Как спасти дракона

Как спасти дракона

Дядя Фофа решил взять меня с собой в столицу, как главного приятеля дракона Мурчика.

Планы у дяди Фофы были огромные. Они допоздна сидели с дедом и советовались. Дядя Фофа рассказывал, как он поедет к перцогу, подаст прошение о финансировании научных изысканий и об экспедиции на остров Драконий, известного в древних хрониках кириоса Олифоса как Левкос, то есть Белый остров. Если там и правда сохранилась популяция маленьких мурконов, то остров надо брать под особую охрану! Малышей обидит кто угодно, а они, между прочим, последние известные науке драконы, хоть и маленькие. А если там остались и покрупнее, то дело и вовсе государственное!

Шуму наша экспедиция наделала много. Когда мы привезли дракошку домой, дедушка нас сразу прогнал на гору над селом, в маленькую избушку в роще, где муркончик, если ему что-то не понравится, никого не напугает. Ну как не напугает… С горы теперь порой доносились тяжелые рыки, но расстояние, высота и ветер их сильно смягчали, и только лишь собаки принимались лаять и визжать, как будто по улице несмазанная телега проехала.

Кстати, история с несмазанной телегой — это уже моя собственная победа.

Как известно, собаки любят бегать и лаять за теми, кто проезжает. Но громко хлопающие кнуты возниц быстро отучают их это делать, да и самых-самых злючих и кусачих у нас обычно сажают на цепь, пока они не подобреют. И в целом, проезжая по нашему селу, галошади лишнего не нервничают.

Все, кроме дяди Дранила. Дядя Дранил, сколько бы он ни разговаривал с собачками, сколько бы ни задабривал их вкусненьким — оставался для четвероногих гавчиков врагом номер один. Ни днем, ни ночью его небольшая старая подвода не могла и метра проехать по деревне, чтоб ее не атаковали все окрестные Шварики и Жручки. И каждый раз, приезжая к деду заправиться (что за езда на телеге без маленького бочонка, спрятанного под сиденьем?), он не уставал жаловаться — то ему очередной простузик штаны порвет, то лошадь напугают так, что она встанет поперек дороги и начинает отмахиваться копытами от налета очередной псаи.

Но однажды дядя Дранил, водрузившись на свое высокое сидение, отъезжал от наших ворот, а я как раз играл на улице, рубя мечом новую стропиву за забором. И вдруг у меня резко, прямо вскриком, заныли зубы. И пошли ныть короткими вспышками — ай, ай, ай. Но стоило только дяде Дране отъехать сколько-то подальше, зубы утихли. Я догнал его повозку, и зубы снова начали покалывать, а тем временем из-под всех плетней уже рвались к его повозке собаки. Дядя Драня, увидев меня, тпрукнул на лошадку, спокойную и умную Ноньку, и она остановилась. Зубы мгновенно перестали.

Я, подражая деду, деловито обошел вокруг телеги, и вдруг увидел, что задние колеса, надетые на чуть горбатую ось, своими деревянными ободьями трутся об мощную дубовую поперечину под кузовом телеги. Причем они ее отполировали уже до темного зеркала в тех местах, где касались, но все равно при этом каждое колесо, проворачиваясь, обязательно полировало «дуб-по-дубу».

Велев дяде Дранику подождать меня, я помчался домой, взял в кузнице маленькую дегтярку и хорошо-хорошо смазал удушливо-вонючим дегтем (опять мыться в корыте!) черные блестящие места. И случилось чудо! Подвода тронулась, никаких звуков она по-прежнему не издавала, но зато и зубы мои больше на каждое ее движение не отзывались. Да и собаки словно забыли про «какипаж» дяди Драника. Он спокойно поехал себе вдаль, пообещав мне, что проложит на концы осей под колеса толстые кружки из хвынеры, пропитанной дегтем, чтоб они больше не терлись об телегу.

Дед меня долго оттирал от колесной мази, намыливая большим рыжим куском мыла, и ворчал, что я похож на маленького пересёнка, черного и духмяного, как все кубанчики. А я верещал от жесткого мочала и кричал, что пойду к нашему деревенскому лекарю Шишневскому, и подучу его, что из дегтя можно делать мази от болячек! И тогда все так будут пахнуть!

С тех пор собаки словно не замечали дядю Дранила, а мне он привез из своего огорода большой дулесок шмалины. А еще я внимательно поглядывал на каждую телегу, проезжавшую мимо, и иногда не упускал случая дать совет подмазать ее то там, то здесь.

Тем временем собаки, не успев отдохнуть от телеги дяди Дранила, после нашего возвращения жили в состоянии постоянной паники. Стоило мне опоздать на гору с кормушкой (муркончик очень хорошо лопал вареные вкрутую яички и распаренные висиски), и над селом снова вставал отдаленный тяжкий грохот маленького негодника с салатово-голубеньким пузиком. И это для меня, которого не брали его выкозюлины! А жители села видели, как из лесу поднимаются сполохи пламени и дыма, и порой вылетает огромная фигура, кругами летающая над лесом. Впрочем, скоро они разобрались, что фигура не отлетает далеко от сторожки, и малость успокоились. А видя меня, бесстрашно идущего кормить дракона, да еще в одиночку, сердобольные бабульки наподобие тети Шлавдии или бабки Дуриськи останавливали меня, совали в руку то яблочко, а то и сладкий уберикос. Уберикоски мы честно делили с Мурчиком, он сладенького поесть тоже был не дурак. Вечерком я его сажал на ладошку, и мы выходили на порог, усаживались и глядели сверху на долину, с квадратиками полей, с речкой Блык, которая извивалась в камышах вдалеке, как благородная серебристо-зеленая смея, с полосами леса то там, то там. Мурчик своим розовым раздвоенным язычком молниеносно отрывал кусочки от оранжевого сочного плода, а я оглядывал небо и вздыхал. Оба мы с Мурчиком были бескрылые. Там, где у серьезных драконов растут крылья, у моего Мурчика бугрились лишь какие-то пупыри.

А дома дядя Фофа писал какой-то умный врактат — я сначала подумал, про то, как два человека могут вместе смотреть один сон. Но когда я его спросил прямо, он долго хохотал, и сказал, что «оба-снование» — это не про сны, это документ, где он пишет перцогу причины, чтоб тот дал денег на снаряжение корабля до острова Левкос.

