Как найти дракона

Глава 1

*

— Ураааа! У нас в нашей округе завелся дракон! — я выскочил на улицу и вприпрыжку скакал по пыли. — Ураа!

— Кузнечик, на тебя че, наковальня упала? Че орешь? — окликнул меня соседский Гудим, большой мальчик, на добрых четыре года старше, чем я в свои почти семь.

— Гудя, так я сам только что слышал, как деду гость рассказывал, что в нашем Древоколье завелся настоящий дракон! И еще он злой и ужасный!

— Это тот гость, что сейчас в ваши ворота зашел с бочонком под мышкой? — уточнил Гудька.

— Ну да… — согласился я, искренне радуясь, что у моих слов теперь есть подтверждение. — Они там сейчас с дедом сидят, выпивают да разговаривают. А про дракона я сам слышал!

— Кузнечик, так это ж дядька Пиля был! Это ж Пилифф с Зеленого яра, ты что! Он как напьется молочайного меда, ему то белые демоны являются, то зеленые драконы! Ты что, не слышал? Ему бабка Расплюня недавно молочайки не налила с утра на поправку, так его енот три дня полоскал! Так и жил под Круглым мостом, пока за ним лекари не приехали на своей шустрокозе! Мне мой патя сам рассказывал. Он ехал на своей мокроцыцке с работы, остановился у моста, заглянул туда, а там Пилифф с толстым стеблем от подсунуха стоит, енота гоняет. Патя ему - так и так, мол, Пилька, чеши домой, что ты тут сидишь? А тот стоит, орет, а глаза белые, дурные!

— Гудя, да нет… — пробормотал я неуверенно. — Нормальный сидит, с дедом моим по стаканчику пьют, глупникой в сахаре закусывают.

— А тебе, часом не налили? — ухмыльнулся ехидный Гудька, чувствуя, что успешно растоптал мою новость и меня вместе с ней.

— Какое там… — грустно сказал я, — они и глупнику мою сами лопают. Пока приду, одни зелены пупочки останутся на блюдечке.

— Эх ты, Кусимир — Кусимир, — похлопал меня по плечу Гудим, и засмеялся еще громче. — А мне патя вчера с работы знаешь сколько червишни из сада привез? Полбадьи! Мы с Любкой ее весь вечер хавали, пока у нас косточки не стали вываливаться с другой стороны!

Люблюда, его старшая сестра, была моей тайной любовницей. Я ее с четырех лет любил, и рисовал себе по всем сараям мелом. Изнутри, чтоб никто не видел. Высокая, красивая, улыбчивая, она одним своим появлением на улице озаряла для меня солнышком даже самый хмурый день.

Бабушка, правда, однажды нашла мой тайный дневник, где я записывал, сколько раз я встречал сегодня Люблюду, и как она выглядела: улыбалась мне или нет. И почему-то долго смеялась, закатывая глаза и утирая слезы, со слова «любовница». А что не так я написал? Разве я кроме Любки еще о ком-то так думаю?

Ну Моташка с того конца деревни, из Зеленого Яра, полдня у меня была в уме — так и что, с кем не бывает? Были у них в гостях, и её позвали, и усадили играть нам на плютне - хвастались, значит. Так Моташка сидела, красивая такая, жуть: в белом платьице, тренькала на своей талалайке, как говорит мой дедушка.

А когда уходили, я отвел Моташку в сторону и спросил: можно теперь она будет моя любовница? Моташка подумала, и сказала, что спросит свою бабушку. И я понял, что тут дела совсем плохи: похоже, у нее и в голове вместо мозгов одни талалайки. Я ж не к ее бабушке сватаюсь!

Так и я остался с Любушкой моей ненаглядной. Она, конечно, тоже не радовала, но хотя бы жила по соседству, через переулок.

**

Пришел я домой, а там и правда, все глупничины уже приказали долго расти. Дядька Пиля, видимо, исчез сразу же, как дедушка ему его бочоночек подмышечный неприметный наполнил.

А вместо него, пока я в проулке с Гудимом болтал, к нам успел заскочить на утренний опохмел дядя Криша — сосед через дорогу, наискосок. Он нашему дедушке часто помогает в кузне: дед кует изумительно, но терпеть не может сваривать железяки между собой, а хромой Киркорий насчет сварки — как будто его сам древний бог Булкан своим сыном родил, сразу с железкой в руке и с молотком в другой. И с чаркой в третьей, как-то пошутил дедушка, а дядя Криша только смеялся и краснел.

Я ему пожаловался, что эти Пилиффовы драконы всю мою глупнику съели, и дядька Криша, растрогавшись, потрепал меня по лохматому гнезду на голове, и пообещал, что отомстит: поймает Пилю и заварит ему наглухо весь зад, чтоб неповадно было. Полез во внутренний карман своей прокопченной и прожженой буцовки, и вытащил мне кусок белого сахара, чуть попачканного сажей. Я подул на него, обтер об рукав, и счастливый, убежал в огород, играть в битву с драконом.

А после обеда, когда мы с дедом поспали после утренних гостей, я ему помогал в кузне.

С дедом я кую уже с четырех лет. Ходил к нему, смотрел в сторонке, что он там делает, и постоянно плакал, потому что у дедушки столько инструментов… А у меня, бедного, рыдал я, ничегошеньки нет!

И пришлось дедушке возиться полдня, что-то ковать, звонко и страшно грохотать, бухать молотом, что-то пилить из старой коряги — но когда я наутро вошел в кузню, меня там ждал самый дорогой подарок — маленькая наковаленка в светлом углу, на красивой деревянной колоде, с выжженными узорами по бокам. А на ней лежали молоточки, небольшие такие, как раз мне под руку, и даже маленький коловоротик, с красной деревянной пуговкой-упором, которую дед, похоже, спилил с ручки бабушкиной толчушки для вареной дульды. Ох и влетело, наверное, ему от бабушки потом! По крайней мере, сделай я такое, точно влетело бы…

И уже к вечеру того дня мы с дедушкой склепали из досочек настоящего дракона! У него были целых три головы, сделанные из растопыренных корней, раскинутые в стороны крылья из широких перьев какации, а хвост был рачий, плоский и лежачий.

А своим коловоротиком я просверлил дракону пузико в двух местах и воткнул туда лапы, которые долго вырезал ножичком из сухих веток. Дракон получился — круче настоящего! Так сказал дедушка, а дедушка понимает, он с ними в молодости воевал, когда сражался в войсках нашего перцога Лесунского с дикими харчевниками. У них была привычка приводить с собой драконов, чтобы те летали над войском и ляпали сверху горящим пометом. Дед тогда был не в первой линии, он в обозе кузнечил, в походной кузнице, но именно он склепал тогда лук и стрелы, которыми сбили последнего дракона.

Он мне много рассказывал про то сражение. Не спал ночью, мастерил, клеил и гнул мощную арбаллисту, с колесами от подводы. Колеса раздвигались и опускались плашмя на землю, и на таком упоре можно было стрелять даже с болота. А стрелы были, как я уже сказал, с луковыми головками: когда такая стрела попадает в дракона, того как начнет печь луком, как заслезятся глаза! Дракон мгновенно сбрасывает весь запас своего огненавоза куда попало, верещит и врезается в землю. Попробуй полетай, когда у тебя глаза печет от лука!

Или помирает от щекотки, если зудящие луковицы застрянут между чешуй.

