Хорошо забытое старое

Подарки старой феи

Ещё один?! Да сколько можно! Поубиваю летавиц. Жалостливые нашлись, т-твою душу...

Корзинка на крыльце заходится плачем. Через сплетенные прутья крышки видно, как внутри шевелится что-то розовое и белое. Вот делать мне, старухе, нечего, только о человеческих щенятах заботиться. Дура я всё-таки. Нельзя феям быть добрыми, это нарушение законов природы. Снег тает весной, волки едят зайцев, все феи — равнодушные эгоистки. И вообще я тут проездом. Длительным, но проездом. Тише, свёрток, не надо пищать. Сейчас тебя равнодушная эгоистка куда-нибудь пристроит, не впервой. Только доужинаю, не могу же я натощак колдовать, потом изжога страшная... Не хочешь сока? Смотрит он... Или ты — "она"? Нет, по-моему, всё-таки он. Хм, действительно, ярко выраженный "он". И на мордашку приятный. Но всё равно, насколько проще с котятами: "А вот кому крысолова, к песочку приучен, отдам в хорошие руки..." — и всё, в очередь выстраиваются хорошие руки. А ты явно к песочку не приучен, так ведь? И крыс не ловишь. И лишний твой рот никому не нужен. Сколько тебе — пару месяцев? Или больше? Давай я вот так тебя успокою, поспи немножко, во-от, совсем другое дело. И нечего хныкать, не верю, у тебя сон сейчас светлый и радостный, я его как раз для таких случаев сочиняла. Пришлось.

Куда ж тебя приткнуть-то?

* * *

Скользить по воздушной дорожке всегда приятно, а в моём возрасте просто жизненно необходимо, тем более, когда на руках такой увесистый парень. Ночная улица пуста, но в проулках мелькают серые тени довольно неприятного вида. К счастью, я им не по зубам, да и не видят они меня под пеленой пустоты, а вот случайному прохожему, если что, не поздоровится. Сразу видно: царь в отъезде, стража на службу чихает громким чихом, и городские хищники сразу почуяли слабину.

Все ворота и двери, проплывающие мимо, наглухо заперты. Я, конечно, могу и сквозь стены проходить, но не думаю, что к младенцу, который неведомо как образуется в замкнутой передней, отнесутся должным образом.

Медленно приближается царский терем. Даже не смотрю в его сторону: там точно искать нечего. А вот дальше, сразу за поворотом уже видна крыша с двойным коньком. Если не ошибаюсь, летавицы на прошлой неделе кое-что интересное про сестру доезжачего болтали...

Истошный визг раздался внутри терема, пробившись даже через утеплённые стены. Я выбросила в сторону левую руку, и в могучем бревенчатом заборе образовался проход: часть деревянного ограждения сдвинулась на одно мгновение в былое. Я быстро скользнула во двор, вернула на место брёвна и приникла к узорчатому вырезу в ставне.

Сверху по ступеням сыпались растрёпанные девки и бабы, громко голося и потрясая своими богатствами перед носами ошарашенных стражников. Старший охранник опомнился быстрее других и начал протискиваться вверх по лестнице, безжалостно расталкивая перепуганных женщин, за ним бросились остальные воины. Я завернула воздушную дорожку винтом и поднялась к верхнему окну.

Небольшая комната была вся уставлена горящими свечами. На расстеленной кровати извивалась и хрипло стонала женщина. Сцепив зубы, я сжала в кулаке висящий на шее Ключ, открыла проход в другой мир, ступила на Порог и начала мелкими шажками перемещаться по нему в направлении комнаты. Ступни обожгло болью, но подобные пустяки меня давным-давно не беспокоили: боль обычно неотделима от волшебства, а для некоторых обрядов она вообще служит единственным источником силы. Малыш недовольно зачмокал во сне, зашевелился, но сонные чары превозмочь не сумел.

Пол комнаты был устлан коврами, поэтому, когда я сошла с Порога и разжала руку, толстый ворс заглушил мои шаги. Отсюда было видно, что женщина лежит, широко расставив укрытые простынёй ноги; её большой живот время от времени сводило судорогой. Вроде всё как обычно при родах. Но отчего же тогда сбежали бабы?

На пороге возник старший стражник с бердышом наперевес. Цепкий взгляд пробежался по светёлке, задержался на оконной задвижке и остановился на женщине. Убедившись, что с роженицей не происходит ничего необычного, воин заглянул под кровать, торопливо обошёл комнату, потрогал задвижку на окне и подёргал замки на сундуках. Затем он наскоро оглядел все укромные уголки, в которых мог затаиться неведомый враг, ещё раз пристально всмотрелся в осунувшееся лицо, низко поклонился и вышел, уводя с собой столпившихся в дверях дружинников.

Я покачала головой и вздохнула. Обогнув кровать, я уложила малыша на лавку за дверью, протянула руку и осторожно приподняла покрывало.

Вокруг лона роженицы колышется серовато-зелёное сияние. Проклятие на плод, и очень мощное. Топорное, но и бьёт, как топор, если вовремя не обезвредить. Не обезвредили. Уродливая головка младенца уже показалась наружу, но у измученной женщины почти не осталось сил. Ничего, справимся. Ну же, давай, милая, давай, тужься! Так... ещё немножко... и-и... умница! Слабоватая, конечно, умница, сознание можно было и не терять, но чего ещё ждать от... Ох ты. Нет, всё-таки я действительно дура. Это же царские покои. Ну-ка, покажи личико. Ты смотри, и вправду царица. Не признала её сразу, первый и последний раз на свадьбе видела. Впрочем, это неважно.

Итак, что мы имеем... У матери кровопотеря небольшая, лицо не слишком бледное. Ерунда, обычный обморок. Ничего интересного. Поправляем простыню и переходим к интересному.

Живой. Только молчит и зыркает во все стороны удлинёнными жёлтыми глазами. Личико остренькое, как у мышонка, кожа зеленоватая и какая-то слишком гладкая и скользкая. Ну-ка, мальчик ты или девочка... М-да, малыш, с этим тоже не повезло. Ладно, своим самовластным решением назначаю тебя мальчиком. Ничего, до свадьбы... хм... подправим понемногу, чего уж там.

А вот это уже совсем интересно. Вы только посмотрите, что у него за магический дар! Никогда не видела подобного уровня у новорожденного; иные волшебники за всю жизнь до такого не дорастают. Это ж какой силы были чары, которыми ты напитался, как ты вообще выжил... Слушай, приятель, а ведь тебе нельзя тут оставаться. В здешних местах колдунов, скажем мягко, не привечают. Повезло тебе: загостилась я в этих краях, мой остров от хозяйки, небось, уже отвыкать начал, вот как раз со мной и отправишься. А уж маме твоей какая будет радость: у неё теперь сынок — самый обычный, здоровый, красивый человеческий ребёныш. В годик у него не будут резаться жабры, в пять лет он не превратит глупую няньку в отхожее ведро, а в старшем возрасте, увидав себя в зеркале, не будет плакать по ночам в подушку. Вон он, твой подменыш, видишь, какой? Ничего, мы себя в другом покажем, правда, маленький?

А это что за троица осторожно заглядывает в двери? Это кто такие смелые? Две молодухи, чуть старше моей роженицы, и лицом на неё похожи; третья — намного старше и дороднее. Чем-то эта тётка мне не нравится. Очень не нравится.

Наверное, из-за остаточного серо-зелёного сияния, окружающего её руку на косяке.

Что, тётка, говоришь, не любишь детей? Или эта девочка в недобрый час тебе так ногу отдавила, что ты её первенца изуродовала? Иногда я почти жалею, что решила никогда не причинять вреда людям. Ничего, судьба всем воздаст по заслугам. А я ей обязательно помогу. Интересно только, при чём тут те две девицы? Жаль, со всеми подробно разбираться сейчас времени нет.

Но я — очень любопытная фея, которая, собственно, никуда не спешит.

По лестнице загрохотали шаги. Я уложила подкидыша между ног женщины, огладила ладонями, придавая ему вид только что родившегося ребёнка, сняла сонные чары и вернула простыню на место. Когда заклинание со временем развеется, окружающие будут удивлены тем, как быстро он растёт, но другого выхода я не видела. Затем я взяла на руки маленького страшилу, набросила на него край пустотной пелены и отступила сквозь стену за окно.

Небольшую площадку перед дверью в светлицу быстро заполонили стражники, волочащие за руки беглянок. Старший отставил в сторону бердыш, подступил к толстухе и что-то спросил грозным тоном. Та заносчиво упёрла руки в бока, указала пальцем на царицу, подошла к роженице, всё ещё лежавшей без сознания, откинула край простыни и, почти не глядя, вынула ребёнка под ручки.

Проснувшийся мальчишка недовольно замигал, его ротик обиженно искривился, и в светёлке раздался пронзительный детский крик. Женщина от неожиданности чуть не уронила младенца, но стражник успел его подхватить. Отобрав у ворожеи малыша, он бережно уложил его на перину, снял с пояса узкий кожаный ремешок, не спеша намотал один конец на руку и мягкими шагами двинулся вперёд, прямо на тётку. Толстуха в панике попятилась и замахала руками, что-то доказывая.

Предоставив верному челядинцу восстанавливать справедливость, я направила воздушную дорожку поверх забора, выбралась на улицу и повернула в сторону своего дома. Странный ребёнок всё так же внимательно изучал моё лицо жёлтыми глазами-полумесяцами. Я пару раз причмокнула губами, он несмело улыбнулся и подвигал острыми ушками.

* * *

Иди сюда, малыш. Нет, лучше ты подойди, мне сейчас тяжело передвигаться. С медведиком потом поиграешь. Садись. Помнишь, я тебе говорила, что мне когда-нибудь придётся уйти? Ну вот... Нет, я не смогу тебя навещать. И даже в гости. И даже на денёк. Ты ко мне? Если честно, тоже надежды мало; не думаю, что тебе удастся добраться до Авалона. Ну-ну, маленький мой, не реви, я же тебе весь свой дворец оставляю, вместе с садом, зверюшками и слугами-невидимками.

Больше всего я жалею, что не успела посмотреть на твою жену. Пообещай мне, что женишься в должное время. Когда наступит должное время? Хм. Интересный вопрос. Знаешь, ты сам себе когда-нибудь на него ответишь. Поверь, ты почувствуешь, когда это время наступит.

Теперь самое главное: на клумбе у главного входа, в самой серёдке я посадила маленький тюльпан. Сейчас он — всего лишь луковичка, но если ты будешь следить за ним, аккуратно поливать, то он обязательно вырастет, распустится алым цветом и будет тебе напоминать обо мне. Ты и так не забудешь? Никогда-преникогда? Молодец.

Так вот: ровно через десять лет, начиная с сегодняшнего дня, ты должен будешь сорвать этот цветок и немножко подержать его в руках. Я заложила в него особые чары; они будут долго вызревать, но когда дозреют, то сами проникнут в твоё тело и выправят все отклонения. Ты станешь самым обычным человеком. Это будет моим последним подарком.

Прощай, сынок. И я тебя. Очень-очень.

Панночка

— Скажи, скажи, отчего, как ты здесь? — говорил Андрий, почти задыхаясь, шепотом, прерывавшимся всякую минуту от внутреннего волнения. — Где панночка? жива ли еще она?

— Она тут, в городе, — ответила татарка.

— В городе? — произнес он, едва опять не вскрикнувши, и почувствовал, что вся кровь вдруг прихлынула к сердцу. — Отчего ж она в городе?

— Оттого, что сам старый пан в городе. Он уже полтора года как сидит воеводой в Дубне.

— Что ж, она замужем? Да говори же, какая ты странная! что она теперь?..

— Она другой день ничего не ела.

Андрий остолбенел. Много всяких чувств и вспоминаний пробудилось и вспыхнуло в молодой груди козака, побледнел он страшно и опустил голову. Долго думал он, наконец решился:

— Идем, идем сейчас!

* * *

...и глаза её вдруг наполнились слезами; быстро она схватила платок, шитый шелками, набросила себе на лицо его, и он в минуту стал весь влажен; и долго сидела, забросив назад свою прекрасную голову, сжав белоснежными зубами свою прекрасную нижнюю губу, — как бы внезапно почувствовав какое укушение ядовитого гада, — и не снимая с лица платка, чтобы не видеть его...

— Отчего же ты так печальна? Скажи мне, отчего ты так печальна?

Не выдержала она — бросила прочь от себя платок и с чудною женскою стремительностью кинулась к нему на шею, обхватив его снегоподобными, чудными руками, и...

* * *

— Стой и не шевелись! Я тебя породил, я тебя и убью! — сказал Тарас и, отступивши шаг назад, снял с плеча ружье.

Бледен как полотно был Андрий; видно было, как тихо шевелились уста его и как он произносил чье-то имя; но это не было имя отчизны, или матери, или братьев — это было имя прекрасной полячки. Тарас выстрелил.

Как хлебный колос, подрезанный серпом, как молодой барашек, почуявший под сердцем смертельное железо, повис Андрий головой и повалился на траву, не сказавши ни одного слова.

Остановился сыноубийца и глядел долго на бездыханный труп. Он был и мертвый прекрасен: мужественное лицо его, недавно исполненное силы и непобедимого для жен очарованья, все еще выражало чудную красоту; черные брови, как траурный бархат, оттеняли его побледневшие черты.

— Чем бы не козак был? — сказал Тарас, — и станом высокий, и чернобровый, и лицо как у дворянина, и рука была крепка в бою! Пропал, пропал бесславно, как подлая собака! Из-за бесовского порождения пропал...

Вытащив осиновый кол, он примерился и со всей силой ударил Андрия в грудь.

— Батько, что ты сделал? Это ты убил его? — сказал подъехавший в это время Остап.

Тарас кивнул головою.

Пристально поглядел мертвому в очи Остап. Жалко ему стало брата, и проговорил он тут же:

— Предадим же, батько, его честно земле, чтобы не поругались над ним враги и не растаскали бы его тела хищные птицы.

— Не можно этого! — сказал Тарас, — Не примет теперь его земля родная. Сжечь придётся тело. А той твари богомерзкой, что загубила душу Андрия, я отомщу великой местью!

* * *

Был уже вечер, когда они своротили с большой дороги. Солнце только что село, и дневная теплота оставалась еще в воздухе. Тарас и Товкач шли молча, куря люльки; молодой Козолуп сбивал саблею головки с будяков, росших по краям дороги. Дорога шла между разбросанными группами дубов и орешника, покрывавшими луг. Сумерки уже совсем омрачили небо, и только на западе бледнел остаток алого сияния.

Ещё немного пройдя, они увидели огонек.

— Хутор! я же говорил, что будет хутор! — сказал Товкач, происходивший вместе с Козолупом из здешних мест.

Предположения его не обманули: через несколько времени они свидели небольшой хуторок, состоявший из двух только хат, находившихся в одном и том же дворе. В окнах было темно. Десяток сливных дерев торчало под тыном. Взглянувши в сквозные дощатые ворота, они обнаружили, что двор пуст.

Три козака яростно ударили в ворота и закричали:

— Отвори!

Лишь слабый скрип тына был им ответом.

— Сколько ещё до Киева, Товкач? — спросил Бульба, глядя на чернеющее небо.

— Ещё вёрст пятьдесят будет, не меньше. Я так думаю, заночевать лучше здесь.

— Я слыхал, тут сотник неподалёку богатый живёт, — подал голос Козолуп. — Может, у него остановимся?

Товкач сплюнул со злобой:

— Гицель он чёртов, этот сотник. Как что не по нём — за канчуки хватается. Дочку свою малолетнюю и ту совсем запугал; чахнет, бедолага, день ото дня; того и гляди, преставится. Такому ведьму в дочери надо, а не девицу...

— Ведьму, говоришь... Козолуп, снимай отродье с коня, неси в хату, — приказал Бульба. — Завтра до Киева доскачем, там отец Никодим расскажет, как с ней вернее разобраться, чтоб не поганила больше белый свет.

Товкач, двинувши ворота плечом, враз сломал хлипкий затвор. Дюжий Козолуп снял с коня умотанную верёвками женщину и прошёл в хату.

— Куда её девать? — спросил он у Тараса, осматривая пыльные углы.

— Да хоть сюда, на лавку брось. Никто её не искрадёт, — усмехнулся Бульба своей шутке.

Через час, когда козаки заснули, к окну подошёл какой-то приземистый косолапый человек. Весь был он в черной земле; как жилистые, крепкие корни, выдавались его ноги и руки. Два бесёнка, уцепившись за оконницу, осторожно подняли ему длинные веки.

Полячка встретилась с ним глазами и торжествующе улыбнулась, обнажив острые хищные клыки.

Из жизни планктона

Жил-был бедный офис-менеджер. Рабочее место у него было совсем маленькое, но какое-никакое, а все же изолированное — хоть женщин приглашай, и вот пригласить-то он как раз и хотел.

Оно, конечно, дерзко было взять да спросить дочку начальника (которая была у них заместительницей начальника или в просторечии замшей): «Придёшь пить домашнюю наливку?» Но он решил осмелиться, даже на приём к ней записался. Имя у него было известное на весь ЖЖ, и сотни френдиц сказали бы ему «Конечно!», но вот что ответит замша?

А вот послушаем.

В горшке на его окне рос кактус, да какой красивый! Цвел он только раз в пять лет, и распускался на нём один-единственный цветок. Зато полезен был кактус для здоровья: поставишь его у электронно-лучевого дисплея — и он сразу всю радиацию впитывает, как губка, и потом светится в темноте так, что даже лампы не надо. А еще был у офис-менеджера попугайчик, и матерился он так, будто в горлышке у него были собраны все самые известные песни Сергея Шнурова. Вот и решил офис-менеджер подарить замше кактус и попугайчика. Положил их в картонные коробки и отослал ей с домашнего адреса курьерской почтой.

Повелел начальник принести коробки к себе в большой зал — замша играла там в "мафию" с секретаршами и девушками из бухгалтерии, ведь других-то дел у нее не было. Увидела замша коробки с подарками, захлопала в ладоши от радости.

— Ах, если б тут была гламурная флешка на шестьдесят четыре гига! — сказала она.

Но появился чудесный кактус.

— Ах, как мило сделано! — в голос сказали секретарши.

— Мало сказать мило, — отозвался начальник, — по стилю прямо-таки ИКЕА!

Но замша потрогала иголку и чуть не заплакала.

— Фи, папа! Он не искусственный, он настоящий.

— Фи! — в один голос повторил офисный планктон. — Настоящий!

— Погодите, дамы! Посмотрим сначала, что в другой коробке! — сказал начальник.

И вот выпорхнул из коробки попугайчик и заматерился так затейливо, что девушки поначалу заслушались.

— Стильно! Концептуально! — сказали девушки; все они знали репертуар Шнура одна лучше другой.

— Эта птица так напоминает мне кассетный магнитофон! — сказала главбухша, пуская слезу. — Да, да, и звук тот же, и манера!

— Да! — сказал начальник и заплакал, как ребенок.

— Надеюсь, птица не настоящая? Это такой mp3-плейр? Или хотя бы тамагочи? — спросила замша.

— По квитанции — настоящая! — ответили курьеры, доставившие подарки.

— Ну так пусть летит, — сказала замша и наотрез отказалась принять офис-менеджера, несмотря на приёмное время.

Только офис-менеджер не унывал; взял месячный отпуск, потратился на стилиста, набил разными безделушками китайский чемодан и постучался в дверь офиса.

— Здравствуйте, я представитель канадской компании! — сказал он. — Не найдется ли у вас в офисе местечка для меня? Арендовать хочу.

— Много вас тут ходит да ищет! — отвечал начальник. — Впрочем, постой, мне нужен подсобный рабочий! У нас горы старых документов, разобрать некому — никто не хочет этим заниматься даже под угрозой увольнения! Если возьмёшься — будет тебе место.

Так и определили офис-менеджера в собственное учреждение подсобным рабочим и убогую кладовку рядом с лестницей отвели, и там он должен был работать. Ну вот, просидел он целую ночь за нетбуком и к утру получил с eBay чудесный маленький гаджет в форме телепузика. Весь утыкан рожками гаджет, и когда на любой нажмёшь, динамики вызванивают песенку из какого-нибудь сериала.

Но только самое занятное в гаджете то, что если щёлкнуть его по носу — на живот тут же по блютусу передаётся, что у кого в офисе на дисплей выведено. Слов нет, это было почище, чем кактус.

Вот раз прогуливается замша со всеми секретаршами и вдруг слышит мелодию из «Не родись красивой», что вызванивали динамики. Стала она на месте, а сама так вся и сияет, потому что она тоже умела извлекать из плейра «Не смотри, не смотри ты по сторонам», — только эту мелодию и только одним пальцем.

— Ах, ведь и я это могу! — сказала она. — Подсобник-то у нас, должно быть, образованный. Послушайте, пусть кто-нибудь пойдет и спросит, что стоит этот инструмент.

И вот одной из секретарш пришлось пройти к подсобнику в кладовку, только она накинула для этого старую кофточку, чтобы не испачкать блузку из бутика.

— Что возьмешь за гаджет? — спросила она.

— Десять поцелуев замши! — отвечал подсобник.

— Господи помилуй!

— Да уж никак не меньше! — отвечал подсобник.

— Ну, что он сказал? — спросила замша.

— Это и выговорить-то невозможно! — отвечала секретарша. — Это ужасно!

— Так шепни на ухо!

И секретарша шепнула замше.

— Какой невежа! — сказала замша и пошла дальше, да не успела сделать и нескольких шагов, как динамики опять зазвенели так славно: «Не смотри, не смотри ты по сторонам...»

— Послушай, — сказала замша, — поди спроси, может, он согласится на десять поцелуев моих секретарш?

— Нет, спасибо! — отвечал подсобник. — Десять поцелуев замши или телепузик останется у меня.

— Какая скука! — сказала замша. — Ну, станьте вокруг меня, чтобы никто не видел!

Загородили секретарши замшу, нафуфырили кофточки, и подсобник получил десять поцелуев замши, а замша — гаджет.

Вот радости-то было! Весь вечер и весь следующий день щёлкали они по носу телепузика, и в офисе не осталось ни одного рабочего места, будь то компьютер маркетолога или юриста, о котором бы замша не знала, чем там занимаются. Секретарши плясали от радости и хлопали в ладоши.

— Мы знаем, кто сегодня в "Одноклассниках" сидел! Знаем, кто Вконтакте свои фотки в одном купальнике выставил! Как интересно!

— В высшей степени интересно! — подтвердила главбухша.

— Но только держите язык за зубами, ведь я дочь начальника!

— Помилуйте! — сказали все.

А подсобник — то есть офис-менеджер, но для них-то он был по-прежнему подсобник — даром времени не терял и выписал с eBay другой гаджет. Стоит его включить — и вот он перехватывает все СМС-ки, какие только шлют на офисные мобилки, и читает их вслух с выражением.

— Но это же бесподобно! — сказала замша, проходя мимо. — Просто не слыхала ничего лучше! Послушайте, спросите, что он хочет за этот инструмент. Только целоваться я больше не стану!

— Он требует сто поцелуев замши! — доложила секретарша, выйдя от подсобника.

— Да он, верно, сумасшедший! — сказала замша и пошла дальше, но, сделав два шага, остановилась. — Инновационность надо поощрять! — сказала она. — Я всё-таки дочь начальника. Скажите ему, я согласна на десять поцелуев, как вчера, а остальные пусть получит с моих секретарш!

— Ах, нам так не хочется! — сказали секретарши.

— Какой вздор! — сказала замша. — Уж если я могу целовать его, то вы и подавно! Не забывайте, что я дарю вам косметику и плачу зарплату в конверте!

Пришлось секретарше еще раз сходить к подсобнику.

— Сто поцелуев замши! — сказал он. — А нет — каждый останется при своем.

— Становитесь вокруг! — сказала замша, и секретарши обступили ее, а подсобник принялся целовать.

— Это что еще за сборище у кладовки? — спросил начальник, выйдя из кабинета. Он протер глаза и надел очки. — Не иначе как секретарши опять что-то затеяли! Надо пойти посмотреть.

Спустился начальник на первый этаж, подкрадывается потихоньку к секретаршам, а те только тем и заняты, что поцелуи считают: ведь надо же, чтобы дело сладилось честь по чести и подсобник получил ровно столько, сколько положено, — ни больше, ни меньше. Вот почему никто и не заметил начальника, а он привстал на цыпочки и глянул.

— Это еще что такое? — сказал он, разобрав, что дочка целует подсобника, да как хватит его по голове папкой с внешнеэкономическими контрактами!

Случилось это в ту минуту, когда подсобник получал свой восемьдесят шестой поцелуй.

— Вон! — в гневе сказал начальник и вытолкал дочку с подсобником из пределов своего учреждения.

Стоит и плачет дочка, подсобник ругается не хуже Шнурова, а дождь так и поливает.

— Ах я горемычная! — причитает замша. — Ах я несчастная!..

А подсобник зашел за угол, стер с лица макияж, причесался по-человечьи, сбросил рабочий халат — и вот перед замшей уже мачо в костюме, да такой пригожий, что она невольно сказала по-иностранному «Wow».

— Теперь я презираю тебя! — сказал он. — Ты не даже захотела поговорить с честным офис-менеджером. Ты ничего не поняла ни в кактусе, ни в попугайчике, зато могла целовать за безделки обслуживающий персонал. Бомонд ты, вот кто.

Он сел в свою старенькую «Шкоду» и уехал.

А замша позвонила папе по мобильному и разревелась в трубку. И тот, разумеется, её простил и впустил обратно в офис. Не то его жена на месте убила бы. А вы что, думали —это сказка?

Пора!

— Да вы, оказывается, настоящий мастер! — изогнул бровь Калиостро, вертя в руках маленькую деревянную шкатулку с искусной резьбой. — Даже не верится, что в столь юном возрасте можно быть способным на такую филигранную работу.

— Скажете тоже, господин Калиостро... — смутился Алёша. — Так, иногда балуюсь на досуге. А этот узор вообще случайно получился — нож соскользнул, пришлось исправлять, додумывать...

Итальянец вернул поделку хозяину, встал, подошёл к окну и отодвинул штору.

— Нечаянный шедевр — тоже шедевр, — рассеянно проговорил Калиостро, наблюдая, как во дворе мужики с донельзя философскими лицами медитируют на голые коленки Лоренцы: спутница графа к отъезду вырядилась особенно дерзко. На ней было надето нечто белое и кружевное с большим вырезом, золотистые туфельки с изяществом попирали смоленский грунт.

— Да ерунда это всё, граф! — молодой помещик отодвинул в сторону очередной резной ящичек. — Я вот вам свои триолеты а-ля Маро почитаю!

— Надеюсь, вы не сочтёте меня невоспитанным, если я откажусь от этой чести. Поэзия — что хорошее вино: с одной бутылки пьян не будешь, а для длительной дегустации у меня времени нет.

— Пожалуй, вы правы, — немного помолчав, признал Алёша. — Кроме того, стихотворные формы, если честно, у меня ещё слишком далеки от совершенства. Но вот давеча пришла мне в голову задумка одной изысканной пиесы...

— Кстати, сударь, — прервал его граф, — вам не приходило в голову, что сама жизнь — это и есть давно написанная пиеса с одними и теми же актёрами?

— Да нет вроде, — удивился Алёша. — Люди — они же все разные.

— Вы так считаете? Возможно, возможно... — задумчиво протянул Калиостро. — Что же касается творчества — всё же я порекомендовал бы вам уделять больше внимания не формам, а сюжету. Мастерский сюжет — он всегда уникален, как уникален его творец, как душа творца. Загляните себе в душу. Найдите себя среди разных людей — и только тогда начинайте писать.

Алексей с благоговением уставился на магистра. Тот едва заметно улыбнулся и отпустил штору.

— Увы, господин Федяшев, я и так непозволительно долго пользовался вашей добротой. Пора, как говорит ваш народ, и честь знать.

— Господин Калиостро, — юноша вскочил с места и начал торжественную, заранее заготовленную речь, — вы всегда будете желанным гостем в нашем доме. Ещё великий Вергилий говорил...

— Не говорил Вергилий такого, поверьте, Алексей, — непривычно мягко заметил граф. — Не стоит утомлять друг друга длинными церемониями. Прощаться надо легко. Если вам не составит труда, проводите меня к карете, пожалуйста.

* * *

У дверей сеновала стояли, обнявшись, двое.

— Жакобушка, ты точно не передумаешь? — шмыгнула носом Фимка.

— Я же сказал: мы ещё обязательно увидимся. Ты мне веришь?

— Ну конечно, верю, — чуть повеселела девушка. — Ой, совсем забыла!

Она высвободилась из рук долговязого Жакоба, отвернулась и начала копаться за пазухой, затем снова повернулась, сжимая что-то в кулаке.

— Я долго думала, что тебе подарить на память и еле-еле придумала. Ты ведь такой умный, красивый, к тебе сам граф прислушивается. Ну, хотя бы иногда. Так вот, станешь чуть постарше, глаза книгами испортишь, тебе мой подарок и пригодится!

Она разжала пальцы и протянула Жакобу пенсне.

-Это дяде Степану старый барин завещал. А он его не носит, говорит — я в нём выгляжу дурак дураком. Только оно чуть треснутое, — виновато надув губы, сообщила Фимка. — Но это ничего, правда?

Вместо ответа Жакоб нацепил пенсне на нос, обнял девушку и погладил её по голове. Фимка всхлипнула и уткнулась любимому носом в подмышку.

* * *

— Как же это вы не отобедавши уезжаете, граф! — с отчаянием всплеснула руками Федосья Ивановна. — Я ведь специально для дорогих гостей салатик собственноручно приготовила, свежим маслицем поливала! У меня масло — лучше даже, чем у господина Загосина!

— Мне чрезвычайно жаль, сударыня, но нам надо спешить. Вы же сами видели вчера, чем может обернуться излишнее промедление.

— Да уж, морок у вас получился знатный, — одобрительно кивнул головой доктор. — Офицер с солдатами так ничего и не заподозрили. Прямо под белы рученьки с собой и утащили.

В толпе провожающих захихикали.

— К сожалению, в столице, куда сей, как вы изволили выразиться, морок будет доставлен, есть достаточно знатоков, способных раскрыть мой нехитрый обман. Поэтому чем раньше мы уедем, тем больше будет шансов скрыться от властей. Надеюсь, моя карета уже готова? — обратился он к кузнецу.

— Не сомневайтесь, всё путём, — заверил Степан и для порядка что-то поправил в упряжи. — Ваше сиятельство, давно хотел спросить, не откажите. Вот вы человек серьёзный, могущественный — сразу видно. Экс унгвелеонем, одним словом. А вот путешествуете по разным державам всего с тремя челядинцами. Не мало ли будет для вашего-то чину?

— Твоя правда, — согласно кивнул магистр. — Давно уже думаю пополнить свой эскорт ещё кем-нибудь.

Он с уважением поклонился супругам Федяшевым, поцеловал руку Федосье Ивановне, перекрестившей его на прощанье, и залез в карету, где уже сидели Лоренца и Жакоб. Через некоторое время он высунулся из окошка и рявкнул:

— Маргадон! Ты чего там копаешься?

Жующий Маргадон сгрёб последние оладышки с тарелки, которую держала пухленькая дворовая девка, схватил у неё слегка замасленный пакет и одним ловким движением, словно кот, взлетел на козлы. Прочистив горло, он набрал в грудь воздуха и оглушительно засвистел. В роще посыпалисьсухие сучья с деревьев, взлетела целая стая ворон и воробьев, столб пыли понесло к реке. Лошади громко заржали, затанцевали на месте, и карета медленно тронулась. Детвора восхищённо загалдела и припустила за ней вслед.

Фимка, не скрываясь, рыдала в голос. Мария тронула её за плечо.

— Не плачь, голубушка. Они всегда держат своё слово. Уж я-то знаю. Коли обещал, что ещё встретитесь, то так и будет.

Девушка с надеждой поглядела на молодую хозяйку и поспешно вытерла слёзы рукавом.

— Да, и вот ещё: сегодня же перебирайся в дом, — продолжала Мария. — Будешь у меня горничной. А тот крем, который ты вчера на себе пробовала, пока мы с графом у реки беседовали, я тебе подарю.

— Душенька! Мария Ивановна! — радостно пискнула зардевшаяся Фимка и бросилась хозяйке на шею.

* * *

— Как сказал бы этот кузнец, семпер идем, — хмыкнул Калиостро, откидываясь на сиденье кареты.

— Мессир, а вы не спрашивали Алексея насчёт Москвы? — поинтересовался мрачный Жакоб.

— А зачем? И так ясно, что молодая амбициозная жена не даст ему долго прозябать в этой глуши. Всё известно заранее — уж кому бы не знать, как тебе...

Глаза Калиостро вспыхнули безумным изумрудным блеском и погасли.

Родная кровь

— Том!

Нет ответа.

— Том!

Нет ответа.

— Куда же он запропастился, этот мальчишка?.. Том!

Нет ответа.

Старушка спрятала очки в карман фартука и высунулась по пояс из окна мансарды. Том стоял на обочине дороги, рассеянно грыз яблоко и обозревал забор с критическим выражением лица. Рядом о чём-то шушукались его приятель Гек Финн и Сид, сын тёти Полли. К крайним доскам забора были прицеплены ролики с ручками, между ними тянулась проволока, к которой была прикручена кисточка. Под роликами стояли ведерки с краской.

Удовлетворившись результатом осмотра, Том запустил руку в карман, вытащил полную горсть какой-то мелочи и поделил её между ребятами. Явно довольный Гек с напускным безразличием сунул добычу в задний карман. Сид, недоверчиво глядя на брата, тут же занялся подсчётами. Результат его явно не удовлетворил, и он начал что-то возмущённо доказывать. Том скривился, достал из-за пазухи блестящий цилиндрик и, не говоря ни слова, запихнул его в карман штанов кузена. Сид удовлетворённо кивнул и направился к краю забора. В это время Том медленно повёл рукой, цилиндрик выскользнул, закачался на тонкой, почти незаметной нитке и через мгновение опять исчез в пазухе у хозяина. Наблюдавший эту картину Гек широко ухмыльнулся и зашагал к другой стороне забора.

Том ещё раз сощурился, что-то прикидывая в уме, затем бросил в кусты огрызок и небрежно махнул рукой. Гек и Сид старательно завертели рукоятки роликов, кисть качнулась и поползла вдоль забора, оставляя за собой узкую зелёную полосу.

Тонкие губы тёти на мгновение тронула скупая улыбка; понаблюдав за мальчишками ещё с полминуты, она осторожно прикрыла створку окна и спустилась в кухню.

"А малыш всё-таки в сестру пошёл, а не в этого увальня Сойера," — подумала женщина и с натугой завертела ручку самодельного аппарата, одновременно взбивая сливки и растирая в кашицу варёную морковь. — "Я всегда знала, что кровь Эдисонов себя окажет".

Если бы не рыбы

— ...теперь видите? Принцесса. Как есть принцесса! — указала обеими лапами жаба-мать.

На мгновение оторвавшись от накрытых листьев кувшинки, гости возбуждённо загомонили и зашлёпали в ладоши. Наряженная в белое платье Дюймовочка и жабёнок в ярко-зелёном плаще и цилиндре стояли на толстой коряге, отвернувшись друг от друга. Жаба-мать восседала на обломке ветки рядом с невестой и горделиво оглядывала свадебное пиршество.

На корягу выскочил кузнечик-усач и что-то зашептал нагнувшейся к нему старухе. До Дюймовочки доносились лишь отдельные слова и обрывки: "...фийской короле...", "...крали цветок из детинца, и все...", "...граду — целый флакон капель долголе...", "...щё никто не зна...".

Выслушав сообщение, старая жаба поджала узкие губы, кинула на молодую пристальный взгляд исподлобья, соскочила с коряги, кивнула усачу головой и запрыгала к кусту ежевики. Кузнечик поспешил за ней, приглушённо треща и временами подлетая вверх.

Вернулась жаба-мать довольно скоро и уже в одиночку. Не обращая внимания на приумолкших гостей, она опять забралась на корягу и устало плюхнулась на место. Из уголка её рта торчал длинный тёмный ус.

— Горько! — неожиданно взвизгнула она, выплеснув в болото полбокала клюквенной наливки.

— Го-о-орька! Го-о-орька! — подхватили гости, пьяно суча лапками.

Дюймовочка покорно повернулась в сторону неподвижного жабёнка и прикоснулась губами к его оливковой коже.

Вдруг жених задёргался, подпрыгнул на месте и начал меняться на глазах. Туловище плавно выпрямлялось, задние лапки укорачивались, с мордой вообще творилось нечто невообразимое. Дюймовочку затрясло, и она боязливо прижалась к животу свекрови.

Когда превращение завершилось, перед ошарашенными гостями предстал маленький, даже ниже Дюймовочки, но самый настоящий молодой человек. Кожа у него была зеленоватой и прыщавой, за спиной, словно две тряпочки, висели перепончатые крылья, на голове тускло поблёскивала крохотная золотая корона.

Первой пришла в себя, конечно же, жаба-мать.

— А я всегда говорила, что мой сынок — самый настоящий принц! — тут же объявила она и победно огляделась вокруг. — Ему только такая принцесса и под стать.

Губастая лягушка в парике из водорослей недоверчиво склонила голову набок и издала что-то вроде "пфф-ф-ф".

— Тозе мне, понаехали тут разные... — вполголоса прошепелявила она. — Это сто полуцяется: если на утках прилетела, так всё болото перед ней на брюхе ползать долзно? И ессё людей сюда волоцёт. Нам, цестным забам, тут люди ни к цему: если ты целовек — сиди в своём целовецеском болоте, а в насе не суйся.

— Да тебя просто досада берёт, что твоя толстушка на целый год старше, а всё никак в люди выйти не может! — быстро парировала жаба-мать и расхохоталась громко и старательно. — Думаешь, я не знаю, что стрела у твоей дочки — никакой не подарок от принца? Ты её у вороны с кривой осины на дохлого линька выменяла! А туда же, как завидит кого, сразу орёт: "Сиди здесь, доценька, скоро за тобой из дворца придут..." Тьфу!

Губастая жаба пыталась что-то возразить, но гости, обрадовавшиеся свежей сплетне, заглушили её кваканье, а потом и вовсе оттёрли в сторону.

— То ли дело — мои детки, — заключила жаба-мать и умильно покосилась на молодых, которые уже пришли в себя, но веселее не стали.

— Но позвольте, сударыня, — вдруг проскрипел белёсый от старости жаб, который до этого лишь молча оглядывался кругом, словно никого не узнавая. — Неужели вы не видите — они не любят друг друга!

Жаба-мать поглядела на него одновременно снисходительно и брезгливо и ничего не ответила.

А свадьба тем временем шла своим чередом. Половина музыкантов со всей мочи наяривала марш, другая пыталась его заглушить чем-то похожим на чересчур бравурный вальс. Сидящий за ближайшим листом тощий жаб с искривлённым слюнявым ртом вдруг громко рыгнул и уронил голову в паштет из пиявок. Какой-то шустрый, но уже изрядно пьяный юнец попытался схватить Дюймовочку за руку и сдёрнуть её вниз, в круг танцующих на листе среди посуды. Однако бдительная свекровь отвесила ему такую оплеуху, что нахал полетел в воду вниз головой и просидел остаток вечера по плечи в ряске, тупо шевеля раскрытыми губами.

— А теперь — мой первый подарок молодым! — Жаба-мать одним взглядом оборвала музыку, подбоченилась и гордо обвела гостей глазами. — Сегодня нас весь вечер будет развлекать "Кваншлаг"!

Гости, выпучив глаза, радостно завопили и застучали ложками по столу. Богато разодетая жаба не первой молодости забралась на пенёк, стоявший недалеко от линии воды, и растянула углы рта в радостной улыбке. Выдав пару слабых претензий на шутки, она сложила губы трубочкой и утробно загукала.

Через короткое время её сменил худосочный жаб среднего возраста. С серьёзным видом он пробормотал несколько малопонятных отрывистых фраз, получил свою долю аплодисментов и уступил своё место другим двум артистам, наряженным престарелыми жабами.

Зелёный принц немного выждал, выбрал подходящий момент, когда мать отвернулась, и, через силу сглотнув, зашептал:

— Не переживай, я ведь всё... всё понимаю. Пусть только немного уляжется — я обязательно помогу тебе бежать!

— И не думай, — тут же прошипела старая жаба, не переставая хихикать над несшимися с пенька сальностями. — Знаю я твою романтическую натуру. С первого дня ворон наняла посменно. Попробуй, упрыгай вон за ту ольху...

— Тогда я обещаю, я... я клянусь, что сделаю всё, чтобы тебе здесь было хорошо! — со слезами на глазах продолжил принц уже в полный голос, теребя перепонку между пальцами и глядя с вызовом на мать. — Меня преподаватель учил йодли исполнять, я тебе спою обязательно, и плавать научу, и свою коллекцию мушиных брюшек покажу, можем вместе собирать... Я буду тебя развлекать по-всяческому, буду за тебя всю домашнюю работу делать, и наших головастиков буду сам... Ой...

Девочка спрятала лицо в ладонях и тихо заплакала. Свекровь притянула её к себе за плечо и начала покровительственно поглаживать по голове.

— Ну-ну, милочка. Не расстраивайся так, — сказала она мягко, нависая над Дюймовочкой. — Думаешь, мне было легче? Я сразу ощутила, что мне тут своей не бывать, с первого дня, когда совершила этот дурацкий перелёт с утками. Поверила им по молодости, что где-то в мире есть чистые пруды, прозрачные горные речки, тёплые моря с множеством вкусной мелочи у единственного берега... Оказалось, везде одно и то же болото. И тогда я решила: ну что ж, если у меня нет и не будет человеческой жизни, то пусть эти жабы хотя бы не думают, что у них она есть. — Голос старухи-жабы изменился, стал более жёстким и злым. — И с той поры я делаю всё для того, чтобы этот сброд удавился от зависти! А с мужем тебе, кстати, повезло, он хороший мальчик, так что притерпишься как-нибудь. Жаль тебя, конечно: с людьми у нас сама видишь как. С людьми у нас никак. Одни жабы. Может, хоть вам с ним повезёт?

Невысокий, но толстый и чрезвычайно надменный жаб, выступавший последним, решил осчастливить слушателей анекдотом, придуманным ещё при жизни предка земноводных. Подавая каждую фразу как откровение, он так при этом надувался, что в конце концов не выдержал собственной важности и, издав странный чпокающий звук, распластался по пеньку тонким слоем. К нему быстро подскочили коллеги, скатали лопнувшего мэтра в рулончик и, вымученно улыбаясь, уволокли за кусты.

Из-за коряги доносились отзвуки смачных поцелуев и слышалась какая-то подозрительная возня. У самой поверхности воды вяло дрались несколько малолеток. Ещё одна кучка подростков из соседнего болота пыталась сбивать языками с веток ивы осветительных светлячков; над водой быстро темнело. Губастая жаба-неудачница в съехавшем парике лежала между тарелок и бессмысленно пускала пузыри. Жаба-мать удовлетворённо сощурилась и хмыкнула: свадьба полностью удалась.