Написав, он нес свежие листы к деду, и, держа их пальцами в краснилах из корней конского щипавеля, которые я ему выкапывал за баней, — читал деду вслух. Тот хмурил лоб, начинал гладить себя по белым колючкам на подбородке, и я уже знал — деду не понравилось. Тут замени, говорил он, не «может дать оборонительные преимущества при атаках врагов», а «дает подразделениям необходимую боевую устойчивость в обороне». Перцогу нужна уверенность, а не предположения умников. А Мурчика нашего только разозли, харчевники мигом разбегутся, испачкав задла на конях. Да и лошади их нервные, это не твой Рысик, слышавший и выстрелы пушкетов, и грохот дрищалей, и твои, Фофка, пьясни-паясни. Мигом разбегутся конячки, аж через Местр перемахнут без перепорома.

Отец, спрашивал дядя Фофа, а сколько надо таких мурконов, чтоб отогнать один набег харчевников подальше?

Ну давай посчитаем, бурчал дед, какой участок фронта обезопасит один такой муркон? Саженей сто спокойно, правда? Вот считай, пять мурконов на версту закрывают потребность в артиллерии и прочей баллистике. Если харчевники опять припрутся, как они это обычно делают, где-то тьмой — двумя… Сотню мурконов им будет за глаза. Если шесть десятков разместить в земле, а сорок посадить на передвижные мурконные установки — для точечных атак, а потом преследования… Спокойно даже и три тьмы отгоняем…

И дядя Фофа принимался бешено скрипеть пером, а я снова гордился дедом — ведь его советы и в самом деле были на вес золота!

А меня терзал один вопрос. Мысль соблазнять перцога оборонными возможностями моего Мурчика меня не пугала, лишь бы не накормили его там молоком с зелеными уберикосками: он же совсем маленький, у него животик заболит! И то, что будут отгонять харчевников, меня тоже не сильно огорчало — я, конечно, очень скучал по маме моей «замурзанной», и даже на ее замурзу посмотрел бы уже без прежней ненависти… В конце концов не он виноват, что мой родной папа погиб при взрыве на заводе синь-пороха для пушкетов… Правда, идея, что мама может приехать домой и взяться за мое воспитание как следует — меня страшила до жути.

Но вот чего я не понимал — кто еще, кроме меня, будет возиться с муркончиками? Ведь пока что все поголовно наши жители подпадали под мурконские чары — включая и бабушку Мутильду, и деда, и даже Люблюдкину собаку Жуську. И саму Люблюду мою тоже.

А тут дядя Фофа строил планы на сотню СМУ — самоходных мурконных установок. А кто у них будет отпирать-запирать ящики с мурконами (отпираторы СМУ, как говорит мой дед)?

Ведь пока стойким к мурконным чарам оказался только я один.

И потому вечерком я, уложив муркончика спать на его подушечку в большом ларе, и спустившись по пыльной тропинке вниз, направился в камору к дяде Фофе.

— Понимаешь, брат Куся, — ответил мне дядя Фофа, — это очень хорошо, что у нас есть наш Мурчик. Мы его берем с собой, и смотрим сразу, кто еще, кроме тебя, не подчинится внушению дракончика. А начнем, конечно, с перцогского двора!

— Дядя Фофа, — спросил я, помолчав, — а мы ведь правда нашего Мурчика никому не отдадим?

— Ты что, конечно, нет, Куська! Это же не игрушка и не забава, это наш друг! — подтвердил дядя Фофа.

И я, успокоенный, лег спать.

Дорога в столицу запланирована у нас была на послезавтра.

Еще один день у нас ушел на сборы. Пришла тетка Люлина, которая у нас в деревне стрижет и мальчиков, и девочек, и даже иногда больших теть, когда им надо косы подкоротить. Пришла она меня подстричь. Дед велел сделать мне прическу мало-мальски приличную, чтоб можно было показать меня при дворе. Тетка Люлина ходила вокруг меня, ходила — я уже хотел спросить ее: она, часом не заблудилась ли? А то дядька Пиля рассказывал, как однажды темной ночью шел по двору из сарая в дом, изрядно выпивши, а чтоб не свалиться, держался рукой за край забора. Долго шел, говорит, но так и не смог дойти — упал у забора и уснул. А как проснулся, вокруг светло, а рядом с ним огромная бочка, за которую он и держался в своем нелегком пути. Наверное, бесы водили, заключил дядя Пиля.

Бесы тебя надоумили столько пить, не соглашался с ним дед. А бочка наоборот тебя дома держала, представь, куда бы ты ушел, если б она твои пьяные тропки не закольцевала?

Вот так же и тетя Люлина побродила, поклацала большими ножницами, которые ей дед же и наточил, — и сказала «Готово!». И отвесила мне щелбан для лучшего роста волос. Ну еще бы, чем быстрее они вырастут, тем ей больше работы.

А я сидел, щупал какую-то неожиданно маленькую голову на своих плечах, и смотрел на мир вокруг — он последнее время мне виделся сквозь какую-то рыжую дымку, а тут вдруг стал солнечным, ярким и очень голубым.

— Постригус суб-керамикус! — по-научному назвал это зрелище дядя Фофа. — Прическа под шлем, как у настоящего воина!

И я сразу загордился. Воином быть мне очень хотелось, сильным, умным, и с красивой стрижкой.

Вот приеду к перцогу, он меня сделает главным отпиратором мурконов, нарядит в специальную голубую форму с крылышками и раздвоенным языком на рукаве (я уже даже придумал какую). И пусть дура Люблюдка тогда локти кусает, какой у нее был Куська, а она его не любила!

Одежду на меня надели из того сундука — новые белые штаны и красивую рубашку, которую бабушка Мутильда вышивала мне зимой. Говорила, это на первое сентября, День Изнания.

Первого сентября у нас отмечают день святого Изнания, когда лето выворачивается наизнанку, а ученики идут учиться. Наряжают красиво мальчиков и девочек, дают в руки по букету цветов, и ведут в нашу древокольскую школу. В школе в этот день — праздник Первого звонка. Каждый раз проходя мимо, видишь за забором, как там во дворе красиво, всё раскрашено яркими красками.