Так мой дед заслужил у перцога творянство и право на потомственную кузницу. Ну и правильно — кто лучше моего дедушки творит всю жизнь? Кто еще в нашем Древоколье придумал подземный плуг сразу с сеялкой для дульды и поливом? Теперь у нас в огороде дульда давала самые большие урожаи на всю округу. Копнешь в конце лета лопатой, а там в каждом кусте по полмешка, и все дульдины одна в одну — белые валуны размером с деда кулак. А у деда кулак — огого, сельские мужики шутят, что ему и в кузне и кувадлы не надо. А соседки вечерком на лавочке хихикают с бабушкой Мутильдой, мол, твоему Бранигрому небось есть чем не только железо ковать, но и с деревьев пруши околачивать? Пока руки, мол, заняты?

На что та сердится, и со словами «Тьфу на вас, охальники!», встает и уходит с лавки. Недалеко, за семечками подсунуха.

— Ой, бабоньки, да что бы вы понимали, мне вон от моего Кришки тоже порой аж к горлу подступает! — ухохатывается соседка, тетя Хватя. Второй такой хохотушки и плясуньи, как тетя Хватимима, в нашей деревне и нету.

Когда доходит до шуточек тети Хвати, меня обычно прогоняют, иногда сунув плетенец в рот. Неча, мол, тебе бабские разговоры слушать!

***

До вечера мы с дедом возились в кузне. Дед задумал сделать хитрую смышеловку. Смыши обнаглели вообще, ковыряют дырки в углах, а потом всю зиму оттуда холодом тянет. Еще и грызы им помогают. А грыза — не смышь, у нее норки не в пальчик, а порой ногу просунуть можно. Мою — так точно, ножки у меня пока тощенькие, хоть и длинные уже.

В общем, дед сделал что-то вроде ящика, внутри разложен сырчатый дыр, а дверца такой системы, что пока ее за собой не закроешь, корытце с дыром не откроется. Как дыр съела, дверца открывается.

Дед рассчитывает приучить смышей закрывать за собой двери. Говорит, как приучу, сделаю им маленькую дверцу внизу нашей большой, пусть ходят как люди, через дверь, а не стены дырявят.

В общем, увлекшись этой идеей, дед отложил пока даже свое творение последних недель — пружинистое задло для галошади.

Галошади, кстати, бывают только у нас, в нашем Лесунском краю.

Дед когда-то давно придумал подковы на резиновом ходу, их можно безо всяких кузнечных принадлежностей надеть лошади в поле на копыта, как чулки. Кроме того, дед придумал совершенно разные галоши: одни для ровной дороги, другие, с мощными рубцами снизу, для распутицы. Наш добрый перцог Лесунский, который всю жизнь мучился от бессонницы, и даже центральную площадь под окнами его дворца на ночь посыпали сеном — очень оценил изобретение деда. Целая мастерская теперь по дедовым формам шлепает галоши из черномолочницы. Так что у всех лошади, а у нас — галошади!

А главный секрет дед мне даже не говорил, я случайно услышал — формы для отливки галош все немного разные по рисунку, который образуется на подошвах, и по мелким дырочкам. И теперь, если надо кого-то найти по следу, сделать это проще простого.

Вот такой мой дед, единственный творянин в нашей деревне Древоколье.

Но галоши галошами, а ездить верхом — то еще удовольствие. В общем, для того, чтоб скакать на лошади рысью, и при этом не отбить себе самое дорогое - так дед называет задницу - он и придумывает задло на рыссорах. Рыссоры — такие фигурные пружины с боков задла, чтоб в нем сиделось мягко. Впрочем, до конца он эту систему еще не додумал: первые испытания показали, что задло очень мягко и упруго идет вниз, но когда оно возвращается вверх, то даже лошадь подкидывает над дорогой на пару ладоней вверх. Правда, на испытаниях в задло сам дед и садился, а он сам-один весит как добрый рыцарь в доспехах. Потому и пружин с боков пришлось по четыре штуки ставить.

Ну и конечно, эти пружины больно щипали ноги за кожу. Потому задло еще надо было дорабатывать.

А вдобавок дед приделал справа и слева от задла этакие большие рогатки, заранее заряженные. При виде дракона рыцарь делает небольшое движение ногой, и вверх и немного вперед вылетает со звоном длинная стрела с большой луковицей на острие. Дед это называет противодраконской рогатной обороной, как он говорит коротко — ПРО.

Он бы давно доделал свою конструкцию, но одна беда его угнетала: драконы-то вывелись! Уже тридцать лет никто про них и слыхом не слыхивал. Даже харчевники с восточных рубежей, из-за реки Местр, сколько ни приезжали к переправе, не слышали больше о драконах! А ведь издалека ехали, и торговали своими степными товарами — маленькие мускулистые лошади, пловечьи шкуры и шерсть. Водоплавающие овцы, пловцы, для харчевников — это их главное богатство и гордость. Им любое озерцо найди, и можно их там растить хоть сотнями, чисто как пусей!

Наши везут для них на торжище котлы — самое дорогое в степи. Любят они вкусно похарчиться, за то и прозваны харчевниками.

А главная ценность этого мена — невесты. Харчевники везут своих, а наши — своих. Дедушка рассказывал, что невесты из харчевников спокойные, тихие и мирные, и больше всего они боятся, что их отправят обратно в степь, от кадки с горячей водой и мыльней к своей пыльной кочевой жизни. А что касается наших невест, то они, попадая туда, вертят своими харчевыми мужиками так, как никогда не позволили бы вертеть собой наши. Они там просто степные царицы!

Возят туда невест два раза в году: осенью, значит, на первые смотрины, там к ним присматриваются, сговариваются… а весной уже привозят девиц на главное разбабье года, разбор невест. Подходит осенью харчевник, надевает свою шапку пловечью на нашу Ахульку или Мудренушку, и всё, считай, просватана девка. За зиму она эту шапку ему расшивает писером, мелкими желтыми капельками с берегов Местра, а весной на разбабье уже поджидает хозяина шапки. Сидит, должно быть, волнуется: а вдруг ему её писер не понравится? Случаев таких пока не бывало, но зимой девки стараются, вышивают, только желтые брызги летят во все стороны: знамо дело, готовятся к шапочному разбору!

Тем не менее бабушку Мутильду дед не на обмене себе добыл, она у перцога дальняя родственница была. И когда молодой, славный придумками творянин влюбился в нее и женился, перцог, говорят, выдохнул с облегчением: и благородную творянку пристроил, и знатного кузнеца в родню записал.

Нажили они с бабушкой восемь детей, и все в люди выбились — старшая в столице врачует, ещё четверо девок по замужам давно, уж сами скоро бабушки станут. Мама моя из них младшая, так та вообще у своих тузбеков-харчевников. Сидит во вторых жёнах у главного болдыхана. А меня дед себе забрал, ремесло передавать.

Я и младший из внуков, да и дед говорит, я самый способный: кузнец из меня будет ли, не будет, а творец я знатный, стало быть, соображалка думает. Так что и себе творянство смогу заработать, а то, чего доброго, и не личное, как дед, а потомственное. Дед, конечно, смеется, мол, потомственное творянство штука коварная: это такое творянство, когда ты живи да работай на перцога, а он как-то потом тебя произведет. И правда, как-то потом — нафиг нужно.

****

В общем, работали мы до в кузне с дедом до темноты. А когда стемнело, к нам приехал дядя Фофа!

