Гена Портвейн и Безобразный Штопор

Глава 1

Гена Портвейн и Безобразный Штопор

Глава 1

Сто лет обрезания

Все соседи считали, что Гене Портвейну очень повезло – будучи официально объявленным сиротой, он воспитывался в семье своей тетки Арфы. Семья считалась крайне пристойной и уважаемой – в доме никто не пил.

Тетка Арфа пять лет назад закодировалась и сейчас выключала телевизор даже при рекламе парфюма. Причины на то были основательные: ее муж Конрад Епистофамыч в последний раз ушел в запой еще до рождения Гены, в те злопамятные времена, когда по телевизору рекламировалась водка «Паскудник» с отвратительным подмигивающим сизоносым мужланом на этикетке. Насмотревшись этой рекламы, Конрад Епистофамыч хлебанул литр «Паскудника» и запил горькую. Запой продолжался шесть лет. После этого пьянства у дяди Конрада испортились почки, печень, желудок, выпали волосы и зубы. Даже повредилась нервная система – он часто очень громко и жестоко портил воздух.

Выйдя из запоя, дядя Конрад несколько лет подряд немилосердно бил тетю Арфу, требуя, чтобы она прекратила пить. Наконец тетка уступила его требованиям и сходила к знакомому психиатру. Тот отучил ее пить посредством гипноза с манипуляциями. Сейчас в доме выпивка не поощрялась и даже духи не приобретались. Геннадий жил в здоровой и правильной семье.

Семья была к тому же культурной и обеспеченной. В юности тетя Арфа выучилась на учителя музыки и ловко играла на фортепианах. Фортепиано в доме было одно, какой-то полустертой марки, весьма похожей на «Студебеккер». Впрочем, всю свою оставшуюся жизнь тетя Арфа трудилась в питейных точках – разбавляла пиво и недоливала водку. После того, как была вынуждена закодироваться, ушла работать на почту – зачитывать по телефону телеграммы. Поскольку голос ее напоминает иерихонскую трубу, то зачитывать телеграммы она может и без телефона. Почтовые служащие всегда вздрагивают, когда тетя Арфа начинает работать.

А Конрад Епистофамыч руководил и продолжает руководить службой технической разведки в главной городской канцелярии – он вместе с двумя подчиненными испытывают прочность водосточных труб. Собравшись втроем, они забираются на крыши зданий, дуют в водостоки, обрушивают в них потоки жидкости и даже громко кричат в жестяные раструбы, проверяя их акустику. Коллеги очень уважают дядю Конрада. Вот в такой уважаемой семье и жил Геннадий в качестве приемыша. Тетя Арфа с дядей Конрадом ласково называли его «наш пащенок».

К тому же, повальная непьючесть семьи была для областного города Зверинобродска (ранее Товарищеск) уникальной – в городе работало три ликеро-водочных завода, два пивных комбината, парфюмерный концерн «Педрило» и гидролизный цех. Все трудоспособное население Зверинобродска кормилось и поилось на этих предприятиях. А городские пенсионеры и инвалиды труда занимались сбором стеклотары. Им помогали дети и внуки.

Каждое утро зверинобродцы шли к линиям разлива, бродильным чанам и цистернам. Запах спирта был свойственен каждому горожанину настолько, что привыкшие к самогону провинциалы, изредка заезжавшие по своим спекулятивным делам в Зверинобродск, долго не могли прийти в себя уже на привокзальной площади и, лихо закручивая свои носы, обнюхивали городских проходимцев.

Население Зверинобродска жило спиртом. Кроме тети Арфы, дяди Конрада и Гены Портвейна. Они пили только воду. С водой в городе было тяжко – городской голова и избранный народом бургомистр Чертецкий постоянно перекрывал водопроводные краны. А когда открывал их, то вода капала ржавая, но пресная. Это была мертвая вода. Гена Портвейн ее ненавидел.

Поэтому он и чурался своих сверстников, пивших пиво и допивавших родительскую водку. Собутыльничать с ними Геннадий не мог – дядя Конрад и тетя Арфа закодировали Гену, когда ему исполнилось 7 лет.

«Вместо обрезания», – так сказал в тот торжественный момент Конрад Епистофамыч. Тетя с дядей весьма смущались Гениной наследственности – мама его, родная сестра тети Арфы, утонула в цистерне с забродившим виноградным соком. А отец Гены слыл колдуном – за напитками его выгонки съезжались даже знатоки и ценители спиртного из дальних городов. Он исчез неведомо куда за 3 месяца до рождения Геннадия.