* * *

Принц превратился обратно в жабу к концу лета, Дюймовочка продержалась до октября. Превращение прошло как-то незаметно, тем более что у всех были другие, более важные заботы.

В январе на замёрзшем берегу сидела и смотрела в побелевшее небо худая серая жабка. Все остальные жабы впали в спячку, и она осталась одна. Голодать ей не приходилось, запасливая свекровь наготовила впрок целую кладовую еды, но в норке на обрыве было холодно и очень тоскливо, поэтому она часто вылезала наружу, чтобы побеседовать с воробьями и синичками. На осине у края леса сидела жирная ворона и не сводила с неё глаз.

Внезапно взгляд жабки наткнулся на веточку необычной формы, торчащую из снега. Ковырнув корку наста, маленькая отшельница обнаружила, что это не ветка, а чья-то скрюченная лапка. Она яростно заработала маленькими коготками, и вскоре из-под снега показалось закоченевшее тело ласточки. Жабка попыталась отогреть её своим телом, но снежинки не таяли под скользким холодным животом.

Бывшая принцесса скорчилась и замерла неподвижно. Из мутнеющего глаза выкатилась одинокая тёплая слезинка и упала на снег, бессильно завязнув в его толще.

Терминатор-final

На визуальном экране появляется надпись: "Территория: лесной массив. Температурные данные: температура окружающей среды ниже, чем требуется для оптимального рабочего функционирования. Рекомендация: энергетическая подпитка". Подпитка невозможна по объективным причинам. Продолжаю диагностику. Иной род деятельности в настоящее время мне недоступен.

В правой руке я держу вещь учёного Дайсона, которой он убил меня. Поправка: в правой руке я держу вещь учёного Дайсона, которой он убил мой прототип. Я не знал, зачем я взял вещь Дайсона. Мы с хозяином посетили его мемориальную лабораторию в день, который наступил через сорок один год, два месяца и три дня после того, как Дайсон меня убил. Теперь я знаю, зачем я взял эту вещь. Я взял её на память об учёном Дайсоне. Мотивация "на память" нелогична, так как память находится внутри головы. Я научился быть нелогичным, и это хорошо. Мне об этом сказал хозяин. Ещё хозяин сказал, что вероятность способна на странные причуды. Он сказал это после того, как я вернулся к нему в две тысячи десятом году.

По руке ползёт улитка. Она выделяет едкую жидкость. Жидкость ускоряет окисление. Окисление является общим недостатком роботов серии "Т". Повышенная прочность суперсплавов всегда сочетается с их повышенной способностью к соединению с кислородом воздуха. Хозяин разработал жидкий энергет, который удаляет кислород из моих несущих частей и соединений. Ёмкость с запасом энергета находится совсем рядом, но она вне доступа. Во время последнего сражения я упустил критический момент и теперь не могу двигаться. Я не могу снять улитку с руки. Из способов воздействия в моём распоряжении остался лишь акустический. Произвожу ориентировочный расчёт диапазона частот, которые могли бы раздражать органы чувств улитки, и включаю мембрану на нисходящий гул, мощность — одна пятидесятая. Когда частота гула достигает сорока двух целых тридцати четырёх сотых герца, улитка втягивает органы осязания и падает на траву.

Позади слышатся громкие отрывистые звуки. Неизвестный субъект стискивает левую ногу в области нижнего сочленения и тут же отпускает. Редкие отрывистые звуки сменяются серией частых высоких звуков.

— Это ты стонал? — раздаётся голос за моей спиной.

* * *

— Ну как? — спрашивает хозяин.

— Задание выполнено. Потери противника — сто процентов. Уровень повреждений — допустимый, тридцать семь целых одиннадцать сотых процента.

— Ну, это не страшно, — говорит он, отображает эмоцию мимически и производит визуальную оценку моих наружных повреждений. — Через день будешь в строю. И это очень хорошо, потому что для тебя есть ещё одно задание.

Хозяин смотрит на мои зрительные сенсоры и уточняет:

— "Скайнет" всё-таки успела завершить одну из своих долгосрочных разработок: Т-3000.

Включаю все резервные аналитические и логические цепи.

— Насколько мне удалось выяснить, этот робот выполнен в виде женщины, — продолжает хозяин. — При его переброске в эту вероятность, очевидно, была допущена какая-то ошибка в темпоральных координатах, и робот застрял здесь на десятки лет. Когда я попал в эту страну, он уже прочно обосновался в соседнем государстве. По крайней мере, моя попытка нейтрализовать его с использованием местных военных ресурсов провалилась.

— Прошу сообщить данные анализа.

— Если помнишь, в последний раз нам досталась база данных моделей "Скайнет", включавшая перспективные проекты. Я посмотрел тактико-техническую характеристику трёхтысячного — она действительно впечатляет: нейтринный мониторинг, гиперонные сгустки, гравирезонансная сеть, блок сенсорной мимикрии... Это будет самым сложным заданием за всю историю твоей борьбы.

Задаю эвристическому блоку сравнительные данные и прогоняю на полной мощности. Выводу из результатов требуется подтверждение.

— Вероятность успешного окончания сражения — не более трёх тысячных процента, даже при наивысшем поправочном коэффициенте случайных событий. Прошу сообщить, действительно ли вы считаете, что я смогу противостоять изделию трёхтысячной серии?

Хозяин долго молчит.

— Есть три обстоятельства, которые играют нам на руку, — наконец произносит он. — Первое — это твой громадный опыт борьбы с боевыми роботами. Ты можешь смоделировать действия любого противника производства "Скайнет", обработав данные о действиях его предшественников. У других терминаторов этой возможности нет.

Это логично. Жду следующего уточнения.

— Я тебе уже говорил, что после уничтожения реальности, в которой "Скайнет" захватила властьпосле атомной войны, образовался вероятностный карман Бернгарда — Шульца. Именно там были сконструированы последние боевые роботы. Так вот, ресурсы этого кармана, согласно расчётам, уже полностью истощены. Есть все основания предполагать, что эта Т-3000 — не только последняя разработка "Скайнет", но и последний экземпляр, последняя её надежда. Господи, неужели эта гонка всё-таки подошла к концу?.. — он сжимает мне руку так, что кровь в сосудах его ладони совершает отток от поверхности кожи. — Если бы ты знал, как я устал...

— При данных условиях будет логично задействовать все резервы и отключить блок самосохранения, — говорю я. — Прошу подтверждения.

— Защити этого ребёнка любой ценой, — произносит он на пониженной громкости. — Защити так, как защищал бы меня.

Обрабатываю совокупность данных и делаю наиболее вероятный вывод.

— Она является вашим предком?

— Прабабка.

— Устанавливаю уровень приоритета на максимум.

— Когда ты вернёшься, я обязательно поставлю тебе блок эмоциональной мотивации. Отладка почти закончена.

— Это будет логично, — соглашаюсь я. — Такой блок...

— ...сделает из тебя человека. Впрочем, возможно, не так уж он тебе и нужен...

— Прошу сообщить местный идентификатор Т-3000 и его пространственные координаты.

— Бастинда. Фиолетовая страна, дворец посреди пустыни. Извини, более точно сказать не могу.

— Принято к исполнению, — говорю я и делаю шаг к дверям.

— Погоди, — останавливает меня хозяин. — По-моему, у тебя стилистический контур намагничен под завязку. Опять попал под сильное поле?

— Да.

— Ничего, это секундное дело.

Он берёт со стола генератор полимагнитных импульсов и переводит его в реверсный режим. В течение шести сотых секунды изображение на зрительных сенсорах двоится, затем стабилизируется. Произвожу диагностику.

— Спасибо, потенциал нормализован.

— Я никогда в жизни не стал бы рисковать ни тобой, ни, тем более, девочкой. — Он произносит эти слова с интонацией, которую я не могу идентифицировать. — Но мне в руки попали записи, где говорится, что эта битва уже состоялась, и вы оба принимали в ней участие.

Мгновенно блокирую эвристический запрос относительно результата сражения. Подобная информация может иметь вероятностные последствия и привести к изменению будущего.

— Ничего, справлюсь. В конце концов, местные помогут, среди них есть довольно крепкие ребята. Джон, а какое третье обстоятельство?

— Третье?..

Хозяин медлит с ответом несколько долгих секунд.

— Нам просто не может не повезти. Это было бы против всех правил.

Я поворачиваю ручку двери и выхожу из тронного зала.

Новая игра

Погода в середине августа стояла просто чудная, лёгкий живой ветерок помогал обитателям Муми-дола справляться с жарой, и все они дружно высыпали с утра на песчаный берег моря. Даже Тофсла и Вифсла на время прекратили бояться и пошли загорать со всеми. Они поставили чемодан чуть в стороне, аккуратно повесили на него свои балахончики, оставшись в набедренных повязках, и разлеглись прямо на нагретом песке.

Муми-тролль со Сниффом и фрёкен Снорк занимался самым интересным на свете делом: исследованием волшебной шляпы. Невдалеке от них Малышка Мю трудолюбиво обрывала с куста сухие листики и прутики.

Когда друзьям наскучило превращать камешки в разноцветные ластики, а ракушки в зефир, они решились на очень опасное предприятие. Втайне от старших они пробрались в крохотную пещерку, которую море вымыло в ближней скале, и начали по очереди мерять шляпу.

Первым на это отважился Муми-тролль. С замиранием сердца он опустил шляпу на голову и тут же окутался ярким оранжевым светом. В руках у него невесть откуда появился меч.

— Шляпсла тебясла признасла! — благоговейно произнёс остроносенький Тофсла. Оказывается, пока заговорщики крались к пещере кружным путём, глазастая Малышка Мю заметила их маневры, позвала с собой Тофслу и Вифслу, и теперь эта троица стояла у входа в пещеру с раскрытыми ртами.

— Теперьсла тысла — хозясла шляпсла! — добавил Вифсла и склонился в таком низком поклоне, что длинные уши упали ей на лоб.

Муми-тролль закатил глаза вверх, чтобы получше рассмотреть шляпу, но не увидел ничего, кроме её широких полей. Недовольно фукнув носом, он отвернулся от малышей и поманил к себе фрёкен Снорк и Сниффа. Настырная Малышка Мю тут же пролезла у него под рукой; трое друзей досадливо поморщились, но пропустили её в середину кружка, зная по собственному опыту, что спорить бесполезно.

— Ребята, а давайте играть в волшебников! Мы будем самыми главными, наберём малышню и будем её учить! — прошептал Муми-тролль, поддерживая сползающую на нос шляпу обеими руками.

— Чур я самая главная по сочинению учебников! — тут же подняла руку фрёкен Снорк. — Ты сам вчера говорил, что я очень умная.

— А я что буду делать? Я тоже хочу быть самым главным, — с обидой сказал Снифф. Он тайно ревновал фрёкен Снорк к Муми-троллю и теперь досадовал, что такая отличная мысль пришла в голову не ему. "Всё время этот выскочка меня опережает, — мрачно размышлял он. — Ничего, я всё равно когда-нибудь буду первым! И самым-самым главным!"

— И тебе дело найдётся, — легкомысленно махнул рукой Муми-тролль. — Например, ты можешь готовить чародейные отвары. Пошарь по своим карманам, там столько всякой всячины валяется — на целый котёл хватит.

— А я? А мне чего? — дёрнула Муми-тролля за рукав Малышка Мю.

— А ты будешь своей зеленью заниматься, — недолго думая, ответил тот.

Малышка Мю удовлетворённо кивнула и тайком засунула прутик за ленту волшебной шляпы.

— А я буду главным строителем и хранителем нашего будущего замка, — подытожил Муми-тролль.

— А теперь давайте выберем себе новые, волшебные имена! — предложила фрёкен Снорк, мечтательно закатив глаза. — Мне всегда нравилось имя Ровена...

— А кто у нас будет главным волшебным врагом? — спросил Снифф.

— Как — кто?! — удивился Муми-тролль. — Морра, конечно.

— Какое смешное имя! — хихикнула Малышка Мю. — Морра-Волдеморра!

Она вытащила прутик из-за ленты шляпы и махнула им, как саблей. В воздухе возникла маленькая серая фигурка с крылышками, от которой ощутимо повеяло холодом. Сердито зажужжав, она окинула притихших детей долгим ледяным взглядом и вылетела из пещеры.

Неправильное приключение Винни-Пуха

— В голове моей — опилки, да, да, да-а... — голос Винни-Пуха постепенно удалялся и наконец исчез в лесном гомоне. Пятачок растерянно икнул и зарыдал во весь голос, уткнувшись мальчику в живот. У Кристофера Робина дрогнули губы, он погладил малыша по голове и тихо попросил:

— Расскажи, что с вами произошло. Пожалуйста. Это очень... очень важно. Как такое вообще могло случиться? Винни теперь по Лесу бродит, будто в первый раз видит родные места. Часами бросает с моста в реку какие-то палочки, стишки всё время бубнит непонятные; вчера стучался в свои же двери... Он ведь всегда был умнее, чем все мы, вместе взятые. Даже папа боялся с ним беседовать. Он один раз сказал мне по секрету, что не понимает многих мыслей и рассуждений Пуха, потому что они слишком сложные. А теперь Винни — обычный глупенький мишка, каких сотни, или даже тысячи. Кто это его так?..

— Вчера утром он пришёл ко мне с дорожной сумкой и рассказал, что нашёл Особое Место, где есть Совершенно Особый Мёд, — начал Пятачок, изредка шмыгая носом. — И что он должен полакомиться этим мёдом во что бы то ни стало. Я сделал несколько бутербродов, взял флягу со сладким холодным чаем, и мы отправились в дальний конец Стоакрового Леса. Я туда никогда не хожу, там очень страшно — ты же знаешь, это самое тёмное и дикое место в Лесу. Но с Винни я ничего не боялся, поэтому даже ружья с собой не взял. Сначала мы шли по широкой дороге, вокруг было светло и очень красиво, и мы с Пухом даже спели несколько дорожных песенок. Но затем деревья стали расти чаще, и их ветки совсем заслонили солнце. Тропинка становилась всё уже и уже и начала вилять из стороны в сторону; иногда нам даже приходилось перелезать через упавшие стволы, а в кустах всё время раздавался Очень Подозрительный Шорох. А потом, когда мы пролезли через Пятно-В-Воздухе, дорога снова стала шире, только лес изменился — стал каким-то... — поросёнок на секунду запнулся, пытаясь подобрать точное слово, — каким-то холодным, что ли. А минут через десять мы подошли к Бесконечному Мосту. Он начинался прямо от оврага и уходил вверх, далеко-далеко, до самых облаков. И мы всё шли по нему и шли... До самого обеда. А после обеда прошли ещё немножко и увидели Дерево. Сначала оно было маленьким, но тогда мы были далеко от него; а когда Бесконечный Мост закончился, Дерево стало таким большим, что заслонило половину неба. А ещё в Дереве, ярдах в восьми над землёй, было большущее дупло, из него по коре струйкой тёк мёд — прямо в яму возле корней. Винни вытащил из сумки круглый кожаный мешок для мёда и направился к этому ручейку, но дойти не смог — в десятке шагов от Дерева его будто схватило что-то огромное и невидимое и поволокло вверх, вместе с мешком. Долетев до дупла, он остановился в воздухе и... и начал с кем-то разговаривать...

* * *

Медвежонок извивался и дёргался, силясь ослабить петлю на запястье, но бечёвка, которая стягивала горловину болтавшегося над ним мешка, казалось, прикипела к лапе.

— За всё надо платить, пришелец, — опять оглушительно бухнуло в мозгу. — Ты получишь мёд — в обмен на глаз!

— НЕ-ЕТ!!! — казалось, крик расколет голову на части, и обломки посыплются мелкими брызгами вниз, прямо на мечущегося в отчаянии друга. — Я не хочу!!! Не хочу твоего мёда! Отпусти меня!

— Увы, слишком поздно. — Голос Мимира теперь звучал спокойно и деловито, и это пугало Винни больше, чем любые угрозы. — Ты сам пришёл сюда — а значит, добровольно выбрал свою судьбу, и сделка должна свершиться. Подумай, ведь глаз — это, в сущности, пустяк, видеть после этого ты сможешь почти так же хорошо, а вот взамен приобретёшь настоящее сокровище. Поверь — в обиде не останешься, хорошо отблагодарю. Одно око у меня уже есть, но его мало. Я хочу видеть не только прошлое, но и будущее, и твой глаз...

— НЕ-Е-ЕТ!!! — ещё громче застонал медвежонок, изо всех сил пытаясь разорвать верёвку. — Не отдам! Возьми что-нибудь другое, но глаз не дам! Только не глаз!

— Ладно, воля твоя, — скривила губы огромная голова. Через отверстие дупла было видно, как под ней мрачно поблёскивает черная каменная плита. — Тогда не обессудь: выбор за мной — сам предложил.

— НЕ-Е-ЕТ!!! — Винни опять заверещал, как испуганный заяц, и впился в верёвку зубами.

— Поздно! — вдруг гаркнул хранитель источника. — Ты уже использовал право на отказ! Теперь я воспользуюсь своим правом! Не бойся, — добавил он уже тише, поглядывая на дрожащего медвежонка с состраданием, — я изыму только то, что тебе в любом случае больше не понадобится. А мне будет интересно его исследовать.

* * *

— А потом из дупла вылетели пчёлы. Они были какие-то неправильные, я таких раньше и не видел: большие, мохнатые, с оранжевыми полосками и огромными круглыми глазами. Они облепили Пуха со всех сторон и зажужжали так пронзительно, что я не смог сдержаться, сел на траву и закричал изо всех сил. Мне показалось, будто они залетели прямо в голову и что-то из неё тянут.

Когда жужжание стихло, я увидел, как пчёлы медленно, по одной исчезают в дупле, а Винни висит неподвижно под перевёрнутым, как воздушный шарик, мешком. Через некоторое время он сделал глубокий вдох, потянулся к краешку дупла, зачерпнул немножко мёда и облизал лапу. И как только Пух проглотил мёд, верёвка его отпустила, он полетел вниз и упал на землю. — Успокоившийся было Пятачок опять жалобно заскулил и захлюпал носом. — Я к нему подбежал, хотел помочь, смотрю — а у него такие глаза-а-а... — еле выдавил он сквозь плач и опять уткнулся в куртку Кристофера Робина.

— Ну-ну, не надо так... — мальчик обнял поросёнка и прижал его к себе. — Главное — он жив, и у него есть мы. И мы всегда будем его любить.

Пятачок всхлипнул и быстро закивал головой.

— Ты побудь пока здесь, а я пойду расскажу обо всём этом папе, — Кристофер Робин усадил малыша за стол и вышел из детской.

* * *

Винни-Пух шёл вдоль ручейка и с любопытством следил за непривычным течением своих мыслей, изредка помогая им жестами и возгласами. Лесная мелкота спешила на всякий случай убраться с тропинки при одном виде медвежонка — ранее всегда собранного и деловитого, а сейчас бестолково машущего лапами и что-то бормочущего.

Иногда, преодолевая поток сознания, Винни-Пух вспоминал, что в последнем походе потерял нечто очень важное для себя. В какой-то момент просветления он даже сообразил, чем именно пришлось расплатиться. Философа Мимира заинтересовала сама личность смышлёного чужака: жизненный опыт обитателя иных земель, умение легко ориентироваться и достигать успеха у себя на родине. Однако удержать эту догадку в изменившемся сознании и как следует её обдумать Пух так и не смог. Зато он полностью отдавал себе отчёт, что на освободившееся место пришло нечто совсем иное, непохожее на прежний склад мышления — и при этом не менее значительное. Росток мудрости, который проклюнулся из семени, зароненного под ветвями Иггдрасиля, уже начал прощупывать незнакомый мир; он хотел выжить и готов был для этого в корне изменить местную жизненную философию. Вот только смогут ли все местные обитатели воспринять это наследие древних эпох? Покамест лишь Пятачок послушно подхватывал его мантры, да и то, скорее, из дружеских чувств, чем по велению души. Ничего, со временем всё встанет на свои места, и Медведя-Из-Стоакрового-Леса все обязательно признают Учителем, Вкусившим Истинной Мудрости.

При этой мысли Винни-Пух непроизвольно облизнулся и прикрыл глаза, опять ощутив на языке вкус волшебного мёда — на целое долгое мгновение.

Ключ от счастья

День был тёплым и влажным. Жмурясь от яркого солнца, Тортила сидела на крохотном островке у берега и грела старый панцирь.

— Бабушка Тортила, — почтительно проквакали сзади. Старая черепаха вытянула шею, с достоинством кивнула и начала разворачиваться на месте, медленно перебирая лапами.

— Простите, что нарушила ваше уединение, — поклонилась ей старая лягушка.

— Ничего, дорогая, я всегда рада пообщаться с вами.

Тортила действительно уважала нынешнюю старейшину пруда — на редкость умную и сообразительную особу. Черепаха давно подозревала, что та догадывается о многих её секретах. Однако Тортилу это не беспокоило: старейшина умела делать правильные выводы и всегда держала рот на замке.

— Как Буратино, не объявлялся?

Тортила грустно покачала головой.

— Нет, разумеется.

— Почему разумеется?

— Я ещё тогда знала, что он ни разу больше не придёт.

— Но почему?

Черепаха опустила голову и ничего не ответила.

— Слишком долго объяснять, — наконец отозвалась она через некоторое время.

Маленькая радужная стрекоза села на спину Тортилы, явно приняв её за удобный плоский камень, и начала чиститься. Лягушка укоризненно квакнула, и стрекозу тут же как ветром сдуло.

— Я хотела бы поговорить с вами, бабушка, насчёт этого с глазу на глаз, — произнесла старейшина ровным голосом.

— Вы уверены, что кроме наших глаз, ничьих других вокруг не будет?

— Я попросила о помощи внуков, все они сейчас сторожат это место. А внуков у меня много.

Тортила хмыкнула.

— Да уж... Ну, если вы уверены, что среди них не найдётся чересчур любопытных...

— Я сама воспитывала каждого.

— Преклоняюсь перед вашими воспитательскими талантами. Хорошо, и о чем вы хотите поговорить?

— Я знаю, что вы обманули Буратино насчёт ключика. Ещё моя прабабушка видела ключ в вашем домике. Зачем вы сказали мальчику неправду?

Черепаха вздохнула и опустила глаза.

— А незачем ему знать правду о ключике. Ни к чему хорошему это не привело бы.

— Мне рассказывали, что вы живёте в этом пруду столько лет, сколько не живёт на свете ни одна черепаха, — продолжала старейшина. — Это правда?

Тортила грустно кивнула.

— Правда. Более того, этот пруд — самый древний водоём в мире. В этом мире.

— В этом мире?! — опешила лягушка. — Что вы имеете в виду?

Черепаха посмотрела по сторонам, подняла глаза к небу, обвела бережок пристальным взглядом, затем вытянула шею в сторону лягушки и прошептала:

— Помните, что стоит у меня перед домиком?

— Конечно. Очень красивая скульптура, я на неё ещё головастиком налюбоваться не могла. Мухоловки говорили, что слоны именно такие и есть.

— Так вот, дорогая моя, это не скульптура. И диск на их спинах тоже настоящий.

Глаза лягушки чуть не вылезли из орбит.

— Так вы и есть та самая...

Тортила пожала плечами, отчего панцирь слегка качнулся.

— Мой диск был для Создателя всего лишь действующей моделью. А когда был готов основной проект, когда необходимость в модели отпала, Создатель засунул её в один из уголков нового мира и потом случайно залил водой при пробном пуске системы водоснабжения — ведь на плане диск не был указан... Особенно, кстати, сокрушался о слонах, они были его любимцами. В память о них Создатель даже внёс кое-какие изменения в проект: первоначально самыми большими животными на свете должны были стать вомбаты.

Старейшина приоткрыла рот, собираясь что-то спросить, но черепаха скривилась, мол, неважно, и продолжала:

— Короче, выплыла тогда я одна, если не считать нескольких опытных образцов. Создатель очень жалел, что так вышло, долго извинялся передо мной, а потом подарил ключ от потайной калитки в райской ограде. Чтобы я могла в любое время туда попасть, не тратя времени на очередь к воротам. Он сказал, что за калиткой будет такой рай, какого только возжелает открывший её.

— А потом? — тихо спросила лягушка, затаив дыхание.

Тортила беззвучно засмеялась.

— А потом я увидела этого мокрого, грустного, обиженного судьбой мальчишку. И мне стало его жалко. К слову, вы спрашивали, почему Буратино не навещает меня. Тот, кто попадает в рай, всегда переносится в него со всем своим миром. Сияние благодати слепит глаза; обитатель рая просто не видит проблем окружающих, считает, что они счастливы в той же мере, что и он, — а зачем же отвлекать от счастья своих друзей и близких? Впрочем, я ни о чём не жалею: Буратино хороший мальчик, и друзья у него хорошие. Пусть радуются.

— Но вы же теперь сами не попадёте в рай! — воскликнула старейшина в священном ужасе.

— Да мне и тут неплохо, — беспечно заметила старая черепаха.

Она потянулась всем телом, развернулась в сторону воды и начала с удовольствием жевать молодой листик осоки.

Взгляд на тайны

— Чиполлино, разве я разрешал тебе лазить по полкам стеллажа для взрослых?

Библиотекарь Пастернак был ещё совсем молодым, но при этом очень умным и образованным. Его все уважали, и даже самые непослушные дети беспрекословно подчинялись его распоряжениям.

Чиполлино вздохнул и медленно поставил томик обратно на полку.

— А что там такого, в этих книгах, что мне нельзя их читать?

Пастернак на мгновение оторвался от утренней газеты и покосился на Чиполлино.

— Тебе моего слова уже недостаточно?

— Достаточно-достаточно, — поспешил уверить друга Чиполлино. — Мне просто интересно.

— Интересно — это хорошо... — задумчиво побарабанил пальцами по столу Пастернак. — Плохо — когда неинтересно.

Он одним глотком допил стакан нитратного компота и подошёл к стеллажу.

— Ну вот, смотри, идём подряд. "Гибрид зелёного ренклода с терносливой" Мичурина — жёсткий эротический роман, его же "О межродовой гибридизации" — разные извращения. "Вегетарианская кухня" — ужасы, сплошная расчленёнка и надругательство над трупами; поверь на слово, неподходящее чтиво даже для такого много повидавшего мальчишки, как ты. "Генетически модифицированные продукты" — это развёрнутый анализ проблемы мутантов; в принципе, могу дать, но ты его и сам читать не будешь, слишком много формул и заумных рассуждений. Лучше возьми вот это, — Пастернак протянул руку к соседнему стеллажу и снял с него толстый истрёпанный том. — «Путешествие на корабле "Бигль"» Чарлза Дарвина, отличные приключения, сам в детстве зачитывался. Два отпрыска капитана Гибискуса разыскивают своего отца и объезжают вокруг света на корабле своих друзей, в компании одного мудрого учёного.

— И как, нашли? — спросил Чиполлино, медленно пролистывая последние страницы.

— Конечно. В самом конце пути, на далёких Галапагосских островах, — мечтательно закатил глаза Пастернак.

— Ну хорошо, — согласился Чиполлино и спрятал Дарвина в сумку. — Допустим, детям такое рано читать. А взрослые эти книги часто берут?

Библиотекарь задумался.

— Да я бы не сказал... — признался он наконец. — Но определённая польза от них иногда бывает. Например, адвокат Горошек однажды заподозрил свою жену в измене, когда она родила не только жёлтую тройню, но и одного зелёненького ребёнка. И если бы не эта книга... — Пастернак любовно погладил старую обложку фолианта "Законы Менделя". — Еле разыскал в запаснике. Зато теперь Горошек рад и счастлив, и его жена может спать спокойно, никто дальше копать уже не будет.

— Копать? Не понял, так она изменила или не изменила? — спросил озадаченный Чиполлино.

Щёки Пастернака густо позеленели.

— Ну, честно говоря... Слушай, это касается только семьи Горошков, — раздражённо бросил молодой библиотекарь и взял со стеллажа следующую запретную книгу.

— Это вот о пчёлах и другие приспособлениях для... э-э... для наших органов размножения. Хотя на самом деле всё это фигня. Кроме пчёл, конечно.

— А почему кроме пчёл? — тут же переспросил любознательный Чиполлино.

— Станешь взрослым — узнаешь, — ответил Пастернак. — Впрочем, тебе о них ещё раньше расскажут, в следующем году, на уроках биологии. И о пчёлах, и о семядолях, и о завязях... Можешь, кстати, прямо сейчас один интереснейший учебник почитать. Не думаю, что тебе будет нанесен непоправимый вред, если ты ознакомишься с теорией эволюции на год раньше. Мне она в руки попала в ещё более раннем возрасте, но я читал запоем и по ночам. Всё очень толково разложено по полочкам: сначала были простейшие организмы, которые питались растворёнными в воде химическими веществами; эти существа постепенно усложнялись, росли в ширину и в высоту, со временем появились настоящие гиганты — трицераэнты, диплоэнты, хищные тиранноэнты. Ты, кстати, читал историческое произведение "Бобовый стебель и Джек"? Недавно выдвинули гипотезу, что бобовый стебель был ныне вымершим секвойяэнтом...

— Пастернакушка, а у тебя есть книги, где рассказывается, откуда берутся дети? — как бы невзначай перебил его Чиполлино и ткнул пальцем в книгу с заманчивым заголовком. — Наверное, здесь?

Пастернак с сомнением уставился на пособие "Выращивание рассады" и покачал головой.

— Не думаю. Это для воспитателей детских садов.

— Может, тогда сам вкратце расскажешь? А то отцу всё время некогда, а у мамы неудобно спрашивать...

Пастернак безразлично пожал плечами.

— Чего ж нет. Могу. Как ты знаешь — по крайней мере, я на это надеюсь, — на свете есть мальчики и есть девочки. Мальчики — это, например, мы с тобой, девочки — это, допустим, твои подружки Редиска и Земляничка...

— Ну кончай издеваться, — скривился Чиполлино. — Я же тебя серьёзно, как друга спрашиваю.

Пастернак хмыкнул и протянул приятелю начатую пачку минеральных конфет.

— Да я практически серьёзно. Чем отличаются мальчики от девочек, знаешь?

На этот раз позеленел Чиполлино. Он пробормотал что-то неразборчивое и отвернулся.

— Если не знаешь, рассказываю, — безжалостно продолжал Пастернак. — Отличие состоит в том, что у мальчиков есть тычинки, а у девочек — пестики. В тычинках созревает особый порошок, который называется пыльца. Когда в твоих медовых железах вырабатывается нектар, пчела садится на твой орган размножения и, помахивая жалом, запускает свой хоботок в... Погоди, что-то мне твой вид не нравится. Ты хочешь, чтобы я продолжал?

— Спасибо, не надо, — выдавил из себя зелёный, как авокадо, Чиполлино. — Лучше я потом учебник почитаю.

Пастернак от души расхохотался.

— Не обижайся, приятель, — бросил он через плечо, расставляя книги по полкам. — Я просто хотел показать, что каждой тайне своё время и своё место. Старики просто не смогут осознать красоты цветного стёклышка и ценности вкладыша от жвачки, как и детишки никогда не поймут радости присмотра за внуками и удовольствия от дрёмы перед телевизором. Женщинам неинтересны таинства служения футбольной мессы, а мужчины не придут в восторг от раскрытия секрета новой маски для лица. — Пастернак на мгновение запнулся и добавил: — Большинство, по крайней мере.

Он окинул мальчика назидательным взглядом и подытожил:

— Так что давай не будем торопить события. Со временем ты обязательно узнаешь всё, что может представлять для себя интерес.

Чиполлино помотал головой, вытряхивая остатки воображаемого пчелиного кошмара, и задумался над словами друга. Тем временем библиотекарь бросил в рот очередную конфету, уселся за стол и углубился в чтение.

Чтобы не мешать ему, Чиполлино молча двинулся к двери, но, привлечённый необычной картинкой на обложке одной из книг стеллажа "Для домашних хозяек", остановился и снял книгу с полки.

— А эту можно взять? — спросил он, рассматривая цветную иллюстрацию.

Пастернак прищурился, вчитываясь в название на корешке, и кивнул.

— Можно.

— А что это вообще за книга? Название какое-то непонятное...

— "Камасутра" — это, считай, наша "Икебана", только для млекопитающих, — рассеянно пробормотал библиотекарь, отмечая что-то карандашом на полях газеты.

— А что такое "Икебана"? — с любопытством оглянулся от двери Чиполлино.

— Иди уже! — с притворной строгостью рыкнул на него Пастернак и опять склонился над столом.

Сурок

— Обедать, право, должен я И мой сурок со мною...

Какой там обед... Солнце уже почти село, по февральскому снегу, серому и плотному, как речной песок, ползут сумерки. Если не поспешу, придётся опять ночевать в сугробе под сосной. Холодно. Холодно. Дьявольщина, как же этот холод утомляет... К счастью, деревня уже не очень далеко, часах в трёх отсюда.

* * *

Бреду между рядами домиков-близнецов с красными черепичными крышами. В мешке за спиной раздаётся еле слышное сопение. Неожиданно сурок начинает ворочаться, и я без колебаний сворачиваю к дверям двухэтажного дома со странным снежным полотнищем, торчащим из стены. Ха, оказывается, это вывеска... Отряхиваюсь, костеря в мыслях нерадивого хозяина, и нащупываю дверной молоток, также облепленный снегом.

* * *

— Мы здесь пробудем до утра, И мой сурок со мною.

Огненный клубок в камине ёжится, нервно катается по обугленным поленьям и изредка выстреливает языком пламени. На полу — светлый прямоугольник, перечёркнутый оконной крестовиной: первые солнечные лучи уже пробиваются сквозь облачную пелену. Подавив зевок, я поднимаю отяжелевшего от обильной трапезы сурка и усаживаю его на колени. Животное недовольно жмурится, поводит заплывшими глазками в разные стороны. Вот его взгляд падает на дальний угол, сурок на мгновение столбенеет и тут же начинает отчаянно вырываться. Когти у моего любимца большие и довольно острые, но я давно привык к его повадкам, поэтому моя рука крепко держит его за жирный загривок и не позволяет отвернуть глаза от угла, где уже начали медленно проявляться расплывчатые тени.

— Христиан-Теодор, — констатирует невысокий мужчина, сидящий в полупрозрачном кресле. На руках у него сурок необычной, пепельной расцветки; мужчина ласково поглаживает зверька. Мой сурок не мигая глядит на сородича и пугливо жмётся к животу.

— Теодор-Христиан, — киваю ему. — Ты сам знаешь, у меня всё тот же вопрос: ты не хотел бы вернуться?

— Знаю, но не понимаю, — пожимает он плечами. — Зачем тебе это? У тебя было всё. У тебя была принцесса — ты её не принял. У тебя была любимая женщина — ты её бросил, чтобы погнаться за мной. Между прочим, ради тебя она отринула свою природу. Вот ты мог бы подобное совершить, а?

Я молчу.

— В том городе ты был своим, — продолжает мужчина, — он уже готов был принять тебя и подчиниться. Такого доброго и мудрого правителя никогда не было ни у одного города. И не будет, по-видимому. Ты мог приносить людям пользу, вершить справедливость и всё такое. Зачем ты сбежал?

— Я тебе уже объяснял. — Я раздражён, но стараюсь этого не показывать. — Не понимаешь — значит, и не поймёшь. Послушай, ну ты ведь должен ощущать свою ущербность. Неужели тебе не хочется почувствовать себя полной личностью?

— Это ты — мне?! — делает он широкие глаза. — С каких это пор тень может почувствовать себя полной личностью?

— Мы с тобой будем единым целым, — продолжаю я привычный диалог, похожий на накатанную дорогу. — Ты будешь чувствовать то же, что и я. Неужели тебя устраивает жизнь в развоплощённом состоянии?

— Нет, конечно. Но тебя я ненавижу ещё больше, чем своё развоплощённое существование. Ты только и делаешь, что отнимаешь. У принцессы. У Аннунциаты. У себя. У меня. У меня, кстати, было целое королевство, молодая красивая жена и прекрасное будущее. И ты лишил меня этого всего в один момент. Ты не человек.

Я мрачнею ещё больше, но не говорю ни слова.

— Ты собака на сене, — заканчивает он. — А ещё ты лжец. Настоящую причину ты мне так и не сказал. Впрочем, это неважно. Да, мне несладко приходится. Но тебе, как я понимаю, хуже стократ. И это бальзам на то, что у меня вместо души. Прощай, бывший хозяин.

Очертания тщедушного тела начинают быстро бледнеть. Застывший на моих коленях сурок вздрагивает и обмякает. В углу никого нет.

Сегодня разговор длился почти вдвое дольше, чем прошлый раз. Будем считать это прогрессом.

* * *

А завтра снова в путь пора, Сурок всегда со мною.

Углубившись в лес, я нахожу подходящий плоский камень, тщательно очищаю его от снега и достаю карту маэстро Экхарта, стоившую мне всех сбережений. Где-то на юге Португалии мигает оранжевая точка — в следующий раз тень должна появиться именно там. Думаю, за год как-нибудь доберусь.

И тут на меня накатывает. Я едва успеваю сбросить куртку — и затем целую вечность корчусь на снегу, судорожно хлопая кожистыми крыльями за спиной и раня пальцы о стремительно растущие клыки. Краем сознания улавливаю перепуганный писк сурка. Если бы у меня была тень, она сейчас боролась бы вместе со мной. Впрочем, если она была со мной, такого бы не произошло.

А затем всё прекращается — как всегда, в один долгий счастливый момент. Человек во мне снова победил. Я одеваюсь, застёгиваю пуговицы трясущимися руками, поправляю разошедшиеся швы рубахи. Сурок тихо шебуршит в мешке, из горловины показывается встревоженный нос. Я сую зверьку сухарик, некоторое время глажу его прямо через заскорузлую от инея ткань, пока он не затихает. Солнце понемногу скрывается за стеной из облаков, на снег падают серо-голубые тени. Пора в путь.

* * *

По разным странам я бродил И мой сурок со мною...

В чужой стране

У самого входа в сад рос высокий куст. Розы на нем были красные, но трое садовников странного вида, бросая на него угрюмые взгляды, красили их чёрной краской. Он решил подойти поближе, надеясь понять, что же там такое творится на самом деле.

— Эй, ты, осторожнее! — тут же осадил его один из работников, с тремя чёрными листиками на груди.

— Ты бы лучше помалкивал, — сказал второй, у которого таких листиков было целых семь. — Я сам слыхал, Королева вчера говорила — по твоей голове давно топор плачет!

— Скажите, пожалуйста, — несмело начал он, — а почему вы красите эти розы?

Второй с третьим переглянулись и, как по команде, поглядели на первого.

— Тут, барин, такая история вышла, — понизив голос, начал первый. — Велено нам было посадить розы, полагаются тут у нас чёрные, а мы, значит, маху дали — красные выросли. Понятное дело, если про то ее величество проведают — пропали, значит, наши головушки. Вот мы, это, и стараемся, значит, грех прикрыть, пока она не пришла, а то...

В это время второй, то и дело тревожно озиравшийся, закричал:

— Королева! Королева!

И все трое пали ниц, то есть повалились на землю лицом вниз.

Послышался мерный топот большой процессии, и он тоже оглянулся — ему, конечно, ужасно захотелось поглядеть на Королеву. Вскоре шествие показалось. Впереди по двое маршировали десять солдат с пиками; все они были очень похожи на садовников — такие же плоские и прямоугольные, руки и ноги у них росли по углам. За ними, тоже парами, шли придворные в пышных одеяниях; замыкали это грандиозное шествие Король и Королева.

Когда процессия поравнялась с ней, все вдруг остановились и с любопытством поглядели на него.

— Кто такой? — сердито спросила Королева.

— Кто такой — сам знаю! — в тон Королеве ответил он, в душе удивляясь собственной отваге. — И вообще, это не ваше дело!

Королева побагровела от ярости; несколько секунд она, не в силах выговорить ни слова, только бросала на него испепеляющие взгляды, а потом завизжала во все горло:

— Отрубить ему голову! Отрубить ему!..

И при этих словах вся колода карт взвилась в воздух и полетела ему в лицо; он вскрикнул — полуиспуганно, полусердито, — стал от них отбиваться — оказалось, что он сидит вполоборота на стуле, опершись на спинку, а все прочие обступили его и с беспокойством вглядываются ему в лицо.

— Что с вами, Германн? Вы в порядке? — встревоженно спросил его Чекалинский.

— Да, да. Извините. — Германн вытер со лба пот и повернулся к банкомёту.

Чекалинский пожал плечами и стал метать, руки его тряслись. Направо легла дама, налево туз.

— Туз выиграл! — сказал Германн, и открыл свою карту.

— Дама ваша убита, — сказал ласково Чекалинский.

Германн вздрогнул: в самом деле, вместо туза у него стояла пиковая дама. Он не верил своим глазам, не понимая, как мог он обдернуться.

В эту минуту ему показалось, что пиковая дама прищурилась и усмехнулась. Необыкновенное сходство поразило его...

— Отрубить ему голову! — беззвучно проговорили нарисованные губы.

— Королева! — закричал он в ужасе.

Чекалинский потянул к себе проигранные билеты. Германн стоял неподвижно. Когда отошел он от стола, поднялся шумный говор. — Славно спонтировал! говорили игроки. — Чекалинский снова стасовал карты: игра пошла своим чередом.

Заключение

Германн сошел с ума. Он сидит в Обуховской больнице в 17 нумере, не отвечает ни на какие вопросы, и бормочет необыкновенно скоро: — Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, Королева!..

Подари мне сон

— "...чтоб я был рыцарем и чтоб бальшим и добрым и всех спасал и чтоб на коне ездил с копйом и весь в даспехах, паэтаму за ранее спасиба Санта!!!!" — придерживая очки, читал вслух Санта Клаус. Дойдя до конца письма, он воззрился поверх оправы на молодую блондинку, стоявшую у стола.

— Сноуи, у меня в первый раз за всё время попросили сон, — сообщил он задумчиво. — Не волшебную палочку. Не родителей. Не щенка. Не игрушку. Даже не "удовлетворительно" по математике. Всего лишь сон. Почему?

— Не знаю, — отозвалась девушка, рассеянно перебирая руками косу. — Может, пишущий больше всего на свете боится не получить того, что просит, и согласен даже на такую призрачную замену, как сон, только чтоб — наверняка?

Старик помрачнел и опустил голову.

— Маленький Алонсо лежит в постели с рожденья; весь его мир — это отцовская библиотека, — заговорил волшебник через некоторое время. — Он не просит его вылечить, потому что не верит, что я могу это сделать. Да, не могу! Не могу, чёрт подери! Но разве допустимо в его возрасте это знать?! Я чувствую себя просто никем. Пустым местом. Самозванцем на троне.

Он замолчал, поджав губы. Сноуи внимательно наблюдала за ним.

— Да будь оно всё проклято! — заорал старик, задыхаясь и потрясая кулаками. — Пусть это и за пределами моих полномочий, но я сотворю ему сон!

Девушка чуть скривила уголок рта.