Нет, вы не поняли. К нам! Приехал! Мой любимый! Самый мой дорогой человек на земле, после дедушки! Мой дядя! Фофа! Рыцарь, лекарь, ученый и все такое!

Живёт он далеко, аж у самого Чертова моря, в красивом месте на берегу, под самым Чертоморском. Работы рыцарям сейчас стало мало, а потому он в основном сидит дома и занимается наукой, а иногда выезжает вот так в чисто поле — на полевые исследования, как он говорит. Мечом он умеет махать дай Фох каждому, но предпочитает не рубить, а спасать. Кого ни увидит — всех спасает.

Однажды еще в молодости он спас детей перцога от вельмедя, когда младшая перцогская дочь Светозара с братиком Трясимиром заблудились в лесу. По крайней мере так они рассказывали отцу, и счастливый перцог выделил дяде Фофе пожизненную степенсию на науку.

На самом деле дядя Фофа спас не Трясимира от вельмедя, а вельмедя от Трясимира! Он сумел растолковать неискушенному лесному зверю, что станет с его берлогой, если неугомонный мальчишка начнет ее разносить. А когда увидел, что вельмедь еще не понял до конца всего грядущего ужаса, дядя добавил, что после этого Светозара придет и начнет в его берлоге наводить порядок. После этого путь убегавшего вельмедя можно было проследить по прогалинам в кустарнике, а главное, по запаху от свежих его следов.

Но самое суровое испытание ждало моего любимого дядю Фофу впереди, когда Светозара еще чуток подросла и собралась за него замуж! От дочерей перцога, собравшихся за тебя в жены, а тем более собственноручно спасенных, не отказываются! Да и любви там было — выше крыши дворца.

Выиграл от всего этого, пожалуй, только перцог — и дочка замужем за славным рыцарем и большим ученым, и степенсия, по сути, не утекает куда попало, а вся в дом идет.

А дядя Фофа теперь выбирался в свои полевые экспедиции почти каждый месяц.

Маленький Трясимир подрос, превратился в толкового и очень энергичного юношу, и получил в шестнадцать новый творянский титул: он уже не бурон, он теперь праф! Так оно и надо: он — наследник перцога, и этот прафский титул если и не делает его взрослым и степенным, то по крайней мере придает вес каждому его капризу. Да и учиться будущему перцогу — выше крыши. Обычного-то рыцаря если кто обидит, он берется за меч. А если кто обидит перцога, тот должен стражу позвать, а то и войско. Во-первых, иначе тебя и уважать-то не станут. А во-вторых, войско да стража тоже есть хотят, а содержание платить им надо за что-то! Вот про всё это властитель и должен думать, а не обидчику фингарь под глаз прилаживать!

А главное, Трясимир, как и тетя Светозара, души не чает в дяде Фофе, хотя и не разделяет его увлечение наукой. Ну что поделаешь, праф всегда прав!

Но все это — история жизни моего любимого дяди Фофы, а люблю я его не за это. Люблю я его просто за то, что он у меня есть. Потому что дедушка — это дедушка, а поучиться махать мечом на травке за кузней — я могу только с дядей Фофой. Да и без оружия он силен. Это же его изобретение — амба, борьба без оружия. Дядя Фофа смеется, мол, главный по амбе у нас, конечно, перцог. Но коли ты не перцог с войском, а сам за себя — то будь добр, учись сам, как отвести летящий в тебя кулак и ущипнуть нападающего.

Вся эта амба созрела в голове у дяди Фофы только после женитьбы на его Светозарочке ненаглядной. Поначалу, судя по фонарям на его лице, система работала еще не очень, но потом он доработал ее до совершенства, когда дополнил побегами в степь за наукой — и теперь синяков и шишек на темечке у нашего дяди Фофы стало намного меньше, и они за время походов успевают сойти добела.

А главная страсть нашего дяди Фофы — это драконы. Он ищет их уже много лет, и сдается мне, коли найдет хоть одного, он и его будет спасать.

Жаль только, что уже тридцать лет никто про них не слышал по всей степи — от Пиная и Местра до самой реки Дудон, где на Засовском море стоит крепость Засов.

А тут оказывается, то, о чем с перепою бухтел сначала непохмелившийся, а потом похмелившийся дядя Пиля, мол, в наших краях завелся дракон — это не его бредни, это на самом деле такой слух возник, и даже до нашего дяди Фофы дошел. Ну как тот мог такое упустить? Поцеловал свою тетю Свету, да и потрусил на своей галошади.

Доехал бы дня за два, да говорит, заправиться по дороге негде было. Еще до Местра кое-как доскакал на запасах из дома, у него там отличная горе-капалка стоит, небось взял с собой не меньше трех баклажек крепкого в дорогу. А уже в низовьях Местра наши деревеньки пошли, а там и крестьяночки миленькие, и дурилка у них чистая, как слеза, и фигурчик соленый найдется закусить… В общем, только через Местр переправился, говорит, все, как заколдовали: три дня не мог двинуться с места. Еле вырвался — и показывает нам шею в круглых засосах, и спину, всю исполосованную страшными когтями.

Дед и тот ахнул. Говорит, знаю я те места, многие славные рыцари уходили, а назад не возвращались. Некоторых потом видели лет через двадцать, они землю пахали как крестьяне простые... видимо, в полон попали. Да я и сам там… — но тут дед осекся. А я спросил дядю Фофу:

— Ну ты же там всех победил?

— Ох, — говорит дядя Фофа, — ты знаешь, как трудно дается рыцарская победа? Сначала тебе кажется, что ты одерживаешь верх над этой темной силой (ну или светленькой, какую встретишь). А потом ты падаешь в изнеможении, и уже она берет верх. И вновь продолжается бой! …И так порой до самого утра, по очереди… то ты ее побеждаешь… то она тебя…

— А спастись-то как, дядя Фофа? — меня захватывает его рассказ до дрожи. — Петух поет?

— Петух, брат Куся, он самый. А еще сильнее помогает, когда корова мычит.

— Она что, и мычания боится?

— Не боится, племяш, а вскакивает и убегает ее доить!

И они с дедом покатываются со смеху. Я мало что понимаю, но мне и так ясно, что рыцарем быть нелегко.

Отсмеявшись, дядя Фофа с дедушкой переходят к обсуждению моего будущего.

Сыржик, сын дяди Фофы, давно учится в заборовском училище, будет охранять наш Забор — границу вокруг перцогства. Работа там опасная, трудная, говорит дядя Фофа, приходится по ночам таскать домой с работы много тяжестей. А я себе думаю, Сыржик крепкий, рослый, его тяжестями не испугать. Непонятно только, почему их надо домой ночами носить. Дядя Фофа объясняет — ну как, чтоб не видел никто!

Он предлагает деду и меня со временем определить в заборовцы. Но дед как всегда не спешит соглашаться. Он все время сравнивает меня с каким-то Лимонардой. Тот, мол, всё всегда довинчивал, доводил до ума, и потому деду особенно мил. Мы с ним давно мечтаем, что когда я стану старше, он меня отправит учиться в Око-дымию при перцогском дворе, и стану я там большим ученым, как и дядя Фофа. А что? Писать я умею, таблицу унижения выучил до самого конца, все десять столпов. А дедушка меня учит дальше: чертить, делить, отнимать, а ещё говорит, коль буду усердно заниматься по утрам с кувадлами, да нарастёт от них силёнок на мне, он меня научит и какие-то квадратные корни извлекать. Мол, без них ничего толкового не построишь и не выдумаешь.