Родственники очень боялись, что Геннадий пойдет по отцовским стопам и не допускали его ни до единой стопочки. «Не пей спиртного – третьим будешь!», -- намекая на трудную судьбу родителей, участливо говорила тетя Арфа, поглаживая Гену по голове.

На троих тете Арфе, дяде Конраду и Гене Портвейну было сто лет – 40 лет тете Арфе, 44 года – дяде Конраду и 12 – Геннадию. Завтра семья отмечала 5-ый год общей трезвости. «100 лет – как обрезало! Не пьем!» – так Конрад Епистофамыч обозначил важность грядущего события.

Глава 2.

Подарок.

Вы только представьте - никто, совсем никто не поднимал и не опрокидывал за его здоровье чарочку на День Рождения. Только старый фармазонщик дядя Петя из барака напротив, чаще, впрочем, пропадавший в гаражах, чем в собственной коммуналке, кричал пронзительно: «Прозит!» и салютовал ржавой консервной банкой, наполненной отработанной тормозухой.

Вы спросите, откуда опустившийся выпивоха знал, когда именно нужно салютовать?

А об этом, между тем, знал весь двор. Ведь день рождения у Гены и у его двоюродного брата Парадайза, (ах, сыночка, надень галошики, на улице слякотно; ах, роднулечка, натяни панамку поглубже, волосики напечёт), был в один и тот же день.

Нет, тётя Арфа никого не приглашала на праздник, ведь тогда пришлось бы терпеть целую свору невоспитанных соседских малолеток. А для и без того расшатанных нервов Конрада Епистофамыча это было бы напереносимым. Всё проще – Парадайза, (роднулечка, ну ещё кусочек), закармливали тортами и конфетами до отрыжки, а дядя Конрад так волновался, что портил воздух особенно филигранно.

Гене оставалось прятаться под лестницей, обдирая губы и дёсна о жёсткую марлю респиратора, однажды позаимствованного в кабинете НВП. За стол его, понятно не приглашали, а «праздничная» трапеза состояла из миски овсянки на воде из-под крана. Чем дальше, тем яснее становилось – день не задался.

Началось же всё с вполне безобидного желания Геннадия погулять. И то дело, чего сидеть под лестницей, если на улице весна и пахнет не в пример приятнее. Запахи не успевшей загнуться сирени кружили голову, а всепроникающих ароматов гидролизной отработки Гена, как местный житель, не замечал. Хотелось во двор, поближе к гаражам, где соседские дети вешали кошек и похмелялись разбавленным пивом утреннего развоза.

Наш герой, повторимся, не пил, да и игру в кошку не уважал, но важнее был дух свободы.

К тому же Гену всегда звали играть в войнушку – он единственный, будучи всегда трезвым, попадал гранатой в переезжавший через мост фашистский танк. Без Гены в войнушку тоже играли, но было не так весело, о том кто и когда убит, договаривались заранее и падали не очень убедительно и натурально. Единственное, что у них получалось без Гены – это пить шнапс и пьяно кричать: «Бабка, яйки! млеко! тафай! тафай!» - но тогда партизаны не побеждали, потому что шнапсу хотелось всем, и освобождать деревню от захватчиков становилось некому. Зимой в таких случаях с Геной играли в генерала Карбышева, но сегодня – то была весна, и хотелось просто во двор.

Однако тётя Арфа погулять не отпустила.

- Это же семейная традиция, неблагодарный, - шипела она, - сейчас Парадайзушка проснётся, будем поздравлять!

О том, чтобы поздравить ещё и Геннадия, речи не шло. Не то чтобы тётя не помнила про день рождения племянника, просто совершенно искренне считала, что с него и всего прочего довольно – живёт на всём готовом, крыша над головой, каша в миске…

Попытку Гены вылезти в окно, Конрад Епистофамыч пресёк лично, а тут и именинник подоспел. Началось обыкновенное: «Посмотри вон тот свёрточек! А что у нас здесь?!»

Перемазанный шоколадной помадкой Парадайз исподтишка показывал братцу дули и кукиши, он точно знал, что его-то погулять отпустят, а в гаражах уже дожидаются дружки – Форбс и Скрудж и они обязательно нальют Парадайзу стопочку.

Поразительный парадокс – закодировав Гену, тётя Арфа и дядя Конрад не позаботились о собственном отпрыске, посчитав, что для него и личного примера довольно. Но Парадайз, как всякий избалованный мальчик из хорошей семьи, был очень поддатлив и уже давно попробовал и портвешок, и плодово – выгодное, но самым любимым для него стал первачок, который варила тётка Дарданела из пригорода.

