Хроники Гендальфа-Редактора

Предисловие

Хроники Гендальфа-Редактора ИЛИ Записки выжившего из ума писателя

Когда-то я думал, что писательство — это просто: сел, написал, дописал, издал. И все. А потом появился он. Гендальф. Будь он неладен. Вечно у клавиатуры, в чудной шапке, с посохом и амбициями на Нобелевку. Он не пишет — он выжигает. Он редактирует так, что потом не восстановишь. Он колдует над текстами, бубнит себе под нос о "слабой мотивации персонажа" и устраивает оргию в папке.

Я не звал его. Он сам пришёл.

И остался.

Теперь каждый раз, когда я открываю документ, мне приходится договариваться — с ним. Иногда — даже за табак, но это он так думает, что это табак Иногда — за место у клавиатуры. А иногда — просто стою в углу и наблюдаю, как этот старый вредитель вновь переделывает весь текст, который я писал три ночи подряд.

Это дневник выживания. Это письма с передовой, где каждое утро — бой с пустым курсором, а каждый вечер — сделка с шаманом.

Если вы писатель — вы узнаете себя. Если вы не писатель — лучше не начинайте. А если вы — Гендальф… Ну что ж. Чайник на плите. Посох у двери. Садитесь.

Клава ждет вас! Как говориться "Welcome!".

А если честно… Всё началось с одной фразы. Мой друг Ваня как-то сказал:

«Нет смысла возвращаться и редактировать старое». Мол, хватит ковыряться в прошлом — двигайся дальше. А у меня, как назло, руки чешутся. Кажется, это у многих писателей так. Смотришь на текст — вроде всё норм, но что-то внутри шепчет: — А может… ещё чуть-чуть подправить?..

И вот я снова лезу. Становлюсь на колени перед Гендальфом, молю: — Пус-ти за клаву…

И редактирую. То, что уже редактировал сто раз.

И в какой-то момент, отправив Ване очередную версию очередного текста, я вспоминаю тот образ, что когда-то да видел в интернете — Гендальф, который вечно переписывает свою собственную историю. Редактирует. Правит. Перерабатывает — в вечность. Смешно, конечно. Но мне вдруг стало очень не смешно. Потому что это ведь я.

Я даже написал Ване:

«Представь, что я проснулся утром, открыл текст — а он уже там. Гендальф. Сидит у клавиатуры и семечки лузгает». И с этого всё началось. Так у меня появился сосед. Редактор. Колдун. Псих. Мой двойник. Мой бич.

Теперь мы живём вместе, как в общаге. Вроде бы раздельно — но он всегда рядом. Всегда.

Ой, простите… Я вспомнил — мне нужно кое-что подправить. Всего лишь пару строчек. В третьей главе.

Всё, я пошёл. Не могу больше с вами говорить — нужно Гендальфа навестить. Если что… может, встретимся там.

День первый. Вечер. Он там опять сидит.

Ну короче, Вань, у нас реально проблема. Всё серьёзно. Захожу я, значит, в текст — хотел кое-что подправить. Ну прям совсем чуть-чуть: глянуть абзац, поправить слово-другое — и спать. А он опять там. Да, ну его к чёрту… Ты понял. Наш общий знакомый. Гендальф. Будь он неладен.

Сидит, как обычно, в тряпье каком-то, с посохом, у клавы… И — зараза — семечки лущит. Прям на неё! Глаза красные, налитые, под ними тени — будто за плечами битва при Хельмовой Пади, а впереди — жертвоприношение великому Редактору.

Я ему: — Эй, хорош на сегодня, подвинься. Мне буквально на минутку.

А он даже не глянул. Бормочет себе под нос: — Оставь меня, старушка... я в печали...

Я такой: — Слушай, ты вообще норм?

А он как посмотрел! Я аж осел. Потом встаёт, берёт посох — и как гаркнет на всю комнату: — ИДИИИИ СПАААААТЬ!!! МАТЬ... (ну, ты понял… всю брань тут писать не буду — ещё забанят)

И вот я стою, смотрю на него и думаю: сейчас как стукнет этим своим посохом, или как колданёт — и я до утра превращусь в камень. Буду стоять посреди комнаты, по стойке смирно, наблюдать, как он тут психует.