Наверное, это те гвоздики квадратные, которыми он кожей задло оббивает — один такой вылез, и ему штаны порвал, когда он соскакивал. Конечно, такие квадратные корни надо сразу извлекать, знамо дело!

В общем, ближе к полуночи меня отправили спать к бабушке Мутильде под крылышко (та всласть наобнималась с сыном, чокнулась с ним парой чарочек сладкой смешнёвки, да и отправилась на покой, наказав дедушке проследить, чтоб я долго с ними не засиживался).

Из светлицы еще долго доносился тяжкий, как молот, голос деда, и заливистый хохот дяди Фофы, а я все думал — ведь он завтра поедет сражаться с драконом. А меня, похоже, брать с собой и не подумает, скажет, это опасно, племяш, сиди-ка возле деда.

А кто ему стрелы будет подавать? А кто лук ему к ним привяжет? Вот как рыцарь в таком деле обойдется без оруженосца?

А главное, может, после этого дракона других и не будет никогда. И стану я старым, как дед, и что я потом скажу — был маленький, рядом был дракон, да меня не взяли с собой?

Неправильно это.

Я повертелся, покрутился, и уснул.

*****

А утром я вскочил ни свет ни ночь. Рысик, конь дяди Фофы, стоял на месте, из дальней светелки доносился его могучий храп, так что никого я не упустил. Зато дед уже возился возле кузни, отбирая уголь в тачку. Я подскочил к нему, начал помогать выбирать угли из кучи старой золы, а между делом принялся убеждать, что с дядей Фофой должен быть и я.

Дедушка мне рассудительно отвечал, что настоящий рыцарь должен заботиться обо всех вокруг, а особенно о тех, кого он на свою голову возьмет с собой. И коли я с ним буду, то он не дракона будет искать полдня, а должен будет со мной возиться: только и следи, чтоб соломица не слетела с тыковки, да не напекло ее нашим солнышком горячим. У дяди Фофы-то хитрый шелом, с прозрачным зевалом из сушеной улитьей плюни, да обмотанный сверху льнушкой, а во льнушке запрятана этакая коробочка с водой, смачивает ткань помалу, вот шелом и прохладит голову. А моей соломицы разве что до полудня и хватит, а после совсем изжарюсь.

А накормить меня? Разве какой рыцарь осилит этакое? Я же, мол, вечно не ем ничего из того что люди в походе едят. Набью живот хлебом да мясом, а супчик бабушкин так и стоит зря. И что, должен дядя Фофа, как та бабушка, бегать вокруг меня с ложечкой и танцевать трещотку?

А я горячо уверял деда, что буду послушным, за своей соломицей сам следить буду, вон сейчас еще и тесемки к ней приделаю, чтоб с темечка не сползала. А на обед что дадут, то и есть буду, я же понимаю, что такое поход, я же взрослый уже! И трещотку, наш сельский бабий танец, дяде Фофе точно танцевать не придется! В крайнем случае, коли захочется нам плясать, то вместе с ним спляшем или дрыгу, как все нормальные мужики, а нет - то покажу ему нашу с дедом кузнечную отжигу, которой сам собой научаешься, когда искра за голенище сапога закатится.

И только когда мы с дедом умывались у бочки, когда я ему как следует полил из ковша на густо намыленные руки, когда он ими, чуть посветлевшими, уже кидал воду в лицо и за шею, вот тогда он, отфыркиваясь, и сказал мне:

— Погоди, встанет дядя Фофа, мы сначала его спросим, что он сегодня планирует делать. С его вчерашней подготовочкой, там, наверное, до битв не скоро дойдет. Да и того дракона... пока найдешь, где он затаился, в каком долу, в каком урочище... Вот и поездите с ним, послушаете, что люди расскажут. Заодно, глядишь, и дядя Фофа не потеряется… где-нибудь у старой знакомой, Лялюшки или Заблудушки… денька на три… Только гляди мне, не проболтайся дядьке своему, про что мы тут толковали с тобой. А то сам ему про Заблудушку напомнишь ненароком!

И правда, подумал я. Так подставить дядю Фофу под удар очередной темной силы — это не по рыцарски!

Нет, прав дедушка, надо за ним проследить.

Дядя Фофа встал чуть попозже, когда солнце уже не в окна заглядывало по-утреннему, наискось, а наотмашь лупило в крышу. Вышел, умылся у бочки, утерся нашим с дедом рушником на жердочке, выпил кваселя холодного, аж прикрякнув. Квасель у нас на хренку с имбирем сделан, вкус у него не каждому по нраву, но, видимо, пекло у дяди Фофы внутри посильнее, чем какие-то сушеные корешочки язык жгут.

Дед мой к тому моменту наладился куда-то в село: пришли за ним пацанята от тети Всехвалисы, веселой хохотушки и умницы, чей муж дядька Валялис, бурьянных наук мастер, уже второй месяц как по перцогским полям ездит, глядит чё там растет, чё нет. Тетя Хвася его ждет-не дождется, а тут, как назло, плита в летней кухне задымила: не тянет дым в трубу, хоть ты плачь. Послала она за дедом своего младшего, Петлюську, мол, так и так, дедушка Будигром, пожалуй к нам с твоим рукоделием, погляди на печурку, авось сделаешь. Вот дед и собрал молотки да кельмочки в свой мешочек с двумя лямками заплечными — такого в селе ни у кого нет больше. И отправился, как он сказал, тетю Всехвалису спасать, а то закоптится вся, как селедка из Местра — и придется отмывать её от копоти, мочалом лыковым оттирать! И Валялиса как на грех дома нет, хоть сам её чухай!

— Дядя Фофа, а возьми меня с собой в оруженосцы! — попросился я у него с достоинством, но все-таки чуточку жалобно. — Тебе же ездить да дракона искать, а я тут все местные овраги да яры знаю!

Дядя, попивая остатки кваселя из большой корчаги, посмотрел на меня и засмеялся.

— Куська, да разве ж дед отпустит тебя?

— Отпустит, я говорил с ним! Он сказал, как ты решишь!

— Ого! Вот оно как! — задумался дядя. — А знаешь что? Я сегодня хочу пока что только по окрестностям поездить, порасспрашивать селян, кто да что видел… Тогда айда, поехали со мной! Заодно и дорогу покажешь. Я-то, брат, сам тут вырос, да многое меняется с ходом лет. Собирайся!

*****

*

Задло у дяди Фофы было широкое, рыцарское, и я спокойно поместился за ним. Впрочем, тут же пожалел — я ж не девица и не мешок с припасами, ехать позади. Еще бы лямки ко мне привязал, честное слово! Едешь, а кольчужная спина тебе нос натирает.

В общем, пересадил меня дядя Фофа вперед себя, и сразу у нас всё образовалось: я сижу впереди, на конскую гриву поглядываю привычно, а за моей спиной железная скала по имени дядя Фофа. Конечно, лукавил он, что дорог не знает, дороги у нас просты и бесхитростны, да и холмы наши не шибко-то и гуляли по округе со времен его юности. Поля разве что перекраивают да делят общиной каждый год наново, а дороги и проезды между ними те же.

Но перед тем как в поля попасть, мы проехали вдоль всего Древоколья, аж на тот конец деревни, до самого Зеленого Яра. А мальчишки да отроки, выскакивая в дорожную пыль, да видя меня на могучем рыцарском коне, да с рыцарем за спиной — не находились, что и сказать, только тихо зеленели от зависти!