Правда, за ним приходилось ездить на другой конец города, но в карманных деньгах и времени, !!совершенно неконтролируемом!! времени у Парадайза с друзьями надостатка не было.

Вернёмся, впрочем, под лестницу. Насмотревшись на объедающегося пирожными братца, наслушавшись взволнованного дядюшку, перетерпев тётушкины излияния и едва, повторимся, не выпрыгнув в окно, наш именинник забрался в свою каморку и, натянув респиратор, стал представлять себя великим вождём и пророком, ведущим свой народ через пустыню. Впереди множество опасностей, нужно отбить у неверных оазис с бочкой браги, лошади несутся, что ваши куры. И вот уже впереди брезжит свет, но это вдруг оказался дядя Конрад, в бешенстве сорвавший с петель дверь в Генину конуру.

Геннадий не поверил своим глазам – в руках, сгибаясь под её тяжестью, Конрад Епистофамыч сжимал зелёного стекла четверть! Вместо этикетки крутой бок бутыля украшала почтовая багажная квитанция, из которой следовало, что получатель напитка – Геннадий Портвейн, живущий в 13 доме на улице Трезвого взгляда, под лестницей. О содержимом посудины можно было легко догадаться по выражению лица дядюшки, уже успевшего ковырнуть пробку.

Конрад Епистофамыч задыхался. Щёки покрылись пятнами. Шея зашелушилась. Из горла доносилось клокотание, больше напоминающее фырканье забытого на печке самогонного аппарата.

- Откуда??!! – только и смог разобрать Гена.

- Так это вам виднее, - вежливо ответил Геннадий, - бутылка-то у вас! - Он был очень воспитанным мальчиком, к тому же понимал, что с дядей в таком состоянии лучше не спорить.

- Да как ты смеешь! В моём доме! Тварь неблагодарная! От жажды сдохнешь!

- Но ведь это же мне подарок, - вежливо, но твёрдо возразил мальчик.

Глава 3

Зеленое дыхание

От этой трезвой вежливости и, несомненно, присутствия загадочной бутыли дяде Конраду стало совсем нехорошо.

– Пить!!! Пить!!! – сипло хрипя, он задом выпятился из-под лестницы. Бутыль, выпав из его трясущихся рук, громко брякнув и булькнув, укатилась в угол каморки. Тетя Арфа, снося столы, бросилась на помощь своему мужу. Она охватила его торс своими пухловатыми руками, но дядя Конрад конвульсивно дернулся, лицо его посинело, глаза сделались белесо-мутными и он повалился. Вместе с ним упала и тетя Арфа, сметая ногами стулья и опрокинув стол с праздничным набором продуктов.

– Воды ему! Воды! – истошно кричала тетя Арфа. Насмерть запуганные этим воплем моментально окончательно отупев от тетиных децибел, бродившие под окном зверинобродцы бросились наутек. Наскоро выскользнул в дверь и братец Парадайз, посчитав, видимо, что наконец-то наступил отличный момент для долгожданного уход в дворовые закоулки. Лишь невесть откуда появившийся в квартире дядя Петя, человек продуманный и бывалый, наскоро ополоснул свою ржавую консервную чарку и налил в нее воды из-под крана. Отхлебнув из банки, он выплюнул перегарно-водяную слюну в лицо дяде Конраду.

Водосточный разведчик захрипел и приоткрыл глаза. «Пить» – прочавкал он. И сделал глубокий глоток из заботливо поднесенной дядей Петей емкости. Неожиданно он проявил несвойственную ему ранее изворотливость, выскользнул из рук все еще лежавшей на полу и запутавшейся в скатерти тети Арфы и чеканным шагом вышел из дома. Через окно было видно, как он твердой походкой направился к ближайшему распивочному ларьку.

– Раскупорился! Пока не откочегарится – не зашьется! – прокомментировал происходящее дядя Петя, человек опытный и хорошо знающий жизнь Зверинобродска.

Тетя Арфа обвела комнату каким-то неясно-мечтательным взором, после чего туманно, медленно и плавно начала поднимать опрокинутые стулья. Затем попыталась водрузить стол и вернуть на былое место перевернутые тарелки с едой, но вдруг вяло махнула рукой и направилась следом за дядей Конрадом.