А в арку калитки цепляют колокольчик, и каждый ученик, приходя, должен в него позвонить. И так потом каждый день: пришел — позвонил у калитки. Наверное, до чего же стыдно опоздать утром на занятия, двор пустой, все сидят в классе, а ты стоишь и на все село звонишь в колокольчик: вот, мол, я, засоня и шалопай!

А еще в этот день — Линейка. Собирают учеников в одном строю, и каждый держит в руках свою личную аршинную линейку из крепкого дуба. Каждый день Учитель будет ставить на ней отметки, сколько ты узнал сегодня. А в конце года ученики на майской Линейке будут сравнивать свои годовые отметки: кто там выше кого стал за год?

Не зря мой дед каждое утро говорит: слышишь, как звонит колокольчик? Не улыбайся, он звонит и по тебе! И будет звонить еще добрых лет семь, а пойдешь в Око-дымию учиться, и все одиннадцать! Будешь и ты тоже студёным!

Дескать, они там хвалятся, что у них сердце горячее, а мозги всегда в холоде — так их и прозвали студёными. А колокол там куда побольше, и слышно его самому перцогу. Уж как тот мечтал его снять — просто чтоб поспать утром. Но «студёнцы» сразу взвиваются на дыбы! Мол, наше право, подтвержденное всеми прошлыми владыками. И вообще, пока в Око-дымии звонит он, Привратник, в перцогстве кипит жизнь.

Так и кряхтит старик, привык вставать рано утром, делать срочные дела, а в обед зато ложится вздремнуть. Это если Сиренатка не прибежит.

Оказывается, у перцога живет его любимая Сирената, дочка его покойного друга, полководца Черметика, скончавшегося от ран. Перцог ее официально увнучил, а она теперь носится по дворцу, залезает своему «дедушке Фиксиму» на колени и целует куда-то в бороду. Требовала одно время, чтоб ее любимый дед Фикся такую колючую волосатую бороду сбрил, да перцог встал как скала: мол, иначе харчевники — рукайцы, тартары и прочие дрынчаки вообще бояться перестанут.

Так что во дворце тоже все было непросто. Особенно если вспомнить, сколько нужно нянек, кормилиц, воспиталиц и прочих учителей для девочки семи лет. Целое крыло дворца по самую башенку было полно народом, который только и делал, что бегал туда-сюда, суетился, изображал бурную деятельность, ел, пил и спал. Иногда, как рассказывал дядя Фофа, отлично знавший тамошние порядки, они, видимо для экономии места, начинали спать одни с другими.

В этой обстановке веселого дырдома одна Сиренка делала что хотела — на нее у этой обильной камарильи времени уже не оставалось.

Туда-то мы и ехали теперь на настоящей карыте.

Карыта — дело серьезное. Даже если она небольшая, и больше похожа на отхожее место на колесиках, она — карыта. А что вы хотите от небольшого городка, центра сволости? Сволостной центр — это вам не столица, тут карыт немного.

Настоящая карыта стоит целое состояние. Там и рыссоры, там и внутренняя отделка, и всякие зимние обогревы да летние обдувы. Потому что главная задача карыты — довести людей в своей внутренности живыми и не в обмороке. Вторая — сделать так, чтоб в обморок попадали те, кто увидят, как из карыты выходишь ты.

Для того, чтобы добыть для нашей поездки карыту, деду пришлось скататься на бричке в гости к дяде Фене. А дядя Феня, если хотите знать, главный богач всех окрестностей, у него куча лавок, мастерских и прочих мест, где из четырех стихий — земли, воды, воздуха и пота, в разных их комбинациях, люди делают копеечку.

В итоге дядя Феня, ни разу не творянин, спокойно гоняет вечером чаи и молочаи и с увернатором сволости, и с бракурором, и с начальником стражи, и еще много с кем. Правда, к увернатору со своими бряниками медовыми не ездят, сказал как-то дядя Феня. Да и там не факт, что в итоге бряников отведаешь.

Решительно не понимаю, зачем дяде Фене такие непонятные бряники. Тем более что приезжает он оттуда еще более зеленый на лицо, чем обычно от своих болячек. Мы когда с дедушкой поехали договариваться насчет карыты, он как раз и жаловался нам. Мол, а что делать? — для того чтобы в карман потекли новые монетки, порой приходится вынимать из карманов немного старых.

Я спросил, а нельзя ли их в таком случае складывать в сундучки?

Дядя Феня грустно засмеялся и ответил, что именно так он и делает, только жалко, что эти сундучки — не у него дома.

Ну, это и понятно, подумал я, прячет в секретном месте!

В общем, дядя Феня согласился дать нам свою карыту до столицы, и обратно. Понимает, должно быть, что деду не откажешь.

И теперь в этой барабайке на колесиках, как сказал дядя Фофа, мы и передвигались от деревни к деревни на пути к столице.

Я, кстати, первым делом спросил дядю Фофу — столица — это потому что там можно сразу сто лиц увидеть?

Тот посмеялся, и спросил меня в ответ, знаю ли я про такие большие круглые монеты — стольники? Я сказал, что видел однажды: показывал дядя Феня, когда приезжал к деду ремонтировать карыту.

— Так вот, — пояснил дядя Фофа, — столица еще называется «стольный град». И это потому, что там такое место: только приезжаешь, и стольники так и начинают литься из твоих карманов. Вот потому она и столица!

Вот так, с шуточками и разговорами, мы и катили по тракту в сторону города. Верст сорок мы планировали одолеть к обеду, для чего выехали с утра по холодку. Я покачивался, покачивался на ходу, а потом начал пристраиваться улечься на заднем сиденье. Дядя Фофа отстегнул специальную накрывалку, повозился — и получился уютный кошмак, на который я и улегся. Кошмак качался, порой мне наподдавало по бокам твердой задней стенкой, но это было всяко лучше, чем трястись на каждой неровности тракта. Я заснул, и во сне мне приснился удивительный сон, как люди рубят лес, раскалывают бревна вдоль на половинки — полы, и этими полами ровненько, как в доме, устилают дорогу. Господи, подумал я, проснувшись от смачного шмяка своим задом об карыту, полжизни бы отдал, чтоб по такой дороге с настеленными полами прокатиться!