Путь наш оказался небыстрым, хотя до того конца села и пешком-то дойти — песню спеть с двумя припевами!

Просто каждый встречный-поперечный дядю Фофу останавливал, кланялся да разговоры заводил. А дядя Фофа кланялся вежливо в ответ, потому что всех сельчан он знал как родных, среди них выросши. По пути он и мне рассказывал — вон там стояла знаменитая червишня дяди Бутуса, а обочь от нее — старая пруша, мы собирались под ними, а он гонял нас, чтоб не лазили по дереву, да ветки не ломали.

Так что когда нам, к примеру, встречался тот же дед Бутус, мы снова надолго останавливались. Дядя Фофа рассказывал в подробностях, чему учат его Сыржика в заборовском училище, а дед Бутус кратко повествовал, что поделывает его Люлечка, которая теперь где-то в шатрах у замурхан властвует над самим их замурзой, а замурза этот чуть ли не всё южное Причертоморье держит. Вот и пойди рассуди, говорил мне дядя Фофа отъезжая, какова она — жизнь. Давно ли я Люлькины сопли платочком оттирал, чтоб она их рукавом не смахивала по привычке. А теперь, можно сказать, ночная царица половины степи.

— Так что, брат Куська, расти да человеком оставайся. Может, вырастешь в большого человека, а от людей не отрывайся. Видишь, какой конь у меня рослый, как ты высоко сидишь на нем, да?

— Дааа! — с гордостью отвечал я.

— Так вот, брат, и упасть с такого коня — глазом моргнуть, а падать высоко, и падать все на ту же землицу пыльную да грязную! И коли поплевывал ты свысока, со своего коня, на землю, то и полетишь в свои же плевки…

— Дядя Фофа, а почему Люлька — ночная царица? — уточнил я, потому что от дядиных наставлений малость мурашки пробежали по спине.

— О, брат, это тоже жизнь, уж так она хитро сделана. Вот смотри, дед наш Будигром, он тут уважаемый человек, правда? Все к нему идут за советом, весной работать нанимаются в полях, правда?

А когда деду надо посоветоваться… да что там, просто на душе тяжело, ему с кем посоветоваться, кому душу открыть?

— Он с бабушкой Мутильдой советуется! — ответил я.

— Вот то-то же. Так и замурза какой-то. Вроде у него войск — целые дермены стоят кругом, одно слово его — и они двинутся, любого врага, любую гору с земли сметут. А поговорить-то ему с кем хочется ночью, лежа в своем шатре под балдакрышей? С той же Люлей, правильно? Так оно в жизни, брат!

— Дядя Фофа, — спросил я, помолчав. — А зачем люди все работают и работают?

— А кто ж им что даст? Земля, что ли, нарожает хлебов сама, да к порогу поднесет? Сама она, брат, только бурьянство всякое хорошо родит. И бурьян тоже имеет право жить, он, небось, своей бурьянной матери тоже люб да дорог, экий высокий ты у меня вырос, дескать… Да нам с него проку мало. Так что в землю еще семя правильное посеять, попросить надо ее надо, с поклоном, мол, матушка земля, не обездоль да прокорми…

— Ну хорошо, — не унимался я, — а вот собрал ты монет, да набил ими полные сундуки… Чего ж не сидеть спокойно до старости? Развлекаться да отдыхать? Деда вон наш, с утра встанет — и сразу в кузню мастерить, петухам спать не дает. Вот чего ему не спится, не отдыхается? Монет хочет? Да нет, сам всем помогает, раздает иной раз больше, чем наковал за день.

— Э, нет, брат! Дед наш мастер, а к мастеру монеты сами приходят, но жадности в нем нет, тут ты прав. Тут дело в другом, Куська. Ну вот представь, отдыхаешь ты день, два, месяц. Празднуешь, песни пляшешь, свино свиноградное пьешь, аль и вовсе на меды молочайные пригубляешь, да еще, не дай Фох, из того молочая, что с коробочками наверху. Ну и что? Не надоест, думаешь?

— Думаю, не надоест, — честно ответил я. — Это ж не работать, как такое надоесть может?

— Вот многие так думают, — признал дядя Фофа, гудя мне своим баском прямо над ухом. — Многие, Куська. А потом понимают — надоело всё до смерти, и тупик такой внутри тебя, и тоска кругом. А раньше вроде столько радости во всем было. И глядит он вокруг себя — вроде и свино вкусное, и свинограда все больше видов на поле растет, да соков его по бочкам налито… А нет той радости, нет ее, брат. И выхода не находят, пытаются новые удовольствия да шалости придумать. А только и в них — нет того веселья, словно пляшешь из-под кнута.

— И что же делать, дядя Фофа? — удивился я, — коли тупик, где ж выход из него?

— А выход в том, племяш, что отдых да удовольствие — это награда человеку за труд, и никак иначе. Нет труда — веселье устроишь, а удовольствия в нем не будет. Как похлебка из дульды, когда соль забыл в нее насыпать. Все вроде бы как надо, поглядишь, понюхаешь — слюнки капают. А на вкус — сырая дульда и все. Трава травой… Так и веселье без труда.

— Так, выходит, дед наш — он не мучается тем, что трудится?

— Да ты что, племяш! Запрети ты ему в кузню ходить, он помрет с тоски. Главное ведь что? Не труд сам по себе, лишь бы туда-сюда камни таскать, спину гнуть. Главное, творить новое что-то, такое, что только ты и сделаешь в этом мире, а без тебя никто не придумает. Может, и придумают, да свое, другое, и будет оно вынужденным, неуклюжим да временным. А коли ты лучшего, своего не придумал, так и станет эта кривулька постоянной. А ты вместо чтоб головой творить, да руками делать, жизнь на развлечения разменял. Разве так правильно?

— А я-то что должен делать, дядя Фофа? Я уже большой, а мне дед не трудиться дает, а заставляет цифры заучивать, да эту, будь она неладна, таблицу унижения…

— Что ж ты, брат, — смеется мой рыцарь, — числа-то не любишь? Их коли не любить, они тебе от обиды врать начнут. Доверишься им, что у тебя хлеба на весь год в сусеках припасено, а зимой глядь, а хлеб-то и кончился. Так что числа ты люби, брат, и они тебя полюбят, да службой верной тебе отслужат за твою любовь!

Да и вот это свое новое — его мало придумать, его еще надо суметь сделать! Потому что мысль — она дальше головы и не выходит, а между мыслью и куском железа на наковальне должна быть еще и рука с молотком. И заметь, рука умелая. А то соберешься ковать топор, а выйдет гулька в забор!

И мы оба расхохотались.

*****

**

Так за разговорами верный Рысик нас довез до соседней деревеньки, Горбочки. Крохотное сельцо, домиков в пару десятков, спряталось в узкой лощинке между холмами, а выше него протянулся этакий широкий язык древнего Горбовского леса. Я и видел-то его пару раз в жизни, и то проезжая с дедом по другой дороге, в сторону Местровского торжища. Уже пару лет как дед брал меня с собой весной, а то и осенью, коли дожди не лили, на торг. Долго ему там с его топорами да косами рассиживаться не приходилось, улетало всё за полдня, и, накупив копченой рыбы мешками, шерсти пловечьей на бабы Мутильдины рукоделия зимние, мы уезжали на нашей дричке в обратный путь. Так вот, вдоль широкой дороги проезжей и лес словно отступал, пиленый, выжженый, широкими просеками. Мелькнет иногда кизуля быстроногая, а не то пузан пролетит, с ярким красочным хвостом. Хитрицы выскакивают иногда, словно летя по полю рыжей прыгучей стрелой. Кубанов мощных, черных и злых, слава Фоху, мы рядом не видели.