– Расчалилась! Пока не оторвется – не тормознется! – оценил ее действия дядя Петя, пытаясь открыть окно в надежде хотя бы слегка проветрить жилье от вывернувшихся из дяди Конрада выхлопных газов. Со скрипом вскрыв приплесневевшую раму и впустив в комнату ядреный спиртовый дух Зверинобродска, он подошел, яростно обмахивая нос рыжеватой пятерней с синевшими на ней причудливыми татуировками, к каморке под лестницей.

– Ну что ж, Геннадий, вылезай! С Днем Рождения!!! – радостно заявил он. – Тебе уже Дюжина лет!!! Пора взрослеть!

Геннадий вышел из своей каморки. В комнате веяло давно неведанной здесь свежестью, стояла редкостная тишина, которую не нарушал даже дядя Петя, копошившийся возле опрокинутого стола – он беззвучно сооружал себя какую-то замысловатую закуску из свалившейся вместе со скатертью пищи. Заботливо очищая пальцем соленый огурец от налипшего на него крема с пирожного, он произнес: -- А ведь я хорошо знал твоего отца, Гена! Великий был человек, не мне чета!

После чего вытащил из потаенных недр своего потрепанного кафтанчика, служившего для него в зависимости от погоды пиджаком, бушлатом, плащом или пальто, небольшую блестящую фляжку и плеснул из нее в свою консервную банку.

– Прозит, Гена! Будь славным! – отхлебнув, бодро произнес он.

– А каким был моей отец, дядя Петя? – спросил его Геннадий. Дядя Петя поймал ногой опрокинутый стул, ловко подфутболил его, установив на все четыре ножки. Присел.

– Знаешь, я всегда хотел быть таким как он. Уверенным в себе, знающим, пытливым и крепким. Да, да, очень крепким и стойким человеком. Выпить он мог безмерно, но всегда оставался трезвым. И при этом не полз по жизни слизняком, как мы все, а шел. И не так, как идут они – махнул он в сторону дяди Конрада и тети Арфы, уже подходивших к намеченной цели, – а зная всегда, чего именно он хочет. Шел наперекор всему…

Дядя Петя хрустнул соленым огурцом и как-то обмяк.

– А мне тебе и подарить-то нечего…, -- грустно произнес он.

– У меня уже есть подарок! – твердо сказал Геннадий.

Геннадий направился в каморку и достал из угла закатившуюся зеленую бутыль. Выполненная из плотного изумрудного стекла объемистая закупоренная четвертина была удивительно легкой. На наклеенной на ее боку почтовой карточке было приписано красивыми каллиграфическими буквами: «Сердечно поздравляю! Начни следующую Дюжину с этой четвертины! Крепись!». Адреса и имени отправителя на карточке не было.

Ну, чего ждешь? Открывай! – как- то печально произнес дядя Петя и чуть помолчав, добавил: – И у меня когда-то была первая Дюжина… После этого он задремал. Или, по крайней мере, очень искусно изобразил нежданно нахлынувшую на него сонливость.Геннадий присмотрелся к пробке, венчавшей бутыль. Пробка была искусно вырезана из неизвестного ему дерева и покрыта какими-то знаками, совершенно несхожими со всеми знакомыми Геннадию буквами и цифрами. Мелкие зеленовато-золотистые иероглифы змеились и переливались.

– Открыть ее сможешь только ты…, -- голосом сомнамбулы произнес дядя Петя. – Я ничем не смогу тебе помочь, мне эту бутыль не удержать – тяжела она для меня…

Геннадий вспомнил, с каким непомерным усилием удерживал эту бутыль в руках дядя Конрад, при всей своей нездоровости человек весьма дюжий. И поразился, как легка она у него в руках. Затем, практически не прилагая усилий, повернул пробку…

Тончайший, совершенно необъяснимый аромат нахлынул на него, охватил его лицо, голову, тело, душу. Аромат был чудесно знаком и совершенно неведом. Неощутимый и необъяснимый, он вторгся в жилье дяди Конрада и тети Арфы, выбросил из него все нажитые годами запахи и покорил Геннадия.

Аромат имел цвет и имя. Имя аромата проснулось в голове Геннадия само – «Зеленое дыхание». Геннадий понял, что он стал НОВЫМ. Тем же Геной Портвейном, пащенком из семьи дяди Конрада и тети Арфы, двоюродным братцем пухлощекого поганца Парадайза, но НОВЫМ. Он стал мальчиком, ощутившим, но пока еще не понявшим свое истинное призвание.

Глава 4

Шрам.