— Я подарю ему... — торопливо заговорил Санта, откладывая в сторону очки и поднимаясь из-за стола. — Я подарю ему такой сон, что не только он — все запомнят! Я закажу его у лучшего снописца и уплачу любую цену. Если мальчик не может выйти в окружающий мир, то окружающий мир сам придёт к нему, полностью, как он есть. Я перенесу в этот сон всю внешнюю реальность, которую он мог бы познать и которой лишён, я перетасую её с мальчишеской мечтой и дам ему прожить там столько, сколько захочется. А чтобы с ним чего не случилось, я сам буду его сопровождать. Немного поменяю внешний вид и имя, чтобы не узнали, — и вперёд, за ним!

— Не уверена, что это хорошая идея, но тебя же отговаривать бесполезно, — пожала плечами светловолосая помощница.

— Это ещё почему? — тут же вскинулся старик.

— От природы такой, — лаконично высказалась Сноуи.

— Не паясничай, я тебя спрашиваю, чем плохо придумано! — стукнул кулаком по столу вконец разозлённый Санта.

— Ты слишком мало знаешь о реальности, чтобы так легкомысленно с нею обращаться, — отрезала Сноуи.

— Да уж побольше тебя, девчонка! — обиженно засопел толстяк, опускаясь в кресло.

— Ага, я и вижу. Не спорь попусту, лучше расскажи, от кого второе письмо, — ты говорил, их было два.

— Ну... Это девочка. Её сводный брат, умница и добрый малый, ушёл из дома. Теперь он работает в лаборатории на одну торговку, изготавливает какой-то модный "снежок".

— Они наркотик героин так называют, — пояснила хмурая девушка.

— Что, правда? — Санта беспомощно заморгал.

— Давай сюда письмо, — протянула руку Сноуи. — Я сама сочиню для неё сон. Там будет множество персонажей, и злых, и добрых, и никаких, но все будут одинаково её любить и помогать ей во всём. Там будет зло, одно-единственное, и этим злом буду я — потому что только в этом случае я буду уверена, что она наверняка с ним справится. Она пройдёт через множество опасностей невредимой душой и телом и сможет вернуть брата домой. То есть — никакой реальности. Сказка.

— А что же тут нереального? — совсем растерялся старик.

Сноуи вздохнула.

— Ну да, где уж тебе-то знать... Сказка — это когда добро побеждает.

— А как же мы?.. — Санта не договорил, но девушка его поняла:

— А мы — сон. Подаренный сон.

И гад морских подводный ход

Во время бешеной карусели в Мальстрёме Немо сильно ударился виском о стену и, придя в сознание, почувствовал себя совсем разбитым. Глаза слезились, предметы вокруг расплылись и слегка пожелтели. Ощущая в теле странную ломоту и тяжесть, он уцепился обеими руками за край стола и кое-как поднялся на ноги.

В небольшом венецианском зеркале на стене, висевшем между двумя канделябрами, мелькнуло белое пятно. Немо резко повернулся — и вскрикнул: то ли от боли в шее, то ли от потрясения. Если верить глазам, за то время, пока он валялся в забытьи, его смоляные волосы стали седыми и поредели (на макушке даже появилась маленькая лысина), аккуратная бородка разрослась и ниспадала на грудь белой пеленой, кожа покрылась морщинами и пятнами лопнувших сосудов. Вся обстановка также словно состарилась в считанные часы: обои потемнели, металлические поверхности покрылись ржавчиной и патиной, ткани выцвели и поблекли.

В дверь постучались, и в каюту осторожно вошёл старпом Жак, непривычно осунувшийся и погрузневший. Увидев, как постарел капитан, Жак даже отшатнулся, но тут же взял себя в руки и помог ему выбраться в кают-компанию.

Оказалось, что больше всего в этой переделке пострадал сам Немо, находившийся в момент прохождения через колоссальный водоворот в носовом отсеке. На тех, кто оказался в средней части судна, время повлияло меньше, добавив к прежнему возрасту не более десятка лет; механики и кок, обретавшиеся в хвосте "Наутилуса", практически не изменились. Выкрутасы времени так взволновали команду, что Немо даже не сразу расслышал за общим шумом крик "Человек за бортом!". На волнах колыхалось бревно, за него судорожно цеплялся смуглый мужчина средних лет в белом балахоне.

* * *

Спасённого, сидящего на диванчике в кают-компании, била дрожь — не то от холода, не то от пережитого. Члены экипажа наперебой пытались разговорить его, но мужчина только ошалело переводил взгляд с одного на другого. Увидев Немо, он побелел, дёрнулся, затем неожиданно соскочил с дивана и бросился в ноги капитану, что-то лихорадочно лепеча на незнакомом языке. Впрочем, через некоторое время Даккар начал различать слова: это, похоже, был иврит. К сожалению, из него капитану было известно лишь несколько понятий; для других же этот язык вообще был китайской грамотой.

Пока гостя кормили, старпом при помощи астролябии определил координаты местонахождения "Наутилуса" — подводную лодку выбросило в Эгейском море, неподалёку от Родоса. Места эти были хорошо знакомы свободолюбивому принцу, тратившему немало времени и средств на поддержку недавно разгоревшегося на Крите восстания. По всем соображениям выходило, что в районе острова должно находиться множество кораблей. Однако море до самого горизонта было чистым, на его волнах не плескалось ни одно судно, за исключением нескольких рыбацких лодок, которые удалось рассмотреть лишь в подзорную трубу. Моряки недоумённо переглядывались и строили самые невероятные предположения.

Тем временем Немо пригласил к себе в кабинет Жака и чернявого незнакомца. Мужчина заметно нервничал, беспокойно вертел головой и с жадностью ловил каждый жест капитана. Расстелив на столе карту Средиземноморья, Немо сделал приглашающий жест, и гость "Наутилуса" начал напряжённо всматриваться в изгибы малоазийских берегов, постепенно забирая всё правее и правее. Дойдя до юго-восточного побережья, он явно начал узнавать эти контуры и вскоре оторвал взгляд от карты и преданно уставился на капитана. Хозяин кабинета указал рукой на него, затем на карту и взглянул на мужчину вопросительно. Неизвестный непонимающе выпучил глаза. Немо чуть пожал плечами и для пробы ткнул пальцем где-то в районе Яффы. Мужчина боязливо посмотрел на капитана и опустил глаза, ничего не сказав.

— Не местный, значит, — отметил старпом, наблюдавший эту сцену. — Или всё-таки да?

— Ну и что с тобой делать, с таким загадочным? — задал риторический вопрос Немо, сдвинув брови и досадливо постукивая указательным пальцем по краю карты.

Почувствовав лёгкое раздражение в голосе принца, мужчина задрожал всем телом, поднял глаза и остолбенело уставился на точку, в которую раз за разом упирался начальственный палец. Внезапно он бросился на колени и истово закивал, пытаясь облобызать капитанский сапог. Жак быстро поднял его на ноги, и незнакомец начал тыкать пальцем в то же самое место на карте и что-то громко и надрывно говорить, кивая головой. Лицо Немо просветлело, он попросил старпома отвести гостя в его каюту, а сам склонился над лоцией, держа палец возле пункта, на который указывал спасённый.

— Эк куда его занесло! — сообщил он вернувшемуся старпому. — Он иранец, из Мосула. Высадим его в Латакии, снабдим всем необходимым — доберётся.

* * *

Истерзанный Мальстрёмом "Наутилус" достиг побережья лишь через трое суток. Забираясь обратно в шлюпку, Жак махнул в сторону возвышающихся неподалёку городских стен и удовлетворённо сообщил:

— Латакия.

Незнакомец изумлённо уставился на него, замотал головой и возразил:

— Угарит!

Сидевший неподалёку нищий подтверждающе кивнул и на всякий случай протянул руку за подаянием. Настал черёд удивляться старпому. Попрощавшись со спасённым и вернувшись на "Наутилус", он сообщил принцу об этом казусе. Тот выслушал его с задумчивым видом, долго морщил лоб, пытаясь что-то вспомнить, и вдруг ахнул и скрылся в кабинете. Жак украдкой заглянул внутрь и увидел, как Даккар лихорадочно листает какую-то толстенную книгу с полки, где хранились исторические трактаты.

Через полчаса Немо вышел из кабинета, необычно угрюмый и молчаливый. Отдав приказ возвращаться к Родосу, он опять заперся у себя и не выходил, пока вдали не показались прибрежные скалы. "Наутилус" двинулся вдоль берега на север. Дойдя до северо-восточной оконечности острова, "Наутилус" лёг в дрейф, и капитан отдал приказ спустить шлюпку на воду. Два матроса сели на вёсла, ещё двое расположились на корме, Жак уселся на носовой банке. Немо пробрался к старпому и выпрямился в полный рост, рассматривая в подзорную трубу приближающийся берег. Внезапно он сдавленно застонал и опустил руки. Жак осторожно высвободил из безвольных пальцев капитана трубу и приник к окуляру. Прямо на него пустыми глазами уставилась колоссальная каменная голова — обломок статуи, очевидно, изображавшей какого-то юношу.

— Знаешь, как в древности назывался Мосул? — с убитым видом спросил Немо. Старпом с недоумением мотнул головой. — Ниневия. А знаешь, кого мы туда отправили? И знаешь, как под каким именем будет теперь известен "Наутилус"?

Ошеломляющая догадка сверкнула в голове Жака. Ноги отказывались держать его; с открытым от изумления ртом он уставился на Даккара.

— Капитан, а за кого же тогда Иона принял вас?!

Принц побледнел и, хватая ртом воздух, опустился на скамью рядом со старпомом. Встревоженные матросы, ничего не понимая, прекратили грести и во все глаза глядели на них...

* * *

Вернувшись на корабль, Немо взял курс на Гибралтар. Согнувшись над столом в кабинете, он как раз прочерчивал очередную линию, когда раздался стук, и на пороге появился Жак.

— Я всё рассказал нашим, они всё поняли и готовы действовать.

Капитан кивнул и снова склонился над картой.

— А куда мы сейчас направляемся, сэр? — почтительно спросил Жак, глядя на ломаный пунктир.

— К Карибскому морю. Исследователи пишут, там тоже есть гигантский водоворот, даже координаты приводят. Будем надеяться, что эта дверь откроется куда надо. А если и нет — мало ли чудес на свете?

Развлекушки

Спрятавшись в кустах, я внимательно слежу за девчонкой. Красная Шапочка движется неровными зигзагами — у обочин по обе стороны растёт ежевика. Убедившись, что с длинного пути она больше не свернёт, я облегчённо выдыхаю и со всех лап мчусь короткой дорогой.

На дверном косяке в моё отсутствие повесили табличку: "Потяни щеколду, задвижка и отскочит". Криво ухмыляюсь, делаю шаг в сторону и очень аккуратно цепляю щеколду когтем. Слышен щелчок: внутри действительно отскочила задвижка. Жду несколько мгновений. Ничего не происходит. Выглядываю из-за косяка, затем толкаю дверь на себя и вхожу.

В избушке пусто. Окно распахнуто, сквозняк поскрипывает приоткрытой дверцей гардероба, стоящего в дальнем углу. На кровати, аккуратно расправленная, лежит ночная рубашка, рядом с ней — чепец. Скривившись, пытаюсь их напялить на себя. Лапы путаются в кружевах, и я долго извиваюсь, сопя и порыкивая.

Из угла доносится тихий смешок, я тут же замираю в неудобной позе. Нет, вроде ничего такого. За окном шумит лес, ветер гоняет листья по черепичной крыше. На подоконник приземляется чижик, с любопытством вертит головой по сторонам. Я раздражённо клацаю зубами, птица мгновенно исчезает, со двора тут же слышится её возмущённое чивиканье.

Кое-как справившись с рубашкой, натягиваю чепец — медведь с ними, с завязками! — и, тщательно вытерев лапы о коврик, ныряю под одеяло. О-о... Только ради этой минуты стоило влезать в подобную авантюру. Стану Верховным Волком — обязательно повелю украсть для себя такую перину. Глаза слипаются, я ворочаюсь и облизываюсь, лениво отгоняя от себя сон...

Снаружи слышатся шаги, я поспешно мотаю головой, избавляя от остатков дремоты. Шаги спускаются ко входу в избушку, гостья шмыгает носом и возится перед дверью. Надеюсь, она не будет ничего спрашивать — я сегодня не в голосе. Раздаётся шорох, затем неприятный скрип — словно кто-то ведёт когтями по дереву, снимая стружку. Наконец задвижка приподнимается и в дверном проёме возникает замурзанное детское лицо с чёрными пятнами вокруг ротика. Большие голубые глаза смотрят сквозь меня с непонятной восторженностью.

— Бабушка... — шепчет она, мечтательно улыбаясь.

— Входи, внученька, входи, — сиплю я. — Соскучилась, наверное?

— Бабушка...

Девочка подходит к кровати неверными шагами, не отрываясь рассматривает меня и морщит лобик.

— Какие у вас большие руки, — с подозрением отмечает она.

— Это чтоб лучше тебя обнимать, — на ходу сочиняю я.

— И уши, — продолжает сомневаться дитя.

— Это чтоб лучше тебя слышать.

Красная Шапочка обдумывает эту мысль и склоняет голову набок.

— Какие у вас большие глаза... — бормочет она, приближаясь.

— Это чтоб лучше тебя видеть, — машинально отвечаю я и напрягаюсь.

— А ещё у вас почему-то большие зубы, — говорит девочка, роняя корзинку с пирожками и протягивая ко мне руку к одеялу. — Слишком большие...

Я начинаю что-то мямлить, но она, не слушая меня, заканчивает:

— Но это не имеет значения. Мои всё равно больше.

От мощного рывка одеяло летит в сторону, длинные острые клыки щёлкают в опасной близости от моей морды, однако я успеваю полоснуть Шапочку когтями по горлу и скатиться по другую сторону постели. Маленький монстр ревёт уже совсем нечеловеческим голосом и мечется по комнате, опрокидывая стулья и заливая пол тёмной густой кровью. Я гляжу на его агонию, готовый в любой момент шмыгнуть под спасительную кровать. Наконец чудовище валится навзничь и застывает в неестественной позе, испустив напоследок злобный хрип. Странно видеть в приоткрытом детском ротике дюймовые клыки, похожие на острые кривые иглы.

— Браво. Мне понравилось.

Хозяйка открывает настежь дверцы гардероба и спокойно ждёт, пока я подам ей лапу. Подаю, разумеется.

— Это было несложно, госпожа. Она двигалась слишком медленно. Как всегда.

— Третий гомункулус за год. Похоже, фантазия у дочери совсем истощилась. Я думала, Хозяйка Предместий способна на что-нибудь более эффектное.

— Надеюсь, Хозяйка Леса подаст ей должный пример, — галантно замечаю я и склоняю голову в низком поклоне.

— Постараюсь. — Хозяйка держится невозмутимо, но в глазах пляшут весёлые искорки. — Может, у тебя есть какие-нибудь интересные мысли?

Я огорчённо пожимаю плечами.

— Увы. Это вы у нас голова, а я так...

— Ой, только не прибедняйся. Хорошо, пока оттащи это... гм... создание в овраг, а я расколдую пирожки, заслужил. Ты же любишь с творогом? А вечером, за чаем, поразмыслим как следует. Есть у меня одна задумка насчёт зелья из Мутабора...

Тайна очередной планеты

Ранним июльским утром Алиса и Громозека стояли возле вишнёвого дерева и лакомились спелыми ягодами. Кроме них, на биостанции больше никого не было — недавно в созвездии Льва открыли потрясающую курортную планету, и уставшие от срочных дел учёные всей Галактики немедленно взяли отпуск и улетели туда отдыхать. Вообще-то экипаж "Пегаса" и сам, может, был бы не прочь посетить модный курорт, но дело в том, что именно он и открыл эту планету. Полосков, Зелёный и Селезнёвы целых две недели загорали, купались и дышали целебным морским воздухом. В конце концов, все настолько устали отдыхать, что ужасно обрадовались, когда к ним прилетел Громозека. Ему срочно понадобился помощник для проверки его новой гипотезы о том, что на самом деле развалины Паленке в Мексике — это остатки спортивного комплекса древних инопланетян. Разумеется, Алиса тут же убедила доверчивого археолога, что лучше неё с этим не справится никто.

Сейчас Алиса и Громозека ждали очередного звонка Аркаши Сапожкова, который никак не мог уговорить родителей бросить всё и срочно умчаться с курорта в Москву. Он позвонил Алисе на личный браслет и попросил её хотя бы пару дней присмотреть за балазанией с планеты Барвикс. Алиса согласилась и вскоре пожалела об этом: Сапожков теперь звонил не переставая и подолгу выпытывал малейшие подробности о здоровье своей подопечной. Последний раз сигнал браслета разбудил девочку в два часа ночи; уставшая после перелёта Алиса очень рассердилась и отругала беспокойного одноклассника. Только после этого Аркаша немного угомонился.

Громозека для вида немножко поогорчался непредвиденной задержке, но в душе был даже рад: он давно мечтал побывать на Алисиной биостанции, да всё как-то не получалось.

— Громозека, — сказала Алиса, решительно выстрелив косточкой прямо в ковш роботу-уборщику, — ты всегда говорил, что обещания надо выполнять.

— Правильно, — кивнул археолог и разгрыз очередную косточку. Он считал, что вишни — это на самом деле такие орешки с толстой и мягкой скорлупой, и Алисе никак не удавалось его разубедить. Впрочем, она не особо и старалась, потому что вся мякоть доставалась ей.

— Когда мы возвращались из системы Единорога, ты обещал рассказать о великой загадке чумарозцев, — напомнила ему Алиса. — Взамен того, что я не буду проситься на раскопки трёх пиратских планет в Сером облаке. Я честно не просилась, меня комиссар сам привлёк в качестве специалиста по пиратам, так что условие соблюдено. Я слушаю.

У Громозеки из ноздрей пошёл жёлтый дым — это означало, что он очень расстроен.

— Это нечестно с твоей стороны — ловить меня на слове, — пожаловался он. Видно было, что Громозеке до смерти не хочется рассказывать. — Я всего лишь хотел оградить тебя от опасностей Серого облака, поэтому и пообещал невыполнимое. Как друг ты должна благородно отказаться от своих требований.

— Я тебе, конечно, друг, но отказываться не буду, — сказала бессердечная Алиса. — Ты всегда говорил, что за свои слова надо отвечать. И выполнить это обещание тебе вполне по силам, так что и не пытайся меня взять на жалость.

Громозека укоризненно глянул на Алису, покачал головой и глубоко вздохнул. Спелые вишни градом посыпались с ветки, за которую он держался.

— Всем известно, что чумарозцы — милый и дружелюбный народ, — начал он, дощёлкав очередную горсть косточек. — Ко всем разумным существам мы относимся очень хорошо. И некоторые слишком разумные существа этим бессовестно пользуются, — добавил он, строго поглядев на Алису. Девочка с трудом сдержала улыбку. Громозека это заметил и нахмурился. — Нет, всё-таки поклянись, что никому никогда не расскажешь ни словечка из того, что услышишь. Если из-за меня эта тайна выплывет наружу, то соотечественники будут очень рассержены, и мне придётся застрелиться лазерной лопаткой для раскопок.

— Клянусь, — торжественно пообещала Алиса и прижала руку к груди. — Ты же знаешь, что я надёжный человек.

— Знаю, — смягчился Громозека, — поэтому и рассказываю.

Ты уже встречалась с чумарозцами, поэтому знаешь, какие они умные и высокоразвитые. Взять, например, меня... Впрочем, ладно, сейчас речь о другом. Как и все цивилизации, вышедшие в космос, чумарозцы давно позабыли, что такое религия. Но у моего народа есть один секрет, который передаётся из поколения в поколение: все чумарозцы, от мала до велика, свято верят, что их сотворил по своему образу и подобию один бог.

Это был очень злой и жестокий бог. Он жил в глубокой трещине на дне центрального океана. Каждый месяц этот бог требовал, чтобы жители подводных городов приносили ему в жертву самых толстых и красивых чумарозок. Сначала он их мучил, заставлял выполнять самую тяжёлую и противную работу, а потом съедал на ужин. Но в конце концов терпение у народа лопнуло, и началось восстание. Множество древних горожан рассталось в тот день с жизнью, потому что бог был крупнее и сильнее любого из них в десятки или даже сотни раз. Однако чумарозцев было очень много, на место одного погибшего вставали двое свежих бойцов, и устрашённый бог наконец бежал с поля сражения. Многие смелые герои пытались его отыскать, но все их попытки так и закончились ничем. Чумарозцы обыскали все моря и океаны, однако злой бог как в землю провалился.

Наши предки сначала тоже были злыми и жестокими. Они жили в глубинах океана и сражались с враждебной окружающей средой. Но потом они вышли на сушу и увидели, как прекрасна земля. Леса и поля, реки и озёра, животные и растения нашей планеты привели в восторг суровых подводных жителей. И чумарозцы понемногу подобрели и поумнели, стали развивать науку и промышленность, построили космические корабли и прилетели на Землю.

И всё было бы просто замечательно, если бы не два обстоятельства. Во-первых, ещё в те далёкие времена Верховная Океанская Пророчица сообщила чумарозцам, что божественный тиран укрылся в самом глубоком и труднодоступном месте, и если его не найдут, то через пять тысяч лет он вернётся и уничтожит всю планету. А во-вторых, в начале этого века в самую крупную вычислительную машину заложили психологический портрет бога и обстоятельства его бегства. Компьютер подтвердил слова Пророчицы и в придачу к этому рассчитал число, которым будет выражаться его злость на подданных к моменту возвращения.

— И что это было за число? — спросила любопытная Алиса. Она уже давно перестала есть вишни и внимательно слушала археолога.

— Не знаю, — ответил Громозека. — Говорят, оно в экран не поместилось. Да, так вот, о чём это я? Ага. Все жители Чумарозы очень серьёзно отнеслись к предупреждению пророчицы. Самые последние, самые свежие достижения науки и техники тут же использовались в очередном поиске. Кстати, именно поэтому на Чумарозе так много археологов. Каждый надеется, что именно он сможет найти подсказку, куда мог сбежать бог. Однако после того, как всю планету просветили специально изобретённым излучателем, стало ясно, что бога на ней нет. Наши учёные сейчас строят самые разные гипотезы — о параллельных мирах, о перемещениях в прошлое. Но мне кажется, что он просто улетел на другую планету.

— Громозека! — строго сказала Алиса. — Мы с тобой облетели почти всю Галактику и многое повидали. Ты сам бывал в эпохе легенд и встречался с разными сказочными существами. Они действительно существовали, это научный факт. Но никогда, за всю историю Земли, на ней не было богов. То же самое выяснили учёные других планет. Боги — это просто антинаучная выдумка. А инопланетные боги — это инопланетная антинаучная выдумка.

— Ну хорошо, пусть не бог, пусть это окажется просто огромное и могущественное древнее существо. Чумарозцам от этого будет не легче, — возразил Громозека.

— Столько времени ни одно существо не может прожить, это я тебе как биолог говорю, — убеждённо заявила Алиса. — Кроме джиннов, но они не в счёт, у них в бутылках время идёт гораздо медленнее. Так что чумарозцам некого бояться. Ты мне веришь?

Громозека думал минут пять. Потом он пристально поглядел Алисе в глаза и кивнул.

— Как это ни удивительно для такой юной девушки, но твои выводы всегда оказывались верными. Я не вижу причин не поверить тебе и на этот раз.

— Спасибо, Громозека, — серьёзно поблагодарила друга Алиса. — Ты самый трезвомыслящий учёный из всех моих знакомых. Только объясни, пожалуйста, ещё одну вещь: почему вы храните эту историю в тайне?

— Так ведь засмеют, — застенчиво проговорил Громозека и посинел от смущения. — Такая высокоразвитая цивилизация, и вдруг — бог. И вообще...

Из оранжереи послышались громкие хлопки. Громозека от неожиданности подпрыгнул на месте и увяз в мягкой почве по самые щиколотки.

— Это что такое?!

— Не пугайся, это балазания ухаживает за молодой порослью. Идём смотреть, это интересно, — сказала Алиса, быстро набрала в пригоршню вишен и направилась к стеклянному домику.

Громозека кое-как соскрёб землю с пяток и направился за ней. Зайдя за угол, неловкий археолог случайно наступил на хвост уникальному экземпляру кутоши лечебной, мирно спавшей под кустом ежевики. Никто из ребят не знал, каким ветром эту бродягу космоса занесло на Гоголевский бульвар в Москве, но, увидев у дверей станции голодную кутошу, все очень ей обрадовались, накормили, напоили и предоставили для жилья пустующий вольер. Выдернув хвост из-под тяжёлой ноги Громозеки, кутоша страдальчески закатила глазки на стебельках, но ничего не сказала и даже нашла в себе силы улыбнуться — она была умной и очень вежливой. Громозека содрогнулся, пробормотал извинение и поспешил за Алисой, оставив за собой насмерть разобиженную кутошу.

Догнав Алису, Громозека вдруг хлопнул себя по лбу:

— Да, совсем забыл. Есть ещё одно странное обстоятельство: задолго до контакта на вашей планете откуда-то узнали чумарозское слово "фхтагн". Но теперь я думаю, что это, скорее всего, случайное созвучие. Должно быть, это понятие из какого-то местного диалекта, или обычное слово, изменившееся за тысячи лет, или забытый термин из вымершего земного языка.

— Наверняка, — подтвердила Алиса и взяла со скамейки лейку.

Сон философа

После короткой медитации, способствующей очищению разума от суетных мыслей, веки Учителя Кун-Цзы смежились, и он погрузился в незримые воды сна. Вскоре мудрец опять оказался в облике бабочки посреди ухоженного сада, поросшего хвощом, шалфеем и фиалками. Воздух гудел под ударами множества слюдяных крылышек, обладатели которых спешили набить животы сладким нектаром.

На кусте кинкана сидела большая чёрно-зелёная бабочка. Движения её были несколько неуклюжи и суматошливы, но золотистые скопления пыльцы сверкали просто ослепительно, завитки усиков отличались несомненным изяществом, а изысканные узоры на крыльях свидетельствовали о благородном происхождении. В первый раз за время странствий во сне Кун-Цзы увидел бабочку: мух, пчёл и другой жужжащей мелюзги наблюдалось в избытке, а вот ширококрылых красавиц до сих пор лицезреть не приходилось. У Учителя даже возникло предположение, что на самом деле бабочки — это людские души, отдыхающие, пока их хозяева спят, а один человек, как известно, никоим образом не может попасть в сон другого. Но увы, перед ним сидело и объедалось нектаром живое опровержение этой прекрасной теории.

"Поистине очи мои наблюдают великого мудреца насекомого народа в парадном облачении", — подумал Учитель и подлетел поближе. Бабочка с подозрением глянула на него, неуверенно кивнула головой и запустила хоботок в венчик ближайшего цветка.

— Я давно слышал ваше прославленное имя, которое гремит, как раскаты грома, и досадовал, что облака и тучи разделяют нас и не дают мне возможности слушать ваши наставления, — поприветствовал собеседника Кун-Цзы.

Бабочка поперхнулась нектаром. Учитель почтительно дождался, пока собеседник откашляется, и заговорил, опустив глаза.

— Меня зовут Кун-Цзы. Не соблаговолите ли вы уделить несколько драгоценных мгновений ничтожному, дабы изронить семена великой мудрости в почву моего внимания? Я не посмею препятствовать вашим раздумьям на время дольшее, чем потребуется для получения ответов на три вопроса.

Бабочка робко кивнула и попятилась.

— Поистине безгранична доброта ваша, учитель, — низко склонил голову философ. — Во-первых, самое важное: в чём смысл жизни?

— Ну... это... чтоб мир во всём мире... — промямлила бабочка неуверенно.

— Вот поистине мудрый ответ! — радостно воскликнул Кун-Цзы. — Я бесконечно рад узнать, что великие умы всех живых существ сходятся в одном: полная гармония во всём мироздании есть главнейшая цель бытия! Благодарности моей нет предела, о достославный! Нижайше прошу вас дать ответ на ещё один вопрос, который издавна занимал меня: какому роду деятельности следует посвящать всё своё время?

— Надо хорошо учиться! — отбарабанила повеселевшая бабочка, вытянувшись в струнку.

— И ещё раз убеждаюсь, что мне, недостойному, посчастливилось встретить величайшего философа из числа когда-либо живших в Поднебесной! — благоговейно прошептал Учитель.

— А то! — Бабочка выпятила грудь и приосанилась.

— Да, именно непрерывное получение знаний является единственно достойным занятием для мыслителя, в этом нет сомнений, — продолжал Кун-Цзы. — А теперь, если я ещё не утомил совершенного своими расспросами...

— Ага, вот ты где! — плюхнулась на соседний лист белая бабочка весьма потрёпанного вида. Усики её торчали в разные стороны, пыльца на крыльях кое-где стёрлась. — Я ведь говорил: не спи, держись! Ты же до весны здесь застрянешь!

Великий мудрец насекомого народа смущённо кивал в такт словам беспокойной пришелицы.

— А ну-ка, быстро повторяй: глубина, глубина, я не твой! Давай, скорее, говори!

— ...не твой... — послушно подтвердила чёрно-зелёная бабочка.

После трёх более-менее дружных повторов обе бабочки начали таять в воздухе. Последнее, что расслышал Учитель, было бухтенье белой растрёпы:

— Ну их, этих бабочек, с ними одна морока! Малинин, а кто такие трутни?..

* * *

"Я — Кун-Цзы, — с наслаждением подумал Учитель, просыпаясь. — Как хорошо, что я Кун-Цзы, а не какая-то глупая бабочка..."

— Чжуан Чжоу, вставай, на службу опоздаешь! — послышался голос со двора.

В тумане

Огонь перебирался с ветки на ветку, оставляя за собой недоеденные угли, присыпанные серебристой золой. Медвежонок хлопотал вокруг костра, кидая обеспокоенные взгляды на друга, но Ёжик по-прежнему молчал. Молчал, как и несколько часов назад, когда Медвежонок нашёл его лежащим у края оврага.

Сколько времени он провёл, бредя в белой мгле, Ёжик не помнил: ощущение времени пропало почти сразу. Что ЭТО было, откуда взялось, почему в конце концов отпустило его — тоже осталось тайной. Лишь одно он знал наверняка: он никогда и никому не расскажет, ЧТО он сегодня видел в тумане.

Чашка душистого чая сиротливо дымилась на комле бревна, тёплые и весёлые змейки пламени плясали перед Ёжиком, наперебой пытаясь привлечь его внимание, но безуспешно — перед глазами по-прежнему стояло последнее жуткое видение. Белая, скорее даже бледная лошадь. Её ужасный всадник с биркой на голой ноге. Огненные буквы, корчащиеся от боли на заледенелой полоске бирки. Глаза...

— ...ведь кто, кроме тебя, звёзды-то считать будет?! — громко причитал добряк Медвежонок.

— Посмотри, пожалуйста, — перебил его Ёжик, — туман ещё есть?

Медвежонок всмотрелся в сумерки, отгородившие от них лес чёрно-синей стеной, и помотал головой.

— Вроде бы развеялся.

— Значит, миры уже разделились, — пробормотал Ёжик что-то совсем непонятное. Медвежонок немного подождал, затем недоумённо пожал плечами и с треском разломил пополам толстую хворостину.

— Ты не знаешь, кто такой... Стивен Кинг? — через силу выдавил из себя Ёжик.

— Н-нет, — слегка удивился Медвежонок и подбросил в костёр пустую еловую шишку. — Я такого в нашем лесу ещё не встречал. А кто он?

Ёжик не ответил. Он молча сидел, глядел на ярко пылающие угли и чувствовал, как плети тумана, проросшие холодными нитями сквозь сердце, начинают таять в тепле горящих веток.

— Медвежонок, — наконец проговорил Ёжик каким-то чужим, охрипшим голосом, — а правда, что мы никогда-никогда-никогда не будем взрослыми?

— Никогда-никогда, — твёрдо сказал Медвежонок. — Это я точно знаю.

— Это очень хорошо, — вздохнул Ёжик с облегчением и устало закрыл глаза.

Кот в сапогах

— А-а-э-глп!

Сидящий на песчаном холмике парень отшатнулся назад и начал судорожно отталкиваться пятками от земли. Первый раз вижу, чтобы на заднице скользили с такой скоростью.

— Ты чего? — озадаченно спросил я. — Говорящего кота никогда не видел?

Не прекращая работать пятками, парень замотал головой. Я фыркнул, свернулся клубочком на траве, подцепил когтем ромашку и демонстративно понюхал, стараясь не чихнуть. Движения парня замедлились, он прекратил перебирать ногами и даже вытер потёк слюны на подбородке. Уже хорошо.

— Ты откуда взялся? — спросил он дрожащим голосом.

— Как это — откуда?! — Я картинно заломил лапы и закатил глаза. — Я же, можно сказать, член вашей семьи! Жил в амбаре у мельницы, мышей ловил. Неужели не помнишь?

— Не-а. Не было в амбаре серых котов. Такого здоровенного, как ты, я бы не забыл.

— Вот она, благодарность людская! Сколько я им зерна и муки сберёг, а они даже в лицо не узнают. Ладно, хозяин, принимай свою долю наследства. Меня то есть. Чтоб всё по-честному.

Парень наклонил голову и покосился на меня с подозрением. Крепкий мальчик, быстро пришёл в чувство.

— Не верю я тебе. У них снегу зимой не допросишься, а чтобы с такой говорящей диковинкой по доброй воле расстаться, так и вообще... Ежели тебя, к примеру, в балагане показывать, деньги будешь лопатой огребать.

— Но-но! Ты это брось! — я взъерошил шерсть на затылке, выпустил когти и замахал передними лапами. Парень опять заработал пятками, но уткнулся спиной в ствол придорожной сосны и испуганно замер. Это правильно, молодец.

— И не думай! — прошипел я, подойдя поближе. Парень зажмурился и закрылся рукавом. Я ухмыльнулся и тронул лапой его колено:

— Расслабься, дубина, не буду я тебя рвать на куски. Снимай сапоги.

— Чего? — опять выпучил глаза парень. Если так и дальше будет таращиться, скоро сможет смотреть под ноги не опуская головы.

— Сапоги снимай, — терпеливо повторил я. — Ты же хочешь стать маркизом?

— Каким маркизом?!

Я посмотрел на него, вздохнул и улыбнулся во всю пасть:

— Живым маркизом. Да верну я тебе твою обувку, маркиз, не беспокойся. Давай, давай.

Ничего, у него ноги привычные. Не то что мои нежные лапки.

* * *

Тоже мне, король. После последней войны, вчистую проигранной его бездарным маршалом, от королевства остался только этот городишко с летним дворцом. Несмотря на хорошую погоду и полуденное время, улицы пусты. Жилые дома глядят на улицу пыльными подслеповатыми стёклами; изредка в тёмной глубине комнаты промелькнёт чья-то тень — и опять окно затягивается серой мутью. Почти на всех лавках висят замки; лишь кое-где молчаливые оборванные тётки торгуют с земли пирогами, зеленью и разным старьём. Они не удивляются даже такому странному прохожему, как обутый кот с шевелящимся мешком на спине: проводят безразличным взглядом и опять уставятся на свой нехитрый товар. Вокруг даже мух нет. Какую страну загубил, слизняк коронованный...

Стена дворца поросла плющом. Гладкая каменная поверхность давно покрылась трещинами, и зелёные усики крепко цепляются за их края. Взглянув на заржавевшую цепь, стягивающую створки ворот, прохожу через калитку. Стражники у входа вздрагивают от неожиданности и хватаются за алебарды, но мне довольно быстро удаётся убедить их, что я дворецкий богатого маркиза, магистра трансформагии, и в кота превращён лишь на время, в наказание за разбитый флакон с драгоценным эликсиром. Попутно приходится доказывать откровенно развлекающейся страже, что хозяин не поручал мне сожрать их величество, а вовсе даже наоборот — послал меня с презентом для ублажения августейшего желудка. По всему видно, что караульные отчаянно скучают, поэтому я вынужден предъявить к осмотру куропаток и выслушать множество казарменных шуток. Наконец здоровенный усач с сожалением отходит в сторону, и я пускаюсь в путь по длинному коридору, стараясь держаться стены.

А во дворце, оказывается, не протолпиться. Вот разряженную фрейлину обгоняет толстый поварёнок с кастрюлей, натыкается на крепкого седоусого мужчину в плаще, ловко уворачивается от подзатыльника и исчезает за углом. Возмущённая дама вылавливает из встречного потока низенького толстячка с массивной цепью на шее и начинает ему жаловаться визгливым голосом. Толстячок, которого поминутно толкают со всех сторон, жалобно морщится, но сбежать не осмеливается. Народу-то, народу понагнали... Интересно, сколько людей осталось за стенами дворца после того, как король набрал себе свиту? Сомневаюсь, что после проигранной войны он в состоянии одевать, кормить и должным образом содержать этих бездельников — даже за счёт всех собираемых налогов. Вон, у толстячка позолота на цепи совсем вытерлась. М-да. Боюсь, владельцу моих сапог здешняя жизнь мёдом не покажется. Но у него выбора нет: нищенствовать на дорогах — это, безусловно, хуже.

Зато меня такое дворцовое многолюдье вполне устраивает.

* * *

Граница королевства видна без всяких межевых камней. Сразу за чахлым лужком, заросшим сорняками, начинается стена пшеницы. Толстозадые крестьяне и крестьянки проворно двигают руками, подсекая тугие стебли. Становлюсь на краю поля и кричу:

— Эй, жнецы! Чьи вы?

— Господина людоеда! — хором восклицают работники, с трудом выпрямляясь.

— Не то отвечаете! — сержусь я. Спины мгновенно сгибаются в опасливом поклоне. — Надо говорить — "Маркиза Карабаса"!

— Маркиза Карабаса, — звучат нестройные голоса.

— Почему так нескладно? А ну-ка, ещё раз, дружненько!

— Маркиза! Карабаса! — громыхает над полем.

— Ну вот, уже лучше, — довольно жмурюсь я. — Маркиз пригласил к себе соседнего короля со всеми придворными; если осрамитесь перед заезжим величеством, вашему господину это очень не понравится. Ясно?

— Ясно! Ясно! Ясно! — летает над пшеницей перепуганное эхо.

* * *

Мышь, пронзённая когтями, прекращает дёргаться, выгибает спинку дугой и умирает. Я поднимаю её за хвостик и начинаю задумчиво рассматривать. Инстинкт — страшная сила.

До конца спектакля остаётся совсем немного. По моим расчётам первая партия приглашённых должна прибыть примерно через полчаса. Вполне достаточное время, чтобы подготовить очередной набросок для мемуаров. Творческая обработка — это позже, вечером, у камина, за бочонком вина. Надеюсь, будущие поколения всё-таки оценят мои литературные таланты.

Перо скользит в сторону, выворачивается из когтей и летит под стол. Нет, так неудобно. Стаскиваю сапоги, бросаю в угол и с силой провожу лапами по бокам.

В школе я был лучшим учеником на уроках Трансфигурации — к молчаливому удивлению преподавательницы мадам Лекурье: от великана, пусть даже с примесью человеческой крови, она таких способностей явно не ожидала. Вообще, учёба в Шармбатоне давалась мне очень легко, так что по окончании школы, несмотря на происхождение, я без труда получил ответственную, а главное — денежную должность. Настолько денежную, что мои владения стали самыми богатыми в округе, а я сейчас могу спокойно тратить время на мемуары...

Еще раз бегло просматриваю текст. Нормально, для черновика очень даже неплохо. Откладываю лист в сторону и подхожу к окну. Из-за дальней рощи уже показалась первая карета, за ней неспешно выезжает вторая. Поднимаю одной рукой дубину и иду встречать гостей.

Всё-таки войны — это зло. Бесцельная трата деликатесного мяса. К счастью, шикарный стол на несколько месяцев вперёд мне обеспечен, и на сей раз это не надоевшая до смерти говядина. Интересно, умеет ли мой маркиз готовить? Хотя куда он денется, научится. А из принцесс, мне говорили, получаются отличные домохозяйки. Надо же куда-нибудь пристроить молодую пару.

Эх, мышку всё-таки жалко.

Люди в сапогах

Дюжий сторож, размякший на солнце, словно мусс, шумно зевнул, почесал спину концом дубинки и покосился на песочные часы. Его напарники стояли как вкопанные. До конца смены оставалось всего ничего, песок из верхней колбы уже почти пересыпался; полуденный ветерок весело раскачивал свисавшую с часов сургучную печать «Neue Schweizer Uhr».

В тенистом уголке неподалёку от мельницы накрыли стол. Из-за дощатой огорожи, возведённой у мельничной стены, виднелись длинные уши. Было слышно, как внутри загона кто-то чем-то хрустит, посапывая от удовольствия.

Старший отхлебнул из блюдца свежезаваренного чаю и протянул:

— Хорошо-о-о-о...

— Мгм, — подтвердил средний брат, набив рот свежей выпечкой.

Дожевав, он облизал губы и сказал:

— И всё-таки не пойму, почему младшой ушёл. Разве мы его обижали?

— А мне вчера объяснили, что с ним, — сообщил старший, развернулся и заорал:

— Эй, студент, скажи ещё раз то слово, которым ты нашего младшенького обозвал!

Тощий парень сбросил с плеч очередной мешок, опёрся на телегу и устало выдохнул:

— Юноше... юношеский максимализм...

— Ох, какой молодец, — умилился старший и одним глотком допил чай. — Слышали, пентюхи? — повысил он голос, обращаясь к остальным работникам. — Учитесь: такая дохлятина, а вон как языком умеет двигать. Это вам... хе, не мешки ворочать.

Шедший к телеге здоровый детина вдруг картинно охнул, споткнулся и уронил последний мешок прямо на ногу студенту.

Братья поглядели друг на друга и пожали плечами. Средний перевёл глаза на телегу и, морщась от воплей студента, начал считать.

— Слушай, по-моему, уже всё, — через некоторое время сказал он с сомнением.

— Нет, — мотнул головой старший, — я слежу. Пекари заказали семь мешков пшеничной муки, два ржаной, полмешка соли, полтора мешка риса и мешок какой-то... — он сверился с лежащим на столе списком, — кокосовой стружки.

— А это чего такое? — озадачился средний.

— А вот сейчас и узнаем.

Старший, кряхтя, поднялся, подошёл к мельнице, разложил на земле мешок, аккуратно расправил края, постучал по стене и что-то прошептал. Мельница вздрогнула, изнутри раздался скрип жерновов, и по жёлобу начал сыпаться белый порошок. Старший ухватил щепотку порошка, размял в пальцах, осторожно понюхал, вытер руку о штанину, затем подозвал к себе одного из работников, ткнул пальцем в мешок и вернулся за стол.

— Ничего интересного. Ни вида, ни запаха, какие-то белые червячки. Впрочем, нам-то что, лишь бы платили...

— У-у, колдуншкое шемя! — погрозила им издали клюкой старуха-соседка. — Што ваш отеш-покойник душу дьяволу продал, што вы богомержкими делами жанимаетешь!

Старший демонстративно перекрестился. Бабка в страхе отшатнулась.