А тут лес подступал прямо к деревне, под горкой кончались огороды, и уже над межой нависали дубодревья могучие.

Да и люди по Горбочкам ходили какие-то пуганые. У нас и в белый день нет-нет да пройдет кто по улице. А тут вдоль заборов пробирается пугливый мужичонка, шмыгнув из калитки в калитку. Чувствовалась какая-то беда, какой-то страх, над деревней нависший.

Я уже совсем было собирался с лошади соскочить да побегать, ноги размять, да что-то тоже передумал, и спиной в дядькину кольчугу покрепче вжался. Так оно было… надежнее.

— А почему это, хозяюшка, у вас народ такой пуганый? — спросил дядя Фофа старушку, что оперлась на ручку тяпки, держась другой рукой за поясницу.

— Ой, добры молодцы, беда ж у нас! — заполошенно воскликнула бабка. — Дракон-то за лесом лютует, еды требует себе с нас, а не то, мол, спалю вашу деревню как вязанку хвороста! Мы ему уже и кур почти всех вывезли, а крупнее кур у нас и скотины-то нет, разве что Малашки корова, так у той и деток шесть душ по лавкам, да свой рот на дороге, куда ж ей кормилицу-то отдавать?

— А давно ли он тут завелся? — поинтересовался дядя Фофа. — И где его искать, обидчика вашего?

— Завелся почитай неделю как, — проскрипела бабуся, уж и плакать изготовившись, — а искать его — за лесом, вон справа от леса дорога идет, видишь, добрый молодец? Я уж и не вижу толком, да ту дорогу у нас каждый знает. Вот по ней вперед, и как за горбок перевалишь, там будет Мокрый дол. Вот в том долу он и обитает, иной раз рыки аж сюда доносятся. Наш Смикитка-то, староста, ездит туда, повеления испрашивает новые, так приезжает ни жив, ни мертв, ни сух, ни мокр оттуда. Качается потом по полдня, да мычит только.

— Понятно… — пробормотал дядя Фофа.

Мы поблагодарили старушку и отъехали вперед.

— И что делать будем, дядя Фофа? — спросил я чуток напряженно.

— О, а делать, друг мой, мы будем вот что — оставлю тебя тут в деревне, да и поеду знакомиться с драконом.

— Я тут не останусь! — как мог твердо сказал я. — Ты, конечно, переживаешь за меня, но самое спокойное место — это рядом с тобой.

— И правда… — пробормотал дядя Фофа. — Ну что ж, поехали знакомиться вместе.

И мы потрусили вверх вдоль улицы.

— Дядя Фофа, — спросил я, — а драконы — они большие?

— А вот скажи, племяшка, собаки — они какие? Большие?

— Они разные… — ответил я. — Есть совсем мелкие, правда, самые кусачие, как Булька у дяди Криши. А есть огромные долгодавы, на них хоть верхом катайся.

— Воот, видишь… Так и драконы, про них в книгах пишут, они разные бывают. Был в древности такой писатель книг, агиос Олифос, он про них много чего рассказывал. Видимо, и впрямь их тогда больше было.

А я вспомнил, что весь день хотел у моего ученого дяди спросить.

— Дядя Фофа, а у драконов сколько голов? Три, что ли?

— Ооо, брат, вот это ты спросил! Одна, Куська, одна! Три — это только в сказках. Да еще, говорят, так бывает, если три дракошки из одно яйца вылупились, и там срослись вместе от тесноты. У нас таких не видели никогда, но говорят, в далекой стране Зиям бывают такие зиямские драконы — то трехголовые, а то иногда треххвостые. Бывают и с тремя крыльями, но тогда они и летать не могут.

— А почему? Три — это же больше, чем два?

— А представь, что у тебя третья нога, что ты с ней делать будешь? Разве будешь с ней быстрее бегать? Только мешаться будет, хоть в штаны ее заправляй да веревочкой подвязывай! — смеется дядя.

— А дедушка всегда мечтает о третьей руке. Говорит, эх, ну почему так Фох делает? Какой-то восьминог сидит на дне морском, и ничегошеньки не делает, а ему сам Фох дал аж восемь щупалец! А тут, говорит, сидишь на крыше, в одной руке гвоздь, в другой молоток, а держаться чем? И ругается…

— Видишь, племяш, когда дело делаешь, порой ни рук не хватает, ни дня…

— А драконы — они какие? В шерсти? Или в чем?

— Обычно в чешуе, наподобие рыбьей, только сросшейся. Но бывают и голые, только тоже не у нас. В древности в Фигипте такие были, их там называли свинксы. Голые совсем, одна шкура сморщенная. И летать не умеют, только ползают быстро. Чуть что, раз — и в песок.

— Что, влезает полностью в песок? — удивился я, — он же большой?

— А зачем ему влезать туда? — удивился дядя Фофа. — Сделал свое дело в песок, загреб лапой, и попер на тебя! — и загоготал, распугав птичек с соседних деревьев.

— А коли попер? — спросил я. — Что тогда делать?

— Ну как что? Снимаешь с себя мокрые штаны, и по морде его, по морде! — и мы загоготали один другого громче.

— Племяш, пойми, ни один зверь на свете сам по себе не нападает, тем более на того, кто сильнее и страшнее его. Все, что звери от нас хотят — это чтоб мы им спокойно дали жить. Не пугай его, не загоняй его в угол, да не мешай жить — и он на тебя нападать не будет.

— Так что, дракон, выходит, не страшный?

— Страшными бывают все, племяш. Если их довести. Вот ты чего боишься больше всего на свете?

— Бабушку Мутильду, когда она разозлится, — честно сказал я. — Ее и дедушка боится злую. Она под горячую руку и хворостиной может… А однажды соседская кошка у нее котлеты утащила сырые с тарелки, она в нее так толчушкой для дульды швырнула… Дед когда увидел, сделал таких толчушек еще штук десять, и устроил нам с соседскими пацанами соревнование, кто дальше кинет. А все равно дальше, чем баба Мутильда, никто не зашвырнул!

— Вот видишь. Нет на свете никого страшнее злого человека. И хуже, чем человек, тоже нет зверя. Потому что только человек может просто так, от нечего делать, мешать другим зверям жить. Земля ведь большая, поделили бы как-то, всем бы места хватило, и солнышка, и воды. Нет, надо пойти истреблять зверя, надо вырубать леса, замусоривать их всякой гадостью, лишь бы подальше от себя. А то, что там тоже чей-то дом был, человек плевать хотел. А что он будет делать, когда чистые места закончатся? Ведь эти белочки еще придут за долгами, еще спросят с человека. И пойдет он как миленький мусор свой разбирать, кланяться матушке земле, да белочкам услужать, виниться да каяться.

Так что вырастешь большой, племяш, следи не за врагами, не за друзьями, и даже не за соседями, че это они там делают. Следи за собой, где мусоришь, да на чем стоишь, может, ты уже взгромоздился на чей-то домик, и даже не заметил. Всех нас создал великий Фох, и все мы ему равно милы. Но подумай сам, коли среди братьев один ведет себя как неслух, обижает остальных, как думаешь, будет ли он отцу своему мил и дорог?