Проехали милое село Комарины, потом Дериштан, за ним потянулись Матроши. Наконец, с высокого холма, на который взобралась дорога, на горизонте стали виднеться золоченые кровли дворца и храмов великого Фоха. Я ради такого зрелища перебрался к пучеру, дяде Дунилу, на переднее сиденье, оттуда было чудесно видно удивительные наши места.

Кстати, мелкий шалопай Мурчик налопался вареной висиски, и спал полдня, даже не думая подниматься на своей мягкой подушечке в ларце с решетчатой крышечкой.

А еще по висиске мы с дядей Фофой слопали сами, заодно и дядю пучера угостили. Тот отложил в сторону свою зеленую цепулю, вместо нее уложил на хлеб висиску, которая и правда немедленно свисла с обеих сторон, и накрыл сверху еще одним ломтем хлеба. Это, сказал он, сунь-дичь, их только господа едят, я видел!

Наевшись, мы попили вкусной ледяной воды из колодца (ох и глубоко в нем вода, на холме-то!), да и поехали дальше.

Дядя Фофа все читал свой врактат: перелистывал целую пачку листов, хмурился, но писать на ходу было сложно, и приходилось только жалеть, что умные мысли, как он сказал, не пришли вовремя. А я его успокаивал: хорошо, что умные мысли вообще приходят. А главное, меня интересовал вопрос: а как отличить умную мысль от глупой?

— О, брат Кусимир, — смеялся дядя Фофа, — это вопрос сложный. Вот смотри, ты идешь по лесу, и видишь как тропинки расходятся в разные стороны. Какая из них нужная?

— Нужная — это которая ведет куда мне надо, — подумав, ответил я.

— Правильно! Но ведь они извиваются, прячутся в кустах и за деревьями.

— Ну… наверное, пойти уже один раз по какой-то. А там смотреть, куда ведет!

— Вот так и мысли, брат. С той разницей, что когда ты уже по какой-то из них пошел, тебя догоняют десять умных и кричат — а почему не мы? А ты им такой — а где вы были до сих пор? Потому что бедный тот будет, кто на полпути начнет заворачивать назад, да пытаться на другую тропку попасть. Чеши уже, куда забрел, и свою собственную тропу направляй куда надо.

И кстати, брат Кусимир, запомни, пригодится — с женщинами точно такая же история.

— А чё, их тоже менять нельзя?

— Она тебе так поменяет, брат… потом ни один кузнец обратно не скует! — захохотал дядя Фофа.

Постепенно начинался город. Начинался он в точности как наша деревня: такие же улочки вдоль пыльной дороги, разве что нет-нет на попадались лавчонки, жралки и прочие заведения для еды и отдыха. Судя по лошадкам, привязанным возле них, судя по замызганным подводам, полным то подгнившей пусты, то сложенных аккуратными зелеными горками дубачков, останавливались тут в основном селяне по пути на рынок. Попалась даже телега, в которой громоздились высокой кучей клетки с курами: откуда-то изнутри доносилось громкое пение несломленного петуха.

Проехали мы мимо Соколиного поля, где на развилке у дороги стояла огромная, в три роста, статуя дракона из раскрашенного дерева. Приглядевшись, я увидел, что его сделали так же как и я своего когда-то, из корневищ огромного вывернутого дерева: отрубив все лишнее, и оставив три мощных кривых шеи, на которые нанизали резные головы. Впрочем, одна из голов, хулигански оторванная, уже валялась под ногами памятника. Дракон был опутан цепями, на которых, как блохи на Жарике, висели десятки маленьких замочков.

— Глянь, что местные срыцари творят… — сокрушенно пробормотал дядя Фофа, подняв в окно глаза. — Герои жреновы… с деревяшкой воевать. Эх, растет поколение, не видевшее настоящих драконов…

— А что это за замочки? — спросил я.

— Ааа, это когда молодые женятся, сюда приезжают, к знаменитому дракону Строговиду, и невесты женихов заставляют замочек повесить, в знак того, что он теперь будет ей верен.

— И что, это действует? — спросил я. Мне правда было интересно.

— Ну, мужья говорят, что слишком крепко запертые замки сильно ржавеют, — ухмыльнулся дядя Фофа. — А если, не дай Фох, разошлись, то бывший — уже — муж первым делом едет сюда, замок спиливать. Мол, да здравствует свобода!

Вскоре за Соколиным Полем показалась Боданика, с ее Бычьими воротами. Через них испокон веков гнали в город коров. Ворота были колоссальной высоты, торжественные и красивые. Одно было мне непонятно: они стояли сами по себе, потому что никакие стены к ним не примыкали.

— Экономия, — пояснил дядя Фофа. — Пока Ворота построили, на стены уже денег не осталось! Да и нынешний перцог вкладывает средства в укрепление границ, а не в стены вокруг столицы. Ему когда-то принесли на подпись проект стены, совершенно неприступной для врагов. А он на нем начертал резолюцию: враги оттуда сюда или отсюда туда? И идея застопорилась.

Долго ли, коротко ли, но доехали и до дворца перцога. Красивый, двухэтажный, с высокими башенками по углам («шпинакли», пояснил мне дядя Фофа. «Видишь, они прямо небо шпыняют острыми своими крышами?»)

Нашу карету долго не хотели пропускать на площадку перед дворцом, дескать, гоните свой курятник на колесиках отсюда подальше. Пока дядя Фофа не вытащил из-за пазухи метальон с перцогской короной, и коротко показал его стражникам. Те расступились, и лишь искоса поглядывали на нашу барабайку, плавно отставая, пока мы подъезжали к ступеням высокого крыльца.

Перед главным входом стояли четыре колонны, которые ничего не подпирали. Дядя Фофа шепнул мне, мол, их построил великий архитектор Крышекап, казненный прадедом перцога за растраты. Но есть легенда, что они распустятся в каменные деревья с могучими каменными кронами, когда между ними пройдет умный человек. Пока что колонны скорбно торчали голыми концами в небо.