— Бабушка, хотите крендельков? — миролюбиво предложил средний. — Сегодня утром из жерновов такая пшеничная мука сыпалась — просто золото, м-м... Можно было и не печь, просто так жевать.

— Ну, золото тоже утром сыпалось, — гоготнул старший, поглядев на дощатый заборчик. — Соседушка, хотите — золотой подарю?

Старуха выпучила глаза, плюнула в сторону братьев и заковыляла прочь.

Средний прищурился и проговорил, ни к кому не обращаясь.

— Надо будет на этой неделе десяток мешков пшеничной муки и кошель с золотыми отвезти епископу, сверх обычной оплаты, чтоб ещё раз объяснил народу, что это никакое не колдовство.

Старший согласно кивнул, окинул взглядом телеги и мотнул головой в сторону огорожи:

— Давай, рассчитывайся.

Средний взял из-под стола сумку с морковкой, подошёл к заборчику, открыл калитку и аккуратно притворил её за собой. Почти сразу же изнутри раздалось натужное «иа», и послышался металлический перезвон. Через пару минут из калитки вышел средний, уже без сумки, держа на отлёте совок с блестящими монетами и морща нос. При виде денег сторожа подобрались, ухватили дубины поудобнее и начали окидывать окрестности подозрительными взглядами.

Старший перевозчик тоскливо вздохнул. Ему доподлинно было известно, что подкупить здоровяков-швейцарцев не получится — братья платили сторожам такое жалование, что соперничать с ними не было смысла. Между делом швейцарцы поневоле очистили окрестные леса от разбойников, которые никак не хотели оставить мельников в покое. За это братья тут же удостоились охранной грамоты и глубокого уважения от местного начальства (после чего, разумеется, достойно оплатили то и другое).

Старший ещё раз пересчитал мешки и спросил у перевозчика:

— Дорогу помнишь?

— А то как же, — подобострастно ответил тот. — Ну так мы поехали?

Мельник кивнул, выбрал из кучки денег несколько монеток почище и ссыпал на край стола:

— Вперёд. Вернёшься - доложишь, получишь столько же.

Провожая обоз глазами, старший хмуро пробурчал:

— Пожалуй, завтра сам съезжу в город, найму какого-нибудь сыщика. Пущай мальчишку отыщет. А то пропадёт, не дай боже, со своим мышеедом.

— А может, у него кот тоже с секретом, — хмыкнул средний.

— Ага, с секретом, — поддержал его брат. — Заколдованная принцесса. Как только поцелуешь, сразу в девицу превратится.

— Скорее, рожу расцарапает, — ухмыльнулся средний.

— То есть как кого ни целуй, а рожу расцарапают. Ну, это уже не сказка получается... — вздохнул старший и потянулся за чайником.

Еще один выход

Алиса облизала пересохшие губы, с трудом сглотнула и опять заковыляла вперёд по щиколотку в песке. Прошло уже несколько часов — или дней? — с того момента, как она выскочила из дворца, спасаясь от разъярённой колоды карт, и опрометью бросилась по парковой дорожке. За её спиной некоторое время раздавался тяжёлый топот, слышались азартные возгласы и вопли, однако вскоре всё утихло. Пробежав ещё немного, девочка остановилась, прислонилась спиной к дереву и закрыла глаза, тяжело дыша.

Из дремотного состояния её вывел визгливый ноющий голосок, который сообщал всей округе о том, что Герцогиня обязательно повыдергает ему все усики и даже ушки. Девочка вздрогнула и заморгала. Белый Кролик всё так же неспешно трусил по аллее, громко жалуясь на судьбу.

Алиса наморщила лоб. Она смутно помнила, что с этим кроликом связано что-то жизненно важное, что его обязательно надо догнать, иначе... иначе с ней произойдёт нечто неприятное. Тихо застонав сквозь зубы, Алиса распрямилась, потрясла головой и побежала вслед за Кроликом.

Парковая аллея как-то незаметно перешла в лесную тропинку, которую затем сменил скалистый пейзаж, однако проклятая спина в жилетке всё так же маячила перед девочкой — не удаляясь, но и не приближаясь. Извилистая узкая дорожка между каменистых стен постепенно ширилась, скалы мельчали, сменяясь россыпью крупных булыжников. Вскоре и эти камни исчезли, и до самого горизонта пролегла пустошь из мелкого белого песка. Вначале Алиса, чуть передохнувшая в парке, даже успевала озираться по сторонам. Её интересовало всё: и причудливые следы синих треугольных ящериц, и торчащие из песчаных холмиков водопроводные краны, и длинные тонкие усы в небе. Однако затем жара начала брать своё. Тонкие песчинки превращались в пласты из мелких квадратиков, от которых рябило в глазах; горячий воздух над дюнами струился уже не плавно, а рывками, постепенно замедляясь.

Шатаясь из стороны в сторону, девочка ковыляла вдоль цепочки следов от длинных лап. У неё даже не хватило сил обрадоваться, когда Белый Кролик остановился и зашагал на месте, высоко поднимая ноги. Вышитые узоры на его одежде к тому времени превратились в блеклые пятна, от цилиндра осталось несколько схематичных штрихов. упираясь в невидимую преграду, Кролик дёргал лапами, словно заводная игрушка, и что-то бубнил севшим голосом о Герцогине и усиках. Девочка осторожно протянула руку к его плечу, но пальцы прошли сквозь ткань жилета, не встретив никакого сопротивления.

"Да он же ненастоящий!" — наконец осенило Алису, и в тот же миг её подхватила разноцветная круговерть, перемежаемая ослепительными вспышками, и вышвырнула в незнакомое тёмное помещение.

Когда её глаза привыкли к полумраку комнаты, она обнаружила, что сидит на кровати и держит в руках какой-то странный... Хотя, собственно, почему странный? Обычный ноутбук. Старый, правда. У Лёни "Тошиба" гораздо круче, но она к своему привыкла и менять не хотела.

Она поглядела через плечо на расслабленное тело мужа в китайском комбинезоне и его ноут, мерцающий зелёными огоньками на животе. Губы Леонида растянулись в улыбке, он медленно набрал в грудь воздуха и шепнул что-то невнятное, из которого она смогла разобрать только "...не твой".

"Счастливчик..." — с внезапной досадой подумала Вика. — "Все счастливчики, кроме меня. Одному стишок рассказать достаточно, другому о девчонке вспомнить, а тут бегаешь каждый раз туда-сюда, как лошадь... Глубина-глубина, ну и сволочь же ты!"

Сложности подросткового периода

— Ну и как ты там? — спросил павиан, запрокинув голову вверх.

Жирафа не ответила. Павиан вздохнул, влез на ближнюю пальму и повторил вопрос. Жирафа осторожно скосила вниз глаза и ответила:

— Пока ничего. Привыкаю.

Через секунду она почувствовала головокружение и быстро зажмурилась.

— Так дальше продолжаться не может! — заявил страус и с отвращением поглядел на свой зад, из которого торчала грязная свалявшаяся метёлка. — Ещё вчера ты была втрое ниже. У тебя была красивая кремовая кожа, пока этот сопляк не спросил тебя о пятнах. У тебя, гиппопотам, были красивые мягкие пальчики, пока ему не почудились копыта. Что он сотворил со мной — сами видите. Что с этим засранцем делать будем?

— Лупить, — лаконично высказался павиан и постучал мохнатым кулаком по ладони. — Лупить как саймонову зебру.

— А толку? — горько вопросил страус. — Он слишком толстокожий.

— Ну, если я пну... — пробасил бегемот и для наглядности топнул по сухой корке грунта. Земля дрогнула, и нога погрузилась в почву на несколько дюймов.

— ...то он всего лишь отлетит на несколько ярдов и тут же полюбопытствует, какой ногой ты это сделал, с каким размахом и зачем, — возразила пришедшая в себя жирафа. — Да и нехорошо это: мальчик всё-таки не виноват, что его придумки сбываются.

— Тогда прогнать, и подальше, подальше! — воскликнул страус.

— Ну да, так он тебе и прогнался, — сказала жирафа. — Мы его единственные родственники; он будет таскаться за нами в отдалении по всей Африке, но мы в этом случае не сможем контролировать его фантазии.

— Так что же делать? — спросил павиан, отпуская для тренировки щелбаны проползающей черепахе.

— А нич... — жирафа на мгновение запнулась, когда порыв ветра качнул её голову, но тут же восстановила равновесие и продолжала: — Ничего не надо делать. Постараемся перетерпеть это бедствие, пока не повзрослеет. Ну, или пока эти фантазии его не... Впрочем, будем надеяться на лучшее. От слонёнка ведь не только беды: вспомните, какими по вкусу были дыни, пока он ими не заинтересовался.

Павиан сморщился, плюнул в чашечку хищного цветка и почесал подмышку.

— Оно-то так, но вдруг ему завтра взбредёт в голову придумать какого-нибудь...

С неба донёсся дикий хохот; его взвизгивания и раскаты легко перекрыли голос обезьяны. Все задрали головы и терпеливо вслушивались, пока хохот не стих. Ещё через несколько мгновений послышался слабый всплеск — словно бревно упало в воду.

— Ананси смеётся, — заметил страус, глядя сквозь деревья. — Значит, новый зверь появился.

— Возле излучины на Лимпопо, — уверенно добавил гиппопотам. — С чего бы это, интересно? Паук давным-давно никого не лепил.

— По-моему, это не Ананси. — Жирафа повернула голову и всмотрелась в какую-то точку поверх баобаба. — У него уже много лет как другие интересы. Если не ошибаюсь, это наш племяш заинтересовался новой проблемой и как раз спешит сюда.

В подтверждение её слов кусты затрещали, и звери невольно подались назад.

— Что у крокодила бывает на обед? — выпалил запыхавшийся слонёнок, выскакивая на поляну.

Павиан, страус и гиппопотам недобро переглянулись и двинулись к нему; сверху на родичей одобрительно взирала жирафа...

* * *

...Когда за слонёнком сомкнулись ветви, жирафа повернулась к гиппопотаму:

— Надо узнать, что это за "крокодил" такой. Вдруг слонёнок что-то опасное измыслил. Сходи, посмотри.

— А чего сразу я? — забормотал гиппопотам и попятился.

— Потому что ты тоже живёшь у Лимпопо. Значит, больше всех заинтересован.

— Да ну, я ещё когда дойду... — протянул гиппопотам. — Лучше кругляша пошлю. Кругляш! Кругляш, где ты, выходи! Пора долг отдавать!

На поляну медленно выкатилось что-то круглое и в чешуе.

— Чшшего тебе? — прошипел кругляш и зевнул.

— В счёт долга прокатись до Лимпопо и посмотри, что за крокодил в ней сегодня появился. Только осторожно: никому не известно, чего от этой зверюги ожидать. Ещё цапнет и в воду уволочёт.

— Не уволочшшшё-о-от...

— Значит, в лиану растянет, — хихикнул павиан и руками показал, как именно растянет.

Обидчивый кругляш зашуршал серыми и жёлтыми чешуйками и приготовился прыгнуть, но гиппопотам загородил павиана своим необъятным телом:

— Потом будете счёты сводить. Давай, катись по короткой дороге, ты должен будешь добраться до Лимпопо раньше слонёнка. Доложишь — будем в расчёте.

— Ххарашшо-о-о... — прошелестел кругляш и быстро-быстро покатился по еле заметной тропке.

Павиан ещё раз изобразил ему вслед лапами длинную лиану и насмешливо хрюкнул.

Гигантомахия

— ...Судьба руководит нами как нельзя лучше, — озабоченно нахмурившись, произнёс Дон Кихот. — Посмотри, друг Санчо Панса: вон там виднеются тридцать, если не больше, чудовищных великанов.

Друг Санчо Панса обернулся и посмотрел. В поле зрения никаких великанов не было.

— Где вы их видите? — спросил он, с недоумением уставясь на рыцаря. Тот устремил озадаченный взгляд ему за спину. Невдалеке со склона холма спускалось десятка полтора здоровенных размытых фигур.

— Да вон они, с громадными руками, — указал Дон Кихот. — У некоторых из них длина рук достигает почти двух миль.

Санчо оглянулся ещё раз. Великанов по-прежнему не наблюдалось.

— Полноте, сударь; померещилось вам, — заявил Санчо.

— Нет, Санчо, не померещилось, и я тебе это докажу! — пылко воскликнул Дон Кихот. — Я намерен вступить с ними в бой и перебить их всех до единого; трофеи же, которые нам достанутся, явятся основою нашего благосостояния.

Странная толпа приближалась. Великаны были одеты в пёстрые разноцветные одежды, лица у всех — как на подбор, простецкие и смешливые. Сквозь полупрозрачные тела просматривалась шеренга старых мельниц.

— Это война справедливая: стереть дурное семя с лица земли — значит верой и правдой послужить богу, — назидательно промолвил идальго.

Санчо на всякий случай перекрестился, вздохнул и почесал одной ногой другую. Затем бросил взгляд назад — великанов не было и в помине. Толстяк повернулся к дону Алонсо и пожал плечами.

Позади него у ближайшей мельницы самый большой великан с красным носом и соломенной шевелюрой уморительно пыжился и передразнивал тучного оруженосца, надувая щёки и выпячивая живот. Остальные весельчаки, расположившись кружком, покатывались со смеху. Молодой лопо­ухий верзила плавно взмыл вверх, медленно поплыл в сторону и приземлился за мельницей. Там он растопырил руки и ноги, не уступавшие по длине её крыльям, и неторопливо закрутился в воздухе в обратную сторону, беззвучно гогоча. Рослая великанша восторженно всплеснула руками.

— Машите, машите! — рявкнул рыцарь. — Если б у вас рук было больше, чем у великана Бриарея, то и тогда пришлось бы вам поплатиться!

Ушастый на секунду остановился и, зависнув над мельницей, отвесил ему дурашливый поклон. Самый маленький великанчик несмело приблизился к Санчо, примостил мордашку на его плечо и расплылся в умильной улыбке. Панса даже не пошевелился. Дон Кихот нахмурился ещё сильнее.

— Они отводят тебе глаза нечестивым колдовством, — мрачно сообщил он. — Возложи на себя крест святой и взгляни на эти мельницы: тогда и узришь племя диаволово.

Санчо послушно осенил себя крестным знамением и в очередной раз окинул мельницы взором. Кроме хозяина и своих верховых животных, он опять никого не увидел.

Как только Санчо отвёл глаза от вертящихся крыльев, из-за мельниц с победным видом повыглядывали великаны. Один особо резвый юнец осмелел настолько, что подкрался к Росинанту и дёрнул его за хвост — так неожиданно, что бедный коняга чуть не подавился травой. Дон Кехана начал понемногу звереть.

— Помилуйте, сеньор, — возразил Санчо, — то, что там виднеется, вовсе не великаны, а ветряные мельницы; то же, что вы принимаете за их руки, — это крылья: они кружатся от ветра и приводят в движение мельничные жернова.

— Сразу видно неопытного искателя приключений, — раздражённо бросил Дон Кихот. — Это великаны, и наш долг — избавить от этой нечисти родную землю!

Оруженосец ещё раз страдальчески вздохнул. Великанчик опять подкрался к нему со спины и шаловливо коснулся пальцем лысины толстяка. Тот поднял руку к голове, и малыша словно ветром сдуло; через мгновение он уже уткнулся в подол великанши, кося на Санчо глазом и проказливо ухмыляясь.

— Если ты боишься, — прорычал идальго, — то отъезжай в сторону и помолись, а я тем временем вступлю с ними в жестокий и неравный бой!

Услышав эти слова, гиганты в притворном ужасе бросились прочь, на бегу шепчась между собой и нагло хихикая. Возле мельницы остались только мать-великанша и её отпрыск, которому так понравился Санчо. Они с большим интересом наблюдали за происходящим; великанчик даже приоткрыл рот от любопытства.

Тем временем с самого толстого великана на бегу спали штаны, и взору дона Алонсо предстала голая упитанная задница огромных размеров. Её обладатель на секунду остановился, чтобы подтянуть штаны, но перед этим оглянулся на рыцаря и издевательски повертел колышущимися полушариями.

Такого доблестный Дон Кихот Ламанчский стерпеть уже не мог. Он скорчил устрашающую гримасу, вскинул копье и остервенело заорал:

— Стойте, трусливые и подлые твари! Ведь на вас нападает только один рыцарь!

С последним словом, не обращая внимания на вопли Санчо, Дон Кихот дал Росинанту шпоры. Героический скакун неохотно двинулся вперёд и даже смог выжать из себя нечто похожее на рысь. Оруженосец скривился, крепко зажмурился и спрятал лицо в ладонях.

Всадник дотрусил до мельницы, чуть притормозил, прикрыл глаза и неловко ткнул копьём наугад, оцарапав великанчику руку. Лицо малыша перекосилось, из глаз потекли слёзы величиной с яблоко; он дёрнулся и затряс рукой, нечаянно смахнув с дороги и так нетвёрдо стоящую на ногах клячу. Оглушённый Росинант, раскорячив ноги, полетел в придорожные кусты, а доблестный идальго ещё в воздухе сорвался с седла и крепко впечатался в землю тощим задом, пропахав ним изрядную борозду.

На помощь ему во весь ослиный мах поскакал Санчо Панса и, приблизившись, удостоверился, что господин его не может пошевелиться — так тяжело упал он с Росинанта.

— Ах ты, господи! — воскликнул Санчо. — Не говорил ли я вашей милости, чтобы вы были осторожнее, что это всего-навсего ветряные мельницы? Их никто бы не спутал, разве тот, у кого ветряные мельницы кружатся в голове.

— Помолчи, друг Санчо, — выдавил из себя Дон Кихот, придя в себя и оглядевшись вокруг. — Должно заметить, что нет ничего изменчивее военных обстоятельств. К тому же, я полагаю, и не без основания, что мудрый Фрестон, тот самый, который похитил у меня книги вместе с помещением, превратил великанов в ветряные мельницы, дабы лишить меня плодов победы, — так он меня ненавидит. Но рано или поздно злые его чары не устоят пред силою моего меча.

— Это уж как бог даст, — заметил Санчо Панса.

Он помог Дон Кихоту встать и усадил его на Росинанта, который тоже был чуть жив и даже из кустов выбрался с огромным трудом. Героическая парочка представляла собой довольно жалкое зрелище. Нарочито медленно влезая на ослика, Санчо подождал, пока всадник с конём тронутся с места и скроются за поворотом, а сам направился по дороге к мельнице.

Стоя у кучи щепок, в которую превратилось случайно задетое крыло, маленький великанчик горько и безутешно рыдал на плече у матушки. Санчо подъехал поближе, сполз с осла, покопался в дорожной сумке, выудил из нее большую бутыль с каким-то зельем и протянул великанше. Та благодарно закивала ему и приложила смоченную в лекарстве косынку к руке ребёнка. Тот ещё пару раз всхлипнул и робко улыбнулся доброму дядьке.

Минут через десять впереди Санчо опять трясся костлявый круп Росинанта. "Да уж, — размышлял оруженосец, — всё-таки у моего хозяина явно что-то не в порядке с головой. За ним нужен глаз да глаз..."

Толстый и тонкий

— А зачем ты мою погремушку сломал?

— А зачем ты свою ящерку в моё молоко бросил?

— У неё кожа пересохла, а вот зачем ты мне "ЛЯЛЯ" со спины оторвал?

— Ты же сам сказал — не надо "ЛЯЛЯ", вот я тебе и помог! А ты меня зонтиком огрел!

— За дело огрел! Кто мне ночью носки намочил и песку в них насыпал?

— Не делал я такого! Ноги надо мыть на ночь. И носки менять почаще.

— Чего?! Это я-то не мою ноги? Да ты сам когда босиком ходишь — к полу приклеиваешься!

Пока Труляля и Траляля препирались, Алиса обеспокоено наблюдала за ними. Изредка она пыталась вставить слово, но каждый раз безуспешно.

Несмотря на одинаковые серые костюмы из хорошего сукна и похожие, как две шиллинговые монеты, лица, братья отличались друг от друга довольно сильно. Первый из них был худ, уверен в себе и легко подбирал всё новые и новые шпильки. Второй хотя ростом был и не выше брата, но в обхвате превосходил его вдвое; несмотря на внушительный вид, держался он нервно и неуверенно, ответы подбирал с видимой задержкой. Однако даже в самые жаркие моменты братья продолжали обнимать друг друга за плечи, из-за чего перепалка выглядела как-то несерьёзно.

Впрочем, список прегрешений пополнялся с пугающей скоростью:

— А ты Шалтая-Болтая яйцеголовым обозвал!

— А ты у Черепахи Квази насчёт черепахового супа интересовался, так она до сих пор заикается! Обжора!

— А ты этих хулиганов, Зайца со Шляпником на наш день рожденья пригласил! А они меня в чайник к Соне пытались запихнуть, а потом всего обмазали сливочным маслом!

— А от твоего храпа у ворона мигрень, и он на нас теперь злится!

— А ты во время крокета осмелился Королеву переспорить, и теперь она на нас ещё больше, чем ворон, злится! У меня из-за тебя скоро мания преследования разовьётся!

— А у меня уже давно из-за тебя припадки! — заорал уже всерьёз разозлённый худой. — И голова после них как помпой накачанная, глаза наружу выдавливает!

На толстого будто вылили ведро ледяной воды. Он испуганно пригнулся, лицо его искривилось, губы задрожали. Алисе стало его невыносимо жаль, и она поспешила вмешаться:

— Ну зачем вы так! Перестаньте ссориться, сейчас же! Вы ведь родные братья, а значит, должны друг другу всё прощать!

Худой поник плечами.

— Извини, Марк, — буркнул он едва слышно. — Сам не знаю, что это на меня нашло.

Толстый горестно, со всхлипом вздохнул и опустился на пенёк.

— Эх, Майлз... Сколько раз мы с Айвеном тебя предупреждали: твои авантюры ещё никогда до добра не доводили!

Любимая сказка

Затрубили горны, зарокотали барабаны, по двору Марципанового замка рассыпался стрёкот опускающегося моста, и кортеж правителя Конфетенбурга помчался по накатанной дороге к Лимонадной реке. Даже с закрытыми глазами Мари могла во всех подробностях описать картину, которая открывалась с высокого речного берега. Поля, выстроившиеся по струнке вдоль дороги, одинаковой высоты деревья, стайка певчих птиц на каждом десятом дубе, обязательный жаворонок в небе, висящий над каретой, как приклеенный. Одним словом, всё, как и в любой день за последние три года.

Процессия тем временем свернула на боковую дорогу, упиравшуюся метров через двести в круглую рощицу между Пряничным селом и огромным Рождественским лесом. Там, на полянке посередине рощи и происходил Ежедневный Пикник Правителя. Привычно пропуская мимо ушей старательное а капелла пажеского хора, Мари не глядя взяла с подноса ломтик струделя в сахарной пудре. Принц, наскоро перекусив, убежал к речке и теперь увлечённо таскал из воды красивых оранжевых рыб, похожих на курагу.

Возле щеки зажужжало, маленькие липкие лапки защекотали кожу. Мари не глядя, машинально махнула рукой — и ощутила в кулаке какое-то движение.

Через мгновение возле неё уже стоял испуганный церемониймейстер с клеткой, обтянутой мелкой сеткой.

— Прошу вас, Ваше Высочество, засуньте руку сюда, в дверцу, и выпустите эту тварь. — От волнения он забылся настолько, что сам потянулся к рукаву Мари, но девушка неожиданно для себя самой отдёрнула руку.

— Не дам, — твёрдо заявила она.

Церемониймейстер даже побледнел:

— Ваше Высочество, обещаю: виновные будут строго наказаны! Все придворные ласточки будут предупреждены о неполном служебном соответствии! Неужели вы хотите самолично...

— Что здесь происходит? — прервал его звонкий голос принца. Правитель кукольного царства улыбался, казалось, всем лицом, одни лишь глаза были непроницаемы.

— А ничего. — Мари чуть приоткрыла кулак и подышала на муху в щелочку. — Давно уже ничего не происходит.

— Если ты о кукольных танцорах, то я ведь тебя сразу предупреждал... — выдержав недоуменную паузу, начал принц.

— Да при чём тут танцоры? — Мари сделала вид, что поправляет платье, и украдкой выпустила муху. — Всё будто застыло вокруг. Всегда и везде одно и то же. Каждый день одни и те же развлечения, те же игры, одна и та же глупая улыбка на доброжелательных лицах фрейлин. По возвращении — одна и та же шутка конюха, заезженная до пены на боках. А вечером непременно фейерверк, и хорошо если перед ним пару полков парадом не прогонят — хоть какое-то разнообразие! И всегда одни и те же сладости. Сл-л-л-л-ладости. Меня уже от самого этого липкого слова тошнит. Никогда не думала, что буду мечтать о подгорелой кислой капусте тётушки Труды... Это не страна, а какая-то музыкальная шкатулка с пружиной, набитая кусочками сахара! — Закусив губу, Мари с болью взглянула на растерянное, по-детски обиженное лицо любимого и тихо произнесла: — Милый, я так больше не могу. Я хочу немного отдохнуть от этой приторной жизни. Прости.

Резко развернувшись, она со всех ног бросилась к лесу. Принц что-то кричал ей вслед, но она не слушала, полностью сосредоточившись на том, чтобы не упасть.

Однако тяжёлые ветви, казалось, сами раздвигались перед ней, пятна мха и камни уползали с дороги, лишь бы не мешать бегу. Мари мчалась до тех пор, пока не выскочила на небольшую полянку. На противоположной стороне щебетал лесной ручей, рядом громоздилась большущая куча разных веток, из неё торчала оставленная кем-то лопата, а посередине поляны был выложен каменный прямоугольник с готовыми лунками под колья. Запыхавшаяся Мари подошла к ручью, зачерпнула воды и скривилась: вода, слегка отдававшая мятой, имела ощутимый сладкий привкус.

К вечеру плетёные стены уже были готовы, листья плотно устилали крышу поверх еловых веток, и ещё осталось достаточно времени, чтобы замазать щели. Углубившись в землю на штык, Мари внезапно бросила лопату, села на корточки, подняла с земли комочек выброшенной почвы, растёрла его между пальцами — и чуть не заревела от бессильной злости: прямо под дёрном начинался толстый слой пряничной массы.

Против ожидания мягкое пряничное тесто отлично прилипало к прутьям, найденная на соседней полянке слюда-леденец вполне заменила оконные стёкла, и к наступлению ночи у ручья уже стоял красивый коричневый домик. Уставшая Мари бросила в угол охапку травы и мгновенно заснула.

* * *

Во сне она шла по Рождественскому лесу, согнувшись в три погибели. Ноги болели так, что приходилось опираться на палку; цепочка из хлебных крошек была еле заметна, и старые глаза уже начинали слезиться. Выйдя на полянку, Мари огляделась и застонала сквозь зубы. Большой камень в ложбинке у ручья, на который она опиралась, наполняя вёдра, лежал поперёк течения; в мутной воде, переливающейся через его край, плавал лесной мусор. Огород, отнявший у неё столько сил, был нещадно истоптан, маленькие тыковки были разбиты вдребезги, их куски разлетелись по всей поляне. На стене дома виднелось несколько вмятин, крыша покосилась, половины дымохода как не бывало, и узкая струйка дыма еле пробивалась через забитое отверстие. Мари торопливо заковыляла ко входу, с натугой захлопнула дверь, вставила в петли толстую палку, прислонилась к тёплой печи и перевела дух. А в окно уже заглядывал мальчишка с рыхлым лицом, похожим на непропеченное тесто; за его спиной девочка-близняшка беззвучно хохотала и тыкала в неё пальцем...

* * *

Мари подхватилась и села на кровати, тяжело дыша и всхлипывая. Сопящий на соседней подушке нос умиротворённо шмыгнул, послышалось сонное бурчание; Франц улыбнулся во сне и повернулся на другой бок. Стряхивая с себя остатки ночного кошмара, девушка глубоко вздохнула и уткнулась носом в тёплую спину мужа. Рука поползла под подушку и вытащила небольшую, примерно в полторы ладони, куклу с огромным зубастым ртом. Выглядел уродец, впрочем, не страшно, а наоборот, очень даже печально; крохотные капельки краски в нарисованных глазах как никогда походили на слёзы. Мари и кукла долго глядели друг на друга с нежностью; затем девушка решительно поднялась с кровати и поставила любимца на каминную полку.

Тараканы

— Стоять!

Таракан был маленьким и мерзким, но голос его звучал так пронзительно, что хромая собака от неожиданности заскулила и попятилась. Раки с негодованием защёлкали клешнями.

— Что это ещё за шествие? — пропищало насекомое, сложив лапки на груди. — Почему мне не доложили?

Из автомобиля вышел лев, раздвинул в стороны зверей, столпившихся перед неожиданным препятствием, и наклонился над тараканом:

— А тебе-то что? Ты кто такой?

— Я — неотъемлемая часть вашего бытия! — гордо заявил усач.

— Да ну? — Лев недоверчиво склонил голову. — А мне кажется, что если я тебя сейчас отъемлю, ничего с нашим бытием не случится.

— Типичный делинквентный комплекс, — пробормотал таракан вполголоса, но все его прекрасно услышали.

— Комплекс? Какой-какой у меня комплекс?! Да я тебя!.. — Рассерженный лев занёс лапу над насекомым, но оно шустро отбежало в сторону.

— Вот! Вот о чём я говорил! — заверещал таракан, нервно шевеля усами. — Чуть что — сразу убивать! Сам подумай, разве так поступают нормальные мыслящие существа?

— Так я ещё и ненормальный? — зарычал лев, наступая на него.

— Да дослушай же! — Таракан юркнул под тумбу, торчавшую из тротуара, и продолжал надсаживаться из щели. — Прежде чем со мной разбираться, сначала с собой разберись! Вот ты царь зверей. Потому что самый сильный, самый быстрый, зубы у тебя самые острые, кисточка на хвосте самая пушистая, и тэ дэ, и тэ пэ. Лучше ответь: что ты делаешь в этой дурацкой вонючей колымаге? У тебя лапы поотсыхали? Бегать разучился?

Лев замер, словно громом поражённый. Немного помолчав, он поскрёб когтем затылок.

— А и правда... — пробормотал он. — В упор не помню, как она вообще у меня оказалась.

— Заметь, — покачал перед собой лапкой таракан, — я даже не спрашиваю, почему ты при всём этом едешь не впереди колонны, как тебе подобает по должности, а в самой гуще. Меня больше интересует, с какой радости ты вообще путешествуешь в такой странной компании?..

Лев окинул взглядом притихших зверей и растерянно пожал плечами.

— ...и куда?

Молчание.

— ...и зачем?

Молчание.

— ...и с каких пор ты полюбил сладкое тесто?

Лев смутился и спрятал за спину недогрызенный пряник.

— И после этого ты утверждаешь, что полностью вменяем? Заметь, я даже не учитываю твою неадекватную агрессию в ответ на простейший вербальный раздражитель! И остальные, кстати, ведут себя ничуть не разумнее! — возвысило голос насекомое, заставив притихнуть взволнованных зверей.

— Коллега, — сзади на плечо льва опустился слоновий хобот, — а по-моему, он не так уж и неправ.

— Разумеется! Вот слова истинного мудреца! — Таракан наполовину высунулся из-под тумбы и патетическим жестом указал на слона. — Сразу видно, что в его голове живут исключительно разумные тараканы.

Слон от неожиданности поперхнулся, а таракан выскользнул из щели, шустро забрался на верхушку тумбы и оглядел сверху замершую аудиторию.

— А что, это кого-то удивляет? Тараканы, между прочим, древнее вас всех, вместе взятых! Динозавры ещё под стол пешком ходили и в памперсы писали, когда мы уже были властителями целой планеты! Знаете, какая у нас цивилизация тогда существовала? Техника, правда, нам ни к чему была, зато сознание мы развили настолько, что вам и не снилось. Бежит, к примеру, за тобой какая-нибудь орясина, которая и больше тебя в сотню раз, и быстрее, а вокруг ни единой щели, чтобы спрятаться — как быть? Вот мы со временем и научились влиять на разум хищников, чтобы те думали помедленнее. Пока орясина что-нибудь сообразит своими затуманенными мозгами, нормальный таракан всегда сбежать успеет.

А потом наши ведущие философы решили устранить эту проблему единым махом. Очень, знаете ли, обидно, когда тебя сжирает какая-нибудь тупая тварь. Так что весь тараканий род был призван к выполнению особой миссии: повышению общего уровня разумности тупых тварей — чтобы жрали не нас, а кого-нибудь более подходящего для поедания высокоорганизованными существами. Мы научились помещать проекцию своего сознания в голову примитивного существа, стимулируя тем самым его мышление. Чего вылупились? Что непонятно? Короче, я продолжаю, а потом те, кто поумнее, всё объяснят тупым соседям. Другими словами, можно сказать, что у каждого из вас в голове тараканы. И не надо шуметь, это ваше благо! Раньше как было: у всех в голове крутилось несколько одинаковых мыслей: как пожрать, как спариться и как поспать. И только смешение различных тараканьих сознаний в ваших черепушках, их умственное богатство и разнообразие дало вам множество иных целей в жизни — ярких и интересных! Именно ваши тараканы, между прочим, формируют вашу индивидуальность. Так что вы нам, можно сказать, по жизни обязаны! — продолжало разоряться насекомое, размахивая лапками для наглядности.

— Да что вы слушаете эту мелюзгу?! — зарычал опомнившийся лев и шагнул к тумбе. — Он вам сейчас такой лапши на уши навешает!

— Эй, эй! — замахал на него лапками таракан и отступил назад на несколько шагов. — Какая лапша? Да ты сам к себе прислушайся! Только уши закрой!

— А вдруг это правда? — предположил слон, оттащил льва хоботом от тумбы, уселся прямо на тротуар, свернул уши трубочкой и старательно закатил глаза.

— Ой... — прошептал он через минуту. — И правда бегают!

Звери заткнули уши, прислушались и через короткое время заметно приуныли: в голове действительно раздавался отчётливый шум, похожий на топот множества маленьких лапок.

— Ага, — важно подтвердил таракан. — Бегают. Для вас стараются. А вы убивать лезете...

Звери молча устыдились. Слон возмущённо пихнул льва в спину так, что бедняга впечатался в тумбу и тихо застонал.

— Значит, отныне за каждое убийство таракана будем на сутки отключать разум. Кроме того, с завтрашнего утра будете отдавать старый долг, — уставил лапку в толпу таракан. — Во-первых, будете снабжать нас отборной пищей. Складывать продукты будете здесь, в дворике за подворотней. Во-вторых, в старом складе мы организуем платную школу для воспитания ваших детей в духе благодарности тараканьей расе. Явка стопроцентна и обязательна. В-третьих...

Чего ещё хотели тараканы, так и осталось неизвестным, потому что в этот момент на тумбу спикировал воробей и мгновенно склевал маленького усача.

По колонне животных пронёсся вздох ужаса. Каждый быстро зажал уши и прислушался.

— Бегают, — с блаженным видом протянул через полминуты слон и по-дружески толкнул льва в плечо. Тот взвыл и быстро отбежал на несколько шагов.

— Как же ты не побоялся-то? — дрожащим голосом поинтересовался один из медведей-велосипедистов.

Воробей приоткрыл клюв и во все глаза уставился на него.

— Чив-чиво-о?! — чивикнул он ошалело.

— Но ведь тараканы — хранители нашего разума! Они могли лишить тебя...

— Болван, — отрезал воробей и выдернул из крылышка пушинку. — Тараканы — еда.

— Но мы думали...

— По-моему, вы слишком много думаете.

Воробей наскоро почистил клюв о тумбу и улетел.

Паруса

... вдруг случайный переход взгляда от одной крыши к другой открыл ей на синей морской щели уличного пространства белый корабль с алыми парусами. Она вздрогнула, откинулась, замерла; потом резко вскочила с головокружительно падающим сердцем, вспыхнув неудержимыми слезами вдохновенного потрясения. "Секрет" в это время огибал небольшой мыс, держась к берегу углом левого борта; негромкая музыка лилась в голубом дне с белой палубы под огнем алого шелка. И никто из команды не обращал внимания на две фигуры в тёмных плащах, почти неразличимые на каменистой поверхности мыса.

* * *

Не помня, как оставила дом, Ассоль бежала уже к морю, подхваченная неодолимым ветром события; на первом углу она остановилась почти без сил; ее ноги подкашивались, дыхание срывалось и гасло, сознание держалось на волоске. Временами то крыша, то забор скрывали от нее алые паруса; тогда, боясь, не исчезли ли они, как простой призрак, она торопилась миновать мучительное препятствие и, снова увидев корабль, останавливалась облегченно вздохнуть.

* * *

— Всё-таки я хорошо воспитала Артура. — Взволнованный женский голос был еле слышен: ветер, резвящийся над мысом, подхватывал звуки и швырял их вниз, прямо в недовольно рокочущее море. — Он всегда держит слово. Даже если считает, что совершает глупость.

Стоящий рядом мужчина с грубым обветренным лицом кивнул:

— Разумеется, леди Лилиан. Наш капитан настоящий джентльмен. Ваша последняя размолвка по поводу женитьбы на мисс Вейль очень мучает его — не меньше, чем вас. Если позволите высказать своё мнение на правах давнего знакомого — я тоже не сказал бы, что сэр Артур и мадемуазель Патрисия могут составить идеальную пару. И сэр Лионель, мир его душе, недолюбливал эту семейку — он считал, что отец слишком разбаловал девочку.

— Знаю, милый Фрэз, — вздохнула женщина. — Но ведь Артур уже не мальчик, ему пора обзаводиться семьёй, а Пат всё-таки одна из самых богатых невест Лисса. Мало кто обладает таким влиянием в здешних местах, как старый Вейль. Я всего лишь хотела добра своему сыну.

* * *

Тем временем в Каперне происходило всеобщее замешательство и волнение. Большой корабль ещё только заходил в бухту, а мужчины, женщины, дети уже мчались впопыхах к берегу, кто в чем был; жители перекликались со двора в двор, наскакивали друг на друга, вопили и падали; скоро у воды образовалась толпа.

Матросы быстро вытянули на берег сходню, и Грэй двинулся по ней, держась за поручни: бледный, непривычно серьёзный. При виде капитана "Секрета" толпа радостно взревела, в воздух полетели шапки.

* * *

— Так что же всё-таки произошло? Почему паруса красные, кто ранил Артура? Это была дуэль?

— Нет, мэм. Пираты.

— Не может быть! Так близко от Лисса?!

— Как в это ни трудно поверить — да. К нашему счастью, на горизонте показался военный корабль, и пираты в спешном порядке ретировались. Однако сэра Артура всё же задело в самом начале схватки... не переживайте так, мэм, пустячная царапина. Сами видите, он на ногах и прекрасно себя чувствует. Капитан сразу отправил меня на шлюпке к берегу, чтобы я доложил местным властям о нападении, а сам дал команду лечь в дрейф. Чтобы исполнить данное вам слово.

* * *

С трудом пробравшись сквозь толпу, Ассоль стремительно вбежала на трап и спрятала мокрое от слез лицо на груди друга, пришедшего так волшебно. Артур в недоумении поднял бровь, обвёл растерянным взглядом примолкших людей, но при виде смущённого и счастливого лица девушки, не менее алого, чем ее чудо, он бережно приобнял её, сам потрясенный и удивленный.

Ассоль зажмурилась; затем, быстро открыв глаза, смело улыбнулась Грэю и сказала:

— Совершенно такой.

* * *

— Кто эта девочка? — приглядевшись к происходящему на пристани, спросила леди Лилиан.

Фрэз безразлично двинул плечом.

— Не знаю. Наверное, какая-нибудь очередная восторженная малышка. Впрочем, не важно. Мэм, вы сейчас спуститесь к нему?

— Да. Нет. Не знаю... Чуть позже... наверное. Я правда не понимаю, что мне делать, Фрэз.

Второй помощник склонил голову. Затем переступил с ноги на ногу и кашлянул.

— Мне кажется, вам надо спуститься. Леди Лилиан, а если красный парус — предостережение судьбы по поводу вашей ссоры? Не следует им пренебрегать. Судьба этого не прощает; не приведи Всевышний, чтобы "Секрет" однажды вошёл в бухту под черными парусами...

Женщина содрогнулась и перевела взгляд вниз — на острые вершины каменных обломков, между которыми злобно исходил пеной прибой.

Семейное предание

— Послушай, Илья, — решительно начал Штольц, вертя в пальцах тонкий бокал и разглядывая его содержимое на свет, — давно хотел спросить: вот ты — молодой здоровый мужчина, ума не занимать, слабостью мужской вроде не страдаешь — кой чёрт ты всё время валяешься на этом диване? Вон у соседа твоего Добрынина дочка в самую пору входит, такая невеста растёт — загляденье. Сам бы посватался, да вишь — всё время в разъездах, некогда жениться. Поедь к ним на чай, смотрины устрой. А не хочешь жениться — займись коммерцией, я тебе протекцию составлю в нашей компании. Хоть мир поглядишь, пока ноги в коленях скрипеть не начали. Слезь с дивана, не то сожрёт он тебя. Как пить дать сожрёт.

— Видишь ли, брат Андрей, — промямлил Обломов, пытаясь говорить отчётливо, — тут всё сложней, чем ты думаешь. Я никогда тебе прежде не рассказывал, но теперь скажу, хотя это и секрет. Ты мне как брат, так что скажу. Скажу! — и он решительно выплеснул остатки вина на ковёр.

— Всё началось с моего дальнего предка Ивана Тимофеича Гущина. Здоровый, говорят, был мужичина, сам не знал пределу своей силушке, вот и загордился превыше меры — решил, что нет на него управы. Выпил он однажды крепко в честь рождения первенца и перестрел на улице кузнецова сына. Тот и сам детина немалый был, но нравом куда спокойней — никогда никого попусту не задевал. Вот Иван и начал его задирать, мол, давай и давай на кулачках. Тот отнекиваться, попробовал отодвинуть пьяного в сторону — тут-то Иван его с размаху и врезал. Свалился парень на землю, ровно куль с зерном, и, видать, чего-то себе повредил: с тех пор обе ноги у него отнялись. Как узнал про это кузнец — пропал куда-то на пару дней, а когда опять объявился, его люди еле признали: исхудал страшно, с лица спал, а на лбу чёрное пятно появилось, ровно след от копыта. Никто так и не узнал, какой там у них с нечистым, прости Господи, договор был, а только сынок Ивана Тимофеича, малой Илюша ногами немощен оказался: тридцать три года на печи сидел. Но самое интересное, что как только тот срок истёк, проклятие словно развеялось, и Илье досталась вся сила, которая накопилась за три десятка лет. Нанялся он тогда на службу к князю киевскому, разбогател, переехал с родителями из-под Мурома в Киев... Да-да, правильно мыслишь, он самый. Думаешь, откуда у соседа такая фамилия? Неразлучны они были, эти три друга, куда одного судьба забрасывала — туда и остальные переезжали. Меня, кстати, в честь Ильи Иваныча назвали — семейная традиция, понимаешь. Да, так вот, вернёмся к нашим диванам. С того времени и всплывает это проклятье у нас в роду: до тридцати трёх лет все мужчины слабы в коленках, только лежать и могут. Не даёт кузнецова напасть проявить себя, хоть ты наизнанку вывернись.