— Думаю, первая хворостина его будет, — уверенно сказал я.

— Вот! Понимаешь, племяш! — удовлетворенно сказал дядя Фофа.

*****

***

Цокая копытами, и оскальзываясь на размытом дождями косогоре, бедный Рысик, весь день грустный от того, что приходилось везти еще и меня, вывез нас наконец на взгорок. За ним длинным длинным желобом, понижаясь, уходил вдаль Мокрый Дол. После неширокой полосы пустого места вновь начинались густые деревья, и в резкую тень под их кронами вела теперь нас дорога, разбитая в пыль конскими копытами. Видно, много ездили по ней.

А из чащи впереди поднимался к небу столб дыма, и потянуло запахом паленого. Доносились какие-то взвизги и вскрики, но не страшные, а словно веселые. Странно все это было.

Мы тихонько въехали под кроны деревьев. Еще минут десять, и сквозь деревья стала видна поляна, посреди которой стояли две повозки под цветастыми круглыми крышами. Дым поднимался от костра, а на костре обжаривался небольшой кубанчик на крепкой жерди.

— О-пааа! — удивился дядя Фофа. — Вот кто у нас тут ёхает и иихает! Гицане пожаловали!

— А они хорошие? — спросил я, не понимая ничего.

— Люди как люди, — пожал плечами дядя Фофа, — мастера песни петь, мастерят кой-чего, а больше всего любят по миру ездить, не выносят они жизни на одном месте. Кто их уважает, тех и они не обидят. Да, лица малость черные, так и что? А может, мы им какие-то бледные кажемся, и они от наших лиц не в восторге?

И мы въехали на поляну.

— Мира вам и семьям вашим, ротары, люди колес! — обратился к ним дядя Фофа.

— Ой, рыцарь-рай! — склонились гицане во главе с пожилым дядькой с седой бородкой. — Доброго солнца тебе! Проходи, рыцарь-рай, отдохни с нами от путей твоих нелегких, садись да кубанчика жареного отведай, не найдешь такого вкусного нигде больше! И молодца твоего позволь накормим, да вырастет тебе из него смена достойная и опора в старости!

И дядя Фофа, не чинясь, спрыгнул с коня, а потом снял и меня с него. Ноги мои, весь день раскоряченные, словно разучились ходить да вместе держаться, и я встав на твердую землю, чуть не повалился набок. Еле устоял.

Долго еще они раскланивались да желали друг другу всяких благ, поминая святой огонь и милость перцога. А я вспомнил, где видел седого дядьку — да на торжище ведь, весной! Тоже торговал там, с дедом перекидывались словом-другим, со знанием дела обсуждая топоры да инструмент. Ахал тогда седой, цокал языком и расспрашивал деда, как он свои топоры кует, как закаляет — весь топор аль только лезвие?

Похоже, и он меня узнал:

— Живэло-рай, смотри кого я вижу! Как там дед Будигром, по здорову ли? Великий человек, большой мастер твой дед! Смотри, до сих пор его топоры звенят как колокольчики! Передавай ему наше ротарское благодарение!

— Спасибо, дядя Аргентий, передам! И вам здоровья крепкого с семейством вашим! — вежливо поклонился я, как меня дед учил. Мне и в самом деле было очень приятно, что моего любимого дедушку хвалят и знают даже в глухих лесах Мокрого Дола.

— Ай, смотри какой живэло умный да воспитанный, — восхитился Аргентий искренне. — Большим человеком будешь, живэло-рай!

Мы сидели, я доедал свой кусьмище кубаньего мяса. Вкусно было — не передать! А дядя Фофа вел с гицанами разговор, словно со старыми друзьями. Похоже, что его книжность и наука тут пришлись по душе куда более, чем в высоких дворцах. Там-то вся наука проста, дай и дай, а не дашь, так возьмем сами.

А тут люди всю жизнь лишней веточки в лесу не ломали, потому что живешь сам — дай жить другим. Да, иногда приходится кубанчика убить, пояснял мне дядька Аргентий, но это ведь нас такими великий Шоо сотворил, что нам надо есть, и да простит нас дух этого кубана!

— Ротары, — спросил дядя Фофа, когда все наелись, и налили по плошкам отвара веточек шмалины и дикой червишни, куда щедро подсыпали мятых ягод прошлогоднего жуповника, — а что, правду говорят, дракон появился?

Гицане враз посерьезнели.

— Человек-рай, не будем врать, сами не видели, но рассказывал мне брат мой Угнатий с Желтой речки, что тут недалеко на юге, мол, слышали они, проезжая, в лесу рев и грохот земли. Сам понимаешь, вельмеди так не грохочут, они хоть и большие, но не настолько. А птица Жрух из наших сказок сюда вряд ли залетела бы…

— А где примерно? — уточнил дядя Фофа.

— Да недалеко, тут пару часов на лошади. Кстати, конь у тебя добрый, не продашь ли?

— Да ты что, ротар, чтоб рыцарь своего коня продал? — засмеялся мой дядя.

— А и то правда, — согласился Аргентий, засмеявшись в ответ.

Я на пару минут отбежал в кустики по делам. Маленькие гицанята пошли меня провожать, показывая, где для этого была выкопана специальная ямка, и посмеивались белозубо, пока я путался в шнурке своих штаников. Вдалеке возле больших колес повозки играли смуглые девочки, звонко смеялись о чем-то своем, а я всё краснел — мне казалось, они меня там обсуждают. Наконец, я управился с делами, горько обидев напоследок большой лист лопуха — он явно мечтал о лучшей судьбе, чем та, что ему выпала.

А когда вернулся к костру, там уже закончился важный разговор. Похоже, мой дядя узнал все, что могли ему рассказать гостеприимные гицане.

— Поехали, племяш, — встал он легко, словно подброшенный дедушкиными «рыссорами». — Нас ждут великие дела! Может, успеем дотемна!

И когда я уже запрыгнул на нашего Рысика, и на него примерялся взлететь надевший обратно шелом дядя Фофа, подошел Аргентий, и, с поклоном подержав ему стремя, сказал негромко:

— Рыцарь-рай, уже за одно твое бесстрашие, и то, что ты стремишься сделать мир свободнее от зла — уже за это тебе наше ротарское благодарствие. Мой огонь — твой огонь! Да встретит тебя победа на путях твоих!

И подмигнул мне:

— Расти большой, живэло-рай! Дедуле твоему нужен такой крепкий помощник и умный ученик!

Мы уже довольно далеко отъехали в лес, когда увидели, как к гицанам подъехал седоусый дедок в помятой соломице, скинул с лошадки мешок, и принялся выгружать оттуда безголовых рябых кур. Потом между ними разгорелся спор до небес, в точности как на торжище.

— Да это ж староста из Горбочков! Ай да жук! — удивился дядя Фофа. — Собирает с деревеньки якобы дань дракону, а сам гицанам продает! На бабулькиных последних курочках, стало быть, зарабатывает себе монетку лишнюю. Ну-ну, погоди, разберусь я с тобой на обратном пути…

*****

****

Мы ехали все дальше и дальше на юг. Солнце понемногу нагибалось к закату. Слева оставался такой же темноватый лес, а справа развернулось большое поле подсунуха. Дорога — полевая, простая как азбука, изрытая дождями, не видавшая отродясь благородных резиновых колес — тянулась и тянулась под копытами нашего Рысика, то поднимаясь на пригорки, то спускаясь вниз к водопоям, что Рысику очень и очень нравилось. Там он пил, отдыхал немного, да и мы с удовольствием умывались и ненадолго вытягивали затекшие спины на прохладной земле. Дядя Фофа поучал меня не валяться на сырой земле, иначе можно так простудить спину — скрючит, и до конца дней не разогнешься. Так что обязательно подстелить что-то, хоть хвороста вязанку, хоть ворох травы сушеной.

