних и тех же местах, подолгу сидел с книгами в маленьких кафе у воды, перебрасывался случайными фразами с прохожими. Иногда мне казалось, что пора собираться, но каждый раз находился повод отложить отъезд ещё на сутки: то дождь набирал силу, то книга оказывалась слишком увлекательной, то появлялся Кими со своими рисунками, то Кани убеждала, что надо подождать. А ещё был кот — он всегда возникал именно в тот момент, когда я почти уже принял решение уйти, и это выглядело слишком точным, чтобы быть случайностью.

Человек редко замечает ту грань, когда выбор перестаёт быть выбором. Сначала ты остаёшься, потому что тебе этого хочется, потом — потому что привык, а дальше просто обнаруживаешь, что вопрос о том, уезжать или нет, больше никем не задаётся: ни тобой, ни городом.

И снова шел дождь.

А я в который раз гулял возле моста, но ни разу так и не перешёл через него снова.

Сначала это казалось случайностью. Мне просто было удобнее идти другой дорогой. Потом я начал замечать, что всегда выбираю один и тот же путь. Я мог свернуть раньше. Мог пройти дальше. Мог сделать крюк в несколько кварталов. Но каждый раз оказывался у мосты с этой стороны.

Однажды Кими спросил:

— Ты знаешь, зачем она сказала тебе не идти через мост?

Я посмотрел на него и усмехнулся.

— Чтобы я не встретил кота раньше?

Кими улыбнулся.

— Нет.

— Тогда зачем?

— Чтобы кот не встретил тебя раньше, чем ты встретишь его.

Каждое утро начиналось одинаково. Не потому что каждый день был похож на предыдущий, а потому что я перестал искать между ними разницу.

Я приходил к тому же самому мосту, где встретил Кани впервые.

Иногда она уже сидела там и что-то писала в своей загадочной тетради. А иногда она приходила чуть позже, чем обычно, садилась и долго смотрела то на серую гладь воды, то на пустую страницу, прежде чем сделать первую запись.

Иногда я заставал Кани плачущей. Она сидела у самой воды, держала тетрадь на коленях и что-то в торопях записывала, будто боялась остановиться. Слёзы падали на страницу, но она каждый раз аккуратно промокала их пальцем, словно не хотела потерять ни одного слова.

Я однажды спросил, что она пишет в такие моменты.

— То, что нельзя забывать.

— А если забудешь?

Не бойтесь меня.

Кани медленно подняла голову.

Впервые за всё время я увидел, как её спокойствие дало трещину. Не страх. Не удивление. Что-то другое — будто она услышала не вопрос, а подтверждение того, чего ждала слишком долго. Будто мои слова не открыли новую дверь, а закрыли последнюю возможность сделать вид, что её не существует.

— Нет!

Не бойтесь меня. Бояться следует момента, когда вы впервые решили.

Кани резко подняла голову.

На мгновение она перестала быть ребёнком, который спокойно сидит у воды и пишет в тетради. В её взгляде появилось что-то древнее — не страх перед сказанным, а осознание его веса. Будто несколько простых слов оказались тяжелее, чем я мог представить, и теперь их уже нельзя было вернуть обратно.

— Нет!

Не бойтесь меня. Бояться следует момента, когда вы впервые решили, что история обо мне касается не лично вас.

Кани резко подняла голову. Впервые за всё время я увидел на её лице не спокойствие, не задумчивость и даже не грусть, а настоящий испуг. Будто я не просто задал вопрос, а случайно произнёс что-то, чего нельзя было произносить ни в коем случае.

— Нет!

— Что "нет"?

— Так нельзя!

— Почему?

— Потому что тогда никто не узнает, что это было!

В её голосе было что-то такое, что заставило меня перестать улыбаться.

Она провела пальцем по краю страницы.

— Иногда вещи существуют только пока кто-то может их вспомнить. Поэтому я записываю.

— Что?

— Всё!

— А если ты запишешь не всё?

В глазах Кани что-то изменилось. Кардинально и навсегда.

Не страх. Не сомнение. Скорее, ужас человека, который на секунду увидел край чего-то слишком большого.

— Я уже всё записала! Я записала! Всё!

Я хотел что-то сказать, но не нашёл слова. Медленно сел рядом.

— Кани...

Она не посмотрела на меня. Только сильнее прижала тетрадь к себе.

Я посмотрел на воду под мостом. На круги, которые оставляли капли дождя. На то, как они исчезали почти сразу после появления.

— Иногда можно что-то забыть, — сказал я тихо.