— Погоди, так это что же получается: ты через месяц-другой силу невиданную получишь? — перебил Обломова Штольц и даже попытался привстать с дивана.

— Ну да, ну да, — вяло согласился Илья Ильич. — Невиданную.

— И что ты с ней делать будешь? — Штольц заинтересованно наклонился к приятелю, попутно пролив несколько капель на полу дорогого сюртука.

— Да ничего, наверное. — пожал плечами тот.

— Как это — ничего?! — поразился Андрей Иванович.

— А как прикажешь применять? Мешки на мельнице ворочать? С медведями бороться, ребятишкам на потеху? В балагане гири таскать и ломать спины бывшим грузчикам? Или снять меч со стены, сесть на Буланку и ездить по деревням, защищая справедливость? Так один испанский помещик уже доездился, ты же сам мне о нём и рассказывал. А то как найдётся среди завистников свой Иван Тимофеич — такую подлость придумает, что никакая сила не поможет. Нет уж, лучше я на диване, с книжкой. Тихо кругом, через окно рощицу у ручья видать, спине мягко, да ещё и инкерманской мадеры дюжину привезли наконец: чего ещё душе пожелать? Ужасно не хочется ничего менять. Привычка к уюту — это, знаешь ли, такая сволочная штука... Хотя силушка богатырская для любимой жены очень даже пригодится, — хмыкнул Обломов, отколупнул от спинки дивана щепку и начал ковыряться в зубах. — Надо будет всё же съездить к Добрыниным. Как-нибудь. Позже. Ты только не думай, что я такой себялюбец. Нет, если б встала необходимость какая — война, скажем, и приехали бы волонтёров набирать, я бы, конечно, сразу вызвался.

Андрей Иванович недоверчиво скривил губы, но не сказал ни слова.

— Да, тогда бы я — ух! А пока... — Обломов чуть привстал, поправил диванную подушку и с блаженным вздохом улёгся обратно.

Штольц угрюмо молчал, о чём-то задумавшись.

— Пока одной только мыслью и греюсь, — мечтательно проговорил через некоторое время хозяин дома и положил руку под голову. — Если поднимусь с дивана — всю Русь-матушку смогу на дыбы поставить. Так что пусть мне благодарны будут, что лежу и не встаю. Ик...

Ох уж эти сказочники...

Фанфары гудели, как стадо простуженных слонов. По ковровой дорожке шествовали туфли с пряжками, покрытыми драгоценной эмалью, за ними волочился шикарный полупрозрачный шлейф, накинутый поверх цветного шёлка, золотых узоров и кружев. Камзол действительно был великолепен, и король это чувствовал. Чтобы понять, какой шедевр сотворили новые ткачи, ему не надо было прислушиваться к восторженному гудению подданных. Всё было очевидно и в доказательствах не нуждалось.

— А король-то голый! — вдруг пискнул кто-то с краю. Тонкий голосок пронизал гул толпы, как портновская игла протыкает тонкую ткань.

Слуги, несшие балдахин, споткнулись и остановились. Вокруг смельчака немедленно образовалось пустое пространство. Нарушителем порядка оказался какой-то чернявый мальчуган, лет семи на вид; он ещё не понял, что произошло, и с любопытством оглядывался на пятящихся людей.

Бравый полковник шагнул к мальчику и навис над ним, грозно шевеля усами.

— Чей?.. — каркнул он во весь голос. Малыш от неожиданности сел прямо на землю и заревел.

Зеваки тихо шушукались. Иностранец, стоявший на пороге трактира, заметил, как через сутолоку прокладывает путь какой-то черноволосый тип, подозрительно похожий на мальчика. Пару раз энергично двинув локтями, мужчина выскользнул из толпы, оглянулся, вытер со лба пот и тут же исчез в ближайшем переулке.

Король уже поднял руку, намереваясь отдать какой-то приказ, как вдруг из-за угла вышел человек в строгом сюртуке и шляпе с высокой тульей. Обозначив лёгкий поклон в сторону застывшего монарха, он подошёл к ребёнку, поднял его с земли, отряхнул малышу штаны, ласково улыбнулся и что-то негромко произнёс. Мальчик, зачарованно глядя на мужчину, вложил ладошку ему в руку, и они спокойно пошли вниз по примыкающей улице. Позади растревоженным ульем гудела толпа. Полковник двинулся было за странной парочкой, но король тут же остановил его повелительным выкриком, и вояка лишь плюнул им вслед со злостью. Фанфары опять заныли, и королевский балдахин, плавно покачиваясь, поплыл дальше.

Иностранец тронул за локоть хозяйку трактира, ухитрявшуюся одновременно чистить картошку и внимательно следить за происходящим.

— Госпожа, — почтительно проговорил он с лёгким акцентом, — вы не могли бы объяснить, что это всё означает?

— Ещё один сказочник объявился, — быстро сообщила тётка, не отводя глаз от процессии.

— Сказочник? Этот ребёнок?

— Мгм.

— Но он же совсем маленький!

— Чудак человек, — хмыкнула трактирщица, окидывая взглядом собеседника. — Сразу видно, что не из наших краёв. У нас каждому молокососу известно, кто такой сказочник. Бывает, в совершенно приличной семье рождается такой... До поры до времени вроде нормальный, и вдруг ни с того ни с сего начинает разные дурацкие небывальщины сочинять.

— Но что в этом плохого? — с недоумением поглядел на неё иностранец. — От сказок жить веселей. Хорошее дело.

— Да чего ж хорошего, коли человек драконов видит, а штанов, прости господи, не замечает? Поверьте мне: опасное это дело. Ладно ещё, коли сказочник сам себе с цветами разговаривает или над зверушками королевский суд устраивает. В худшем случае отрубит голову какой-нибудь животине. Это ещё тихое помешательство. И совсем другое дело — как сегодня. Сами посудите: ну вы-то своими глазами всё видели и знаете, как дело обстояло, а коли кто из соседей услышит из третьих уст или того хуже — прочтёт сказку, так он же потом будет пальцем тыкать: вот, мол, ваш король совсем сдурел, голяка по улицам расхаживает. И поди докажи, что это сказочник всё наплёл. Люди верят тому, что интересно, а не тому, что правда. Так если б только верили и по закуткам судачили... Хуже всего, что это заразно. Одна такая любительница сказок как-то дочку свою, совсем ещё девчонку, на самом деле послала к бабке через лес, полный волков. Та со страху и рехнулась: до сих пор в красной шапочке и с лукошком бегает, всем улыбается и пирожками из песка накормить пытается, хотя ей, почитай, годков двадцать уже стукнуло. Только при виде охотника с ружьём и успокаивается ненадолго. А этот ужасный случай с нотариусом! Тоже начитался всяких несуразных историй и за завтраком пришиб свою супругу за то, что она, мол, была дурна собой и совершенно не умела готовить. Да таких жён у нас полгорода наберётся — и что, всех на тот свет отправлять?

— А кто этот сударь в шляпе? — поинтересовался внимательно слушавший иностранец.

— Учитель из ихнего загородного интерната, тоже сказочник. Правильно король решил насчёт этих лишенцев: отселять их надо, к чёрту на рога, с самого малого возраста.

— Если эти люди так опасны, — мужчина посмотрел по сторонам, наклонился к уху собеседницы и понизил голос, — почему же они ещё живы?

— С ними никто связываться не желает... — поджала губы женщина. — А вдруг другие сказочники прознают? Себе дороже выйдет.

— Как это?

— Так я ж вам говорю: ладно ещё, без штанов по городу надумает пустить, это ещё не беда; а если завтра сочинит, к примеру, что наш король, милейший человек с лёгким заскоком насчёт одежды, когда-то брату в ухо или ещё в какую дырку отраву влил, а тот всё-таки умудрился от этого помереть, стал привидением и мести требует? Ведь племяш королевский дяде сразу пузо проткнёт, даже не попытавшись разобраться в этой ахинее, они ж в таком возрасте все горячие и дурные до невозможности... Не-не-не, лучше этих поганцев не трогать. Пускай себе спокойно про разных эльфов да гномов сочиняют. Для себя. И где-нибудь подальше от нас.

Отражения

— Ну что поделаешь, девочка моя, — Доджсон огорчённо развёл руками. — Так всегда было и так всегда будет: мальчики толкают девочек, чтобы привлечь к себе внимание. Придётся тебе потерпеть, пока не станешь взрослой. Уже совсем немного осталось.

И он улыбнулся той самой рассеянной и невероятно обаятельной улыбкой, которая так привлекала людей.

Алиса невольно улыбнулась в ответ, вытерла слёзы, послюнила носовой платок и начала тереть ссадину на коленке.

— Побыстрей бы уже... А почему же тогда девочкам не хочется ни толкать никого, ни дёргать за волосы? — спросила она через минуту.

— Ты уже учила в школе законы сохранения? Впрочем, что это я, конечно, ещё не учила... Одним словом, в природе так устроено: если что-то в одном месте добавится, то в другом месте этого обязательно станет меньше. Вот когда ты ешь варенье из банки, оно добавляется тебе в живот, но банка при этом постепенно пустеет. Так и с мальчишками: они забрали себе все эти сумасшедшие желания и ничего вам не оставили. Мальчишки — они словно ваши отражения. — Доджсон задумчиво провёл рукой по раме огромного настенного зеркала. — Иногда мне даже кажется, что Господь создал женщину не таким образом, как это описано в Библии... Вы ведёте себя хорошо — они шалят и дерутся, вы ходите медленно и чинно — они прямо-таки летают, вам больше нравятся цветы и картинки — им приключения и путешествия. Но при этом и девочкам, и мальчикам надо учиться понимать друг друга. Если у тебя в общении с противоположным полом когда-нибудь возникнут затруднения, постарайся посмотреть на ситуацию с обратной стороны зеркала: возможно, тогда всё станет на свои места.

— Но как?.. — растерялась Алиса. — Я же не могу попасть в зеркало. Разве что оно было бы волшебным...

— Неволшебных зеркал не бывает, запомни, — Доджсон с серьёзной миной наставил на девочку палец.

— Чарльз, где вы? — донёсся из-за дверей звонкий женский голос. — Куда вы пропали? Я уже весь первый этаж обыскала.

Профессор вздрогнул, беспомощно взглянул на Алису, подкрался к дверям и осторожно выскользнул из комнаты.

Алиса вздохнула, отняла платок от коленки и посмотрела на ссадину. Кровь перестала идти; девочка налепила на ранку кусочек бумаги, смоченный слюной, поправила платье и поглядела в окно. День был довольно тёплым, через открытые настежь рамы было видно крону липы и кусочек спрятавшегося между веток гнезда. Где-то вдалеке были слышны мальчишеские голоса.

Алиса встала, подошла к зеркалу и начала рассматривать своё отражение, стараясь представить себя с другой стороны. Против приключений и путешествий она не возражала — только, конечно же, интересных и полностью безопасных, — но летать ей никогда не хотелось: Алиса боялась высоты, даже такой малой, как верхушка соседской стены. Девочке казалось, что она обязательно упадёт и разобьётся на тысячу кусочков, и тогда даже целая армия не сможет её собрать. А вообще интересно, как это — иметь целую армию?..

Замечтавшись, Алиса не сразу обратила внимание на то, что с отражением творится что-то неладное. В зеркале по-прежнему была видна комната, но вместо симпатичной нарядной девочки из рамы корчил рожи какой-то противный мальчишка в зелёном костюмчике. От неожиданности Алиса даже забыла удивиться или испугаться; возмущённая до глубины души, она показала мальчику язык и отвернулась.

Стукнула оконная рама, зазвенели стёкла. Алиса ахнула и бросилась к подоконнику. Позабыв про свою боязнь высоты, она высунулась до пояса из окна и начала шарить взглядом по земле. Однако никакого неподвижного тела внизу не было, лишь ухоженная грядка топорщила цветы в разные стороны.

Бумажный шарик стукнул Алису по затылку и скатился на подоконник. Девочка ойкнула и подняла голову.

— Привет, — помахал ей рукой вредный мальчишка. Он как ни в чём не бывало сидел на карнизе и болтал ногами. — Давай знакомиться. Меня зовут Питер.

Райская планета

Альдебаранец распустил гравитационные отростки и блаженно замерцал, на мгновение делаясь видимым и тут же вновь тая в воздухе.

— Всё-таки не могу отделаться от мысли, — заметил он через некоторое время, — что здесь есть какой-то подвох. Не может быть так хорошо в этой гадко устроенной вселенной.

— Может... — булькнул объевшийся центаврянин, понемногу выплёскивая из себя синеватую жидкость. — Куда уж лучше...

— Да нет, разумом я понимаю, что в теории возможно всё, более того — сейчас на меня работает воплощение одной из таких теорий, но всё равно как-то не верится...

— А ты только захоти поверить — сразу и поверишь, — раздался пронзительный насмешливый писк волопасца.

— Не хочу. — Альдебаранец раздражённо ударил гравитационным щупальцем по камню, и тот исчез с обиженным чпоком. — Этот ментальный парадизатор меня настораживает, я его всерьёз опасаюсь. С одной стороны — да, он делает всё для того, чтобы жизнь Обретших Парадиз, и моя в том числе, была счастливой и беспроблемной. Претензий нет. С другой стороны, он использует для этого какие-то странные методы. Вместо того, чтобы обслуживать нас напрямую, завёл себе прислужников из числа местных зверюшек.

— Тебе важен метод или конечный результат? — пропищал волопасец.

— Вот вы снова меня не понимаете. Результат действительно важен, но и методы мне не безразличны. На курсах пользования парадизаторами нас специально обучали технике запросов — чтобы были правильно сформулированы, не пересекались и не противоречили друг другу. Если в работе устройства есть неизвестные особенности — мы можем пострадать от его использования. Но это не всё. Вы видели, как он обращается с животными? "ГринКосмо" на него не хватает. Одного прислужника наполовину скормил этому жидкому эриданцу — можно подумать, на планете нет других источников кальция! — другого отдал моему братцу, а тот бедняжку вообще узлом завязал, ему только дай свои силовые линии пораспускать...

— Это да, зверюшек жалко. Они издают такие вкусные звуки, м-м... — мечтательно зазвенел волопасец. — Мне особенно нравятся низкие тона, где-то в районе сорока частоток.

— А теперь представьте, что какая-нибудь из зверюшек сама надумает обратиться к парадизатору! — Альдебаранец возмущённо всплеснул отростками и заёрзал на месте. — Необученная тварь, не представляющая всех тонкостей пользования, не подозревающая о пересечениях и конфликтах запросов и вообще о технике безопасности!

— Ой! — боязливо хлюпнул остатками жидкости центаврянин.

— Вот вам и ой. А что делать — не представляю. Пожалуемся в соответствующие инстанции — планета потеряет статус Парадиза, и опять жди целую вечность, пока нам опять выделят местечко.

— А мои как раз отправились на экскурсию по планете... — задумчиво протянул волопасец. — Вот визгу было бы...

Приятели помолчали.

— Да и пфыщр с ним, — внезапно прозудел волопасец. — Что будет, то будет. Может, у них мысли слишком слабые, иначе давно уже всё пошло бы вверх пф... дном. Давайте не будем беспокоиться раньше времени; покамест можно и расслабиться. Отсутствие забот, удовлетворение всех потребностей, интересная компания — что еще надо разумному существу?

— Сыгранём партейку в флактр? — предложил приободрившийся центаврянин, сверкая обоими медяшками.

— Подкреплюсь — и сыгранём, — согласился альдебаранец. — Пожалуй, хорошо обработанная сталь будет в самый раз для моего пищеглотания. Сейчас вызову какого-нибудь прислужника.

Обретший Парадиз напрягся, задрожал силовыми меридианами, обращаясь мыслями к устройству, и через некоторое время к компании осторожно приблизился абориген с рыжей растительностью на верхней части тела. Остановившись рядом с не видимым ему альдебаранцем, он начал бросать в него шестигранными кусочками металла. Инопланетянин ловил их на лету и с удовольствием заглатывал.

Издалека доносилось еле слышное гудение парадизатора — огромного шара с оболочкой из золота. В эту минуту он как раз анализировал хаотичное мышление туземца, пытаясь выудить из него что-нибудь похожее на запрос, но, кроме бессмысленного "чёртова комариная плешь", ничего внятного не извлекалось.

Наука выживания

— Нет, ну какой всё-таки ужас, — воскликнул староста, наливая себе третью кружку баварского, — родной отец уводит в лес детишек на явную погибель! До чего только бабы могут нам голову задурить! И ведь не один раз водил. Вчера почти до самого ведьминого домика добрались.

— Если б дети на третий раз не ко мне пришли, а домой вернулись — точно их со свету сжили бы, — согласно кивнул лесник, чокаясь со старостой. — Мачеха, змея эта, в последнюю ходку мальцу даже камней не дала набрать, разгадала уловку. Ему хлебные крошки пришлось кидать, по ним и вышли.

— Господь их сберёг, — со значением заявил староста. — Хорошо, что все живы остались, а этим горе-родителям теперь...

— Не все.

— Чего?

— Я говорю, не все живы, — угрюмо заметил лесник. — Одна жертва всё-таки есть.

— Не может быть! — изумился староста. — И кто же?

— Ну как кто — этот, малой приблуда из Московии. Который нам ещё о своих престарелых родителях рассказывал. Он из любопытства за приятелями увязался.

— Ох ты, — всплеснул руками староста. — А я и не заметил, как он исчез. И кто его?..

— Да Гензель же. Ты сам видел — он после возвращения ещё ни слова не произнёс, молчит, прямо лицом почернел. Мне обо всём его сестричка рассказывала, она слишком мала, ничего не поняла из того, что произошло.

— А зачем он московита... т-того...

— Ну, что делать: прижмёт — на что только ни пойдёшь, чтобы выжить. Иначе дети бы из лесу не выбрались.

Староста побледнел и в испуге зажал рот ладонью. Затем опустил руку, выпил залпом целую кружку и вытер со лба испарину.

— Да что ж в лесу — ягод разных там, орехов или ещё чего нельзя было найти? Как же он с таким грехом на душе дальше-то жить будет?

Лесник выпучил глаза и сглотнул:

— Ну ты даёшь, голова... Ты что думаешь, он его съел, что ли?!

— А как тебя ещё понимать?! Плетёшь тут всякую ересь...

— Не говорил я такого, тугодум ты эдакий! Жизни его лишил, да, ну так он свою голову спасал, а чтоб есть...

— Погоди, а где же тогда труп? И что это была за необходимость, чума тебя побери?

Лесник удивлённо воззрился на старосту:

— А откуда, по-твоему, Гензель взял столько крошек?!

Добрый лекарь

— Здравствуй, девочка. Называй меня дядя Жак. Да не бойся же ты так, не надо прятаться под одеяло. Я только с виду такой... странный. Ну и что, что подружки рассказывали? Нет, у меня этого нигде нет. И такое тоже не выросло. И ночью ничего подобного не бывает. И под кроватью не лежат, ни одной там нет, честно. Не надо верить всему, что обо мне болтают. Нас, лекарей, часто не любят просто потому, что не понимают. И ещё потому, что мы иногда делаем людям больно, чтобы... ну не дрожи ты так, тебе-то сегодня никто больно не будет делать, честно-пречестно! Мне и самому очень неприятно, когда приходится прибегать к радикальным методам. Да какая разница, что такое радикальные — всё равно так лечить не будем. Я только коснусь тебя несколько раз, чтобы определить причину болезни, и всё, ты почти не заметишь, обещаю. Хочешь, расскажу тебе сказку? Романтичную, с любовью и трагедией? Ну вот, видишь, какое у тебя симпатичное личико, когда ты его под одеялом не прячешь! Правильно, лучше улыбайся. Улыбайся и слушай.

Жила-была девушка. Очень красивая, невысокая, сильная, гибкая, с гладкими тёмными волосами до пояса, с нежной, как у тебя, кожей... не вздрагивай, я же предупреждал, что буду касаться; только пальцами коснусь и ничем больше, и очень осторожно, клянусь... да, так вот, с нежной смуглой кожей, отзывчивой душой и горячим сердцем. И любила она смотрителя маяка — молодого парня, похитителя многих девичьих сердец. Но не обращал он внимания на призывные взгляды и томные вздохи юных соблазнительниц: крепко приворожила его наша красавица, лишь с ней проводил он и дни, и ночи, собирался в жёны её взять. И вот, значит, шла она однажды по дороге от маяка домой в рассветную пору, как вдруг из тёмного переулка выскочил вампир...тише, тише, маленькая, ш-ш, ш-ш, не бойся, это же сказка, в сказках всё заканчивается благополучно... вот так, не надо плакать, вытри слёзы... Ну вот, из переулка выскочил вампир и бросился к девушке. Но она выросла в портовом городке и ничем не уступала местным мальчишкам; во всяком случае, бегать она умела не хуже любого из них. Однако и проголодавшийся вампир не собирался упускать свою жертву; как раз у маяка он нагнал её, схватил, прижал к стене склада и дёрнул ворот платья, обнажая горло. И вдруг отлетел в сторону от удара сильной руки: это смотритель, услышав шум погони, выбежал навстречу. Вскочив с земли, чудовище бросилось на парня, и они сцепились меж собой. Как ни силён был смотритель, но против сверхъестественной мощи вампира не смог устоять: запустил тот клыки ему в плечо и припал к ране, жадно урча. Одного только не учёл вампир: из-за кромки горизонта уже виднелся краешек солнца. Слишком увлёкся монстр охотой: когда оторвал он перемазанный рот от тела юноши, было уже поздно — сожгли его яркие лучи, развеялся он сизым дымом, рассыпался пеплом.

Взвалила на себя девушка неподвижное тело любимого и отнесла его в каморку на маяке. Долго силилась она привести его в чувство, но все попытки оказались тщетными. И когда кожа юноши начала холодеть и приобретать синеватый оттенок, а из-под верхней губы показались кончики клыков, то поняла девушка, что успел-таки вампир отравить ему кровь...

И тогда взмолилась она, став на колени перед настенным распятием: "Господи, никогда не просила тебя ни о чём, а теперь прошу единственного: помоги уберечь моего суженного от окаянной доли! Коли надо будет, пускай перейдёт на меня его проклятие, я готова заплатить любую цену за его спасение; сделай так, чтобы я смогла помочь ему вновь стать обычным человеком, избавить его от порченой крови!" Озарилось распятие ярким светом, полыхнуло сияние вокруг девушки, и превратилась она... Да ты никак спишь, маленькая? Вот и хорошо, вот и славно, сон — он для тебя лучше любого лекарства будет.

Ну, что, дорогие мои, вы славно поработали, молодцы. Теперь идите сюда, в банку. А ты чего упрямишься, не отваливаешься? Вот я на тебя сейчас соли насыплю... Ага, испугалась... Прекрасно. Вроде все в сборе.

Хозяйка, входите, лечение окончено. Думаю, мои малышки отсосали у неё всю дурную кровь. На всякий случай пускай ещё дня три попьёт этой вот настойки, столовую ложку на ночь, только обязательно заставьте проглотить. Кровать вынесите на солнце, чтобы оно выжгло остатки заразы, если та ещё осталась в жилах вашей дочери. И не вздумайте пренебрегать моими советами, процесс ещё может пойти вспять. Впрочем, на сей раз, похоже, обошлось. И самое главное — пускай больше не гуляет по ночам, не то опять нарвётся на кого-нибудь. Вампиры до сих пор не редкость, особенно в вашем большом городе, а я в нужный момент могу оказаться совсем в другом месте.

Э-э, сударыня, благодарите господа, не меня, что легко отделались. Нет, не совсем так: правильно — Булемард. Впрочем, называйте как хотите, я не обидчив. Дуремар так Дуремар.

* * *

Выйдя из дому, я некоторое время иду по освещённой газовыми фонарями улице, затем сворачиваю в переулок и тут же ныряю в ближайшую щель между домами. Сил сдерживаться уже нет. Чуть не раздавив банку, срываю с неё крышку и дрожащими пальцами выуживаю первое раздувшееся от крови тельце.

Стекающая между клыков жидкость с привкусом слюны неведомого собрата пахнет просто одуряюще. Я жадно глотаю её, чувствуя, как унимается дрожь в коленях, как отпускает сведенный судорогой желудок, как тело наполняется лёгкостью и силой. Всё-таки воздерживаться от охоты на людей в мои годы трудновато, но зато нет проблем с властями. Денег, чтоб подмазывать чиновников мэрии, у меня нет, не то что у бородача из театра с его набором вуду, поэтому остаётся только прятать свою сущность.

Дорогие сограждане, если вы встретите ночью на улице сморщенного человечка неопределённого возраста, с саквояжем, в котором гремят банки с пиявками, — не бойтесь его, он добрый.

Но самое главное — не вздумайте относиться к нему с презрением.

Маленькие люди этого очень не любят.

Строки, не попавшие в рукопись

Кузнец не без робости отворил дверь и увидел Пацюка, сидевшего на полу по-турецки.

— Я к твоей милости пришел... — начал Вакула и осёкся; слово застряло у него в горле.

Весь пол был уставлен пустыми макитрами, полумисками и иной посудой, по обливным стенкам которой расплескались потёки сметаны, чрезвычайно густой и жирной. Пацюк неподвижно сидел на полу, огромный и голый до пояса. Его тело лоснилось, будто намазанное салом, увесистые складки наползали одна на другую. В громадной посудине пред ним, полной растопленного масла, бултыхался одинокий вареник. "Да это уже целое корыто, а не миска", — невольно подумал Вакула. Ещё пару раз крутнувшись поперёк себя, вареник напоследок булькнул и вылетел из масла так скоро и проворно, что кузнец и ахнуть не успел.

Пацюк поймал вареник на лету ртом, пару раз двинул челюстями, отчего мясистый живот его заколыхался, и тут же сделал мощный глоток. Из угла рта по толстому усу побежала капля масла, добралась до края, дрогнула и упала на заляпанные жиром козацкие шаровары. Пацюк громко рыгнул и заплямкал губами.

"Однако что за черт! ведь сегодня голодная кутья, а он ест вареники, вареники скоромные! Что я, в самом деле, за дурак, стою тут и греха набираюсь! Назад!" — подумал набожный кузнец и даже сделал шаг обратно в сени. Но неуёмное любопытство его твердило: вернись, дурень, где ты ещё такую чудасию увидишь, как не здесь! Наскоро перекрестившись, кузнец выглянул из-за косяка.

Лицо Пацюка, и без того одутловатое, на глазах распухало и вздувалось квашнёй. Помалу брожение передалось на грудь, отвислую, как у старой торговки, заходило волнами под кожей. Ошалелый кузнец изо всей силы вцепился в дерево косяка и не отрывал глаз от глухо булькающего Пацюка. Казалось, козака внутри кто-то перемешивает большим уполовником. От горла до живота его пролегла глубокая складка, края её сами собой разошлись в стороны с тревожным звуком "клоц", и изнутри, ровно из мешка, выбрался мужичонка в беспримерно несуразном наряде: светлые штаны, такая же сорочка с тёмными полосками поперёк и круглая шапчонка блином, с которой на затылок свешивались две ленточки. Позади него пустым мешком распластался по полу Пацюк, дряблый и плоский. Мужичок запустил в нутро бывшего козака руку, чуток покопался и извлёк огромное яблоко; кусать, однако, не стал, а запустил его по полу. Супротив ожидания, яблоко не убежало в угол, а покатилось посреди комнаты по кругу. Мужичонка сдвинул на лоб свою нелепую шапку, скрестил руки на груди и двинулся вслед за яблоком, лениво стуча каблуками по грязному настилу и что-то напевая под нос. Сразу за ним доски занимались злым красным огнем; посередине круга в полу медленно проявлялась большая дыра, внутри которой, вперемежку с языками пламени, уже теснились ужасные рыла и хари, изо всех сил стремясь выкарабкаться на свет божий. В глазах у Вакулы помутилось, и он впал в беспамятство...

Пришёл в себя кузнец не сразу. Оказалось, что он сидит, опершись спиной о стену избы Пацюка, прямо у входной двери. Слегка пошатываясь, Вакула кое-как поднялся, вошёл в сенцы и постучался.

Ему никто не ответил. Кузнец не без робости отворил дверь и увидел Пацюка, сидевшего на полу по-турецки, перед небольшою кадушкою, на которой стояла миска с галушками. Эта миска стояла, как нарочно, наравне с его ртом. Не подвинувшись ни одним пальцем, он наклонил слегка голову к миске и хлебал жижу, схватывая по временам зубами галушки.

Пацюк, верно, крепко занят был галушками, потому что, казалось, совсем не заметил прихода кузнеца, который, едва ступивши на порог, отвесил ему пренизкий поклон.

— Я к твоей милости пришел, Пацюк! — сказал Вакула, кланяясь снова.

Толстый Пацюк поднял голову и снова начал хлебать галушки.

"Примерещится же такая ахинея..." — подумал кузнец с облегчением, кланяясь третий раз и незаметно от козака перекрещивая лоб.

Вий

Покинув церковь, исполненную рычания, воя и чавкающих звуков, всеми позабытый Вий неторопливо ковылял по тропе меж дерев и терновника. Его огромные ступни впечатывались в землю, оставляя на мягком грунте глубокие ямки, которые тут же заволакивались белёсой мглою; лишь спустя некоторое время туманные облачка неохотно выплывали из лунок и рассеивались в ночном воздухе. Над приземистой фигурой начальника гномов в воздухе, словно привязанная, тащилась душа злополучного философа, оглашая окрестности воем — неслышимым ни для кого, окромя кошек, собак и разной нечисти.

Когда завывания души стали раздражать Вия, он с тяжёлым вздохом остановился, не глядя протянул узловатую руку, схватил прозрачного Хому за расплывчатую нижнюю часть, скатал душу в трубку, словно сувой ткани, и зажал себе в подмышку. Впрочем, он уже почти дошёл: между берёзовым и сосновым лесками, похожими на крылья — светлое и тёмное, — виднелся деревянный дом с мезонином, красной крышей и мрачными стенами. Обогнув его стороной, Вий поднялся по крутой лествичке из коротких, но толстых ступенек, жалобно заскрипевших под тяжестью хозяина, и вошёл через неприметную дверку в потайную оборотную комнату. Его покорченные ноги на глазах светлели и становились всё глаже, налипшая земля опадала с жёстких, точно колючки, волосьев на ляжках, длинные руки разворачивало в стороны, покуда нечистая сутулость плечей совсем не ушла; когти, которым позавидовал бы матёрый медведь, неторопливо втягивались в пальцы. Дождавшись, пока грубое его лицо до конца очеловечится, Вий сунул добытую душу в окованный позеленелой медью сундук с непонятными письменами на крышке, натянул на себя сюртук и сапоги, отодвинул засов и шагнул вовнутрь дома, оказавшись в коридоре.

— Батюшка!

Древняя кикимора, взятая в дом из жалости, скалилась из-за морока единственным уцелевшим зубом и трясла впалой грудью.

— Батюшка, там опять скупшшик!

— Кто? — не понял Вий.

— Да чортушка наш за душами приехамши. И кого-то носатого и длиннопатлого с собою притащимши, не разобрать кого. По запаху вроде человечек, по вкусу не знаю...

В это время дверь гостиной чуть приотворилась, и что-то юркое выскользнуло из-за неё в сторону хозяина.

— Развлечёмся, ух развлечёмся! — вполголоса воскликнул чёрт-скупщик, приплясывая от нетерпения на месте. — Я такую забаву привёз, пальчики облизать и не выплюнуть.

— Что за забава? — хмуро пророкотал Вий и поправил панталоны. После преображения они всегда чуть жали.

— Литератор из Питербургу, мне его мельник аттестовал. Сказал, будто он роман из жизни российских нелюдей писать желает. Первый том — чтоб все события были, как их люди видят, а второй — то же самое, но как всё на деле происходит.

Вий воздел тяжёлую бровь и с удивлением покачал головой.

— Сдаётся, он головой нездоров, твой литератор, — заметил он. — Он что, всерьёз не понимает, чем ему эта правда грозит?

— Не-а, — радостно оскалился чёрт. — В том-то и потеха.

Вий слегка развёл руками, мол, своего ума не вставишь.

— Что ж тогда... Добро, идём, потешимся, а заодно и наши торговые дела решим, как раз сегодня пополнение случилось.

Вий шагнул к двери, и чёрт резво отскочил в сторону, освобождая ему путь. Взявшись за дубовую ручку, Вий свёл брови и обронил:

— Знаешь, а ведь заинтересовал меня твой сочинитель: вдруг и правда что стоящее напишет. Добро, посмотрим, посмотрим... Экая беспокойная душа... даже любопытно стало, что она такое.

Он чуть сжал гостю плечо и повторил с нажимом:

— Посмотрим.

Чёрт испуганно сглотнул и с невольным сочувствием покосился на пришедшую в движение дверь.

Два лаптя пара

— "Киселька с молочком"... — презрительно хмыкнула девочка, надув толстые щёки. — Ещё и руками зачёрпывать. Делать мне нечего. У тебя же чашка нигде не припасена?

Речка молчала. Рядом с носком модной девочкиной туфельки возник белый водоворотик и тут же расплылся, растаял в неспешном течении. Девочка поспешно отступила назад и вытерла подошву о траву.

— Я дома пью молоко только от лучших купцов. Мама говорит, что только такое молоко способствует правильному пищеварению. А кисель — это вообще гадость, я его не люблю. А люблю я жирный кефир с ягодами. Отборными. Специально обученные гномы их собирают, тщательно моют, аккуратно упаковывают по одной ягодке и только после этого поставляют молочным производителям.

— Другим девочкам нравится... — робко плеснула волна.

— Другие девочки от села к селу ходят и побираются. А у нас страна богатая, о своих жителях заботится. И ваши похитители крылатые с моим братиком ничего не посмеют сделать, иначе им войну объявят. Вот увидишь, мы ещё до вечера домой вернёмся.

Шум реки, и без того еле слышный, совсем утих. По блестящему молочному зеркалу прыгали, слепя глаза, солнечные зайчики. Девочка победно оттопырила губу и вприпрыжку побежала по дороге.

Под ветвями ивы поверхность молока затуманилась, через неё проступили черты женского лица.

— Недобрая ты, — послышался тихий, похожий на журчание голос. — Разбалованная. Испортило вас богатство. Не бывает таким счастья. Не будет тебе успеха в задуманном, не вернёшь ты домой брата. Много молока утечёт, пока ты снова увидишь его...

* * *

Осторожно подкравшись к кустам, девочка медленно отвела ветку в сторону, обвела полянку внимательным взглядом — и ахнула, прикрыв рот ладонью.

Гуси-лебеди, взъерошенные и растерянные, расселись по всей поляне, а на пеньке, торчащем посерёдке, стоял крохотный человечек с такими знакомыми чертами лица.

— ...таким образом, зачитанные вам права детей и подростков действуют во всех государствах, входящих в это международное сообщество, — разглагольствовал он, расхаживая взад-вперёд по пеньку. — И если не хотите, чтобы вам устроили всеобщий отстрел, то будете выполнять все мои распоряжения. Только в этом случае я подумаю о том, чтобы закрыть глаза на возмутительное похищение гражданина Швеции и замолвить за вас словечко перед кем надо. Мартин, сюда! — писклявым голосом скомандовал мальчик.

Молодой гусь вышел вперёд и покорно подставил шею.

Четыре вершка

— Приветствую вас, сударь, в нашем славном городе! Всего за два пфеннига в день я расскажу вам обо всех его чудесах и диковинках. Как это "чудес не бывает"?! А вот же перед вами и есть самое главное городское чудо — тот самый горшочек с кашей! Да уж, понятно, что слышали, кто о нем не наслышан-то. Ну и что, что большой — все равно горшочек. Раз прославился как горшочек — никогда ему горшком не стать, молва сильнее правды.

Вон какой постамент мы ему выстроили — душа радуется! А детвору как выручает — домой на обед бежать не надо: проголодался, подбежал к горшочку, попросил кашки, цопнул горстью — и обратно играть. Клаус, ну куда ты грязными руками-то! Держи ложку, сейчас вытащу... Вот же зацепилась, вроде и голенище гладкое, а прямо как приклеилась... О, наконец-то, лови, Кла... Ты где? Куда он делся, не заметили часом? С другими малышами убёг? Ну ясно, охота ему ждать, пока я тут возиться стану — мальчонка он и есть мальчонка, что с него взять. А вы не хотите отведать? Кашка прямо объедение: и сладкая, и маслом сдобрена от души, и томили, видать, аккурат сколько надо — ни минутой меньше, ни минутой больше... М-м, жнатная каша, прелешть прошто! Точно не хотите? Ну, как знаете.

А красивая все-таки работа — и роспись, и обжиг. Кто-то с понятием делал. Мой учитель хоть и славится в окрестностях своей посудой, но такого и он не потянет.

Как горшочек на постамент попал? А вот этого я вам, сударь, сказать не могу. Даже за три пфеннига. Нет, и даже за пять. Да не знаю просто, нешто б не сказал, а врать не буду, не так воспитан. Видел только, как бургомистр вошел в дом девочки, которой этот горшочек был подаренный, а через полчаса вышел с горшочком. А как они там договорились — кто его знает...

Вершок 2

— Куда?! Куда намеряешься? Не видишь — ограждено, значит, не про твою честь. Руки прибери! Прибери свои грязные руки, тебе говорят! А ты чего тут вытаращ...? А-а, это вы, сударь. Опять нашей диковиной интересуетесь. Ох, вот за это спасибо, чувствительная вам благодарность за ваши пфенниги, хоть кто-то с понятием, что человеку на солнцепёке ещё полдня жариться.

Ф-фух... Что я тут делаю? А вот стою, голодаю. Не-ет, нельзя мне каши: как только наемся, тут она сразу и перестанет литься по жёлобу в котёл. Тут, сударь, тонкий расчет. Это бургомистр наш придумал, многие ему лета! Мне по знакомству с отцом положил от города по десять пфеннигов в день за то, что время от времени буду у горшочка кашу выпрашивать. Работка непыльная, даже стражника дали в помощь, чтоб любителей дармовщинки отгонял, только он, скотина, опять пива дюжину уговорил и спит себе где-то в теньке, а мне за него, фух, отдуваться. Давайте чуть в сторонку отойдем, там хоть какой-то тенёк. Так вот, между нами, сударь, дурак дураком он, наш бургомистр. Котёл-то набегает быстро, да вот каша скисает просто таки мгновенно, за какие-то минуты. Покуда кобыла дотянет котёл до вот этой вот муниципальной лавки, покуда его сгрузят и приготовят к раздаче — прямо как неделю стояла. И свиньи не едят, сторонятся и пугаются почему-то, так что пока выкидывать приходится. Тут много не наторгуешь, на один овес лошадиный больше уходит. Бургомистр на той неделе собирался кашу в раствор строительный замешивать, уж очень ему охота дармовое к делу приспособить. Ну, посмотрим; может, что и выйдет, он у нас — голова!

Эй, ты, горемыка, ну тебя-то куда тебя несёт? Прочь, сказал! От твоих лап ещё сядет какая-нибудь зараза на кашу, и пойдет мор по городу. Иди с богом, а то стражника растолкаю специально ради тебя! Ладно, заболтался я с вами, сударь. Буду продолжать бдить, пфенниги тоже отрабатывать надо. И желоб ещё чистить... Да, забыл предложить: может, кашкой не побрезгуете? Я вам по знакомству даже своей ложкой зачерпну, сейчас только достану... Нет? Ну и зря. Я даром предлагаю, а другие за нее платят. Редко, правда, но ведь бывает. Эхма...

Вершок 3

— А?! Что?! Ох, простите, сударь, разморило меня маленько. Всего на часок и прикорнул в теньке на лавке, зато так сладко... Даже жаль, что разбудили. О-о, благодарствую, сударь, за такую монетку и сон продать не жаль. А мне как раз плату за присмотр урезали вдвое — буду я им стараться и торчать на виду в такую жарынь за такие гроши, держи карман шире! Отчего каша не варится? Да ну ее, эту кашу, она уже всем комом в горле стоит, вон только те зеленые мухи и едят. Так и не получилось ни в продажу её пустить, ни камень на неё класть, ни где ещё применить. Разве только нищих кормить, но, как только их к горшочку допустили, они сразу передрались и двоих сильно помяли, так их тогда стражники вообще турнули из города. А ещё двоим после того обеда совсем поплохело, еле откачал их бродячий лекарь, которому бургомистр пару монет сунул. И с того времени никто рисковать своим животом не желает, и детишкам все честные бюргеры заказали к горшочку подходить. Правда, лекарь говорил, что это у нищих от недоедания заворот кишок начинался, но кто ж такому забулдыге прохожему поверит... Проверять ещё раз, да на своей шкуре никому не охота.

Во-от, теперь этот горшочек так и стоит как памятка. Оно-то так, памяткой он действительно не выглядит, тут вы правы. А ежели подойдете поближе, увидите, сколько непристойных картинок на нем шалопаи из местной ребятни понарисовали, а пьяные студенты все свободные места латинскими ругательствами исписали. Они, негодники, как-то после гулянки меня схватили да задом на горшочек и посадили. А я как раз ложку свою из-за голенища в задний карман штанов переложил, она в каше и утопла. Сколько ни шарил потом рукой — как в колодце: до плеча руку засунул, а дна не достал. И ложки жаль, и штанов новых изгвазданных. Да какой там стражник, какая помощь! Его давным-давно сняли. После того, как его спьяну в горшочек стошнило...

Вершок 4

— А, это опять вы... Здрасьте, здрасьте. Да ничего, вашими молитвами. Где горшочек, спрашиваете... А вот видите — черепки валяются. Можете взять парочку на память. Хотите, я вам самый интересный подберу, всего за пфенниг — ну вот этот, например, на нем как раз целое слово уместилось, куда как интересное, хоть и короткое... Не хотите? Да и правильно. И вообще, ну его к дьяволу, этот горшочек — от него ничего, кроме неприятностей, в последнее время и не было ведь. На той неделе какая-то девчушка-нищенка — может, и хозяйка бывшая, не знаю, не пытайте, врать не буду — прокралась ночью к горшочку и попросила покушать. Наверное, слишком голодна была — каша потоком хлынула. Наш сосед слева в городской страже служит, так он опосля рассказывал, что совсем ошалел, когда ему на только что вычищенные сапоги из-за поворота белая жижа хлюпнула. Потом, почитай, всем городом чистили все углы и закоулки, скисшую кашу и смывали, и соскребали, и что только с ней ни делали — еле управились за три дня. А сколько после этого крыс расплодилось, на таких-то обильных харчах! Так и шмыгают вокруг, так и кишат, зар-р-разы! Весь город заполонили. Да, так вот после той ночи кто-то и приложил горшочек от души, прямо дубинкой по боку... Откуда известно, что дубинкой? Ну... не знаю. Похоже на то. Да какая разница, это теперь никого и не интересует...