А мне, между прочим, завтра на работу. Спасибо, не надо. Один раз уже было: валялся лужей на полу, без чувств. А он — своими деревянными башмаками по голове. Не обходил — нет. Прямо по лицу. Потом целый день на работе грелся в туалете под сушилкой — весь офис коса смотрел.

В общем, я струхнул. Не стал рисковать. Развернулся и молча пошёл спать.

Пишу тебе, чтобы ты знал: у него, похоже, снова срыв. Я, конечно, не эксперт в личных отношениях, но, может, ему просто «пожалуйста» надо было сказать?

Не знаю… может, это вообще я виноват. В чём-то. Так что если тебе вдруг понадобится что-то подредактировать — лучше заранее постучи. А то мало ли.

Хотя… Может, в него Саруман вселился, черт его знает. А может, просто... творческий кризис.

Всё. Я зеваю. Ушёл спать. Утром загляну — проверю, как он там.

День второй. Утро. Суп в ботинке.

Ну, короче. Захожу я утром. Ну, думал — может, извиниться за вчерашнее. Как-то разговор с ним не очень получился. Да и просто проведать… Он же вчера, ну… помнишь, не в себе был? Я тебе рассказывал.

А он — в хлам, валяется в углу. Спит, как котёнок, которому только что дом нашли. Но храпит так, будто два дня с демонами бухал. И потные стёкла дрожат. И тут замечаю — у него ботинка на одной ноге нет. Просто босой, в одном носке.

Вокруг — бутылки, окурки… Вокруг пепельницы пьяный танец из пепла и размазанных фильтров. Смердит так — хоть посох вешай. Тот еще перегарчик, какая-то безымянная вонища странствий, отчаяния. Я глянул на комп — а там просто мигает курсор. На пустом листе.

И все.

А под клавой — обрывки бумаги, будто черновики ночных откровений. На одном — «персонаж слаб», на другом — «а зачем вообще эта глава?», а на последнем — жирное, вдавленное в бумагу: «ПЕРЕДЕЛАТЬ НАХ…ВСЕ». Не буду все писать боюсь за банят…

Пошёл на кухню. Думаю — ну хоть позавтракаю. Открываю микроволновку — а там он. Ботинок. Деревянный. Внутри. Суп в нём… Вот гадёныш, опять лень было мыть кастрюлю.

Я вздохнул, закрыл дверцу… и передумал есть.

Ну и всё ясно. Даже не стал будить. Я тихо прикрыл дверь. Боюсь всё-таки — как колданёт, а мне сегодня ещё на работу ехать. Потом ведь не отмажешься: «Извините, я весь день был в форме каменной статуи. Меня заколдовали».

Пускай… приходит в себя. Может, сегодня он хотя бы заголовок напишет. Зайду вечером. Проведаю его.

День второй. Вечер. Сделка с курильщиком.

Ну всё, стучу, как положено — тишина. Странно. Уснул, наверное. Ладно, рискну зайти.

Смотрю — никого. О! Фарт! Сейчас быстренько пару строк подправлю, пока его нет — и валю. Открываю документ — все мои, родные, 238 страниц. Начинаю редактировать…

И тут клавиши начинают залипать. Сначала чуть-чуть, а потом текст — исчезает.

Думаю: ну всё, падло наколдовал… мстит, наверное, за что-то.

А потом — БАЦ! — и весь файл пропал. Просто вжух — и нет. На весь экран вылезла какая-то магия… и реклама.

Голые тётки.

О боже. Он, видать, всю ночь в порно зависал. Наверное, побежал искать реальную… бабу.

Ну всё, падло-колдовское. Пусть только вернётся, гуляка — теперь хоть шаманит, хоть из шапки мой файл достаёт, как зайцев. Не вернёт — посох на дрова!

Слышу — завалилось чудо обратно. Я быстренько — за комп. Захожу снова.

А он уже сидит, лыбится. На коленях — клавиатура, в зубах — банановая шкурка. Вид у него, как будто Муза только что поцеловала его в лоб и ушла стирать его носки.

Смотрю — он что-то клацает. Подшаманил, наверное, всё.

А я стою и думаю: как бы его, падлу, с табуретки согнать? Файл-то, может, и остался… Но просто так — "пожалуйста" — тут не прокатит.

И тут — идея.

— У меня, — говорю, — табак отменный. Кубинский. Хочешь?

Он вскинулся:

— Табак?..

— Ну да.

— А что взамен?

— Да ничего особенного… Чуть комп поюзать. Минут пять.