Она покачала головой.

— Нет.

В этом одном слове не было упрямства. Только уверенность. Спокойная, полная и бесконечная.

Шел дождь.

Не тот дождь, который красиво выглядит из окна поезда или заставляет человека почувствовать себя героем старого фильма. Обычный мелкий дождь, после которого через полчаса перестаешь замечать, что промок.

В тот день я шел без цели и оказался возле моста.

— Не бойтесь меня.

Я обернулся.

У воды сидела девочка. Она была в школьной форме и писала что-то в тетради.

— Простите?

— Не через мост.

— Почему?

Небо резко потемнело. Дождь усилился и водная морось будто бы накрыла фонари.

Я стоял и непонимающе смотрел на девочку.

- Люди думают, что ответственность следует за выбором. На самом деле она следует за знанием. Всё остальное - лишь удобная форма забвения.

Девочка замолчала и посмотрела на тетрадь. Не как человек смотрит на вещь, которую держит в руках. Скорее, как человек смотрит на дверь, которую долго держал закрытой и наконец понял, что больше не имеет права её удерживать.

Я не знаю почему, но это испугало меня.

— Это для меня? — спросил я.

Она ответила не сразу. Провела пальцами по краю листа, будто проверяя, действительно ли он существует.

— Да.

— Почему?

Девочка посмотрела на воду.

— Потому что теперь ты можешь прочитать.

Она протянула мне лист.

Красивый ровный почерк.

"...Не бойтесь меня. Бояться следует момента, когда вы впервые решили, что история обо мне касается не лично вас, а кого-то другого. Люди думают, что ответственность следует за выбором. На самом деле она следует за знанием. Всё остальное - лишь удобная форма забвения..."

Казалось бы, только сейчас я прочитал эти слова.

Но если подумать, мой выбор был совершён давным давно. Равно как и суд надо мной.

Его суд.

Мгновения не утаить!

И не избежать оков!

В муках без края

Да в сладких снах.

Таковы клятвы мои,

Что сейчас и во веки веков

Пред очами моими пылают

Да звучат на моих устах!

Я посмотрел на мост. Потом на воду. Потом на лист в руке.

И произнес его имя.

Негромко. Без торжественности.

Так, как называют то, что давным давно уже живет рядом и наконец должно быть принято.

- Василий.

Ничего не взорвалось. Небо не раскололось. Вода не поднялась стеной. Мир не устроил спектакль для тех, кто любит зрелища. Просто дождь стал тише. Фонари на набережной один за другим вновь зажглись. Где-то открылась дверь. Кто-то позвал собаку. Чайка села на перила, промокшая и обиженная, как и положено чайке в приличном городе.

Кот потянулся и спрыгнул с камня.

Подошёл и присел рядом Кими. Улыбнулся, будто ничего особенного и не произошло.

Кани взяла у меня лист, сложила его пополам и убрала в тетрадь.

— Теперь можно, — сказала она и кивнула в сторону моста. Подняла с камней свой белый зонт и протянула мне.

— Оставь по ту сторону.

Я пошел не сразу. Сначала постоял, слушая, как вода ударяется о камень. Потом сделал шаг. Потом еще один. Кот побежал вперед. Кими присел у воды. Кани не двинулась с места.

Когда я дошел до другой стороны моста, дождь окончательно стих. И впервые за долгое время я увидел сквозь расходящиеся тучи лучи утреннего солнца.

А город стоял вокруг всё тот же. Никакого чуда. Никакой красивой развязки для туристов и любителей морали. Только мокрые фасады, старые камни, вода в каналах и ощущение, что теперь все это не нужно удерживать силой. Передо мной просыпались небольшие туристически магазинчики. Торговцы поднимали деревянные жалюзи и распахивали ставни.

Я обернулся. Маленький мост через узкий канал казался теперь исполинским сооружением перекинутым через водную гладь, уходящую почти к горизонту.

Кани уже не было видно. Кими тоже. Только кот, очень маленький с такого расстояния, сидел вдали на парапете. Он смотрел не на меня, а куда-то мимо, туда, где узкая городская улица уводила меня к восходящему солнцу.

И я пошел дальше. А Барсик, тихонько шлёпая лапками по мокрой мостовой, побежал у моих ног.

Город не удержал меня.

Потому что в этом и был его смысл: не в том, чтобы понравиться, не в том, чтобы остаться в памяти красиво, а в том, чтобы однажды отпустить того, кто наконец назвал его имя. Вечное имя.