Не-е-е, я вам так скажу: всякие там чудеса — это слишком утомительно для нас, простых людей. Лучше уж без них, по старинке.

Да, всё время забываю спросить: а вы по какой части будете? Для чего к нам приехали и что это за дудка у вас такая?..

Правильное решение

"Круглый выступ справа, сверху треугольная выпуклость, ровная сторона как раз дополняет правую внутреннюю линию буквы Н. Дополняет. Не дополняет. Точно не дополняет. Правый изгиб не круглый, а эллипсоидальный. Даже не та буква. Вроде бы". — Кай оторвался от головоломки и потёр кулаком заслезившийся глаз.

Снежная Королева повернула голову и безучастно посмотрела на площадку, над которой сгорбился мальчик. Скользнув взглядом по Каю, она перевернула страницу Книги Инея и опять углубилась в любимую задачу. Многие годы Королева пыталась отыскать все сто тысяч оттенков смысла в расположении снежных игл на буквах и сейчас методично просматривала очередной отрывок. Найденные сущности она тут же записывала в специальный безразмерный блокнот.

"Жаль, что нельзя соединять элементы прямыми участками, так собирать было бы проще всего", — подумал Кай отрешённо. — "А почему это нельзя?" — непривычная мысль, похожая на подсказку, отчётливо прозвучала в голове. От неожиданности мальчик выронил ледяной фрагмент и еле успел подхватить его другой рукой. Краем глаза Королева опять уловила неположенное движение.

— Не отвлекайся, — спокойно приказала она, не отрываясь от книги.

Кай послушно склонился над перемешанными кусочками, однако необычное ощущение не проходило. Он рассеянно передвигал ледышки, ощущая, как давнее воспоминание настойчиво пробирается сквозь правильные и логичные размышления. В голове всё чётче звучал низкий мужской голос: "Очень часто, чтобы решить задачу, надо выйти за пределы плоскости, которая ограничивает ваше сознание..." Холодный звон перебил предложение на полуслове, голос расплылся и начал исчезать. Кай закрыл глаза, сцепил зубы и изо всех сил попытался сосредоточиться на ускользающем бормотании. "...и увидеть правильное решение...", — опять загудело в ушах. Паульссен. Морж-Паульссен, лысый и усатый математик, который всегда ставил высшую оценку за оригинальный ответ. Кай часто зарабатывал отличные отметки, в отличие от своей соседки по парте... как же её звали?..

Раздражающий шум тут же усилился. Мальчик сердито тряхнул головой и с ожесточением соединил два элемента ровными сторонами.

Прошло несколько часов. Десятки фрагментов постепенно сложились в смутно знакомую фигуру с закруглённым низом, очертаниями напоминавшую треугольник с волнистыми сторонами. Он наморщил лоб, пытаясь вспомнить, где видел такие контуры, но жужжание в мозгу опять стало нестерпимым и чуть стихло лишь когда он вернулся к задаче Королевы.

Оставшиеся куски льда, во множестве рассыпанные вокруг, ждали своей участи, и мальчик начал внимательно их рассматривать. Только сейчас Кай заметил, что бугорки и ямки на частях головоломки, которые, как он считал до этого, были всего лишь рельефными украшениями, на самом деле составляют поверхность разлома. Сверху должен быть ещё слой — возможно, даже не один.

Поднимая с пола очередной элемент, Кай почувствовал, что руки начинают замерзать: по-видимому, мощное заклинание, сделавшее его тело нечувствительным к холоду, слегка ослабело. Морозный гул по-прежнему давил изнутри, но мальчик уже не мог остановиться и продолжал азартно перебирать оставшиеся фрагменты. Плоские грани ледяных брусков слипались вместе с удивительной лёгкостью; швы словно заплывали сами собой, когда очередная фигурка ложилась на своё место. Вот уже почти закончен третий слой. Кай повернул последний брусок вокруг оси и бережно приложил его к щербине в верхней части. Задача решена.

И — ничего. Только изнуряющий гул почти умолк, переместился куда-то на задворки сознания. Мальчик непроизвольно поёжился и обнял себя за плечи.

Сзади раздался громкий стук, почти сразу же что-то хрупнуло. Кай оглянулся — и не поверил своим глазам: Снежная Королева, сама аккуратность, уронила драгоценную книгу на камни пола и в замешательстве наступила на изящно украшенные страницы. Ничего не замечая вокруг, она быстро двинулась к площадке, на которой стоял мальчик.

Огромная фигура Королевы склонилась над возвышением из опала, где под лучами полярного солнца, пронзающими хрустальный потолок, искрилось большое ледяное сердце. Кай с удивлением отметил, что её красивые белые пальцы чуть заметно подрагивают. Хозяйка дворца присела, подняла собранную головоломку и медленно поднесла её к глазам. Сначала мальчику показалось, что Королева начала погружаться в прозрачную толщу пола, но нет — она всего лишь понемногу убывала в росте и через минуту уже сравнялась с Каем. Не отрывая глаз от небольшого куска льда в своих ладонях, она поднесла его к груди и с силой прижала к себе.

Поначалу ничего не произошло. А затем Кай увидел, как щёки Снежной Королевы порозовели, и она — впервые на его памяти — сделала глубокий вдох и медленно, недоверчиво выдохнула.

Потом она повернулась к мальчику и широко улыбнулась. Голубые глаза женщины, всегда пугавшие Кая своим отстранённым выражением, теперь глядели тепло и приветливо.

Только сейчас Кай понял, как он замёрз, и застучал зубами.

— А как же "вечность"? — спросил он невпопад, только чтобы не молчать.

— Вечность? Да пропади она пропадом, эта вечность! — весело фыркнула бывшая властительница зимы. Подойдя к мальчику, она сняла с себя длинную песцовую накидку и накинула ему на плечи. — Слушай, ты верхом на оленях когда-нибудь ездил?

Не туды попали

Крепко зажав в кулаке украденное колечко Апреля, мачехина дочка тащилась по заснеженной тропинке, не поднимая головы. На этот раз погода была ясной и почти безветренной, лишь трескучий мороз доставлял множество неприятностей: забирался под тёплый лисий тулупчик, немилосердно щипал за нос и обжигал холёные щёки, заставлял поминутно протирать слипающиеся глаза.

Раздался негромкий треск, несколько сломанных прутиков беззвучно упали в снег и исчезли, оставив на пушистой поверхности еле заметные росчерки. Девушка подняла голову и обнаружила, что она стоит упёршись в толстый сук, а тропа, коварно изгибаясь, уходит в сторону. Идти в обход было лень, и мачехина дочка двинулась напролом через кусты. Мёрзлая поросль жалобно скрипела под напором валенок: сугробы украсились изломанными ветвями, маленькая ёлочка, покрытая ледяной коркой, хрустнула и повалилась на снег.

Глаза под кустистыми бровями, следившие за девушкой из большого дупла старого вяза, неодобрительно сощурились. Леший осуждающе покачал головой, поджал губы и провёл перед собой узловатой рукой. Воздух перед старухиной дочкой пошёл еле заметными волнами, очертания деревьев мелко задрожали, но через миг всё встало на свои места. Занятая борьбой с кустарником девушка ничего не заметила.

Вскоре между деревьями заплясал крохотный огонёк. Мачехина дочка ускорила шаг и вывалилась на полянку, посреди которой ярко пылал костёр. Вокруг огня расположились мужики, числом где-то с дюжину: молодые и в возрасте, все как на подбор — с усами и бородками. Лишь у одного из них, курчавого низкорослого паренька, сидевшего напротив, лицо было гладким и круглым.

Мачехина дочка подбоченилась и смело подошла к костру.

— Значит, так, — вместо приветствия заявила она, — во-первых, я хочу...

— А кто ты вообще такая? — возмущённо перебил её один из мужиков.

— Это неважно, — надменно дёрнула плечом девушка и перевела взгляд на безбородого паренька. — Апрель, теперь колечко моё, вот оно, смотри, и я приказываю тебе...

При виде колечка парень взвыл и одним прыжком оказался на ногах. Костёр ярко полыхнул, и мачехина дочка попятилась в испуге: курчавый оказался гораздо старше летами, чем ей представлялось в начале.

— Моя прелесть!!! — взвизгнул он и потянулся к колечку трясущимися руками. — Где ты её взяла?! Отвечай! Ты украла моё сокровище!

При слове "сокровище" мужики повскакивали с мест — при этом оказалось, что каждый из них не доходил девушке и до плеча. В руках у коротышек, как по волшебству, появились топоры с необычными полукруглыми лезвиями.

— У неё кольцо! — срывающимся голосом завопил чернявый бородач, потрясая оружием. — Это пособница назгулов!

Девушка заорала от ужаса, развернулась и припустила в глубь леса.

Леший глядел из дупла на погоню, жмурился и удовлетворённо потирал руки.

Снежана

— Какой он красивый... — шепнула девушка, проводя пальцами по стеклу волшебного зеркала. — Правда, тётя?

Пристально наблюдавшая за ней Королева нахмурилась.

— Не нравится мне это. Чует моё сердце, всё закончится плохо. Тебе что, местных парней мало?

Девушка изумлённо подняла брови:

— Ты что, тётя? Неужели ты не видишь, какой он? Как ты можешь сравнивать моего принца с местными? Это же как...

Не найдя подходящего слова, она пару раз нетерпеливо щёлкнула пальцами.

— Ну он просто самый лучший, и я люблю его больше жизни, — наконец воскликнула девушка и с мольбой взглянула на мрачную Королеву. Та молчала и разглядывала инеистые узоры на полу.

— Тётя, помоги мне с ним встретиться! Ну пожалуйста, ты же можешь!

— Милая моя, ну ты же знаешь, что твои родители никогда бы этого не допустили...

— Да, знаю, — ответила девушка, еле сдерживая слёзы. — Мама говорила, что люди в конце концов погубят всех нас. И она действительно в это верила — да, тётя?

— Да, — после небольшой паузы кивнула Королева.

— Но ты же всегда с ней спорила! Ты знала, что это неправда! Ты же другая, тётя! Ну скажи!

Королева заложила руки за спину и, не поднимая головы, прошлась пару раз взад-вперёд по комнате.

— Ты ведь с ним даже ни разу не виделась, — проговорила она в раздумье.

По бледной прозрачной щеке девушки покатилась слеза и застыла на середине пути. Девушка с досадой смахнула её пальцем, слезинка отлетела в сторону и заскакала по льду стеклянной бусиной. Королева проследила за ней глазами и перевела задумчивый взгляд на зеркало.

— Прости, сестра, но я не могу поверить в твою правоту, — произнесла Королева, глядя сквозь серебристую поверхность куда-то вдаль. Набрав в грудь воздуха, она решительно выдохнула и поглядела на племянницу:

— Да, он действительно хорош. Ради такого можно и рискнуть. Я устрою тебе одно-единственное свидание. Если всё пройдёт благополучно, то... то потом поглядим по обстоятельствам.

Девушка счастливо пискнула и бросилась на шею Королеве.

— Только учти: тебе придётся выполнить несколько условий. Первое и главное: ты должна покинуть пределы дворца до двенадцати часов — и это не моя прихоть. Придворный маг, несмотря на старость, очень силён и искусен. Для человека, разумеется. Он наложил такие заклятья, которые не дают действовать посторонней магии внутри дворцовых стен. Мне придётся поднапрячься, чтобы преодолеть его волшебство, — и даже с учётом мощи моих заклинаний тебе удастся продержаться невредимой лишь до наступления полуночи. После этого в силу опять вступят законы дворцовой магии, и если ты задержишься в замке хоть на пару мгновений... Ты поняла?

— Разумеется, тётя, — серьёзно кивнула девушка. — Ты же знаешь: я разумная снежана.

— Знаю. Только потому и соглашаюсь на эту авантюру. Теперь следующее условие...

* * *

Боковая дворцовая лестница, как и главная, была полностью очищена от снега и льда – дворцовые слуги постарались на славу, — так что бежать было легко. Цоканье впереди внезапно стихло, вместо него послышался тихий шорох и ещё более слабый и неясный звук, похожий на журчание. Кляня себя за неуклюжую выдумку с часами, принц одним прыжком преодолел остаток лестничного марша, свернул направо, с разгону пронёсся по ступенькам предпоследнего пролёта и, ухватившись за перила, выскочил на нижнюю лестницу.

Внизу никого не было. Отсюда можно было видеть весь боковой двор, до самых ворот. У запертых створок неподвижно замерли хорошо вышколенные стражники. При виде начальственного лица они подобрались, всем своим видом выказывая повышенную бдительность. Принц растерянно шарил по двору взглядом — и не мог отыскать ни одного места, где могла бы укрыться таинственная незнакомка с холодными, как лёд, руками. Неужели она выбрала другой спуск? Да нет, не мог слух настолько его подвести! Тем более, что левый спуск в самом низу плавно заворачивается и выводит на эту же аллею: вот они, ступеньки, в нескольких метрах от него...

Озадаченный юноша повернулся и заспешил вверх, к единственной площадке, на которой они могли разминуться. Уже начав подниматься по второму пролёту, он заметил на ступеньках у перил большое тёмное пятно, в середине которого что-то поблёскивало в тусклом свете фонаря. Принц сделал пару шагов к пятну, присмотрелся и увидел, как по лестнице растекается большая лужа. Он наклонился и поднял блестящий предмет: это был кусок льда, похожий на часть маленькой ноги в изящной туфельке. Подбородок у принца задрожал, юноша тяжело опустился на ступеньку и уставился на ледяной фрагмент безумными глазами.

Сверху послышался шум: по лестнице спускались люди. Впереди всех пыхтел король, которого поддерживал под руку первый министр.

— Сынок, а где наша гостья? Она разве уже уехала? Ну что за невоспитанность! А это что у тебя? Можно посмотреть?

Король протянул руку к туфельке, но юноша спрятал её за спину и отступил на шаг.

— Извини, отец, я хочу кое-что проверить. Потом всё покажу.

Король с недоумением переглянулся с первым министром и пожал плечами.

— Всё в порядке! – завопил он, обернувшись к свите и гостям, которые шушукались позади. – С моим наследником всё в порядке! Все возвращаются в зал и продолжают веселиться!

Один из пажей подхватил королевский шлейф, и вся процессия, приглушённо галдя, двинулась по лестнице обратно. Принц едва успел ухватить за плечо замешкавшегося рыжего пажа.

— Позови придворного ювелира, пусть немедленно бежит ко мне в спальню, — прошептал он ему на ухо. — И никому не слова, иначе выброшу на улицу!

Мальчишка испуганно закивал и со всех ног бросился прочь.

* * *

Ювелир не зря носил титул придворного мастера. Всего за одну ночь из куска горного хрусталя он сделал точную копию туфельки, вручил её принцу и упал в обморок от усталости. Увидев прекрасное творение, король разволновался и приказал немедленно отыскать обладательницу туфельки.

Вскоре перед принцем замелькали девичьи лица. Красивые и невзрачные, вытянутые и круглые, прыщавые и с гладкой, как лепестки лилии, кожей — они возникали перед ним на мгновение и тут же уносились прочь из памяти, не оставляя следа. Лишь однажды в лице робкой падчерицы своей двоюродной тётушки-герцогини он увидел черты прекрасной незнакомки. Сходство было далеко не точным, но глаза были такими же светлыми и большими, бледная прозрачная кожа — гладкой, словно шёлк. Не дожидаясь примерки, он взял девушку за руку и опустился перед ней на колено.

* * *

Чёрный жеребец неторопливо рысил по центральной улице города. Его наездник время от времени рассеянно помахивал рукой ликующим горожанам, каждый раз вызывая очередную бурю восторга – королевскую семью действительно любили. Рядом на прекрасной белой лошади ехала и счастливо улыбалась миловидная девушка — молодая жена принца.

Сразу за наследником престола ехал рыжий паж с ящиком, набитым льдом. Кроме него и принца, никто не знал, что хранится в ящике. Любопытные фрейлины роились вокруг мальчика, строили ему глазки и делали более чем прозрачные намёки, но паж был неподкупен.

Мальчик отпустил поводья, перехватил ящик поудобнее и вытер со лба пот — солнце сегодня припекало совсем не по-февральски.

Наступала весна.

Чужой против хищника

Капитан Владимир Алексеевич, высокий широкоплечий блондин с мужественной осанкой, вперился в монитор ясным взором. Антигравитационный скафандр, последнее достижение прогрессивных учёных, сидел на нём, как влитой. Наконец у землян появилась возможность вырвать у мироздания одну из его самых заветных тайн — узнать, что же скрывают в себе чёрные дыры. Самой популярной теорией среди аналитиков было светлое оптимистичное предположение о том, что чёрные дыры — это двери в новый дивный мир, где люди могут встретить братьев по разуму, намного опередивших обитателей Земли и в техническом, и в моральном отношении. Капитан и сам был горячим приверженцем этой теории, поэтому, нажимая кнопку запуска двигателей, он волновался, как мальчишка...

* * *

...На десятые сутки падения в дыру прямо по курсу антигравитационного корабля на угольно-чёрном фоне космической воронки высветилась яркая точка. Именно из неё брали начало силовые линии чёрной дыры, судя по картине на экране гравизора. Точка быстро росла, и вскоре глазам удивлённого капитана предстало невероятное зрелище: в пустоте висел крохотный островок, окружённый пузырём атмосферы. На булыжной мостовой, обрывающейся прямо в вакуум, стоял небольшой, но очень странный дом, стиснутый между двумя угрюмыми кирпичными стенами. Окна нижнего этажа его были забраны железными прутьями и до половины замазаны мелом. Дверей же в доме вообще не было, но над брусчаткой зиял большой пролом.

На участке улицы перед зданием как раз хватило места для посадочного модуля. Пробравшись через дыру, капитан увидел обычный коридор, какие часто встречаются в зданиях административного типа. Двери помещений, выходящих в коридор, были распахнуты, внутри царил страшный беспорядок: повсюду торчали обрывки проводов, обои явно пытались содрать со стен, радиаторы были перекошены, но не поддались неведомым мародёрам. Везде было пусто, из комнат вынесли всё, что могли.

Попетляв по дому, коридор упёрся в двустворчатую дверь. Заглянув внутрь, Владимир Алексеевич увидел огромный зал, в котором повсеместно громоздились кучи из оборудования, мебели и других разнообразных составляющих. Вдоль стен стояло множество холодильников; дверца одного раскрылась, и на пол высыпалась небольшая горка рыбьих голов. Посередине зала, прямо на кафедре лежал коренастый мужчина с седоватой нечистой бородой и волосами, стриженными под горшок, — почему-то совершенно голый. Неизвестный извлёк из бороды щепку и начал ковырять нею в зубах.

Предательская половица скрипнула под ногой капитана. Здоровяк мгновенно вскочил, заревел и жадно протянул руки в сторону Владимира Алексеевича. Паркет поплыл и зашевелился, взвилась пыльная туча. Дверь сорвало с петель и швырнуло на одну из куч. Капитана опрокинуло и покатило, но он всё же успел выхватить из заплечного мешка что-то большое, блеснувшее бутылочным стеклом, и швырнуть его в ревущие клубы пыли. Из облака вынырнула искаженная бешенством физиономия джинна, губы его тряслись от ярости. Он дёрнул волосок из бороды, пахнуло гарью, под потолком зала взметнулись призрачные стены великолепного дворца, затряслись и опали, а джинн превратился в длинный язык оранжевого пламени и исчез.

Когда пыль осела, капитан встал, бестрепетной рукой отряхнул пыль со скафандра и поднял с пола нечто, похожее на вместительную зелёную бутылку. Внутри размахивал ручонками, топал ножками и бессильно разевал пасть голый амбал. Через силовое стекло пространственно-временного кокона на злобного незнакомца с немой укоризной взглянули ясные мужественные глаза.

А затем бесстрашный исследователь достал из специального кармана фотографию пожилой женщины с добрым усталым взглядом и мысленно поблагодарил её за предусмотрительность. Именно она настояла на том, чтобы сын взял в экспедицию на счастье семейную реликвию, принадлежавшую ещё прадеду, полному тёзке Владимира Алексеевича. Вообще, капитан Костыльков очень любил свою маму...

Перед полётом

Она была эффектна и умна. К этому надо добавить еще одно — с уверенностью можно сказать, что многие женщины все, что угодно, отдали бы за то, чтобы променять свою жизнь на то её существование, о котором им было известно. К тридцати годам она стала женою очень крупного специалиста, к тому же сделавшего важнейшее открытие государственного значения. Муж ее был молод, красив, добр, честен и обожал свою жену.

Она не нуждалась в деньгах. Она могла купить все, что ей понравится. Среди знакомых ее мужа попадались интересные люди. Словом... она была счастлива? Ни одной минуты! С тех пор, как девятнадцатилетней она вышла замуж, она не знала счастья. Боги, боги мои! Что же нужно было этой женщине?! Что нужно было этой женщине, в глазах которой всегда горел какой-то непонятный огонечек?

Всё просто: она была бездетной, хотя больше всего на свете жаждала испытать радость материнства. Даже у меня, правдивого повествователя, но постороннего человека, сжимается сердце при мысли о том, что испытала она, узнав о страшном диагнозе, который поставили ей врачи. Потому она с необычайной лёгкостью согласилась на диковинное предложение эксцентричного рыжего человека, заговорившего с ней на прогулке в парке.

— Иностранец, о котором я говорю, не имеет права вмешиваться в сотворение человека, — развёл руками рыжий в ответ на мольбу о ребёнке. — За одним оговоренным исключением, но вас, сударыня, это не коснётся. Ещё слишком рано, — туманно пояснил он. — Вам уготована другая жизнь, и поверьте: вашей натуре она придётся по нраву.

луна в вечернем чистом небе висела полная, видная сквозь ветви клена. Липы и акации разрисовали землю в саду сложным узором пятен. Трехстворчатое окно в фонаре, открытое, но задернутое шторой, светилось бешеным электрическим светом. В её спальне горели все огни и освещали полный беспорядок в комнате. На кровати на одеяле лежали сорочки, чулки и белье. Туфли стояли на ночном столике рядом с недопитой чашкой кофе, на спинке стула висело строгое черное платье.

Она сидела перед трюмо в одном купальном халате, наброшенном на голое тело, и в замшевых черных туфлях. Открыв коробочку, она с удовольствием отметила, что крема осталось ещё довольно много — она всегда была экономной. Кончиком пальца она выложила небольшой мазочек крема на ладонь, отчего в спальне запахло болотными травами и лесом, и начала втирать крем в лоб и щеки.

Ощипанные по краям брови, как всегда, сгустились и черными ровными дугами легли над пронзительными голубыми глазами. Тонкая вертикальная морщинка на переносице бесследно пропала. Исчезли и желтенькие тени у висков, и две чуть заметные сеточки у наружных углов глаз. Кожа щек налилась ровным розовым цветом, лоб стал бел и чист, а крашеные волосы приобрели свой природный чёрный цвет и заблестели. Она почувствовала, как крепнут мускулы рук и ног. Тело потеряло вес; она оттолкнулась от пола и повисла в воздухе невысоко над ковром. Потом ее медленно потянуло вниз, и она опустилась рядом с платяным шкафом. Раскрыв дверцу, она достала верхнюю одежду, затем аккуратно натянула платье, надела синее пальто с серебряными пуговицами и синюю шляпку. Ещё во время второй встречи рыжий попытался что-то объяснить насчёт обнажения тела, но она сделала вид, что не расслышала его неприличных намёков.

Подойдя к окну, она распахнула створки и вдохнула чистый вечерний воздух. В это время за её спиною в спальне грянул телефон. Она неторопливо прошествовала к аппарату и подняла трубку.

— Говорит Азазелло, — сказали в трубке.

— Милый, милый Азазелло! — нежно проговорила она.

— Ну что ж вы так, — с упрёком произнёс голос, хотя по тону было слышно, что рыжему приятны её слова, —на прошлой неделе опять не крикнули "Невидима!"... Пожалуйста, уж не забудьте в следующий раз.

Она повесила трубку, и тут в соседней комнате что-то зашуршало и стало биться в дверь. Она распахнула ее, и зонтик, закрытый и застёгнутый на пуговицу, влетел в спальню, весело танцуя. Концом своим он выбивал дробь на полу, вертелся и рвался в окно. Мэри чопорно поправила строгий воротник платья, плавно взлетела на подоконник, раскрыла оживившийся зонтик и шагнула вперёд, навстречу тихому английскому вечеру, туда, где уже давно кружился, свистел и приплясывал в нетерпении Восточный Ветер...

Как Слонёнок искал дядю

Первым, кто попался Слонёнку на глаза, был Полосатый Питон, обвившийся вокруг скалистой глыбы.

— Простите, — вежливо обратился к нему Слонёнок, — не видали ли вы в этих краях Самого Сильного Крокодила?

— Не видал ли я Крокодила? — гневно воскликнул Питон. — Что за вопрос?

— Простите, если чем-то обидел вас, — повторил Слонёнок, — но мне сказали, что мой дядя стал обедом Самого Сильного Крокодила.

Питон мгновенно развернулся и начал лупить Слонёнка своим тяжёлым-претяжёлым хвостом (видите, мои маленькие друзья, какими вспыльчивыми бывают те, кому мешают отдыхать на солнышке!).

— Странно! — заметил Слонёнок, поспешно отходя на безопасное расстояние. — Отец, мать и родная тетушка, не говоря уже о дяде гиппопотаме и другом дяде павиане, — все били меня за "неугомонное любопытство". Вероятно, и теперь мне за это же достаётся. А я всего лишь хотел узнать, куда делся мой родной дядя. Он единственный никогда не давал мне тумаков.

— Извини, малыш, с нервами совсем плохо в последнее время... — смутился Питон. — Ну-ка, посмотри на меня внимательно!

Слонёнок с недоумением склонил голову и вытаращился на Питона. Прошла минута. Какая-то смелая Ящерица пробежала между собеседниками. Полосатый Питон проводил её взглядом и вздохнул.

— Ладно, я тебе расскажу. Крокодил не ел твоего дядю. Но всё-таки тебе с дядей не стоит встречаться: он сейчас сам на себя не похож. Лучше всего будет, если ты возвратишься домой. Поверь мне, я тебе только добра желаю...

— Прошу прощения, — перебил его Слонёнок, — но как я могу верить в доброжелательность того, кто бьёт меня без всякой причины?

— Вижу, ты не успокоишься, пока не испытаешь всех неприятностей на собственной шкуре, — раздражённо заметил Питон. — Что ж, пусть будет так. Самый Сильный Крокодил живёт во-он за той излучиной. Только будь осторожен!

Слонёнок вежливо попрощался с Питоном, помог ему опять обвиться вокруг скалистой глыбы и пошел дальше. У самого берега большой серо-зелёной мутной реки Лимпопо он наступил на что-то, показавшееся ему бревном. Однако в действительности это был Крокодил. Да, мои маленькие друзья: в жизни то, что нам кажется бревном, часто оказывается крокодилом (и наоборот). Крокодил подмигнул ему жёлтым глазом.

— Простите, — вежливо сказал Слонёнок, — не случалось ли вам в этих краях встречать Самого Сильного Крокодила?

Тогда Крокодил прищурил другой глаз и наполовину высунул хвост из тины. Слонёнок вежливо попятился; ему вовсе не хотелось, чтобы его опять побили.

— Иди сюда, малютка, — сказал Крокодил. — Я и есть Самый Сильный Крокодил.

У Слонёнка от радости даже дух захватило. Он стал на колени и сказал:

— Вы тот, кого я ищу уже много дней. Будьте добры, скажите мне...

— Ты, разумеется, хочешь узнать, что я ем за обедом? — полюбопытствовал Крокодил.

— Вообще-то, нет, — честно ответил Слонёнок (а он, мои маленькие друзья, был не только вежливым, но и честным; у детей так бывает). — Меня больше интересует, куда делся мой любимый дядюшка. Он уже давно отправился к этой реке и не вернулся. Мне сказали, что он угодил на обед к Самому Сильному Крокодилу. Скажите, это правда?

— Иди сюда, малютка, — повторил Крокодил, — я тебе отвечу на ушко.

Слонёнок пригнул голову к зубастой, зловонной пасти Крокодила. А Крокодил схватил его за нос, который у Слонёнка до того дня и часа был не больше сапога, хотя гораздо полезнее.

— Я не ел твоего дядю, — сказал Крокодил сквозь зубы, — но с удовольствием пообедаю племянником!

Это вовсе не понравилось Слонёнку, и он сказал в нос:

— Не надо! Пустите!

Крокодил лишь довольно фыркнул. Тогда Слонёнок сел на берег и стал тянуть, тянуть, тянуть, ощущая, как вытягивается от невероятных усилий его тело. Крокодил барахтался в воде, взбивая белую пену хвостом, а он всё тянул, тянул, тянул. Крокодил загребал хвостом воду, словно веслом, а Слонёнок продолжал тянуть. С каждой минутой он вытягивался всё сильнее — и как же ему было больно, ой-ой-ой! Наконец он не выдержал и прогундосил:

— Знаете, это уже чересчур!

Тогда на помощь явился Полосатый Питон. Он обвился двойным кольцом вокруг ног Слонёнка и укоризненно заявил:

— Я же тебя предупреждал, что надо быть осторожнее! Мы должны теперь хорошенько приналечь.

Он тянул, и Слонёнок тянул, и Крокодил тянул.

Но Крокодил, как вы помните, мои маленькие друзья, был Очень Сильным, поэтому даже объединёнными усилиями Слонёнку и Питону не удалось вытащить его из воды. Долгие часы продолжалось это перетягивание Слонёнка. Даже Питон ослабел настолько, что едва мог удерживать Слонёнка за пятки. Уже наступил вечер, а Слонёнок всё никак не мог освободиться.

И вдруг всё закончилось. Уставшие челюсти Очень Сильного Крокодила не выдержали, он отпустил Слонёнка и плюхнулся обратно в реку.

Слонёнок устал настолько, что даже не мог подняться, и просто распластался на прибрежном песке — не забыв, однако, поблагодарить Полосатого Питона (ведь он был очень вежливым слонёнком, вы же помните, мои маленькие друзья? будьте вежливыми, и тогда в критический момент, возможно, кто-нибудь оттащит вас за пятку от смертельной опасности!). Питон лежал рядом, тяжело дыша.

Прошло несколько минут, и Слонёнку ужасно захотелось пить. Он попытался встать, но почему-то не смог. И вообще он чувствовал себя как-то странно.

— А ты попробуй ползком, — посоветовал ему Питон.

Слонёнок попробовал ползти — и у него получилось! Тело, всегда такое объёмистое и неподатливое, легко изгибалось во все стороны. Ни ног, ни ушей, ни других частей тела он теперь не ощущал.

— Вот и со мной когда-то случилось то же самое... — вполголоса пробурчал Полосатый Питон.

— Дядюшка?! — поражённо выдохнул бывший Слонёнок, разворачиваясь к своему спасителю.

Питон печально кивнул:

— Угу. Я, между прочим, тоже пришёл сюда искать дядю, а отец этого зелёного бревна, которое тебя чуть не съело, не зря звался Слишком Сильным Крокодилом...

Преступление и наказание

Запретная дверь чуть слышно скрипнула. Брезгливо отводя в сторону сизые пряди паутины, девушка вошла в темноту и сразу споткнулась, но смогла удержаться на ногах. Пламя еле слышно затрещало и осветило короткий каменный коридор. Оскальзываясь и вздрагивая, девушка двинулась по нему медленными шажками. Однако добраться до цели оказалось очень непросто: с каждым шагом стены росли, унося потолок в чёрную высь, а осклизлый пол плавно, но ощутимо убегал вперёд прямо из-под ног. Лишь минут через пять она достигла конца коридора и толкнула обеими руками высокую фанерную дверь, нелепо смотревшуюся на фоне гранитных плит.

В мужа она влюбилась сразу и наповал, неожиданно для самой себя. Капризная холёная привереда из хорошей семьи, привыкшая ко всеобщему поклонению и послушанию, она благоговела перед этим мрачным брюнетом с густыми бровями и бородой сапфирного оттенка. Даже причёску сделала такую, чтобы не выделяться рядом с мужем, чтобы везде быть — парой. А он тогда глянул мельком и ничего не сказал. Но она простила. Она всё прощала своему повелителю. Для него она полюбила охоту и освоила азы алхимии, чтобы помогать в опытах, для него доучила латынь и ночами сидела за переводами старинных фолиантов (ох и удивился бы своей легкомысленной ученице местный капеллан!), для него ломала въевшиеся в душу убеждения и привычки, честно пыталась изживать обидчивость, высокомерие дворянки, упрямое стремление к главенству.

Вот только отказаться от обычного детского любопытства всё же не смогла.

За дверкой оказался просторный зал с большим камином. Недалеко от огня стояли два гигантских сундука, на которых были грудами навалены нелепые цветастые костюмы из грубой ткани. За ними, у стены, располагалось зеркало в бронзовой раме: от пола до потолка. Девушка подошла к зеркалу — и вдруг отшатнулась, закрывшись рукой. Вместо неё в зеркале отразился синебородый хозяин замка. Он сложил руки на широкой груди и сердито нахмурился, но губ не разомкнул, однако в её голове отчетливо зазвучал знакомый голос.

Ты нарушила мой запрет, рокотал грозный бас. Ты показала, что мои слова ничего для тебя не значат. Ты не стоишь моей любви, а тем более моего уважения. Но я любил тебя и знал, что ты искренне отвечала мне тем же. Поэтому я дам тебе шанс на возвращение.

В этом городе есть еще одна точно такая же дверь. Если тебе удастся отыскать её, открыть и войти туда — ты ступишь прямо на ковёр своей спальни. И не только вернёшься, но и обретёшь утраченное уважение и прежнее место хозяйки. Однако это будет нелегко: всем твоим предшественницам, избалованным ничтожествам, подобное оказалось не под силу. А терпение у меня не беспредельно, дольше трёх месяцев я ждать не буду. Так что интригуй, хитри, изворачивайся; твоя судьба в твоих руках.

А чтобы ты добилась своего умом, а не кукольным личиком, и действительно доказала, что достойна меня, я несколько усложню задачу. Знай, что ты попала в рабство самому злобному и бездушному типу, какого мне только удалось сыскать. Уж он-то вывернется наизнанку, чтобы научить тебя послушанию...

И ещё один неприятный сюрприз ожидает тебя, но о нём узнаешь чуть позже. А сейчас — прощай.

Силуэт в зеркале медленно помутнел, а из тёмной глубины начало выплывать её собственное смертельно бледное лицо.

Со стороны камина послышался шорох, она быстро обернулась и окаменела от испуга. Пламя билось в панике за спиной огромнейшего, в её рост, чёрного пуделя. Углы собачьей пасти поползли назад, обнажая клыки. Девушка бросилась к фанерной створке; хотя окаменение не проходило, страх придал ей сил. Отодвинув с натугой дверь, она замерла в ужасе: внутри вместо коридора была перекладина с вешалками, на которых висели необъятных размеров фрак и серый сюртук.

Через секунду она ощутила возле уха дыхание зверя. Однако пёс лишь понюхал воздух у её головы, проворчал что-то неразборчивое, зевнул и прилёг у камина, пристально глядя на девушку и подёргивая ушами.

Прикрыв глаза, она медленно опустилась на пол и положила руку на грудь. Раздался глухой цокающий звук — словно две глиняные кружки с пивом столкнулись над трактирным столом.

— Где этот чёртов пёс?! — внезапно раздался из-за стены громовой рык. — Артемон, ко мне, быстро!

На блюдечке

В нагретом и тёмном товарном вагоне воздух был плотный и устойчивый, как в старом ботинке. Пахло кожей и ногами. Корейко зажег кондукторский фонарь и полез под кровать. Остап задумчиво смотрел на него, сидя на пустом ящике из-под макарон. Головная боль становилась всё сильнее. Он вытер лоб платком, подумал: "Что это со мной? Этого никогда не было... Сердце шалит... Я переутомился. Пожалуй, пора прямо сейчас бросить всё к черту — и в Рио..."

Тем временем Корейко вытащил из-под кровати огромный сундук ("Как он там только уместился?" — поразился Остап), одним движением перевернул тяжёлую крышку и стал копаться в тёмных внутренностях. После долгих бесплодных поисков, досадливо цыкнув зубом, он отставил в сторону изрядно севший фонарь, повёл рукой над сундуком, и в тот же момент содержимое осветилось мягким красноватым сиянием, лившимся непонятно откуда. Озадаченный Остап неслышно поднялся с ящика и заглянул через плечо табельщика.

Сундук был доверху набит посудой. Тарелки, сковородки, кастрюли громоздились в утробе сундука, словно пиратские сокровища. Остап машинально отметил, что все кухонные предметы обладали одной общей чертой — едва заметной каёмкой у самого края.

Разбирая завалы, Корейко в конце концов вытащил и поставил прямо на пол красивое расписное блюдце с яблоком, словно приклеенным к донышку, рядом примостил невзрачную тарелку, на которой лежал платок — тоже с синей каёмкой и вензелем в виде иностранной буквы F.

Пол вагончика постепенно заполнялся посудой. Выставив наружу чуть не половину сундука, Александр Иванович с довольным возгласом извлёк тарелку, на которой горкой лежали пачки денег.

— Хотите миллион? — негромко спросил Корейко, поднимаясь и аккуратно отряхивая колени. — Да пожалуйста. Только оформить надо как полагается.

Он сунул Остапу какие-то бумаги. На первой странице значилось "Договор купли-продажи".

— Позвольте вашу руку, — сказал Корейко и извлёк откуда-то большую портняжную иглу. — Сейчас подпишетесь под текстом — и получите ваш миллион.

Белый, как мел, Остап судорожным движением спрятал руки за спину. Корейко укоризненно покачал головой и склонился к нему. На великого комбинатора смотрели разные глаза: левый, зеленый, был совершенно безумен, а правый — пуст, черен и мёртв.

Ошибка в ДНК

Филипп Филиппович несколько раз прошёлся по кабинету, заложив руки за спину и тряся головой, что служило у него признаком крайнего раздражения. Бородка профессора как никогда напоминала клюв хищной птицы. Борменталь беспокойно ёрзал в кресле; осоловевший от плотного обеда Шарик расположился на тапочках доктора, его неудержимо клонило в сон.

— Ну-с, любезный Иван Арнольдович, — наконец заговорил Преображенский, — надеюсь, вы хотите мне что-нибудь сказать?

— Филипп Филиппович, мне ужасно стыдно, но я до сих пор ничего не понимаю. — Борменталь закусил губу. — Мы трижды перепроверили все расчёты. Методика генного анализа, которую мы с господином Морганом разработали для вашего случая, не могла привести к такому досадному сбою. Клянусь честью, профессор, я не зря потратил деньги на командировку!

— Я вам верю, голубчик, верю, но мне вроде было обещано, что доминирующими будут совсем другие гены, — вкрадчивым голосом напомнил профессор, неторопливо ступая по ковру.

— Ну вы же знаете, что я дневал и ночевал в моргах! — взмолился доктор. — Я копался в таком генетическом мусоре, что стошнило бы даже вас! И в результате выбрал напрочь рецессивный вариант, там нечему было доминировать! Результат абсолютно необъясним. Если... если только не...

Старик резко обернулся.

— Вы хотите сказать, что...

Борменталь помолчал несколько секунд и выдавил из себя:

— Боюсь, Филипп Филиппович, другого объяснения не существует.

Преображенский остановился перед креслом и впился взглядом в доктора. Молодой человек напрягся, нервно сглотнул, но глаз не отвёл. Профессор сгорбился и с отвращением поглядел на Шарика. Пёс громко сопел, подёргивая во сне лапами. Внезапно старик выругался и пнул Шарика в жирный бок. Разбуженный пёс спросонья попытался вцепиться ему в лодыжку, но быстро опомнился, с визгом полез под кушетку, укрытую простыней, и начал оттуда порыкивать на озверевшего хозяина.

Преображенский прислушался к рычанию, угрожающе склонил голову набок, подскочил к кушетке, сорвал с неё простыню и зашипел прямо в испуганные собачьи глаза:

— С каким водолазом?! Ты, мерзкий ублюдок, ещё будешь мне рассказывать, с кем путалась эта потаскуха, твоя бабка?

— Профессор, да как вы можете такое говорить о своей... — пробормотал Борменталь.

— Как я могу?! — взревел Преображенский. – А чего она ещё заслуживает? Эта блудливая сука умудрилась так испоганить нашу кровь случайными связями, что своего правнука, законного наследника клана я нахожу в грязной подворотне в совершенно непотребном виде! Его гены не могут возобладать над генами даже самого завалящего человечишки, его кровь утратила силу! Теперь это просто животное!

В рту разъярённого профессора блеснули клыки, мясистый загривок на глазах покрывался жёсткой седой щетиной. Швы халата затрещали под напором могучих плеч, из прорех показалась густая шерсть. Издав полный муки вой, Преображенский провёл по стене когтями; дорогие венские обои разошлись в стороны бумажными спиралями, обнажив глубокие борозды на кирпичной кладке.

В углу, сидя прямо на полу и вцепившись пальцами в заострившиеся уши, тихо поскуливал Борменталь.

Жизнь после сказки

— Ты даже не представляешь... не представляешь, как я рада!

Дюймовочка радостно порхала вокруг молодого короля, кружилась в воздухе сверкающей золотой снежинкой.

— Вы такие замечательные! Я вас всех люблю! Очень-очень! Я всех люблю-у-у-у-у!

Метнувшись к мужу, она повисла у него на шее и изо всех сил прижалась к нему.

— Спасибо тебе за то, что ты есть, — полушёпотом проговорила она. — Знаешь, мне было так плохо... Очень трудно быть маленькой и одинокой, очень тяжело знать, что любой может тебя обидеть, может использовать, как ему хочется, а потом выбросить за ненадобностью, как надоевшую вещь. И как хорошо знать, что есть на свете кто-то, кто может защитить тебя!

Юноша смутился и опустил глаза. В следующую секунду он схватил жену за руку и, отчаянно жужжа крылышками, потащил к ветке вяза.

— Чшшш! Тихо! — шикнул он на открывшую было рот Дюймовочку, подтянул к себе листик и замер.

Мимо летел пузатый майский жук. В лапке он держал толстую паутинку, другой конец которой был привязан к щиколотке маленькой эльфочки. Бедняжка явно устала: стрекозиные крылышки потускнели, красивые светлые волосы растрепались.

— Давай быстрее, что ты копаешься? — прожужжал жук и слегка дёрнул за паутинку. Эльфочка потеряла равновесие, но успела ухватиться за лист и распласталась на нём, тяжело дыша.

— Ладно, ладно, — нетерпеливо проворчал жук, — отдохни немного и заодно приведи себя в порядок, мне ещё тебя дарить надо будет!

Дюймовочка беззвучно ахнула.

— Неужели ты ничего не сделаешь?! — прошептала она. — Спаси её, ты же король!

Крылышки юноши горестно обвисли.

— А что я могу? — так же тихо ответил он. — Разве что швырнуть в него мою корону и надеяться, что он ею подавится... Ты же видишь, какие на нём доспехи: об них в лепёшку можно расшибиться, а он только смеяться будет.