Он прищурился:

— Сколько я курю — столько ты и юзаешь. Идёт?

— Идёт.

Бегу в сарай. Табак?.. Да отродясь у меня табака не было, тем более кубинского. А губа не треснет! Пусть сено курнёт.

Измельчил. Скрутил. Вернулся:

— Давай трубку. Щас я тебе такое сделаю…

Он — не сомневаясь — зажёг. Тянет… И всё за раз втянул. Только дым из ушей повалил.

— Всё, — говорит. — Вставай.

А я ещё даже мышку не тронул.

— В смысле — "всё"?!

— Договор был? Был. Всё.

Я встал. И окаменел. Как будто он меня уже колданул.

Я аж почувствовал, как котелок внутри зашипел — от ярости, от злости, от всех тех пафосных описаний на десять страниц, что в книжках лепят, когда герой уже готов сжечь весь мир. Ну всё, Вань, не обижайся — если захочешь что-то подредачить, а тут будет как после битвы у Пеленнорских полей… Сейчас я ему такой табак скручу — будет не дымить, а телепортация. Либо файл… либо — фаербол.

День третий. Утро. Психотерапия имени Гендальфа

И здесь пошли титры. (Ну а как ещё начать знакомство?) В этом… хм… сомнительном, лечебно-творческом учреждении участвовали:

• ГЕНДАЛЬФ — писатель-рецидивист. Он же — редактор-мученик. Он же — пациент, забывший, кто кого лечит. Он же… ну, в конце узнаешь, кто он ещё. (Спойлер: сам в шоке был, когда дописал кто там еще.) • Я — а я вообще-то ни при чём. Серьёзно. Это всё он. Гендальф. Я просто… поддерживал посох в особо тяжёлых случаях. • КУРСОР — мигает. Синхронно с зрачками. • ПОСОХ — главная святыня. Клава — важна. Но посох — священен.

Ну, короче, Вань. Я тебе, наверное, уже надоел… Но ты уж извини — ты ж у меня, считай, единственный, кто вообще меня понимает. Я его, значит, затащил к психиатру. Или к психологу — чёрт их разберёт, кто из них Ху. Я в этом профан. Главное — что она сказала, что она врач. С мебелью, креслом и дипломом на стене. Выглядело… ну, очень солидно. А то он совсем с катушек слетел. Гендальф, ага. Кто ж ещё? Он устроил шабаш — натуральный. На люстру — черновики, как летучие рукописи. На окно — кетчупом, будто кровью, с тройным восклицанием: «МОТИВАЦИЯ СЛАБА!!!» И два отпечатка ладоней. Зачем — не знаю. Может, как печать отчаяния. Может, чтоб было драматичнее. Подхожу к нему. Сидит на табуретке, как обычно. Я зову его: — Эй, ты как, НОРМ? А он — ноль эмоций. Даже не моргнул. Да и так видно — не НОРМ. Он завис. Закусив шкурку от банана — как обычно. Глаза — стеклянные. Подхожу ближе. Смотрю. Он — в мониторе. Я — тоже глянул. Пустой лист. Курсор мигает. И его зрачки — в том же ритме. Курсор. Глаз. Курсор. Глаз. Как будто кто-то моргает через тебя. Всё. Клиника. Приехали.

Я ему говорю: — Завязывай с этим своим Гендальфством. Оторвись от клавы — ты её уже заласкал до смерти. Если не сделаешь перерыв — отведу к доктору. Или сразу в дурку. Клянусь — заберу посох. Насовсем.

И вот тут он ожил. Впервые за неделю. Брови сдвинул — так, будто воздух вокруг него треснул. Реально, нужен доктор. Срочно. Пусть ставит диагноз. Пусть лечит. Пока не поздно.

— Никуда я с тобой не пойду… и точка. Смотрит на посох. Потом на меня. Потом снова на посох. Я прищурился: — Не пойдёшь?..

И тут он взвился: — Они не лечат! Они из Церкви Противотворчества! У них дипломы с печатью Инквизиции!

Он, правда, сперва упирался. Ну а я что… Пришлось хитростью. Зашёл с тыла, как Фродо в Мордоре.

Сказал: — Тебя потом ждёт конкурс «Редактор года».

Он тут же успокоился, расчёсал бороду, начистил посох и повесил себе на грудь дощечку с надписью:

«Персонаж должен страдать. Иначе зачем мы здесь?!»