Сердце сжалось и провалилось куда-то под кровать. Подушка намокла и стала твердой, как камень. Затылок захолонуло, а лоб, напротив покрылся испариной. Над левой бровью что-то зашевелилось и обожгло. Кричать не было сил. Да и бежать некуда – в каморке только один выход, а его заслоняла излучающая ощутимую почти физически ненависть фигура.

Геннадий никак не мог понять, что же не так в незнакомце. Впрочем, на анализ не оставалось времени – непоправимо длинная рука занесла над мальчиком розочку. Её края блестели и переливались каким-то нездешним светом. «Стеклотара так не блестит», - совершенно отдельно от хозяина зафиксировал несоответствие мозг.

Бровь жила, казалось, собственной жизнью.

Гена пытался вжаться в стену. Хотелось стать невидимкой и в туалет. Голова разрывалась на части, а прочие части тела не двигались. Незнакомец был неотвратим, как суп – лапша в пионерском лагере. Сам Гена не застал ни пионерских лагерей, ни молочного ужаса в прогорклой столовой, но дядя Петя в нечастые минуты просветления любил вспоминать былое.

- Эх, не кормили вас ленивыми голубцами! – в сердцах восклицал он, и глаза его наполнялись слезами.

Фигура сделала ещё полшага.

И тут Геннадий, наконец, понял – она движется слишком медленно – и проснулся. Голова не болела, но затылок был мокрым, а шрам над левой бровью ледяным.

Дядю Петю хоронили за счёт муниципалитета. Родных у него не было, накоплений тоже. Разрыли мёрзлую яму на окраине погоста и опустили бывшего виночерпия вниз под дежурные охи кладбищенских старух.

Геннадий на похоронах не был. И не потому, что тётя с дядей не отпустили – им было просто не до того – ни Конрад Епистофамыч, ни Агата Карловна из заведения пока не возвращались. Парадайз лазал где-то с дружками и тоже не стал бы препятствием, решись Гена, вдруг поехать на кладбище. Но в том то и дело, что не решился. Испугался Геннадий до коликов. Когда уехала со двора следственно – оперативная группа и участковый перестал отгонять от дверей дяди Петиной комнаты любопытную патцанву. Когда самого дядю Петю зашвырнули в дурно пахнущий кузов труповозки, а на асфальте рядом с пятном от радиатора остались валяться перемазанные чем-то канареечным полиэтиленовые перчатки. Когда унылое, особенно без хозяина, жилище наполнилось роем навозных мух. Тогда-то и поползли по двору слухи. Что драки, в которой согласно выводам оперативников и нашёл свой конец старый алкоголик, не было вовсе. Что если бы она была, то шум наверняка слышали бы соседи. Что дядя Петя выглядел удивленным и даже испуганным, так его и обнаружили, и это удивление и испуг ни в какую не вязались со страшной раной, от которой формально скончался никогда и ничего не боявшийся старик. Он всегда выходил сухим из воды, всегда готов был пить за здоровье, хотя его собственное было подорвано ещё на первой работе – безусым мальцом пришёл Пётр Архарович в Гидролизный пятый цех. Его никогда не ставили в пример, он не висел на Доске почёта, но он не умер даже тогда, когда городской аптечный комитет запретил фармацевтам продавать больше одного бутылька боярышника в одни руки, и болящим приходилось жевать полынь вперемешку с черноплодной рябиной. И того и другого в Зверинобродске было завались, но высаживали их централизованно, мичуринцы на окладе, а потому нормально они не бродили, урезанные беспощадной селекцией.

Да что говорить – дела давно минувших дней, в реальность которых избалованная сегодняшним изобилием молодёжь не только не хочет верить, но даже не желает задумываться.

Пётр Архарович умер.

А погиб он от удара розочкой в горло. И судя по тому, что пересказывали друг дружке дяди Петины соседи, успевшие перекинуться парой слов с участковым, эксперты установили – убили дядю Петю около трёх пополуночи, как раз тогда, когда Геннадия в его каморке разбудил страшный сон.

Геннадий испугался.

Шрам болеть перестал, но это не меняло дела. Что предпринять, и как теперь жить дальше, точнее как спать, да ещё оставшись одному в доме, Гена не представлял.

По всему выходило, что в покое его незнакомец не оставит, а в то, что он совсем уж ненастоящий и эфемерный, (Гена с испуга припомнил умное слово из взрослой книжки), не верилось вовсе.

Мальчик растерялся и зачесал челку на лоб.