Ага, так я тебе и лег на колючий хворост. Уж лучше на сухое место перелягу, да в тенек.

В общем, только мы устроились на очередной привал, как из-за холма раздался тяжелый грохот, и раскатистый, низкий такой рев. Спустя короткое время показался и легкий дымок, тоже весьма странного цвета, прозрачный, словно нарисованный прямо на воздухе, если б такое было возможно.

Но дядю Фофу пробрало всерьез. Он резко сел, подтянул рукой шелом с мечом, цокнул застежками, прицепляя меч к скрипучей кожаной перевязи. И вскочил на ноги. Рысик, видимо, приученный жизнью ко всякому-разному, лишь прядал ушами, методично, с хрустом обрывая зеленую траву. На его умной морде было словно написано: пока вы там соберётесь, я еще этот кустик съем… и этот… и вон тот. А потом хоть шкуру снимайте — но я свой миг использовал сполна.

Мудрая конячка, что и говорить.

Мы запрыгнули на него, как обычно — я первым, а за мной уже дядя Фофа. А где бы я ногу заносил вокруг крупа, если б он уже сидел в седле?

И поехали мы на пригорок — посмотреть, кто это там так грохочет. Что-то в этом было… неправильное, нарочитое. Словно мальчишка устроил пугало на огороде, а мы — вороны, обязанные верить в страшилище.

А главное, дядя Фофа этой неправильности замечать не желал. Уж он-то сполна готовился невесть к чему, подтягивал свои перевязи и ремни, затягивал кожаный ремешок шелома до отказа. И отдавал мне короткие пояснения-приказы.

— Если я крикну — вниз! — немедленно прыгай, падай, соскальзывай с коня и ныряй в кусты. Да старайся подальше отползти. Твоя задача — смотреть со стороны, а вот на коне ты мне будешь мешать. Ты меня понял?

— Понял, — сумрачно ответил я.

— Повтори, что я сказал.

— По команде вниз — я прыгаю и прячусь. Да подальше.

— Отлично. Вижу, что понял.

И под эти его бормотания в ухо мы и вскочили на пригорок. Впереди была крошечная лощина, буквально размером с дедушкин двор. Почти круглая. Редкие деревца на дальнем ее краю ничего за собой не скрывали. А по нашу сторону и впрямь, как по заказу, целыми валами громоздился густой кустарник.

И вдруг по центру этой лощины раздался рев, таким густым басом, словно по самой земле провели ногтем, и она загрохотала.

А над полянкой поднялся очередной клуб призрачного дыма.

— Куська, вниз… — только и сказал мне дядя Фофа, и я послушно, выставив правую ногу вниз, неуклюже перевалился вправо и спрыгнул с коня, и тишком, бочком, да и нырнул за кустарник.

А дядя Фофа поехал вперед. И под непрекращающийся грохот драконьего рева я услышал фразу совершенно бредовую.

— Ты посмотри на него, огромный какой! Красавец! Ай, и злюка!

Но как я ни глядел ни вперед, ни вверх, ни вниз, — я ничего и никого не видел. То ли у меня со зрением было что-то не то… То ли…

Этот голос и интонации мне что-то напоминали. И вдруг я понял что. Именно таким уверенным голосом разговаривал с демонами дядя Пиля, сидя под Круглым Мостом. Он явно что-то видел, но ни мы, мальчишки, ни соседи Пилиффа по Зеленому Долу, не видели в этом месте ничего.

Снова раздался протяжный рев, еще громче и сердитее.

Я на всякий случай сделал шаг вбок (кусты скрывали меня с головой), и по привычке бросил короткий взгляд под ноги.

И увидел, что чуть не наступил на маленькую ящерку. Светло-зеленая, размером с ладонь, она и не думала убегать, она, как и этот невидимый дракон, тоже злилась и шипела на меня, осев на задние лапы и привстав на передних. Но страшно не было. Она была необыкновенно миленькой, даже в своем комичном гневе, а в открытом рту не было видно зубов.

Я присел перед ней на корточки, и тихо извинился, что чуть не наступил на нее. Ящерка посмотрела на меня, и попыталась снова меня напугать. И тогда я просто схватил ее за спинку и перевернул беленьким животиком вверх. Она обалдело смотрела свисающей вниз головой. А я принялся пальчиком щекотать ей это пузико.

И вдруг колоссальный грохот над поляной утих, а вместо него зазвучало такое же исполинское… мурчанье. По крайней мере, если бы наша Жмурка стала бы размером с дом, и улеглась бы побалдеть посреди поляны, это звучало бы именно так.

А ящерка у меня на ладони просто блаженствовала. Она крутилась на спине, то так, то этак подставляя мне свои бело-голубоватые бока.

А дядя Фофа вдруг словно очнулся — недоуменно посмотрел вперед, назад, огляделся вокруг… Потом вложил меч в ножны, и, чуть пошатываясь, направился ко мне. Зашел за кусты и обомлел.

— Куська! Где ты его взял???

— Тут сидел, я чуть не наступил на него. Правда, миленький?

— Да ты знаешь, кто это такой?! Это же редчайший крошечный дракон, это тот самый муркон, о котором в своей великой книге писал сам Олифос Диспонт! Мол, в стародавние времена на острове Левкос жили такие вот крохи. Они там измельчали - остров-то маленький, меньше чем наша деревня. Вот и стали такими крохами, с ладошку. А характер у таких крох, сам понимаешь, портится, все их норовят съесть, даже несчастной чайке только попадись. Так вот, они научились пугать всех вокруг! Научились всем вокруг внушать, что те видят огромного страшного дракона! И внушение их действовало, пишет Олифос, даже на самых тупых птичек и рыбок. А оказывается, вот оно как! И я тоже ему поддался…

— Откуда же он тут взялся? — удивился я, почесывая ему под подбородком маленькую головку на необычно длинной, как у настоящих драконов, шее. Мурчание уже грохотало на всю поляну, а розовый раздвоенный язычок, выскочив из приоткрытого рта, облизывал мне руку.

— Да понятия не имею! — дядя Фофа перекрикивал грохот. — Может, спираты привезли, поймали по пути на Левкосе. Летать-то эти малыши не умеют!

— А чего ж я не видел этого страшного? — удивился я.

— Тоже не знаю пока! Читал в старых книгах, что люди с голубыми глазами не поддаются никакому внушению, может, поэтому? Ты-то у нас вон какой голубоглазый, не то что я…

— Слушай, — спросил он, приседая рядом со мной на корточки, и осторожно поглаживая пузико муркончику, — а как бы уговорить его замолчать? Голова уже гудит от его грохотания…

— А я знаю как, — улыбнулся я. Достал из-за отворота своих штаников замусоленный огрызок сахара, и положил на ладошку перед муркончиком. Тот немедленно перевернулся на животик, и облизнул сахар. Потом еще. А потом одним прыжком толкнулся вперед, деловито уселся, и принялся обсасывать его с неописуемым счастьем на драконьей мордочке.