Мы подхватили свою поклажу — дядя Фофа ухватил подмышку папку с бумагами, поправил пристегнутый на боку меч, а я понес ларец с нашим Мурчиком. Свободной рукой дядя Фофа одернул мне вышитую рубаху, огладил намотанный вокруг пояса кушак, и охлопал от дорожной пыли мои прохладные льняные штаны. А я в ответ поправил ему сзади кожаную перевязь от меча, которая перекрутилась, и мы были готовы.

Поднялись по ступенькам, и я с опаской прошел мимо колонн. Белые резные стволы были густо напудрены рыжей дорожной пылью, нагреты солнцем, и никакого оживления от нашего прохода не испытали.

У двери занимали пост два стражника, все в богатой вязаной из шерсти форме: гетрах, шортах, безрукавках поверх золоченых рубах, и маленькой вязаной шапочке на голове — набалдашнике. Говорят, еще бабушка нынешнего перцога ввела такую форму для охраны — «плетенку», и с тех пор стражники ей очень гордились.

Тяжелая дубовая дверь распахнулась одной из своих половин, и мы попали в ухожую — большой зал с зеркалами справа и слева, коридорами в крылья дворца и лестницей, уходившей на второй этаж. Во дворце было тихо, чисто и прохладно. Стены полукругом переходили в потолок, и эти падуги были густо украшены золотой паутиной. Говорят, еще дед перцога, муж той самой вязучей бабушки, придумал лучшее средство, как украшать дворец. В него запустили специальных золотых мух, и с тех пор пауки ткали только золотую паутину. Но это я узнал уже потом, а пока восхищенно глядел на огромную высоту в ухожей, и потолки без деревянных балок и без копоти, белые, и густо усыпанные золотыми мухами. Выглядело это просто шикарно! Особенно когда мухи внезапно взлетали все вместе, и вновь садились на потолок, уже другими узорами!

Под ногами у нас был пол из маленьких дубовых дощечек, которые почти нигде не скрипели при ходьбе, а еще блестели, как будто тут прошла с кастрюлей наша бабуля Мутильда, и разлила что-то жирное. Мои новенькие кожаные топки на ногах легко скользили по такому полу, и все время хотелось не ходить красиво, а разогнаться и скользить по ухожей, как по первому раскатанному ледокату на улочке. Жалко, что наругают, наверное, да и дядя Фофа не похвалит.

Нас встретил лукей, этакий щуплый дядька с длинным носом, похожий на ту самую школьную линейку, на которую надели для просушки красивую одежду. Он приветствовал нас, и повел на второй этаж, показать камору, где мы остановимся. Дядя Фофа сказал, что перцог сильно обиделся бы, если бы его зять задумал ночевать где-то в другом месте.

Только здесь каморы и светлицы назывались почему-то комнатами и залами — всё не как у нас! Впрочем, перед дядей Фофой, да еще с таким метальоном, открывались многие двери словно сами собой. Две милые тёти-служанки так и расцветали перед дядей Фофой, как майские козы перед кустом козьей дыни. А дядя им тихонько подмигивал вполглаза, отчего девушки становились уже вовсе красными.

Мы расположились в двух огромных комнатах, мне досталась угловая, с окнами на две стороны. Вид на город был шикарный. Слева, руку протяни, виднелась круглая башенка-шпинакль, просвечиваемая солнцем почти насквозь.

Тут в окошке шпинакля мелькнула чья-то светлая лохматая головка, потом окно открылось, и из него выглянула девочка моих лет, в чем-то желтом в крапинку. Я поклонился ей и помахал рукой.

Через минуту по коридору пробежали быстрые тяжеленькие шаги на пятку, и дверь к нам распахнулась. Эта самая девочка влетела к нам без стука, и чуть присогнув ножки в коротких, до колена, штанишках, измазанных разноцветными пятнами краски, сказала:

— Здрасьте! Я — Сирена, а вы кто?

— А я — Куся! — ответил я, и брякнул что крутилось на уме: — Отпиратор драконов… будущий…

— А я сыр Влазимир Чертоморский, — вежливо поклонился мой дядя Фофа. — Юная принцесса, мы очень польщены вашим визитом. Не соблаговолите ли взять моего племянника Кусимира под свое покровительство, и показать ему дворец?

— Чего? — удивилась девочка. — А что тут показывать, скукотища одна… Идем, Куся! — она ухватила меня за руку и потащила из комнаты.

Первым делом, конечно, она притащила меня к себе в свою комнату, ту, что примыкала к шпинаклю. Комната была огромная… когда-то… наверное… Теперь в ней незахламленными оставались только узкие тропинки — направления. Альбомы для рисования были перемешаны с кипами полотенец и одежды; большая, как шкура трататама, штора валялась на полу, а из-под нее торчали головы и зады каких-то кукол… В общем, представьте себе, что над Древокольем прошел вихрь, и все игрушки, всё, что бывает у детей в их детских светлицах, он собрал в одну кучу и хорошенько перемешал… а потом бедные детки, устав, просто протоптали поверх всего этого тропинки и проходы — вот это и была комната Сирены.

— Ваше высочество… — вежливо начал я.

— Чего? Какое песочество? Это дед у нас ваше песочество, но ты ему не вздумай так сказать, лучше говори ему — ваше мудрейшество! А я — просто Сирена! — назидательно подняв пальчик, произнесла эта маленькая швыдра, волоча меня по комнате. — Так, тут ты сильно не пялься, тут мои маечки… где же это… А, вот!

И она взяла с верха кучи большую дощечку с листом бумаги сверху. На ней высыхали и коробились жирные пятнышки краски.

— Угадай, что я здесь нарисовала?

— Кладбище убитых комаров и слепней, наверное? — пробормотал я, ошеломленный этим напором.

— Дурак ты, Куська! Это же закатная рябь на море. Ты бывал на море?

— Неа… — смутился я.

— Ой, там так красо-лепо вечером… солнце заходит, и такая дорожка от него падает до самого горизонта… ммм… А я придумала разноцветное море, и вот рисовала, когда вы приехали. А вы правда живого дракона привезли?

— Правда. Он очень добрый.

— Ой, а покажешь мне?

— Потом покажу. Он спит пока, с дороги. Он же маленький еще. Его Мурчик зовут. А будить его нельзя, испугается — весь дворец разнесет.