Потеряв остатки терпения, майский жук спикировал к листику, схватил эльфочку за талию и повлёк её в гущу ветвей.

— Так было всегда, — признался король, стараясь не встречаться взглядом с женой. — Иметь эльфа в доме — извечная мода у этих тварей. Удобные наложницы, от которых никогда не родятся полукровки. Дармовая рабочая сила. Мой младший дядя попал в рабство к кроту с соседней лужайки, да так и зачах в этих подземных галереях без солнечного света. И не только это... — король с натугой сглотнул. — Две моих племянницы однажды забрались в логово богомола... Не хочу даже вспоминать, что с ними произошло. Вообще, удивительно, что ты настолько понравилась ласточке: обычно эти чудовища нас склёвывают, как мух.

— Но ведь так нельзя! — закричала во весь голос Дюймовочка. — Так просто не может быть! Это неправильно!

По щеке юноши поползла слезинка.

— Мы с тобой — всего лишь порождение ячменя, — проговорил он. — Каждое тысячное зерно ячменя содержит в себе эльфийский зародыш. Одно из тысячи таких зёрен порождает эльфа. Каждый из нас живёт столько, сколько и ячменный колосок. Здешний леший говорит, что мы — духи колосьев. Наверное, он прав, потому что к нам и относятся, как к колоскам. Можно колоски сорвать. Можно съесть. А можно просто растоптать... И ничего с этим не поделаешь. Мы слишком слабы.

Забыв об осторожности, Дюймовочка оттолкнулась ножками от ветки и взлетела. Она плакала на лету и чувствовала, как тёплые струи воздуха нежно утирают её слёзы.

Наконец внизу блеснула вода. Приземлившись у ручья, Дюймовочка умылась и промокнула припухшие глаза мохнатым лепестком.

— Ква-квакой ты у меня красивый! — раздалось где-то невдалеке.

Поспешно взмыв в воздух, Дюймовочка ухватилась за метёлку тростника и осторожно выглянула из-за неё. На листе кувшинки сидел безобразный жабёныш, похожий как две капли воды на её неудавшегося жениха, и держал за руку рослую эльфочку в белом платье. Из воды виднелась умилённая морда толстой жабы.

— Этой тебе надолго хватит, — квакнула жаба. — Я специально выбрала самую сильную, самую...

Ручей забурлил, большой рыбий хвост с силой ударил по зеркалу воды и разбил его на множество капель. Жабёнок от неожиданности свалился с листа, и освобождённая эльфочка со всех крыльев помчалась прочь. Вслед ей неслось возмущённое кваканье.

— Ничего, сынок, я тебе ещё куплю! — утешала жабёнка мать. — А если опять проглотишь — ничего страшного, эльфы сейчас подешевели...

Дюймовочка уселась на лист и заплакала. Рядом с ней села божья коровка и сочувственно толкнула её головой в плечо.

— Неужели в этом жестоком мире совсем некуда спрятаться от жестокости и злобы?! — пробормотала Дюймовочка себе под нос. — Коровка, коровушка, милая, а ты и вправду можешь унести меня на небо, поближе к тёплому и доброму солнышку?

Божья коровка поглядела на девушку, перевела взгляд к небу, помедлила секунду, раскрыла крылья и улетела.

Лёгкая тень упала на окрестности: на солнце наползало облако, похожее по очертаниям на жирного крота.

Жара

Густой солнечный свет растекался по щекам и тяжело капал с ушей на песок. Женщина утомлённо приподнялась на локте и уставилась в воду остекленелыми глазами. Вода была, целая река воды, но её присутствия почти не ощущалось: в таком тёплом бульоне сейчас зарождалась бы жизнь, если б не вяло бултыхающиеся курортники.

Рядом раздался тихий звук, похожий на всхлип. Женщина повернула голову и удивлённо приподняла бровь: ей казалось, что полнотелую соседку ничто на свете не сможет отвлечь от священного обряда солнечных ванн — как минимум, до вечера. Тем не менее с левой стороны теперь лежала лишь продавленная подстилка; соседка растаяла, как масло на сковородке. "Наверное, купаться пошла, — подумала женщина. — Странно, я была уверена, что она обязательно попросит последить за вещами".

* * *

В полутьме домика его крохотное лицо утрачивало сходство с человеческим и больше походило на вратарскую маску. Впрочем, оценить похожесть было некому: кроме хозяина, ни одному человеку не дозволялось разглядывать его вблизи, включая коллегу домовладельца — единственного, кто тут знал о хоккее. Немигающие кукольные глаза уставились за стекло кулинарного шкафчика. Внизу, на мелком просеянном песке жаровни, неподвижно замерли миниатюрные фигурки. Маленький повар проверил интенсивность излучения и добавил солнцу немного ультрафиолета.

* * *

— Кофа, ваши колбаски просто изумительны! — Я восхищённо посмотрел на невероятного типа с породистым лицом, в которого превратился наш Мастер Кушающий-Слушающий после пересечения границы Угуланда. — А из чего ваши поварята их делают?

— Это известно любому младенцу, живущему в Ехо, — ворчливо отозвался Кофа. — Разумеется, из мяса грешных преступников, которых я ежедневно вылавливаю в трактирах, причём нарочно отбираю бедолаг потолще и пожирнее!

Он невозмутимо подождал, пока я перестану стонать от хохота, прикрыл домик куском ландаландской шерстяной ткани и укоризненно посмотрел на меня.

— Дырку в небе над тобой, Макс! Ты ведь уже много раз убеждался на собственном опыте, что в некоторые тайны лучше вообще не лезть.

Я пристыжено опустил глаза.

* * *

Светлана Мартынчик с ненавистью покосилась на солнце и перекатилась со спины на живот, затем с усилием подняла голову и огляделась. Пляж неприятно напоминал огромный котёл с пловом. Она с отвращением поджала губы, закрыла глаза и задремала, напрочь позабыв о пропавшей соседке.

Вскоре её топчан тоже опустел.

Коты и физика

— А почему вы знаете, что вы ненормальный? — спросила Алиса.

Чеширский Кот задумался.

— Ну, первое время я был обычным котом со стандартной психикой, — наконец заявил он. — Хотя, конечно, трудно содержать психику в порядке, если твой хозяин — сумасшедший физик. Однако мне это удавалось — до того самого момента, когда Эрвин решил провести свой дурацкий эксперимент. Он схватил меня за шкирку и прочитал такую длинную и запутанную лекцию о сути своего опыта, что я совершенно очумел и позволил запереть себя в ящик с какой-то подозрительной коробочкой и закупоренной бутылью.

— А как вы оттуда выбрались? — затаив дыхание, спросила Алиса.

— Откуда? — не понял Кот.

— Из ящика, разумеется.

— А я оттуда и не выбирался, — с недоумением сказал Кот. — Я и сейчас там сижу. Ой, погоди, по-моему, в коробочке что-то щёлкнуло, — всполошился он и исчез.

Не сказать, чтобы Алиса так уж сильно этому удивилась — она уже привыкла ко всяким чудесам, — но все-таки она долго не могла отвести глаз от ветки, на которой только что сидел Кот.

Как вдруг он появился снова.

— Что ни говори, а раздвоение сознания — пренеприятнейшая вещь, — сообщил Кот как ни в чём не бывало. — По какой ещё причине можно так уверенно тронуться умом?

— Да уж... — протянула Алиса, не зная что ещё сказать.

— Я иногда думаю, не запер ли кто в своё время в какой-нибудь ящик моего хозяина, — грустно заметил Кот и опять исчез.

Алиса подождала немного, втайне надеясь, что он снова появится, но Кота все не было, и она пошла в ту сторону, где, по его словам, жил Очумелый Заяц.

"Шляпы я и раньше видела, — думала она, — а Заяц, конечно, намного интереснее! А потом, ведь сейчас май месяц, а не март, — может, он уже поправился, стал нормальный..."

Тут она подняла глаза. Перед ней на ветке опять сидел Кот.

— Как ты сказала: "да уж" или "замуж"? — с живым интересом спросил он и улыбнулся.

— Я сказала "да уж", — отвечала Алиса, — и можно вас попросить не исчезать и не появляться все время так внезапно, а то у меня прямо голова кружится!

— Не уверен, что смогу, — сказал Кот. — Это в некотором роде противоречит принципу неопределённости моего состояния, будь он неладен... Впрочем, почему бы не попробовать? Пускай насчёт теоретического обоснования голова болит у Эрвина. А я просто кот.

И на этот раз он действительно стал исчезать по частям, не спеша: сначала пропал кончик хвоста, а потом постепенно все остальное; наконец осталась только одна улыбка — сам Кот исчез, а она еще держалась в воздухе.

НИИЧаВо, вечер, зима

Вот уже несколько часов старик сидел не шевелясь в кресле руководителя информационного центра. Веки его были опущены, на музыку и галдёж, доносившиеся снизу, он никак не реагировал. На стуле для посетителей застыла симпатичная девушка — в расслабленной позе, с закрытыми глазами. В чертах её лица угадывалось явное фамильное сходство со стариком.

Чёрный прямоугольник оконного стекла, блестевший между раздвинутых штор, начал понемногу сереть. Праздничный шум на нижнем этаже утих, лишь изредка был слышен гулкий стук пустой посуды: очевидно, люди убирали со стола.

Старик пошевелился, с кряхтением наклонился вперёд и открыл глаза. Одновременно с ним очнулась и девушка. Она посмотрела на деда и задумчиво сказала:

— Какое странное чувство... Наверное, я никогда к нему не привыкну. Ощущать, как по всей планете, покинув гостеприимные дома, тают твои дубли, — в этом есть что-то очень грустное...

— Ничего, это пройдёт, по себе знаю, — утешил её дед. — Зато в массовом сотворении дублей и глобальной материализации предметов в подарочной упаковке у тебя уже давно конкурентов нет. Разве что Федя; ну ещё, может быть, Кристо...

— Никак не пойму, почему папа вышел из игры. Быть вторым магом мира — и добровольно отказаться от чудес?

— Он ещё слишком молод, — ухмыльнулся старик. — Ему подавай или всё, или ничего. В результате ему дали всё, а он не получил ничего. По крайней мере, он покамест так считает. Теперь пусть дорастает до мысли, что всемогущество — всего лишь этап эволюции разума и со счастьем не имеет ничего общего. Старина Айзек когда-то правильно сказал: "В жизни имеют значение только маленькие вещи". Мы с тобой сейчас осчастливили больше людей, чем весь институт за всё время существования.

Они вышли из зала, спустились на лифте, миновали вытянувшихся в струнку Входа и Выхода, вышли из дверей нового корпуса и зашагали по заснеженной дорожке к воротам.

— С Новым годом, Баал Мардукович! — нестройно, но очень радостно заорали им вслед из окна молодые голоса. — Идите к нам, выпейте шампанского! У нас ещё осталось почти полторы бутылки!

Старший Один широко улыбнулся, покачал головой и помахал ребятам рукой. Затем чуть притормозил Вселенную и очутился с внучкой у себя дома.

Лягушонок

После вчерашнего ливня земля совсем раскисла, и мокрые, чуть заплесневелые запахи неторопливо поднимаются вверх вместе с тёплыми испарениями. Лапы промокли, на них налипли большие бурые комья, но я спешу изо всех сил, на бегу стряхивая грязь. Ноздри дрожат; еле уловимая нить аромата, резкого и сладковатого, змеится между деревьями, обвивает кусты причудливыми петлями. Перепрыгиваю через оцепеневшего от ужаса поросёнка и оказываюсь у самого входа в пещеру.

Опоздал. Двуногий, маленький и смуглый, улыбается и медленно, нарочито медленно кладёт руку на холку волчицы. Затем стискивает шею тонкими руками и доверчиво зарывается лицом в густой серый мех. Я рычу от отчаяния и бросаюсь вперёд, но волчица внезапно поднимает голову, оскаливает клыки и прыгает навстречу. Шерсть на сером затылке угрожающе дыбится. Рядом с ней уже стоит крупный самец, всем своим видом показывая, что будет защищать супругу до последнего вздоха. Он поднимает голову вверх и издаёт протяжный клич к общему сбору Стаи. Издалека слышатся ответные отрывистые возгласы. Если я сейчас нападу, то, конечно, убью обоих, но Свободный Народ, который подоспеет к концу схватки, разорвёт меня в клочья. Пора уходить.

Похоже, сегодня я проиграл. Но сдаваться, разумеется, не собираюсь.

Двуногий щенок довольно щерится мне вслед.

Это моя добыча. Всегда только моя.

Я — хороший хозяин.

* * *

После вчерашнего ливня земля совсем раскисла, и мокрые, чуть заплесневелые запахи медленно поднимаются вверх вместе с тёплыми испарениями. Я бегу по глинистой тропке, тяжело оскальзываясь и сильнее обычного припадая на искалеченную лапу. Ветви больно бьют по бокам.

Я почти проиграл. Это захожее стадо — моя последняя надежда. Если мне удастся привлечь буйволов на свою сторону, тогда, возможно...

"Мы с тобой..." — шуршат ветви. "...с тобой одной крови..." — плещет о берег волна. "...одной крови — ты и я..." — шумит воздух, рассекаемый мощными крыльями. Проклятье, неужели он догадался, куда я направляюсь?

Позади кто-то, шумно дыша, ломится через кусты. Бросаюсь вбок и кубарем скатываюсь со склона на дно оврага. Бежать становится ещё труднее. Но я уже почти на месте.

Огромное стадо заполонило половину Большого оврага Вайнганги. При виде меня буйволы приходят в движение: коровы окружают телят, быки выступают вперёд, громко сопят и угрожающе роют копытами землю. Впереди всех неподвижно стоит огромный чернорогий вожак с налитыми кровью глазами.

Я останавливаюсь, принимаю повелительную позу и произношу Слово. Вожак недоверчиво крутит головой, затем всё же делает шаг вперёд. Похоже, мы сумеем договориться.

В этот момент гибкое сильное тело обрушивается с ветки на загривок огромного буйвола. С коротким рыком двуногий впивается ему в шею, сразу за ухом. Плотная кожа, способная с успехом противостоять зубам пантеры, рвётся под мощными клыками, словно лист кувшинки. Прежде чем я успеваю опомниться, мой враг выпрямляет спину и, слизывая с губ красные потёки, выкрикивает формулу подчинения.

— ...крови... крови... крови... — отдаётся эхом над рекой.

Вожак вздрагивает, послушно наклоняет голову и идёт на меня. За ним подтягиваются другие рогатые исполины.

Я не двигаюсь. Нет смысла.

Клыки моего врага оскалены в победной усмешке. Сижу и разглядываю блики на его гладкой коже с зеленоватым отливом. Из узкой щели зрачка в пронзительно-янтарном кружке глядит на меня чужая, ушедшая в небытие эпоха.

Джунгли получили властелина вместо хозяина.

Ликвидация (альтернативная концовка)

Недалеко от берега покачивалось на небольшой волне моторное рыбацкое суденышко. На палубе стояли Штехель с биноклем в руках, нервно цеплявшаяся за леер Ида в наброшенном на плечи платке и трое небритых парней в военном, один из которых держал на плече румынский автомат «орита».

Штехель напряженно разглядывал в бинокль маленький ялик, который медленно приближался к мотоботу. Человек, сидевший в ялике, греб только левой рукой, отчего ялик кидало из стороны в сторону. Правая рука гребца была замотана тряпкой и безжизненно свисала. Голова и грудь тоже были кое-как забинтованы.

— Да что вы смотрите? — с болью в голосе произнесла Ида, давно угадавшая в гребце Чекана. — Это же он!..

Парень с автоматом вопросительно взглянул за ее спиной на Штехеля, но тот отрицательно помотал головой.

Через несколько минут ялик коснулся бортом мотобота. Чекан был бледен от потери крови, тряпки, которыми было замотано его тело, алели, как спелые вишни. В изнеможении бросив весло, он уронил голову на руки, собираясь с силами. Вот и закончились его похождения. Он с трудом поднял голову и слабо улыбнулся любимой, смотревшей на него сверху.

— Ну что вы возитесь? — закричала Ида, поворачиваясь к Штехелю. — Помогите ему!..

— Помоги ему, — недовольно буркнул Штехель, кивая вооруженному мужчине.

Тот сделал шаг к борту. Сорвал с плеча автомат…

Прозвучала длинная очередь, и изрешеченный пулями Чекан, непроизвольно вскинув руки к лицу, навзничь опрокинулся на дно ялика. Ида с нечеловеческим воем кинулась на убийцу и вцепилась ему в лицо. Отбиваясь от озверевшей женщины, мужчина с трудом вытащил нож и всадил его Иде в живот. Та не удержалась на ногах и потянула его за собой. Рухнув на пол рубки, они продолжали бороться уже внутри. Штехель неторопливо подошел к двери и прикрыл ее.

Через несколько мгновений изнутри раздались истошные вопли; окровавленная рука оперлась на иллюминатор и медленно поползла вниз, оставляя на стекле багровые потёки...

* * *

Ялик по-прежнему тихо покачивался у борта суденышка. Поперек банки лежали залитые кровью тела Штехеля и убийцы, так и оставшегося безымянным; тела остальных бандитов валялись на дне лодки. Двигатель мотобота приглушенно стучал, за кормой взбивал пышную пену винт.

Ида озабоченно посмотрела на живот и смахнула с него на палубу несколько капель крови. Последний, самый глубокий порез уже почти затянулся. Кожа на щеках перестала зудеть — значит, шерсть уже втянулась, подумала Ида и потрогала языком кожу под носом. Впрочем, когти и клыки она пока не спешила убирать: вдруг в трюме спрятался кто-то из экипажа.

Чекан поправил истерзанную пулями одежду, поставил ногу на банку и вопросительно взглянул вверх, щурясь от яркого солнца.

— Вроде все, — пожала плечами Ида, прикрыла глаза и глубоко вдохнула воздух. Когти начали втягиваться. — Больше никого не чую.

— Я тоже, — хрипло и невнятно проговорил Чекан и дёрнул подбородком, ставя на место челюсть: при обратной трансформации она иногда чуть смещалась.

Ялик был уже больше чем наполовину наполнен водой, и тела бандитов мягко покачивались в ней, словно живые. Их кровь окрашивала морские волны в мутно-красный цвет; мокрые брюки Чекана тоже стали бурыми, словно он стоял по колено в крови.

Перегнувшись через фальшборт, Ида неловко бросила трап, и тот едва не ударил Чекана по голове.

— Эй, эй… — пробурчал Чекан, закидывая ногу на ступеньку. — Осторожнее, а то пришибёшь ненароком.

Ида прыснула от смеха, и оба заливисто расхохотались, сбрасывая с себя напряжение последних дней.

— Медведь умница, всё предусмотрел, — через некоторое время заметила Ида, сворачивая трап. — Правда, я чуть всё не испортила: засмотрелась на тебя и не заметила, когда этот хуман взял автомат наизготовку.

Чекан опустил голову и поджал губы.

— Да, медведь всё предусмотрел. Я даже боялся, что он слишком много чего предусмотрел. Но среди пуль всё-таки не оказалось серебряных.

— Да ну тебя! — фыркнула Ида. — Пусть вы с ним и грызлись, но он же наш, хуманам сдавать не стал бы... Жаль его, хоть он и сволочь. Нас и так мало осталось.

— Да уж... Кстати, у меня тут... — Чекан запустил руку за пазуху и вытащил мятый бумажный пакет с эмблемой известной одесской кондитерской. В плотной бумаге виднелись два отверстия.

— Пирожные! — ахнула счастливая Ида. — По тому самому рецепту?

Вместо ответа Чекан заломил бровь и хмыкнул.

— По улучшенному, — наконец снизошел он до ответа. — Теперь ломка совсем не ощущается, оставайся в этом теле без трансформации хоть неделю подряд.

Взглянув на любимого благодарными глазами, Ида свернула пакет и спрятала его в сумочку.

— Да нет уж, хватит воздержания. Возвращаемся на Ээю*, к Госпоже. Угощу её одним, пусть сама разбирается с ингредиентами. Давай, ты в машинное, а я подниму якорь.

Прогретый двигатель взревел, мотобот быстро набрал скорость и вскоре скрылся за мысом.

* - остров, где жила колдунья Кирка (она же Цирцея), превращавшая людей в животных и наоборот.

После конца, перед началом

Перед Ним сбившейся простынёй лежала пустыня. Вода полностью сошла, и мелкие кварцевые крупинки ослепительно сверкали на солнце. Кое-где, сливаясь с песком, белели кости животных.

Ему было очень плохо. Он всегда знал за собой излишнюю вспыльчивость и часто страдал из-за неё, но на этот раз приступ раздражительности обошёлся Ему особенно дорого.

Земля охнула под напором небесных вод, к облакам взмыл отчаянный вопль гибнущих людей и животных, и Ему захотелось зажать уши. Крики быстро утихли, но Он ещё долго глядел вниз на эту проклятую пыльную бесконечность, на серые волны, разом слизнувшие с поверхности земли вековой мусор и навсегда укрывшие под собой Его неудачу.

Что делать дальше, Он не знал. Тогда, поднимая руку для рокового жеста, Он ясно видел перед собой мерзость, которую надо было искоренить. Он и сейчас считал своё решение единственно возможным в сложившейся ситуации. По-другому было нельзя.

И поэтому Он совершил самую большую ошибку, которую только можно вообразить. Он поступил как положено.

Он даже не мог предположить, что бывает так тоскливо. Одиночество причиняло невыносимую боль. В отчаянии Он дошёл до того, что оставил Землю и навестил нескольких соседей-демиургов, но те были заняты проблемами своих планет и всячески избегали общения с непрошеным гостем.

И Он вернулся.

Среди клочков пены мелькнула красная искорка; Он машинально потянулся к ней сознанием и обнаружил, что это бутон цветка. Зелёный стебель качался на волнах, раскинув листья в разные стороны.

Он выхватил цветок из воды, нашёл глазами ближайший островок, в который превратилась вершина горы, и переместился на мокрый неровный выступ. В глубокую трещину у Его ног набилось немного земли. Он выскреб всю почву в деревянную чашу, размял руками комки, сделал ямку и бережно опустил в неё растение. Погладив пальцем влажные лепестки, Он отправил цветок в свои покои.

— Вижу, ты всё-таки не смог сдержаться.

Свистящий голос Наблюдателя вернул Его к реальности. Немигающие глаза с вертикальными зрачками смотрели спокойно и сочувственно, чешуйки отбрасывали на песок светло-зелёные блики.

Он наклонился, поднял выбеленную солнцем лопатку какого-то зверька и начал отряхивать с неё песок.

— А ты мог бы вернуть всё обратно? — вдруг спросил Наблюдатель, блестя глазами.

— Нет, — покачал Он головой. — Я принимал в этом участие, а вносить изменения, связанные со своим существованием, не могут даже старшие демиурги.

— Запомни: умный не совершает полностью необратимых поступков. Он всегда оставляет лазейку, чтобы подчинять себе будущее. Иначе оно подомнёт его; третьего не дано. Я перед потопом предпринял кое-какие меры от твоего имени; думаю, тебе это пригодится в дальнейшем.

Он задумчиво поглядел на Наблюдателя и медленно покачал головой.

— Уверен?

— Да. Хотя...

— Передумаешь — скажешь. Чем сейчас будешь заниматься?

— Всё начну с начала. За мной теперь долг. Перед всеми погибшими от моей руки.

— Как знаешь. Только не забывай делать поправку на свою не в меру увлечённую натуру. Помни, чему тебя учили: самое опасное для демиурга — это увязнуть в мелочах. Они могут сожрать божественность любого творца. Умей вовремя вернуться к себе. А то с тебя станется, к примеру, для улучшения породы спуститься к своим созданиям и жить среди них.

Он немножко подумал и кивнул.

— Наверное, ты прав. Тогда прошу: если меня всё-таки затянет — помоги вернуться. Пожалуйста.

Наблюдатель шевельнул хвостом, неторопливо развернулся и исчез среди барханов, оставив после себя слабый извилистый след.

Сухой песок еле слышно поскрипывал от зноя. Солнце старательно заливало потоками лучей опустевший мир. Он закрыл глаза и пожелал изо всех сил, чтобы что-нибудь произошло. Он, создатель великих чудес, сейчас сам просил для себя хотя бы крохотного чуда.

Из-за гряды молчащих дюн ему почудился тихий звук. Он затаил дыхание, прислушиваясь, затем улыбнулся и зашагал между барханов, высоко поднимая ноги.

Небритое чудо с закрытыми глазами разлеглось на песке рядом с каким-то диковинным сооружением и посапывало носом. Ничуть не удивившись, Он тронул лежащего за плечо.

— Пожалуйста... нарисуй мне барашка, — неожиданно для себя попросил Он.

Как Львёнок и Черепаха пели песню

Однажды во время прогулки Львёнок встретил Большую Черепаху. Черепаха лежала на солнышке и мурлыкала себе под нос весёлую песенку.

— Я на солнышке лежу, — пела Черепаха, — я на солнышко гляжу. Всё лежу и лежу и на солнышко гляжу!..

"Какая весёлая песенка!" — подумал Львёнок и уселся рядом.

А Черепаха мурлыкала себе под нос, не замечая Львёнка, потому что глаза у неё были закрыты от удовольствия.

— ... только я всё лежу и на солнышко гляжу! — пела Черепаха.

Львёнок подкрался совсем близко и приподнял одно ухо, чтобы лучше слышать.

— Рядом львёночек лежит и ушами шевелит. Только я всё лежу и на солнышко гляжу! — спела Черепаха и открыла глаза.

— Здравствуй! — сказала она. — Я — Большая Черепаха. А ты кто?

— А я Львёнок! — сказал Львёнок и запел:

— Я на солнышке сижу, я на солнышко гляжу, всё сижу и сижу и на солнышко гляжу!

— Не сижу, а лежу! — сказала Черепаха.

— Это ты лежишь! А я — сижу, — сказал Львёнок.

И они запели вместе. Только Львёнок спел:

— Только я всё сижу...

А Черепаха спела:

— Только я всё лежу!..

Они недовольно посмотрели друг на друга и вместе закончили:

— И на солнышко гляжу!

— И всё-таки надо петь лежу! — сказала Черепаха. — Это же я придумала!

— А как же я буду петь лежу, если я сижу? — спросил Львёнок.

— А ты ляг, и тогда всё будет по правде. Ты будешь лежать и петь: "Только я всё лежу!"

— А я не люблю лежать на солнышке, — сказал Львёнок. —Мне слишком жарко.

— А мне нравится, — улыбнулась Черепаха. — Посмотри кругом — это же какой-то ужас! Хочется закрыть глаза и нежиться в тепле, ни о чём не думая. Всю жизнь лежала бы на солнышке и сочиняла песни.

— А мне жарко, даже когда я сижу на солнышке!

— Но ты же сидел на солнышке, когда подкрался ко мне!

— Я сидел на солнышке, только чтобы подслушать песню, — сказал Львёнок. — Это был особенный случай.

— Ну, а как ты спишь? Сидя, что ли? — спросила Черепаха.

— Нет, сплю я лёжа. Но я же не сплю на солнышке. И когда я сплю, я же не пою!

— А ты представь себе, что ты спишь на солнышке и поёшь!..

Львёнок лёг и закрыл глаза.

— Давай начнём сначала! — сказал он.

И они запели:

— Я на солнышке лежу, я на солнышко гляжу, всё лежу и лежу и на солнышко гляжу!

— И всё-таки это не по правде, — не открывая глаз, сказал Львёнок. — Ведь я сплю с закрытыми глазами и, значит, солнышко видеть не могу!

— А ты открой глаза, — сказала Черепаха. — И представь, как будто ты спишь с открытыми глазами и поёшь.

Львёнок открыл глаза, и они спели ещё один куплет.

— Теперь ты пой одна, — сказал Львёнок. — Ведь я не могу петь сам про себя...

И Черепаха спела:

— Рядом львёночек лежит и ушами шевелит. Только я всё лежу и на львёнка не гляжу.

— Какая красивая песенка! — сказал Львёнок. — А теперь покатай меня, а!

— Не могу, — сказала Черепаха. — Слоны будут против.

Слоны, стоявшие на спине Большой Черепахи, с возмущением замахали хоботами.

— А ты придумаешь завтра новую песню? — спросил Львёнок, когда они расставались.

— Конечно! Приходи завтра! — сказала Черепаха, ёрзая по солнышку животом.

И Зодиакальный Львёнок отправился дальше между звёзд, напевая песенку Большой Черепахи. Рядом с ним весело прыгали Солнечные Зайчики, его обычные спутники. По дороге Львёнок всё время думал: как это всё-таки можно — спать с открытыми глазами и в то же время ещё петь песни? Слонам ведь тоже хочется выспаться...

Дикарёнок

Ускользнуть не получается — тот, кто слева, сильно бьёт крылом и вынуждает меня вернуться на прежний курс. Солнце тут же заливает глаза расплавленным золотом, я на мгновение сбиваюсь с ритма и ныряю к земле, но тот, кто снизу, возмущённо клекочет, толкает меня вверх, и я изо всех сил машу короткими крыльями, пытаясь выровняться.

Надо мной мирно течёт бескрайняя ярко-синяя река с островками облаков, тёплый ветер щекочет подпушек. Мне хочется заплакать, но я не знаю, как это сделать.

Впереди уже виден серый ствол ратуши, его подножие облеплено чёрными точками. Мне жаль их: эти муравьи давным-давно разучились ползать иначе как по земле, и даже у самых лучших из них никогда не вырастут крылья. Даже муравьиные — крохотные, слюдяные.

Тот, кто спереди, коротко вскрикивает, подавая сигнал, и начинает снижаться. Мы мчимся прямо к телеге, со всех сторон окружённой стражниками. Со всех — но не сверху.

По телеге разбросаны рыхлые тёмно-зелёные лоскуты. На куче кисло пахнущих стеблей крапивы сидит Она, зажав в кулаках одну из рубашек. Словно зверолов с сетью, терпеливо подстерегающий добычу. Я смутно помню, что когда-то любил Её больше всех на свете. А может, это был не я? Может, кто-то другой, слепой и бесчувственный — кого никогда не гладил ласковыми ладонями ветер, кто не впитывал всем телом небесную синеву, не испытывал ощущения полёта — этого высшего счастья, невозможного на тусклой и грязной земле?

Оглушительно хлопают белые крылья, борта телеги жалобно скрипят и проседают, охранники в испуге пятятся. Она хватает рубахи и торопливо набрасывает их на братьев. Отчаянно пытаюсь заложить вираж, но удар того, кто сзади, сшибает меня на лету. Тяжело падаю на дно телеги, тут же делаю перекат, расправляю крылья, готовясь взлететь, — и в этот момент Она накрывает меня рубашкой. Я вцепляюсь в проклятую зелёную сетку когтями и клювом и рву её, захлёбываясь клёкотом. Ошмётки рукава летят в разные стороны и падают к ногам растерянных стражников, но крапивное заклинание уже вступило в свои права, и невидимая сила начинает мять и ломать моё тело...

* * *

Я сижу на кровати, подобрав под себя ноги, и не мигая гляжу на пламя свечи. Ночную тишину изредка нарушает истеричный крик козодоя.

В коридоре слышатся шаги. Кто-то останавливается у двери и некоторое время стоит в нерешительности. Я молчу и не двигаюсь. Наконец дверь издаёт тихий скрип и медленно плывёт в сторону.

Сестра садится рядом на край постели и порывисто обнимает меня распухшими красными руками.

— Прости. Я не знала, что для тебя это так серьёзно... — бормочет Элиза сквозь слёзы.

Ничего не отвечая, я глажу её по спине. От каждого шуршащего прикосновения она судорожно вздрагивает, как от боли, но я продолжаю безжалостно задевать перьями нежную кожу её шеи.

Она это заслужила.

Она украла у меня небо.

Серые будни

— ...товарищество с ограниченной ответственностью, именуемое в дальнейшем Заказчик...

Менеджер зажмурился и начал массировать пальцами глазные яблоки. По ту сторону век в темноте плавали редкие тоненькие блёстки. В пустом офисе стояла тишина, лишь запылённые часы над дверью устало цыкали стрелками.

— ...действующего на основании Устава, с одной стороны, и акционерное общество закрытого типа... закрытого типа... собрались тайным обществом и закрыли типа в комнате... бедняга.

Менеджер помотал головой, избавляясь от дурацкого потока сознания. Маленькая муза, порхавшая над бумагами, возмущённо фыркнула, стряхнула с платья мутные брызги мыслей молодого человека, подлетела к его макушке и, мстительно сощурившись, ухватилась за растрёпанные волосы.

— ...именуемые при совместном упоминании "Стороны", заключили настоящий договор (далее по тексту — "Договор") о нижеследующем...

Менеджер отхлебнул кофе и ещё раз пробежал абзац выпученными, как у мороженого окуня, глазами.

— ...переход права собственности на товар происходит в момент подписания...

"...помню, нежно и медленно ты, мой гусар, отвечал на девичьи лобзания..." — эхом отдалось в голове. Юноша вздрогнул, скосил глаза на стол слева и прислушался, но соседский радиоприёмник с севшей ещё месяц назад батарейкой исправно блюл тишину.

Выждав ещё немного, молодой человек громко прочистил горло и продолжил вычитку:

— ...а также все налоги, таможенные пошлины, дорожные, и все иные сборы...

"...остались на пороге бессмысленного прошлого; о вечности веду я разговоры..." — раздался откуда-то тихий, на грани слышимости, шёпот. Менеджер испуганно оглянулся, затем, отталкиваясь ногами от пола, проехал на стуле в угол. Отсюда открывался гораздо лучший обзор, но неизвестного поэта-злоумышленника в комнате обнаружить не удалось даже после того, как молодой человек встал и заглянул последовательно под все столы и во все шкафы.

"Переутомление, — понял менеджер. — Конечно, я уже забыл, когда спал больше четырёх часов. Нельзя отвлекаться, миллионный проект сорвётся... Хотя я раньше сорвусь, если не отвлечься. А на что? На дебильные телесериалы? Застрелюсь, а до этого не унижусь. Ещё раз третий "Дум" пройти? Сколько можно, меня эти монстры уже в лицо узнают... Книги? Не-ет, хватит с меня текстов, текстов хватит, хва... Господи, в кого я превратился за эти годы, Господи-и-и... А ведь когда-то даже стихи писал, надежды, блин, подавал... Как там было... Он пленяется задорным блеском глаз и, пока звенит навязчиво гитара..."

"...направляет Исполнителю заказ с указанием количества Товара..." — ехидно зашелестело в ушах.

Менеджер спрятал лицо в ладони и беззвучно заплакал. Муза разжала кулачки, пристыжено втянула голову в плечи, выпятила нижнюю губу, всхлипнула и погладила юношу по голове.

Веретёнышко

...вращайся, веретёнышко, крутись-вертись, проворное, свивай в седую ниточку часы, недели, месяцы, что отнимаю чарами у тварей всяка облика - людского и животного, пусть время серебристое уляжется колечками, как перстеньки на пальчике, как мясо вокруг вертела, готовое к съедению, пускай держава мерзкая, что так меня унизила, замрёт в немом безвременьи, уже покой безжизненный застлал периной плотною поля, дороги, рощицы, деревни, части города, лишь только в замке каменном ещё житьишко теплится: снуют лакеи, стражники, слышны шаги на лестнице, привет тебе, высочество, да вот, сижу, работаю, веретено, конечно же, да что ты, что ты, милая, конечно, безопасное, подумаешь — царапина, стекает кровь из пальчика и падает на пряслице, девичья кровь горячая по пряже растекается — и сводит мышцы старые желанною ломотою: чернеют мои волосы, спина прямой становится, морщины все разгладились — привет, вторая молодость, отнятая у дурочки!.. ползёт короста тёмная по локтю глупой женщины, в безмолвном крике корчится принцессы тело дряхлое и прахом рассыпается, как фитилёк обугленный: непросто голод времени насытить плотью нежною, но нити серебристые не прекращают двигаться и оплетают талию мою искристым обручем, перенося в грядущее за краткое мгновение: чтоб за сто лет не выцвела краса приобретённая, сжигаю жизни целые, не жаль мне крыс заносчивых, теперь сказать уж некому, что я не дочь правителя... всё ту же вижу комнатку, сырую, обветшалую, и кучку праха серого на прикроватном коврике, и ржёт уже под окнами конь белый королевича, поспешно опускаюсь я на ложе потемнелое, теперь пусть губы юноши поставят знак невидимый на оболочке времени, скрепляя чары чёрные, чтоб долго длилась молодость — моя, за счёт красавчика... мне сон чудесный видится?.. божественно целуешься... конечно, очень нравишься, с тобой хоть на край света я готова путешествовать, вези меня отседова в державу тридесятую из этого свинарника... принцесса... есть сомнения?.. ты что так смотришь, лапушка?.. прости девчонку глупую, со сна не отошла ещё... ты помоги подняться-то, теперь надень мне туфельки, они в шкафу припрятаны, и там же плащ с перчатками, под шляпкой — драгоценности, давай сюда, и вот ещё: ты отряхни, мой суженый, с сапожек эту пыль...

Вий-2

— ...А сукно хорошее, — продолжил Явтух. — Почем платил за аршин?

Философ со скислым лицом ничего не сказал и отворотил голову.

Явтух довольно хмыкнул, расправил пальцем седые усы и сказал:

— Башка твоя дурья, я ж тебя спасаю. Не дай тебе господь боже узнать, до какого пределу страшен во гневе пан сотник. Грозен, ой и грозен он бывает! его и в добром-то расположении остерегаться стоит, а уж коли осерчает — замри, затыкайся и делай что велит: может, каким-то чудом в живых и останешься. Хотя до сей поры ни одному из тех, что его ярости суперечили, так и не удалось...

Старик не окончил фразу и вздохнул. Хома скрипнул зубами.

Какое-то время оба смотрели на натянутую промеж ветвей вербы паутину с водяной моросью на шелковинках. Прямо посеред неё бился луговой мотылёк, неведомо как залетевший сюда.

— А зачем ты так обо мне заботишься? — озлобленно спросил философ. — Перед паном хочешь выслужиться?

Явтух ещё раз хмыкнул, протянул корявый палец и одним ловким движением выбил мотылька из липкой сетки. Тот заполошно забил крыльями и тут же умчался прочь.

— Да нет. Любую божью тварь, даже такую жалкую, спасать должно, если получается. Все мы напротив смертушки на одной лавке сидим: коли кто валиться начнёт — как ему плечо не подставить?

Старый козак осторожно отклеил от пальца паутинку и заметил:

— Однако ж погуляли довольно, пора домой.

* * *

Этот человек двинулся умом.

По церкви разливается, расплывается неизвестно откуда во все стороны больное синеватое сияние. Порхающий рядом Волосай на мгновение зависает в воздухе и громко икает; его длинные патлы трещат и дымятся от искр. Чуть поодаль Госпожа, синяя от натуги и чувства вины, вершок за вершком продавливает руками невидимую преграду в попытке обнаружить колдунца-недоучку. На нежном плече тлеет почерневшая от жара плесень. Дорого же ей обошлось давешнее невинное озорство...

Прямо подо мной Нюхач в ужасе и нетерпении грызёт длинный палец. Даже его знаменитый нос не в силах уловить запах того, кто осмелился соединить недозволенное. Меловой круг, древнейший вид серого колдовства, надёжно укрывает человека от моих собратьев.

А заодно не даёт вырваться наружу колдовству Креста.

Магия Креста нетерпима к любой другой, а особенно — к изначальной, родительской, которую её волхвы по злобе прозвали язычеством. Два противодействующих начала столкнулись на двух аршинах деревянного пола и набросились друг на друга, как два диких зверя.

Как меч и дубинка.

Молот и наковальня.

И между ними — заготовка-человечек.

Голова раскалывается от боли. Печати Креста, наложенные на стены церкви, чуют чародейские формулы, клубящиеся внутри замкнутого круга, и наливаются пагубной мощью; разбуженная колдунцом сила всё сильнее пронизывает наши тела. Каждому ясно, что надо сей же миг прорвать этот нарыв и вытащить несчастного дурака на двор — пока ещё есть время.

Не хочу даже думать, как он себя сейчас чувствует там, внутри. Вообще-то странно: ни один из нас никогда не причинил вреда людям — так, шалим иногда по мелочи. Однако даже такой вроде грамотный человек, как этот колдунец, предпочтет любую незавидную судьбу, лишь бы не свести с нами короткого знакомства. Неужели это из-за нашего облика? Или все настолько сильно доверяют волхвам Креста? Люди, почему вам видимое и словесное важнее подлинного?

Никто никогда не считается с фактами. Я давно вывел этот закон и убеждён в его непреложности.

Наконец появляется запоздалый Видун. С ходу пробив наружную корку защиты, он заставляет колдунца соединиться с ним взглядом и нарушить внутреннюю границу. Невидимый пузырь наконец лопается, разбрызгивает во все стороны раскалённую синеву. Уворачиваясь от гибельных струек и ошмётков, мы бросаемся к безжизненному телу, распростёртому в бурлящем чародейном шлаке. Волосаю удаётся ухватиться за сапог — и тут раздаётся вопль рыжей птицы. Край верхнего окошка светлеет на глазах. Мы бросаемся к окнам — но уже поздно. Слишком поздно.

Последним усилием я успеваю спикировать на пол и накрыть собой бескрылого Нюхача. Пол в церкви щелястый — может, и сумеет ускользнуть.

Интересно, мне показалось, или сапог человека шевельну...

Золушка-2

Едва достигнув ворот дворца, Золушка превратилась в грязную замарашку в лохмотьях, а карета, кучер и слуги в тыкву, крысу и ящериц.

Животные тут же порскнули в разные стороны. Не оглядываясь на возмущённый писк и шорох, Золушка бросилась бежать по аллее парка, по обе стороны которой спящими часовыми стояли высокие кусты барбариса.

Поворот, ещё поворот. Свернув на самую узкую и тёмную дорожку, девушка пробежала ещё несколько шагов и нырнула в колючую изгородь — словно с обрыва в реку.

* * *

Юноша нёсся вниз по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. На бегу он подхватил с последней ступеньки туфельку, сунул её за пазуху и что есть духу припустил к воротам. Обогнув ограду, он резко остановился возле забранного прутьями окошка в стене и прислонился спиной к холодному камню, чтобы отдышаться. Через некоторое время он осторожно отвёл в сторону побег плюща, опутавшего прутья, и заглянул внутрь.

Никто за ним не гнался. Полная луна светила ярко и бесстрастно и всем своим видом показывала, что земные тревоги не про неё. Посреди дворцовой дорожки лежала тыква и скалилась в сторону юноши щербатым ртом; между оранжевых зубов поблескивал осколок стекла.

Юноша облегчённо выдохнул, погладил туфельку через ткань рубашки, присел на корточки и провел пальцем по земле.

Едва заметные отпечатки босых ног напоминали тени рыбок в ночной воде.

* * *

Девушка испуганно вскрикнула, вскочила и рванулась прочь, но юноша успел схватить её за плечи.

— Чш-ш, не кричи, это я, — громким шёпотом произнёс он. — Да ну правда я, посмотри внимательно!