Сжал посох — будто это не палка, а меч короля Артура. И сквозь зубы прошипел: — Идём… куда хочешь. Но посох — не отдам. — Ладно, ладно, — говорю. — Идём, Мерлин понедельничный. Теперь вот сидит у врача. А я — за дверью. Если что — табуретка пока пуста. Клава ждёт. Я тут с ним немного посижу… А ты, если что — заходи. Можешь что-то Гендальфнуть. Жду под кабинетом, как отец у роддома. Жду. Волнуюсь. Интересно же — что у них там происходит? Приложил ухо к двери. Слышу: — «Ваше имя, год рождения, адрес проживания…» Ну, думаю, анкету заполняют. Всё по плану. Дышу ровно. А потом — пауза. Он начинает что-то бубнить. Глухо. Будто из-под земли. Или из колодца. Потом — странный шум, какой-то шелест. А потом — тишина. Такая… что даже лампа качнулась, будто почуяла приближение Ока Саурона. И тут — его голос. Прокуренный баритон. Грозный, как на трибуне в Мордоре: — Ваше имя, год рождения… Хм. А в каком жанре вы живёте? Я аж вздрогнул. Что это было? Игра? Психотерапевтический театр? Или... Что-то тут не так. Очень не так. Надо проверить. Захожу — а там картинка. В кабинете. Врач — привязана к психотерапевтическому креслу. Во рту — кляп. Похоже, кусок нижнего белья. Не хочу знать, чьего и откуда. Глаза — на выкате. Мычит что-то такое, что ни в один словарь не пролезет. А Гендальф сидит за её компьютером. В очках. С чашкой кофе. Запах отличный. Я подхожу ближе — хотел глянуть, что он там делает. И, ПАДЛО, правит текст. Как будто у него дедлайн на спасение мира. И тут он — замирает. Что-то нашёл. Оборачивается. Подносит палец к губам и шипит: — Тссссс… Я — без пауз: — Ты мне тут не тссыкай. Подхожу к монитору. Смотрю — а там: «Глава первая…» Я же перестал моргать. Потом, уже сам себе, почти шёпотом: — О… Это уже прогресс. Значит, не зря пришли. А может… и правда — всё, что ему нужно было, это просто сменить обстановку. Он ловит мой взгляд. Вскакивает со стула. Глаза — горят, как у Сарумана, когда он говорил с Пламенем из палантира. Чашка в руке — не дрогнула. — У меня ИДЕЯ! Её образ… Она меня спасла! Кивает на доктора. И он — палец вверх, в потолок. Как будто оттуда вот-вот сойдутся небеса. И тут — в кресле, связанная, доктор вдруг продолжает мычать: — Ммм… ммм… ммммм… Я ей: — Тссссссс… Палец к губам. Шёпотом: — Подождите… Я ему: — Видишь?! Всё не зря! Не зря я тебя сюда притащил! Я стою. Молчу. Сам уже — довольный. Присматриваюсь к экрану… И вижу, как там мигает новый заголовок: «Глава 2. Когда редактор становится пациентом (или наоборот)» Я улыбаюсь. Отлично дело пошло. Хлопаю его по плечу. Знаешь, Вань…в чём самый прикол?

Следующее утро. Сижу, пью чай. Листаю газету. Читаю новости. И вдруг — вспоминаю: мы же сбежали… А врача-то… мы не развязали. Ха.

Я так рад был, что у Гендальфа всё наладилось — не до того было. Схожу-ка, наверное, проверю, как она там. Может, пить хочет… или в туалет. Хотя… может, и не стоит. Ну, честно — впадло.

Короче, Гендальфа пошлю. Они там, похоже, уже сдружились. Может, он ещё одну главу накатает. Вдохновится. Она ж теперь у него… ну, типа музы. Связанной. Но вдохновляющей.

…Хотя, если вдуматься — а вдруг это всё был приём? А если теперь уже я — пациент? Или, прости Господи… вдохновение?

Вань, у меня мысли зашли. Не просто — а пешком. Да ещё и спотыкаясь. Слушай...

Человека из психушки, может, ещё и можно вытащить. А вот психушку из человека — уже вряд ли.

И ещё, Вань… напоследок. Не серчай, что история такая длинная вышла.

Но вдруг… Гендальф всё это время — и был врачом?