— Как проснется, сразу зови меня, я тоже хочу маленького дракона! А подаришь его мне?

— Ты чего, Сирена? — испугался я. — Он же мой друг, как я его тебе подарю? А еще он такой умница: ест, спит, мурлыкает.

— Ну мы посмотрим… — протянула Сиренка насмешливо. — Ладно, идем смотреть дворец.

В этот момент со стуком приоткрылась дверь, и вошел худой пожилой мужчина в очках. На нем был этакий длинный и узкий кафтанчик. "Комсол, наверное", - догадался я.

— Ваше высочество, пора заниматься финглийским языком! Даю вам десять минут, чтобы переодеться, и жду вас в лекционной аудитории!

Сирена посерьезнела, и со вздохом посмотрела на меня.

— Надо идти, Куся, ничего тут не поделаешь. Сыр Петкинс так просто не отцепится, ему еще перед дедом потом отчитываться, чему меня научили!

Я с легким облегчением покинул зону стихийного бедствия, успев с тихим злорадством увидеть, как с Сирены слетела вся ее важность, и она носится по комнате, вытаскивая из куч хлама то белую рубашонку, то один длинный белоснежный чулок. Видимо, финглийским языком нельзя заниматься кое-как одетым, в перемазанных акварелью штанишках, а в этой каше попробуй что-то найди!

А я поспешил к своему Мурчику.

Мурчик гулял. Дядя Фофа выпустил его из деревянной коробочки, и Мурчик, важно переваливаясь с ноги на ногу, ковылял от стола к двери. Ощущал он себя прекрасно, в неярком комнатном свете его зрачки-щелочки расширились, и почти не стало видно квасильковой синевы глаз. Он умиротворенно тыкался головой в ногу дяди Фофы и пытался своей удлиненной, с палец, шейкой потереться об него, а вид у него был точь-в-точь как у нашей кошки Мырки. Выкрутив голову назад и вверх, он с большой укоризной посмотрел на дядю Фофу, и в воздухе отчетливо запахло очень странно — висиской, которая тут должна быть, но ее нет. Это было непередаваемое ощущение пустого и очень грустного воздуха, в котором могло бы быть очень приятно и весело, но нет… пусто и грустно…

— Ну ты, брат дракон, и силен внушать! — изумленно сказал дядя Фофа. И мы наперебой ринулись к нашим припасам — исправлять это вопиющее несовершенство мира.

А еще минут через пятнадцать в мире стало на одну висиску меньше, но зато на одного пузатого дракончика больше.

Накормив наше чудо природы, мы разделись и отправились в специальную комнату для купания. Я столько белого камня с золотыми узорами еще ни разу не видел. Но больше всего меня потрясли странные трубки и какие-то крутилки на них. Мы встали в уголочке, дядя Фофа покрутил растопыренные шишечки, и на нас обрушился прохладный ливень. Прошипев, дядя Фофа покрутил еще что-то, и ливень стал горячим. Еще пару минут мы шипели в три голоса — дядя Фофа, я и вода, а потом все как-то наладилось, и стало просто изумительно. Даже мыло каким-то чудом мне в глаза не попало!

Нам дали еще часок отдохнуть, порой заглядывали лукеи, и сообщали, что их мудрейшество перцог пока заняты, с финглийским пузлом ругаются. Пузёл, видимо, чего-то требовал от перцога, но не таков был перцог, чтоб с ним так говорили. Рев и какая-то часто поминаемая мать разносились по дворцу так, что порой начинало казаться — на первом этаже в тронном зале уже негодует Мурчик.

Дядя Фофа одновременно и улыбался, и хмурился. Видимо, идти к перцогу, настолько раскаленному, даже ему не улыбалось. Я его понимал, в такие моменты я к деду тоже старался не соваться, пусть достается наковальне или огромным поленьям дров!

Потом грохот утих, наступила какая-то обманчивая тишина. И в коридоре забумкали тяжелые шаги, непохожие ни на вкрадчивые касания лукеев, ни на шелестящие перебежки служанок.

Потом дверь открылась, и на пороге возник седой мужчина, массивный и коренастый, как наш дед. На нем был густо-синий комсол с узорами, на голове плетеная из золотых проволочек шапочка с золотыми же полями по кругу. Из-под нее во все стороны торчали седые клочья волос. Лицо у вошедшего дедушки было красным, но глаза, глубокие и умные, одновременно и хмурились и смеялись.

— Фофка, шалопай ты этакий! — воскликнул перцог, и ухватил моего дядю в объятия ручищами, отчего не шибкий дядя Фофа стал похож на червяка, попавшего в клюв петуха Гульки — перегнулся двумя половинами в разные стороны. Впрочем, он тоже был очень доволен.

— Ваше мудрейшество, отесть мой! — воскликнул он. — Ваши руки все так же сильны, как в битве при Мурохае!

— Льстец ты, Фофка, и коварный плут! — засмеялся перцог. А потом подал и мне руку:

— Перцог Фиксимий Третий, если что. А тебя, юный родич, как зовут?

— А я Кусимир, ваше мудрейшество, или просто Куська, для друзей! — отбарабанил я бодро, потому что этот сгусток силы и правда пах мудростью и добром. Добром для своих. Отчего сразу же хотелось стать своим до донышка — уже хотя бы для того, чтоб, не дай Фох, не стать ему чужим и врагом.

— А можно я тоже буду твоим другом, Куська? — ласково спросил перцог Фиксимий. Можешь меня тогда звать просто дед Фиксим, как меня Сиренка, шкода такая, зовет. Вы познакомились с ней?

— Да… — подтвердил я. — Красивая она, и умная!

— Ну, ну, смотри не дай ей на голову залезть, — засмеялся Фиксимий, — а то она вон перцога целого оседлала — и хоть бы хны!

Он своим тяжким, до скрипа полов, шагом прошествовал к окну, и плюхнулся в глубокое кресло, отдуваясь.

— Нет, но какие нахалы! — чуть жалобно воскликнул он. — Фофа, ты прикинь, что этот пузёл финглийский требует! Свободного прохода в Чертово море, беспошлинной торговли, и чтоб морячки их рыжеусые не подчинялись нашим законам в наших портах.

Дядя Фофа ахнул.