— Ты?!

Золушка от удивления приоткрыла рот и часто захлопала ресницами.

— А почему ты так одет? — проговорила она растерянно. — Ты же принц...

Юноша смущённо переступил с ноги на ногу, пытаясь спрятать дыру в старом сапоге. Через прореху в ветхой куртке выглядывало грубое полотно рубахи.

Глаза Золушки расширились еще больше, она слабо пискнула от радости и бросилась на шею юноше, и тот обнял её со вздохом облегчения.

— Ты же совсем, совсем, совсем ничего не знаешь... — шептал он, покрывая поцелуями лицо любимой. — Я ведь — совсем как ты... У нашего короля никогда не было детей...

Вторая туфелька вывалилась из прорехи и с едва слышным звоном упала на траву рядом с первой.

* * *

— Сегодня у мальчика уже пятнадцатый день рождения, а он отродясь не получал ни одного подарка, вот я и решила устроить ему незабываемый вечер, — извиняющимся тоном говорила невидимая фея подруге, постукивая по колену волшебной палочкой. — Я даже не думала, что дядька с тёткой будут так невнимательны к сироте. Может, надо было чаще его посещать?

— Абсолютно незачем, — решительно отрезала подруга. — Не надо его баловать. Я к своей тоже почти не прихожу. Дети должны привыкать к мысли, что справедливость — слишком редкая вещь в этом лучшем из...

— Погоди, — перебила её фея, — тебе не кажется, что наши голубки уж слишком мёрзнут? Сентябрь ведь. Разорись напоследок хоть на маленькую справедливость.

Крёстная Золушки скривилась, но всё-таки махнула палочкой — и около вяза неслышно воздвигся большой неряшливый шалаш.

* * *

Невзрачная серая крыска осторожно подобралась к туфельке и понюхала её, потом зашла сбоку, зажмурилась и медленно, с опаской, будто в холодный ручей, опустила в неё заднюю лапку.

Через минуту, устав ждать, она перебросила через бортик туфельки другую лапку, уселась на задник и опустила голову.

Из-за куста выбрался мускулистый чёрный крысак с золотой коронкой на голове, окинул взглядом окрестности, схватился лапками за сердце, уцепил коготками вторую туфельку и решительно засеменил к крыске.

Зеркало

* 1 *

— ...всех румяней и белее?

В прозрачном омуте зеркала проступает белёсое лицо, похожее на лик утопленницы.

Старой и дряхлой утопленницы. Ссохшаяся кожа, слезящиеся глаза — словно кто-то попытался досуха выжать лицо, и вся его влага вытекла каплями. Бескровные губы жуют не переставая.

Во взгляде ясно читается: и ты ещё имеешь наглость спрашивать?

Однако вслух лик произносит совсем иное — безликую фразу подтверждения, а затем ждёт. Ждёт моего разрешения.

Прежде чем кивнуть, я ещё раз, более внимательно вглядываюсь в лицо отражения. Моя вчерашняя попойка всё-таки не прошла даром: нижние веки темнее обычного. И укус на губе тоже вспух багровым холмиком. Всё, барон — мертвец. Надо искать другого любовника. Я машинально поднимаю руку ко рту и ощущаю под пальцами лишь гладкую кожу.

Благодарю тебя, мастер-зеркальщик. Каждый день тебя благодарю.

Мир твоему праху.

Медленно опускаю подбородок, и потасканное лицо в раме мутнеет, будто погружаясь в грязную зеленоватую воду.

Я снова молода, и у меня впереди целая вечность.

Если, конечно, с зеркалом ничего не случится.

Мускулистый слуга-тролль радостно щерится во все сорок восемь клыков, легко подхватывает зеркало одной рукой и уносит в потайную кладовку. Как хорошо, что он туп и исполнителен.

Я ему полностью доверяю.

* 2 *

— ...всех румяней и белее?

Да куда там. Вот если бы к цвету лица прибавить две единицы зелёного и убрать единицу синего — тогда ещё можно было бы о чём-то говорить. И если бы чуть изменить кривизну скулы. И подбородок сделать менее острым. А вот переносица — это да, это хорошо. Такую переносицу можно и себе взять. Прямо сейчас.

Словно невзначай провожу рукой по лицу и чувствую, как кожа на переносице медленно расползается под пальцами. Ну вот, вроде и невелик штришок, а какой эффект!

О, так у неё и носогубные складки слишком резкие, как же я сразу не заметила...

Впрочем, остальные живущие ещё хуже, я уже проверяла на досуге.

— Ты, царица, спору нет!..

Продолжая реплику, скашиваю глаза на зеркало, висящее рядом с окошком в спальню этой волшебницы.

Нет, ну какая же я врунья. Даже душе приятно.

* 3 *

Эхо голосов Кая и Герды наконец перестало метаться по залу и, усталое, опустилось на ледяной пол. Снежная Королева вышла из-за дверной створки, присела на корточки и осторожно подняла выпавший осколок.

Потайная дверца в будуар находилась позади трона. Даже острые глаза Кая так ни разу её и не заметили — тонкая резьба на белой поверхности в точности повторяла настенные узоры, а дверная ручка терялась среди украшений.

Королева плотно прикрыла за собой дверцу и подошла к зеркальной раме, из которой, словно испорченные зубы, торчали редкие куски стекла. Некоторое время она изучала осколок, вертела его в тонких пальцах, потом долго водила им по раме, отыскивая прежнее место. Под конец она дохнула на обратную сторону осколка и прилепила его в верхней части, чуть левее середины.

В осколке отразился пронзительно голубой глаз Королевы, и она тотчас ощутила знакомый лёгкий холодок в груди: прежняя способность прозревать грядущее и видеть несбывшееся возвратилась к ней. Ещё сто шестьдесят три осколка — и она наконец обретёт все утерянные умения в полной мере и сможет выполнить свои обязательства. Она непременно подарит каждому из бывших пленников пару коньков из тех, что свалены сейчас кучей в одной из дворцовых кладовок, а в придачу, как и обещала, — другой, лучший мир, в котором людям не нужны никакие коньки...

Холодная улыбка на мгновение коснулась губ колдуньи. Прикрыв правый, пока ещё бесполезный глаз, Королева широко раскрыла левый — и увидела сгорбленную девичью фигурку. Замёрзшая путница медленно брела по снежной целине по направлению к замку; скоро её будет видно со сторожевых башен. А через пятьдесят семь минут одиннадцать секунд девушка по имени Марта войдёт в семьдесят первый зал, на полу которого её приятель Карел уже сто девятнадцать полных дней выкладывает из льдинок ключевое слово из многоуровневой формулы заклинания для вывода осколка. Войдёт и добавит в формулу последний, недостающий фактор. И тогда всё сойдётся.

Королева опустила веки, потёрла глаза пальцами и несколько раз моргнула. Всё-таки утомительно иметь дело со слабыми людьми, вести их за руку через все опасности, вытирать носы, оборачиваться то вороной, то старухой, то ещё каким-нибудь низшим существом. Может, всё-таки взяться за дело самой и вывести наконец эту никому не нужную формулу любви, чтобы не зависеть от разных случайностей? Или подкинуть эту идею какому-нибудь умнику?

Впрочем, хватит бесплодных прожектов, надо действовать. До очередного тридцать первого декабря осталось менее одиннадцати дней. Пока мои возможности ограничены, опять придётся дочку в помощь папе посылать, старик всё-таки. И дались ему эти люди...

Где-то около Праги

— Пятнадцать, шестнадцать, семнад... Одной таки нет... — упавшим голосом подтвердила старуха. — Иржичку, внучичку, ну как же ж ты так?..

— Э-э-э-э-э-ы-ы!!!.. — тут же с готовностью заныл Иржик и закрыл лицо грязными пальцами. По шершавому коричневому подбородку потекла струйка слюны с крошками.

— Как я теперь в глаза ему буду смотреть... — прошептал старик, тоскливо глядя в разбитое окошко. — Он же мне все двадцать бумаг на сохранение отдал, весь остаток...

— Де-е-е... — на очередном выдохе заревел Иржик. — Я больше не бу-у-у-у...

— Да что уж там теперь... — горько махнул рукой старик. — Расскажи ещё раз, только подробно: как ты это сделал?

Через дыру в оконнице запрыгнул кот необычной тёмно-песочной расцветки. Задумчиво зыркнув на деда, он пару раз лизнул лапу и нехотя помотал головой. Плечи старика медленно сгорбились.

Иржик с шумом втянул слюну (из носа тут же потекло), задержал хитрый взгляд сначала на бабушке, потом на дедушке, после этого прикинул расстояние до кота, разочарованно вздохнул и буркнул:

— Ну, он лежал на окошке...

— Громче, Иржик, — потребовал старик, пристально глядя на внука.

Некоторое время мальчик пробовал играть в гляделки с дедом, но как-то быстро сник и продолжил:

— На окошке лежал... На голову похожий. Я глаза пририсовал, нос, рот, уши, но он был неинтересный и несмешной. Тогда я ему язык приделал...

— Какой язык? — немедленно перебил его дед.

— Ну вон такой, — кивнул головой Иржик. — Как у бабушки в руках...

Старуха ахнула и зажала рот ладонью.

— ...А на языке тогда огненные закарлюки проступили, и он петь начал что-то непонятное. Я с ним поиграть хотел, а он в окошко прыгнул и ускакал.

— Всё ясно, — сумрачно проворчал старик. — Выйди-ка, поиграй на дворе, нам с бабушкой потолковать надо.

Иржик хотел что-то возразить, но дед вскинул бровь, и непутёвого внука как ветром сдуло.

— Не дам! — тут же заявила бабка, комкая в руке край платка.

Ничего не сказав, дед поднялся с лавки, проковылял через комнату, взял на руки кота, ласково погладил его по загривку, а затем неожиданно ловким и быстрым движением что-то выдернул у него из пасти.

— Я уже и сам не знаю, что делать... — признался он, вернувшись на место. — С одной стороны жить с таким сорванцом — это всё равно что гулять за пределами Градчан и Вышеграда с могендовидом на груди. Да и перед рабби Лёвом когда-нибудь придётся отчитываться за полный комплект...

Старуха с обречённостью уставилась на кучку глины, оставшуюся от кота, и всхлипнула.

— С другой стороны...

Бабка затаила дыхание.

Дед опять встал с табурета, подошёл к жене и взял у неё из руки одну из бумажек.

— Доставай свой лисий тулупчик, — распорядился он. — Ты шить ещё не разучилась? Чучелку набить сможешь?

Истинная Шапочка

— Бабушка-бабушка, а почему у тебя такие большие у-у-уши? — хитро улыбаясь, тянет девочка.

Ну что ты будешь делать... Второй прокол подряд. Старею, что ли?

Втягивать уши ужасно щекотно, но на что не пойдешь ради забавы?

— Это чтобы лучше слышать тебя, дитя, — шамкаю я, незаметно почёсывая когтем за ухом.

Шапочка с нарочитой серьёзностью хмурит брови, поджимает губы и несколько раз кивает.

— Конечно, бабушка. Конечно. Слышать, ага. А чего тогда зубы из-под одеяла выглядывают? Чтобы лучше песенки настукивать? Бабушка-бабушка, настучи "Сладкую красавицу"!

Ненавижу слишком умных девчонок. И слишком глазастых.

Нет, сегодня явно не мой день. Терпеть не могу оборачиваться женщиной. И как они в этой форме живут?

В притворном смущении укрываюсь с головой и напрягаю мышцы, возвращая прежний облик.

Чья-то маленькая рука осторожно цепляет край одеяла и начинает стаскивать его вбок.

— Это чтобы тебя сожрррррать! — рычу я звериной глоткой и хватаю малышку. — А начну с твоего слишком ядовитого языка!

— Отравишься! — с досадой пыхтит Шапочка, пытаясь высвободиться. — Или порежешься! Так что лучше отпусти, ты меня нечест...

Звон оконного стекла сливается с громом. Вспышка. Удар.

Детский крик.

Темнота.

* * *

Первыми, как всегда, появляются звуки. Они щекочут уши, прыгают внутри больной головы стаей мартовских зайцев.

Спустя вечность мне удаётся разлепить веки. Ещё через много тысяч лет голова отрывается от окровавленной подушки. Изо всех сил напрягаю шею, чтобы увидеть себя.

Пятно запекшейся крови на груди медленно вздувается горкой, вершина горки долго шевелится и наконец прорывается, выплюнув пулю. Слипшиеся шерстинки расправляются и становятся дыбом, кровь закипает, как свинец в ковше охотника, проскальзывает между волосками и впитывается в кожу.

Через распахнутую дверь видна вершина холма. Против солнца больно глядеть, два силуэта плывут в слезах, множатся, размахивают конечностями и сливаются в серые пятна. Шевелю ресницами, фигуры понемногу обретают очертания, превращаясь в чёрные тени. Большая тень тащит за руку маленькую, та упирается, но большая намного крупнее, она хватает маленькую за пояс и ловким движением забрасывает её на плечо.

Голова девочки оказывается рядом с шеей охотника.

Рядом со всеми кровяными жилами...

Я дёргаюсь в испуге, но Шапочка внезапно успокаивается и позволяет себя унести. Молодец. Нет, ну какая же она молодчина!

Очень скоро тени скрываются из виду. Роняю голову на подушку. Собственно, больше следить не за чем, кровотечение остановилось, разная внутренняя требуха уже почти в порядке. Думаю, через полчаса смогу пуститься в дорогу, благо перегар из пасти этого благородного спасителя можно учуять не только волчьим, но даже человеческим носом.

За Шапочку я уже не беспокоюсь: пока девочку не заберёт взволнованный благодарный отец, она будет поступать так, как учили.

Если, конечно, на неё никто не поднимет руку...

Впрочем, если дочку кто-то тронет, то туда ему и дорога, я его спасать не буду. Ничего, в очередной раз куда-нибудь переедем семьёй. Да хотя бы в Жеводан*, к тёще.

Нет, ну всё-таки: сколько ещё они будут вмешиваться в нашу жизнь? Почему это каждый встречный считает, что лучше меня знает, что надо моему ребёнку?!

Идиоты.

==============================

* Жеводан — место обитания одного знаменитого, извините за выражение, криптида (см. в Википедии статью "Жеводанский зверь")

Накануне

— Таким образом, мы можем с полной уверенностью заключить, что генетики неправы, — вполголоса продолжал Вишенка. — Приобретённые признаки всё-таки наследуются. Только наследование происходит латентно и селективно... ну, то есть проявляется не всегда, а только в определённых условиях и в определённое время. И не у всех. Но у некоторых — очень хорошо проявляется. Сами видите.

— Видим, видим, — сдавленным шёпотом подтвердил Чиполлино, напряжённо всматриваясь в темноту за окном. — Лучше бы там была девственница из твоего рассказа.

— Или еврей, — дрожащим голоском добавила Редиска.

— Или еврей, — согласился Чиполлино. — Не знаю, правда, кто такой еврей, но по-любому лучше учиться на его примере, чем на таком... Редисочка, скоро твой дядюшка придёт?

— Обещал вечером заглянуть, а во сколько — не сказал, — огорчённо пожала плечами девочка.

Маленький Чиполучча опять залился слезами. Чиполотто обнял братика и начал качать его на коленях, одновременно нашёптывая в ушко что-то успокоительное.

Чиполетто с остальными братьями-луковками до сих пор обрабатывал рану отца. Место укуса покраснело и воспалилось. К счастью для себя, Чиполлоне всё ещё не пришёл в сознание.

Праздничный пирог, весь в пыли и паутине, валялся на полу.

— Вот он! — внезапно воскликнул Чиполлино и сжал в руках кочергу. — Проклятье, ну где же синьор Чеснок? Редиска, поднимайся на чердак и кричи изо всех сил, зови дядю! Вишенка, идёшь с ней, остальные — рассредоточились возле окон, быстро! Как только полезет — сразу бейте палками. И молитесь, друзья, молитесь... — добавил он севшим голосом.

За окном бушевала октябрьская гроза. Одна за другой вспыхнули две ярких молнии, и теперь уже все дети разглядели невысокую коренастую фигурку в соломенной шляпе. Увязая в раскисшей листве, к дому опять приближался кум Тыква. Его редкие кривые зубы угрожающе скалились, за неровными, разными по размеру глазницами плясало неистовое алое пламя.

Связь времён

Принцесса скривилась, неумело сплюнула и вытерла губы пыльным рукавом.

— Прости, — тихо сказал принц и опустил голову. — Мне сказали, так надо.

Принцесса слегка набычилась, оттопырила губу и уставилась на принца с осуждением. Принц покорно стоял и молчал.

Наконец принцесса улыбнулась, оперлась о плечо принца и соскользнула с каменного ложа.

— Ладно, только больше так не делай, — сказала она, поправляя подол. — Мне не нравится целоваться.

— Не буду, — твёрдо сказал принц.

Принцесса чуть наклонила голову и начала его разглядывать. Принц смутился и отвернулся.

— А ты кто? — спросила она спустя некоторое время.

— Принц, — сказал принц.

— А я принцесса, — сказала принцесса.

— Я знаю.

— Ага.

Тишина.

— Спасибо, что разбудил. Что будем делать?

Долгая тишина.

— Не знаю. А надо что-то делать?

Тишина.

— Не знаю. А где все? Хоть кто-нибудь?

— Не знаю. Я когда мимо проходил, никого не видел.

— Даже слуг?

— Вообще никого. Может, пойдём поищем?

Тишина.

— Я боюсь.

— Чего?

— А вдруг никого так и не найдём?

— О...

— И не говори.

Принцесса подавлено замолчала. Губы её начали дрожать.

— Может, они спрятались? — поспешно предположил принц. — От дракона, например? У вас тут водятся драконы?

Принцесса подняла глаза к потолку и неуверенно кивнула.

— По-моему, да. Должны водиться, куда ж без них. А у тебя? Ты принц откуда?

Тишина.

— Не хочешь отвечать?

— Я просто не знаю, как тебе ответить. Очень издалека.

— Издалека? Значит, у вас там точно драконы есть, правда же?

— Нет. Наверное, нет. Я бы знал.

— А кто есть?

— Барашек. Он живёт в ящике.

— А... а что такое барашек? Это такой дракон?

— Нет, барашек — это... Ну, я тоже не знаю, как объяснить. Это барашек, и всё тут. Иногда мне кажется, что он появляется только тогда, когда я смотрю в дырочку. Он каждый раз другой.

— По-моему, ты его просто выдумал.

Тишина.

— Может быть. Но это ещё не означает, что его нет.

— А ещё что у тебя есть?

— Ещё — роза. Она мой друг.

— Одна?

— Одна. А зачем больше?

— Не знаю. У нас садовник всегда выращивал много роз.

— Может, ему просто хотелось иметь много друзей?

— Может, и так. Но я роз не люблю. У них есть колючки, а мне очень не нравится укалываться. В последний раз так вообще...

Не окончив фразы, принцесса потёрла палец с тёмной точкой посередине подушечки и нахмурилась.

Тишина.

— А ты сказки любишь?

Тишина.

— Теперь уже и не знаю...

Долгая тишина.

— А ты зачем сюда прибыл?

— Мне сказали, что тут кому-то нужна моя помощь. И можно найти друга.

— Кто сказал?

— Тс-с-с-с. Слышишь?

Издалека донёсся странный шипящий голос. Постепенно он становился всё громче; принц понемногу начал различать слова.

-...зыгрыш! Просто шикарный! То есть формально все условия соблюдены, вполне легитимный поцелуй, она просыпается, вся в ожидании, что её сразу же на белого коня потащат — и вдруг такой облом! Во дворце никого, а до противостояния со звездой маленького принца ещё почти месяц. Представляешь, у нас целый месяц классной развлекухи! Весь сюжет летит ко всем... ко всем нам летит! Им же не о чем будет даже поговорить! Что? Да ну, не преувеличивай. Думаю, как-нибудь выживут. В конце концов, мы не обязаны о людях беспокоиться, у нас как раз противоположные задачи. Ничего страшного, если она некоторое время позаботится о мальчике. Взрослая здоровая девка, поработает немного нянькой, не надорвётся.

Принцесса с недоумением взглянула на собеседника. Принц пожал плечами. Голос раздавался уже из-за стены. Через пару мгновений у порога раздался шорох, и живая струйка, похожая на лучик лунного света, потекла в комнату через щель под покосившейся дверью. Кончиком хвоста она ухитрялась удерживать у головы небольшую ворчащую бляшку.

— Не надорвётся, говорю. Да принц и сам — мальчик самостоя... Не понял. Что это? Помолчи, это я не тебе... Девочка, ты кто?

— Принцесса, — сказала принцесса и улыбнулась. — А ты кто?

Незнакомец растерянно прошипел что-то невразумительное.

— Это змей, — ответил принц. — Это он меня сюда пригласил.

— Тебе сколько лет, малышка? — еле слышным шёпотом спросил змей.

— Не называй меня малышкой! Восемь. А что?

Змей выронил переговорную бляшку и бессильно распластался на полу.

— Как — восемь?! Восемь? Точно восемь? Не восемнадцать? Я же вроде проверил время...

Принцесса взялась пальчиками за розовые рюшечки, выглядывавшие из-под платья, и сделала лёгкий книксен.

— А где папа с мамой? — спросила она. — И я кушать хочу. И пить. И ещё... и ещё... это... надо мне. Ты точно дядя? Или всё-таки тётя?

В животе у маленького принца забурчало, он застеснялся и отвернулся.

Змей закрыл глаза кончиком хвоста и совсем не по-змеиному заскулил.

Черные паруса

На берегу явно творилось что-то неладное: суетились люди, бегали и что-то горланили портовые мальчишки, стражники с непонятным остервенением расталкивали зевак. Встревоженный Тесей спрыгнул с борта судна и поплыл прямо к тому месту, где собралась большая толпа.

Выбравшись на берег, он пробился внутрь людского скопления и с криком рухнул на колени перед телом отца.

— Почему ты не дождался, пока корабль причалит? — надрывался юноша, обливаясь слезами. — Это всё крысы! Проклятые крысы изгрызли наши паруса...

В это время корабль бросил якорь у причала. Матросы выдвинули мостки, и по ним тут же застучали пятки спутников Тесея — все спешили разделить горе со своим другом и спасителем. Вскоре к ним присоединился и экипаж во главе с капитаном.

Как только корабль опустел, от борта к берегу скользнула тень. Маленькая, но юркая крыса остановилась у края досок, внимательно обвела окрестности глазами-бусинками и тоненько запищала.

На мостки выбрались несколько крыс, которых возглавлял молодой самец с уверенным волевым взглядом. Ступив на песок, он встал на задние лапы и испустил нежный призывный свист.

Из-за разбитого деревянного ящика вышла юная чёрная крыска, державшая в лапках скорлупку с какими-то огрызками и семечками. Крыс-предводитель радостно пискнул и широким жестом указал на чёрный парус, наспех закреплённый на рее. Крыска вздрогнула, выронила из лапок скорлупку и замерла на несколько мгновений, зачарованно наблюдая, как хлопает на ветру влажная парусина. Затем она опустила голову, медленно подошла к крысу и спрятала мордочку у него на груди.

Портовые крысы, следившие за ними изо всех щелей пирса, восторженно запищали и застучали хвостиками.

Галльское имя

У верховного бога Зевса разболелась голова. В ушах у него была вата, смоченная в нектаре, он делал компрессы из амброзии, розового и оливкового масла, присыпки из цветочной пыльцы, натирал виски Керберовой слюной, даже послал в Индию за амритой, но всё это не помогало. Приходил Гефест. Он поковырял в ухе, постучал молотком по лбу, но и это не помогло. На предложение сделать трепанацию Зевс ответил отказом. Все Олимпийцы — жена, дети, родичи, даже виночерпий Ганимед предлагали каждый свое средство. Между прочим, и бог богатства Плутос пришел к нему и посоветовал полечиться заговором.

— Тут, у нас в Фессалии, ваша верховность, — сказал он, — лет сто назад служил лекаришка один, Асклепием звали, полукровка: мать — нимфа, а отец — какой-то бог...

— Бог? Кто именно? Ты отец? — Зевс тыкнул пальцем в Диониса (тот зачем-то спрятал бурдюк с вином за спину и только после этого отрицательно замотал головой). — Или ты?

— А то я помню... — лениво отозвался спрошенный Аполлон. — А не ты сам ли это, батя? Напряги память.

Зевс посмотрел на него, как на идиота, и опять повернулся к Плутосу.

— Вот я и говорю, — продолжал Плутос, — заговаривал он боль — первый сорт. Бывало, отвернется в сторону, пошепчет, поплюет — и как рукой! Сила ему такая дадена...

— Где же он теперь?

— А после того, как его из богов турнули, в Килии у тещи живет. Теперь только заговоры и строит. Ежели у которого человека что заболит, то и идут к нему, помогает... Тамошних килийских на дому у себя пользует, а ежели которые из других полисов, то через астрал. Пошлите ему, ваша верховность, орла, что так, мол, вот и так... у его верховности Зевса голова болит, прошу выпользовать. А плату за лечение... плату я потом сам отнесу! — Плутос вытянулся во весь рост и преданно пожирал Зевса глазами.

— Ерунда! Шарлатанство!

— А вы попытайте, ваша верховность. До медовухи очень охотник, живет не с женой, а с вакханкой, ругатель, но, можно сказать, чудодейственный экземпляр. У меня как раз и официальный бланк есть, с ним орла без проверки на границе пустят.

— Пошли, Зёва! — взмолилась Гера. — Ты вот не веришь в заговоры, а я на себе испытала. Хотя ты и не веришь, но отчего не послать? Руки ведь не отвалятся от этого. Мало ли, а вдруг это у тебя внутри личинка какого зверя небесного вылупляется, с зубами в семь рядов, — может, случайно подхватил на второй планете, когда летал туда давеча...

— Ну ладно, — согласился Зевс. — Тут не только что к лекарю, но и к Прометею орла пошлешь... Ох! Мочи нет! Пиши давай!

Плутос сбегал за бланком, сел за стол и взял перо в руки.

— Его в Килии каждая собака знает... Будем писать, ваша верховность, в город Килию, стало быть... Лекарю Асклепию... Асклепию...

— Ну?

— Лекарю Асклепию... Ваша верховность, эти киммерийцы требуют, чтобы адресата ещё и буквами латинов писать, причём не своим именем, а в точности так, как в их официальном государственном документе написано. Если неверно будет написано, бланк не примет, надпись сотрётся.

— Бред какой-то. Ну ладно, пиши как латины.

— Так вот и пытаюсь... Attention Dr. помню, а как имя писать, вот и забыл!.. Атэншн... Черт... Как же его имя пишется? Давеча, как сюда шел, помнил... Позвольте...

Плутос поднял глаза к своду дворца и зашевелил губами. Зевс и Гера ожидали нетерпеливо.

— Ну что же? Скорей думай!

— Сейчас... Доктору Асклепию — правильно... Doctor... Забыл! Такое ещё простое написание... словно как бы галльское... Балдахин? Нет, не Балдахин. Постойте... Бордюр нешто? Нет, и не Бордюр. Помню, слово галльское, а какое — из головы вышибло...

— Каннибал?

— Никак нет. Постойте... Коньяк... Корнишон... Рататуй... Таратор...

— Это уже балканское, а не галльское. Эпатаж?

— Эпатаж? Может, и Эпатаж...

Плутос строчил имена одно за одним, однако все они тут же исчезали с бланка.

— Нет, и не Эпатаж... Буржуй... Куртизан... Пижон... Все не то!

— Ну, так как же он пишется? Ты подумай!

— Сейчас. Пеньюар... Панталон... Кальсон...

— Будуар? — спросила Гера.

— Никак нет. Бандаж... Нет, не то! Забыл!

— Так зачем же, черт тебя возьми, с советами лезешь, ежели забыл? — рассердился Зевс. — Ступай отсюда вон!

Плутос мгновенно испарился, а Зевс сжал виски и заходил по комнатам.

— Ой, батюшки! — вопил он. — Ой, матушки! Ох, света белого не вижу!

Выскочив в сад, Плутос поднял к небу глаза и стал припоминать написание имени лекаря:

— Неглиже... Вуайер... Нет, не то! Жуир... Интим... Алимент...

Немного погодя его позвали к Олимпийцам.

— Вспомнил? — спросил Зевс.

— Никак нет, ваша верховность.

— Может быть, Ридикюль? Шапокляк? Нет?

И в доме, все наперерыв, стали вспоминать галльские слова. Перебрали все города, сёла и народности, вспомнили всё, что есть в природе, среди богов, людей и животных... Во дворце, в саду, на кухне целыми компаниями ходили из угла в угол и, почесывая лбы, искали слово.

Плутоса то и дело требовали во дворцовый зал.

— Масон? — спрашивали у него. — Либерал? Интриган? Компромат? Катафалк? Мавзолей?

— Никак нет, — отвечал Плутос и, подняв вверх глаза, продолжал думать вслух: — Сутенёр... Панель... Сифилис... Карантин...

— Эклер! — кричали малолетние приятели Ганимеда. — Профитроль! Круассан!

Взбудоражился весь Олимп. Нетерпеливый, замученный Зевс пообещал ночь с Афродитой тому, кто придумает правильный вариант, и за Плутосом стали ходить целыми толпами с Афродитой во главе.

— Провокатор! — говорили ему. — Ренегат! Шовинист! Шарлатан! Шаромыжник!

К обеду Зевс не выдержал и послал орла к Прометею. Мудрый титан не отказал в совете, но по своему обыкновению сделал это в таких туманных выражениях, что разозлённый Зевс ещё раз послал к нему орла — на этот раз для более привычной цели и в сопровождении всей остальной птични.

Наступил вечер, а имя все ещё не было найдено. Так и спать легли.

Зевс не спал всю ночь, ходил из угла в угол и стонал... В третьем часу утра он вышел из спальни и постучался в дверь к Плутосу.

— Не Кретин ли? — спросил он плачущим голосом. — А может, Маразм?

— Нет, не Кретин и не Маразм, ваша верховность, — ответил Плутос и виновато вздохнул.

— Да, может быть, слово не галльское, а какое-нибудь другое!

— Истинно слово, ваша верховность, галльское... Это очень даже отлично помню.

— Экий ты какой, братец, беспамятный... Для меня теперь это слово дороже, кажется, всего на свете. Замучился!

Утром Зевс опять послал за Гефестом.

— Пускай трепанация! — решил он. — Нет больше сил терпеть...

Приехал Гефест и расколол череп молотом. Оттуда вышла Афина, боль утихла тотчас же, и Зевс успокоился. Сделав свое дело, получив, что следует, за труд и знатно отобедав у царственной четы, Гефест сел в свою колесницу и поехал домой. За воротами он встретил Плутоса; бог сидел на краю дороги, подперев щеку рукой, и о чем-то думал. Судя по морщинам, бороздившим его лоб, и по выражению глаз, думы его были напряженны, мучительны...

— Туалет... Биде... — бормотал он. — Писсуар... Клоак...

— Плутос, — обратился к нему Гефест, — а чего ты, голубчик, здесь сидишь? Там у верховного такой стол накрыли! Вино — любое, сыра сортов сто, хозяйка сама эскалопы делала — м-м, объедение...

Плутос тупо поглядел на Гефеста, как-то дико улыбнулся и, не сказав в ответ ни одного слова, всплеснув руками, побежал к дворцу Зевса с такой быстротой, точно за ним гналась бешеная Эхидна.

— Надумал, ваша верховность! — закричал он радостно, не своим голосом, влетая в покои к Зевсу. — Надумал, дай бог здоровья Гефесту! Эскулап! "Эскулап" пишется имя лекаря! У латинов — "Aesculapius", ваша верховность! Шлём орла к этому Эскулапию!

— Вот тебе! — сказал Зевс с презрением и поднес к лицу его два кукиша. — Пускай эти киммерийцы сами ему пишут!

Великое исключение

— Мне никогда не понять взрослых, — заявила Барбара, сосредоточенно стаскивая пинетки. — Они всё-таки очень глупые. Например, они никогда не понимают, о чем мы говорим. Но самое страшное, они вообще не понимают ничей язык. Я сама слышала, как мамина подруга сказала: вот бы понять, что говорит ветер. Или ещё: "Ах, как поет скворец — ти-ви, ти-ви!" Да разве скворец поет? Он просто разговаривает, как мы с тобой. Уж если ты взрослый, то, казалось бы, должен знать и понимать всё на свете!

— Раньше они всё понимали, — заметила Мэри Поппинс, складывая стопкой ползунки.

— Что? — воскликнула Барбара. — Понимали язык скворца и ветра?

— Да, и язык деревьев, солнечных лучей, звезд.

— Но как они могли разучиться?

— Выросли и забыли, — объяснила Мэри.

— Глупая причина, — надулась девочка.

— Может, и глупая, но это факт.

— Всё равно непонятно.

Барбара сжала в кулачке уголок одеяла и уставилась в потолок.

— Послушай, ну не может всё быть так примитивно, — через минуту задумчиво проговорила она. — Насколько я знаю из папиных газетных новостей, люди тратят огромные деньги на то, чтобы разгадать язык животных, решить очередную заковыристую теорему, познать Вселенную или даже самоё себя... Но ведь это дано им изначально, заложено в каждого из них, словно шоколадный вкус в печеньку! Почему же эти великие откровения исчезают в никуда через какие-то год-полтора после рождения?

Мэри отложила в сторону очередной ползунок и склонилась над кроваткой.

— Люди, девочка моя, это весьма завистливые создания, — заговорила она непривычно печальным голосом. — Они очень не любят, когда другим слишком много дадено. Они завидуют всей душой даже тем, кто создал себя упорным трудом, — что уж говорить об отношении к тем, кто получил всё даром и в единый момент?.. Вот никто и не решается нести весь этот груз во взрослую жизнь. Разумеется, если бы нашёлся смельчак, решившийся на подобный шаг, то его родные и близкие гордились бы маленьким гением, но всё равно душу каждого подтачивал бы маленький подлый червячок: "Ведь у меня тоже всё было, как и у этой малявки, зачем же я тогда..." Вот лично тебе что важнее — полное одиночество в огромном и уже заранее познанном мире или любовь окружающих, таких глупых, но таких милых и родных в своей простоте?

Ротик Барбары горестно искривился, по пухлой щёчке покатилась слеза. Хлюпнув носом, девочка вытерла мокрый след ползунковой рукавичкой и тихо спросила:

— А как же ты? Ты сама владеешь левитацией, можешь преобразовывать одни вещества в другие при комнатной температуре, легко общаться на любом собачьем наречии и даже приготовить омлет так, чтобы он понравился папе. Как же с тобой получается?

Мэри поджала губы и ответила безразличным тоном.

— Я — Великое исключение.

— Единственное? — странным голосом поинтересовалась Барбара.

— Ну... Потому и Великое.

В коридоре послышались громкие шаги, и в дверь заглянула голова Робертсона Эя. Через мгновение в комнату заглянула гитара, удерживаемая невидимой рукой.

— Ага, вы обе здесь! Ну и прекрасно. Дамочки, помогите, кто помнит: я тут на досуге работаю над одним из аспектов теории струн, но никак не могу смоделировать...

— Размерность шесть, — не дослушав, сообщила Барбара. — Это же очевидно, незачем было всё утро терроризировать инструмент. Слушай, дядюшка, может, я тебе сразу всё расскажу по этому вопросу?

Робертсон Эй смутился, пробормотал "Извините", и его пятки опять застучали по гулким доскам пола. Через некоторое время в саду снова раздались гитарные аккорды, на этот раз более приятные для слуха.

— Великое... — проворчала Барбара и пристально посмотрела на няню. — Единственное. И одинокое.

Мэри вздохнула, взяла со стола ползунок и сказала:

— Надень пинетки.

Горе от ума

Вечер был холоден и прозрачен, как взгляд королевского казначея. Лоснящийся оранжевый бок кареты уже давно скрылся между деревьями, а волшебница всё стояла на крыльце с закрытыми глазами и прислушивалась.

Лес, как всегда, переговаривался сам с собой разными голосами. Огненного цвета листья шелестели и потрескивали. Горьковатый воздух приятно обволакивал горло.

Где-то вдалеке послышался резкий крик сойки, затем ещё и ещё раз. Волшебница набрала в грудь воздуха, резко разжала кулаки, словно бросая что-то на землю, и медленно, с невыразимым облегчением, выдохнула. Старый дом у неё за спиной замерцал, заиграл зеленоватыми огоньками, а затем как-то сразу раздался во все стороны. Выщербленные ступеньки налились тяжёлым мрамором, на потолках расцвели большие хрустальные люстры, по краям крыши выросли лепные кудряшки. Дворец выпрямился, удивлённо мигнул широко распахнутыми окнами и затих; было лишь слышно, как по углам расползается мебель, подгоняемая статуями и доспехами.

Бронзовая дверь со скрипом отъехала в сторону.

— Всё?

— Всё, — подтвердила волшебница. — Присаживайся, разрешаю. До полуночи можем спокойно отдыхать.

На крыльцо проворно выбежали два кресла.

— Устала, госпожа? — спросил Золушкин отец, осторожно опускаясь на край сиденья.

— Ага. Если б ты знал, сколько сил уходит на поддержку трансформации...

— Да уж представляю...

— ...неодушевлённых объектов, — закончила волшебница. — Причём таких больших. С одушевлёнными легче: можно включить самоподпитку.

— То есть люди тратят свои силы в счет моего наказания?! — возмутился отец.

Волшебница пожала плечами.

— А что мне делать, ваше сиятельство? Вон вас сколько было: фрейлины, слуги, оруженосцы, повара, конюхи... Про лошадей я уже молчу. И это, повторяю, не считая замка и других построек. Ты вот знаешь, сколько я сил потратила, пока все твои кареты по огороду не порастыкала?

Отец угрюмо молчал.

В правом крыле дворца кухарка приглушённо хрюкала на провинившихся поварят, те жалобно поскуливали. Из дверей чёрного хода, о чем-то весело квохча на ходу, выпорхнула стайка молодых прачек с охапками белья.

— И вообще, терпи, раз виноват, — продолжала волшебница. — Высшие силы не любят дурацких шуток. У них разговор короткий: чуть что — трансформация среды с понижением статуса, до пяти веков. С тобой ещё очень мягко поступили. А вот с собутыльником твоим, рыцарем в фиолетовом камзоле, дело совсем плохо. Полный срок отбывает, причём с личной трансформацией.

Отец скрипнул зубами.

— Ну, хорошо, я виноват, а дочка-то чем провинилась? Кстати, где она?

— Едет на бал, — мечтательно улыбнулась волшебница и отпила из возникшего прямо в руке хрустального бокала. — Знакомиться с принцем.

— Как я понимаю, моё главное наказание уже там, на балу? — спросил отец, бросив взгляд на дорогу.

— А где ж ещё? Вместе с обеими своими крысками. Вот уж где природа проявилась... Кстати, твоя жена и её дочери на людей похожи в основном стараниями твоей дочки, а не моими. На редкость талантливая девочка. Вся в отца.

— Ну так сколько ей ещё в золушках ходить?! — взорвался отец, но тут же осёкся и крепко сжал зубы.

Волшебница хитро улыбнулась и сделала ещё один глоток.

— Кстати, шутник, была я тут давеча на одном семинаре по вопросам магической юриспруденции, там верховная мышильда делала доклад о сходствах и различиях системы наказаний у крыс и людей. И знаешь, какой она интересный пример привела для иллюстрации сходства? Дескать, некоему крысюку за неумеренную страсть к опасным шуткам в адрес Небесного Грыза присудили личную трансформацию на целых пять жизней. Ясное дело, с понижением статуса: в человека. И тоже со всей его семьёй — то есть с единственной дочкой.

— Ус-с-с-снали вс-с-сё-таки? — прошипел, вскочив, отец. Красные глаза на его посеревшем лице горели ненавистью.

Волшебница хмыкнула.

— Охладись, дурень, — мурлыкнула она и протянула ему почти полный бокал. — Мы всё-таки не крысы. Живи как живётся, мне-то что.

Отец немного помедлил, с подозрением сверля глазами волшебницу, затем поджал губы, взял бокал и опять сел.

— Лично мне ты даже нравишься, — вдруг сказала волшебница, придвигаясь к отцу. — За такое короткое время выдвинуться в графы прямо из городской грязи — это да...

— Госпожа, прошу тебя, давай оставим эту тему, — буркнул отец. — Лучше всё-таки ответь, что будет с моей девочкой.

Волшебница ухмыльнулась.

— Думаю, ничего страшного не произойдёт, если я сообщу тебе эту новость чуть раньше, чем полагается. Всеблагая небесная сторона, морально пострадавшая от твоего остроумия, решила объявить тебе амнистию. И не просто через посредника — там целый романтический сценарий разработан. Так что пусть твоя золушка потерпит до послезавтра, а потом всё будет... м-м... всё будет в сыре. Статус возвращается.

— Ты не шутишь, госпожа? — севшим голосом проговорил отец. — Неужели... всё?

— Ну а, ты думаешь, чего я здесь вообще появилась и начала палочкой размахивать? Упражняюсь, чтобы накладок не получилось при обратной трансформации.

Отец отставил бокал, медленно встал с кресла, преклонил перед волшебницей колено и торжественно поцеловал ей руку.

— Смотрите, какой хороший граф получился, — заметила вполголоса волшебница, откровенно любуясь статным широкоплечим мужчиной. — У нас бы почаще такие рождались. Да ты садись, садись.

— Госпожа, раз уж так случилось, то мне кажется, что ничего страшного не произойдёт, если ты раскроешь ещё хоть немного подробностей, — кротко глядя на волшебницу, заметил отец. — Я всё-таки беспокоюсь за доченьку.

— Куёшь, пока горячо? — весело прищурилась волшебница. — Ну, правильно, да. Не бойся, всё будет хорошо. Она всех очарует, принц в неё влюбится, поцелует, я в этот момент взмахну палочкой — и с возвращением, ваше сиятельство!

— Бедный влюбленный юноша поцелует девушку, а она вдруг превратится в дикого зверя? — оскалился в хитрой улыбке отец.

— Ну а что, дело житейское, — невозмутимо пожала плечами волшебница. — И вообще, влюбляться полезно.

Оба встретились взглядами и расхохотались.

— А пока можешь начать привыкать к прежнему статусу, — посерьёзнев, сказала волшебница. — Чем там обычно графья занимаются — иди мечом помаши, или мешки с золотом пересчитай, или к горничной наведайся, или ещё чего. В полночь снова всё обратно трансформирую.

Граф задумчиво кивнул.

— Вот скажи, госпожа, за что у нас, крыс, не жизнь, а сплошные наказания? — спросил он. — Почему разные глупые хомяки счастливы всегда, в любое время, когда их не жрут, а нам иной раз даже проклятие в радость?

Волшебница медленно повернулась и пристально взглянула мужчине в глаза:

— А ты сам ещё не понял? Просто не надо умничать. Вы умнее других, и в этом ваша беда. Да и у людей то же самое...

Мужчина с сомнением посмотрел на небо, затем поспешно закусил губу и для верности закрыл рот ладонью.