— Отесть мой, да они что, уже совсем берега перепутали? Они думают, им тут что, Шли-Манш какой-то?

— Приданцы, что ты хочешь! — возмущенно подтвердил перцог. — Как шли когда-то всей страной в приданое к королеве Финглии, так и остались приданцами! Ладно, сыр Влазимир, ты хоть с чем пожаловал? С хорошим, аль с плохим?

— Отесть, вроде бы с хорошим. Пока не совсем понятно, но… Если выгорит, мы же как в тех шпашках - бац и в бамках!

И он показал перцогу наше чудо с голубым пузиком, валяющееся на подушечке в темном уголке под окном.

— Это кто? — удивился перцог. — Ящерица, что ли? А, нет, погоди, шея вон какая… Да это же… Ты что, нашел дракона?! Фофаааа!!!

А дядя Фофа стоял и скромно улыбался, сияя.

— Фофик, милый ты мой взятёк, — умильно проговорил перцог. — Ты хоть понимаешь, что ты мне принес? Ты, считай, принес мне самое ядреное оружие, какое только бывает. И теперь будет нам чем ответить всем нахалам!

— Это муркон, — пояснил дядя Фофа, — очень редкий их вид, они всегда маленькие. Зато умеют внушать, будь здоров. Кстати, мой Куська не поддается мурконскому внушению.

— Дядя перцог, — внезапно охрипшим голосом сказал я, позабыв все приличия, — а вы моего Мурчика не обидите? Он ведь не «что», он «кто». Он — мой друг.

Перцог окаменел. Я не знаю, что у него промелькнуло в этот миг в голове, но глаза его вдруг увлажнились, и он отвернулся к окну. Глядя в стекло, он помотал головой, кусая губы. Потом обернулся и посмотрел на нас:

— Фофа, это чей пацан?

— Племяш мой, сынок моей Мотальи, сестры. И творянина Магаила. Помните, отесть, был взрыв пять лет назад на заводе синь-пороха?

— Помню… — качнул головой перцог. — Хороший пацан вышел. Правильный.

И сказал уже мне, глядя прямо в глаза:

— Не бойся, воин, никто твоего друга не обидит. Но помочь он нам может крепко. И если ты это ему сможешь растолковать… Будешь, Куська, и ты творянином. Потомственным. Слово даю.

— Потомственным — это значит, когда-то потом? — спросил я, вспомнив рассказы деда.

И мне показалось, что дворец взорвался — так расхохотался перцог.

— Фофа, нет, ну ты это слышал? Вот ведь поколение Зю растет, а? Всё они понимают, всё они знают!

Мы сидели у перцога в кабинете справа от большого тронного зала. Огромный стол, хоть спи на нем, был завален документами, книгами и картами. Перцог все аккуратно перенес на столики поменьше вокруг, и расстелил на столе большую карту — красивую, разноцветную, желтую, зеленую и синюю. Я такую видел первый раз, но догадался — зелень, это леса, синева — море, а желто-рыжее, стало быть, степи.

Жирная красная линия, извиваясь, шла по карте, обоими концами упираясь в синеву. Это, стало быть, тот самый Забор, наша граница.

Примерно в середине перцогство рассекала широченная синяя линия, и я узнал великую реку Пинай. Она втыкалась в синеву моря, словно растопыренные вилы в стог сена.

А в море, не так уж и далеко от устья Пиная, была нарисована какая-то соринка, и из разговоров я и понял — это тот самый остров Лефкос, где родина моего Муркончика.

Разговор у дяди Фофы с перцогом так и крутился возле этого островка.

— Нет, взятёк, ты только представляешь себе, если мы тут устроим драконобазу? Мы же с воздуха будем весь Проспор контролировать, к нам в Чертово море никто войти непрошеным не сможет!

— Нам же и так басманы проливы держат? — удивлялся дядя Фофа.

— Ты что, не знаешь, что такое басманы? Их басманский Взболтан в свом Цымбуле сидит, и вроде мне дары посылает, а вроде и кукиши кажет. И пропустит приданцев как миленький, чтоб ни с кем не ссориться. А мне флот держать у проливов не с руки, народ кормить нечем, и харчевников гонять. Эх, хоть парочку серьезных драконов к проливам, мы бы точно в бамках были! Слушай, а эти твои мурконы, они вообще какого размера взрослые?

— Никто не знает. У Олифоса сказано — маленькие. Как сейчас помню — микрус дракус. Сейчас… — дядя Фофа порылся в записках — «поллас форас… чего-то там… эйда микри драки». Много раз, мол, ходил по тому острову и видел маленьких драконов.

— Эх, сходить бы туда на кораблике да глянуть. Островок-то там плевый, торчит как пупырь из моря. Подошли, глянули, оценили. Да только опасно это. Да и что они там делают, те драконы? Что они там едят вообще? — раздумывал перцог.

— Тоже непонятно. Птиц, может рыбу. А может, они туда временно прилетают, яйца отложить. А что, место тихое, отдаленное, особо им там никто не угрожает.

— Яйца, говоришь… А представь, такую кладку яиц найти да вывезти оттуда. И развести у нас потом… Фофа, ты только себе представь, оружие, которое размножается!

— Угу, и при случае и нас может схарчить. Особенно когда свои яйца не найдет на месте. Нам-то на каком-нибудь глюпе или шлюггере долгонько оттуда уходить.

— Погоди, ты же говорил, они не летают.

— Это малыши. А большие… сомневаюсь. Как бы они туда попадали поныне?

— Дааа, задачка. Налетят, испепелят хоть и целый флот... и будут правы! А стрелять в них не станешь: зачем? Чтоб отношения портить навеки?

И тут я откашлялся, и подал голос.

— А вы не хотите попробовать с ними договориться?

Оба взрослых дяди посмотрели на меня как на стул-говорун из сказки.

— Ты владеешь их языком?

— Да я уже немного начинаю моего Мурчика чувствовать. Он же так ясно и понятно думает. И я, когда думаю, он меня слышит. Дома я вон как иду к избушке — иду себе молча, и воображаю себе висиску. И Мурчик никогда не рычит на меня, а ждет у двери.

— Телепатия? — коротко спросил перцог.

— Не, — ответил я, — ничем я не телепаю, я просто громко думаю, и Мурчик меня слышит!

И вновь дворец чуть не раскололся пополам от грохочущего смеха перцога. А что я такого сказал?

— Я думаю вот что, — задумчиво сказал дядя Фофа, — надо дать нашему Мурчику чуть-чуть подрасти, а Куська тем временем с ним будет дальше налаживать отношения. А заодно проверять и подыскивать таких, как Куська, кто еще слышит их, и не поддается на чары. Отобрать тех, кто…

Это была очень умная мысль, но договорить ее дяде Фофе не дали.

Вот теперь дворец содрогнулся по-настоящему. Страшный, давящий рев прокатился по коридорам, и я увидел, как стекла в книжных шкафах библиотеки перцога буквально вдавливает внутрь, а потом они сыплются узкими клинками на пол. Перцог и дядя Фофа просто склонились от этого удара к столу, а потом, распрямившись, подхватили меня за руки и ринулись в двери.

После первого рыка в коридорах настала почти тишина, заполненная лишь стихающим звоном и бряканьем — везде что-то падало, катилось. В воздухе мельтешили золотые мухи, и перцог отмахивался от них, прыжками несся к выходной двери. За ним не отставали и мы с дядей Фофой. Перцог своим мощным телом просто вытолкнул тяжеленную дубовую дверь и мы вылетели на крыльцо. И стал слышен громкий визг откуда-то сверху и справа.

— Сиренатка!!! — заорал перцог.

Я поднял голову и увидел, как на снаружи на втором этаже, на широком, как тропинка, парапете, неподалеку от своего шпинакля стоит Сирена, спиной приклеившись к стене между двух раскрытых окон, а в руках её голубеет чье-то пузико.

— Она его хотела стащить, а он возмущается! — закричал и я. — Мы закрыли за собой комнату, а она пролезла через окно, разбудила Мурчика и потащила его к себе. А он испугался!

— Лестницу до нее, живо! — крикнул перцог, и какие-то лукеи, топоча ногами, помчались кругом дворца за лестницей. А мы с дядей Фофой, нещадно топча газон, бежали к стене под шпинаклем. Сирена продолжала верещать: она одной рукой вцепилась в какую-то шишку на стене, а второй держала моего Мурчика на весу за одну лапу. Тот без толку изворачивался, а потом поднял головку и посмотрел на меня.

На сей раз это был уже не грозный рык, а жалобный стон — мол, посмотри, друг Куська, что со мной тут делают. От этого стона окна уже не сыпали стеклом, но сердце у меня сжалось. А Сирена, от страха чуть не потеряв равновесие, отпустила лапку Мурчика.

Я с остановившимся сердцем следил, как по небу над моей головой летит этакая странная лягушка, кувыркаясь, и этот полет был долгим-долгим, а закончился он коротко, глухим звуком «туххх»! Это дядя Фофа успел стянуть какой-то кусок зеленой парусины с редкого куста, и поймать дракончика в него. С ужасом я увидел, как парусина покрывается темными пятнышками крови.

Я выхватил Мурчика из полотняной ямы и начал его осматривать.

Шишечки у на спине полопались, и из них показались тоненькие кожистые, совсем бледные крылышки… Наш дракошка окрылился.

Тем временем по лестнице наверх взлетел сам перцог, он схватил одной рукой поперек туловища вредную девчонку, и спустился с ней на землю. Она поверещала еще чуть-чуть, но видя страшное в гневе лицо деда Фиксимия, сменила визг на тихий хнык.

Что ей говорил перцог, мы все, кто сбежался, вежливо не расслышали. Причем не расслышало, наверное, полгорода аж до самых Ворот. Я гладил под шейкой своего Мурчика, а дядя Фофа подскочил с мокрым кусочком белого платка в руках, и аккуратно обтирал малышу спинку, осторожно касаясь желтеньких кожистых крылышек. Тот, уже чуть успокоившись, мурлыкал, временами жалобно попискивая своим настоящим голосом.

— Это не яяяяяя… — донесся до меня рев девчонки. — Он сам вылез за окно, а я его хотела спасти!

Я узнал этот тон: недавно я точно таким же голосом объяснял деду, что яблоки тети Глуни сами упали с дерева, прямо с листочками, а я их спасал — ловил в полете.

А когда я поднял глаза, на лужайке передо мной развернулось целое представление из огромных призрачных фигур: сначала в воздухе соткались высоченные деревянные стенки, а над травой возникла беленькая шелковая подушка размером с карыту. Потом к ней подошла странная фигура, с большой головой, из которой торчали два хвостика. Лицо у фигуры было странно серое, как пепел. Она склонилась над подушкой, и мир покачнулся, мелькнули створки окна. И почему-то от этой картины становилось очень страшно. А потом страх ударил просто как молотком, мир превратился в вертящиеся полосы, и у меня резко, огнем начала жечь спина под лопатками.

Мурчик показывал нам, как оно было на самом деле. И это видел не только я, это видел и перцог, и все собравшиеся. Они как завороженные смотрели на это представление призраков.

В этот момент земля снова содрогнулась, и подпрыгнув, ударила нас в ноги. Со стен дворца посыпались камешки и штукатурка, люди завизжали, а над нами в небе медленными жуткими толчками воздуха загрохотали гигантские крылья. И два колоссальных дракона, каждый высотой не меньше здания дворца, упали на нашу лужайку, и уселись лапами на каменный забор. Тот выдержал, только под их когтями белый известняк осыпался мукой.

Один был повыше, весь голубовато-зеленый, и голова у него была украшена сложной короной из наростов с шишечками на концах. Второй, чуть пониже, и цветом более блеклый, склонил ко мне шею с головой размером с теленка, и длинный, как канат розовый язык, раздвоенный на конце, метнулся к Мурчику, облизывая его.

А фигуры на полянке, где шло представление, сменились на нового большеголового, в соломице, с таким же серым лицом — видимо, такими нас видели драконы. И тут по вышитой рубашке я узнал себя. Волна любви и мурлыканья затопила поляну.

Мама-дракониха внимательно досмотрела представление до конца, а потом тем же розовым язычищем лизнула и меня.

Кажется, они на нас не обиделись.