Элдрик. Мир Труда и Магии

Часть 1. Элдрик и Олдрик

Жил-был волшебник, который не любил магию. Звали его Элдрик. Жил он не в закрученной волшебной башне, а в крепком, приземистом доме из тёсаных брёвен, который построил собственными руками за три года без единого заклинания. Дом стоял на краю леса, с большим огородом и яблонями, и был он не выше двух этажей. В нём было тепло, сухо и удивительно спокойно. Здесь, в Королевстве, где самые обыкновенные вещи порой бывали удивительными, а удивительные — невероятно надоедливыми, дом был островком здравого смысла.

Волшебником Элдрик стал совершенно случайно: пролетавшие феи по ошибке обронили в его колыбель полный мешок волшебной пыли. Родители обрадовались — они уже видели его великим чародеем. А мальчик... мальчик рос, и радости в этом было мало. Погремушки уплывали из кроватки, чтобы «потанцевать» перед ним. Молочная каша из тарелки взлетала под потолок. Кошка семейства говорила с ним, что, как выяснилось, было невероятно назойливо. Мир отказывался быть простым и послушным, и это бесило Элдрика с пелёнок.

Всю свою долгую жизнь он боролся со своим даром. Элдрик считал её дешёвой уловкой, обманом для ленивых умов. Зачем превращать мышей в лошадей, если можно просто завести лошадь? Она хоть сено ест, а не требует вечных заклинаний для поддержания формы. Зачем изводиться, ища вечно теряющуюся шапку-невидимку, если хорошая меховая шапка греет в стужу, её невозможно потерять надолго, а в крайнем случае можно купить новую — честно, за монеты, а не за годы изучения тайных рун? Он видел в магии беспорядок и глупую трату времени там, где труд приносил куда более прочные и предсказуемые плоды.

Этот здравый смысл был разлит по всему его дому и отражался в нём самом. Его борода, в которой по традиции должны были гнездиться светлячки, была аккуратно подстрижена и заплетена в практичную косичку, чтобы не падала в котёл. Котёл, кстати, использовался исключительно для приготовления супа. Волшебный посох служил отличной подпоркой для стойки с вьюнками и средством для сбивания осенних яблок.

Проблема была в том, что магия, как назойливая муха, всё равно находила лазейки. Если Элдрик злился на сквозняк, все щели в доме сами собой замазывались пчелиным воском. Если он с тоской смотрел на пустой кувшин, тот немедленно наполнялся чистейшей ключевой водой. «Опять! — ворчал старик. — Опять это безобразие! Я же просто подумал, что воды нет, а не просил её наколдовать!»

Свою досаду на магию он вымещал с пользой. Когда местные волшебные существа — озорные гномы, ленивые домовые или пьяные лешие — нахулиганят, их по решению Короля отправляли на исправительные работы к Элдрику. Он заставлял их всё делать вручную: гномы работали не волшебными инструментами, а самыми обычными; домовые скребли полы щётками, а не магией.

И вот случилась беда. В горе Спящего Эха, на самом её склоне, зиял вход в Пещеру Первородного Ключа. В самой её глубине, прямо из-под земли, бил родник — начало Реки Лунной Нити, что поила всё королевство. В эту пещеру заполз древний дракон. Он не был зол. Он был стар, одинок и так устал, что прилёг отдохнуть прямо на каменное ложе у самого жерла родника. Его тяжёлый бок слегка придавил выход воды — река на поверхности обмелела.

Король, встревоженный, послал к пещере делегацию лучших придворных магов. Те, недолго думая, принялись колдовать. Один попытался заклятьем «веселья и легкости» поднять настроение дракону. Другой применил «золотое марево», чтобы соблазнить его сокровищами. Третий и вовсе начал ритуал «принудительного зевка», чтобы дракон, зевнув, привстал.

От этой магической какофонии дракон, и без того хандривший, пришёл в ужас и глухое раздражение. Он не стал ни веселиться, ни алчничать. Он просто вжался в каменное ложе глубже, как улитка в раковину, и намертво придавил родник всем своим огромным весом. Вода иссякла полностью. Река умерла.

Король созвал всех на Совет. Маги предлагали уменьшить дракона, воины — собрать войско и выгнать дракона, мудрецы — договориться, но никто не знал, как подступиться к тоскующей горе чешуи. Совет длился три дня. И вот в перерыве король, разбирая текущие дела, спросил тюремщика о двух гномах, устроивших драку на площади.

— Отправьте их, как обычно, на исправительные работы к Элдрику, — машинально бросил король, глядя в пустоту уставшими глазами. Едва слова слетели с его языка, они повисли в воздухе, будто наткнувшись на невидимый крючок. Идея, острая и ясная, вдруг пронзила голову королевского советника, сидевшего чуть поодаль.

— Ваше Величество! — воскликнул он. — А ведь Элдрик — единственный, кто не станет применять магию! Наши волшебники всё только усугубили!

Король, уже отчаявшийся, горько усмехнулся.

— Отлично. Наш последний козырь — волшебник, который не любит волшебство. Да, именно так низко мы пали. Везите его.

Так к ухоженному, но самому обычному дому Элдрика на краю леса подкатила королевская карета. Элдрика нашли в саду, где он с обычной палкой-копалкой, в поте лица, боролся с упрямыми корнями осота. Советник, кашляя от дорожной пыли и слегка смущённый этой непритязательной обстановкой, изложил суть проблемы.

— Дракон? Вжался в родник? — переспросил Элдрик, хмуря брови. — И что, все ваши хвалёные маги со своими огненными шарами и зевотными зельями сделали только хуже? Какая неожиданность, — добавил он с ядовитой сухостью.

— Именно! — обрадовался советник, приняв сарказм за согласие. — Все они только напугали беднягу!

— Ручей у меня в лесу, между прочим, тоже обмелел, — проворчал Элдрик. — Ладно. Попробую. Но ни о каком волшебстве и речи быть не может!

Он не взял с собой ни волшебных амулетов, ни книг заклинаний, а собрал в дорогу самое необходимое: походный стульчик, кувшин домашнего сидра, большую шляпу от солнца и большой, только что испечённый пирог с ревенем. И отправился к горе Спящего Эха.

Он поднялся по тропе к самому входу в пещеру. Оттуда, из темноты, веяло сыростью и тишиной. Прямо у входа, загородив его собой на три четверти, лежала голова дракона — размером с повозку. Остальное громадное тело уходило вглубь. Сдвинуться, не обрушив своды, дракон не мог. Он лишь приоткрыл один мутный глаз.

— Уходи. Не до тебя. Мир пуст и ни в чём больше нет смысла.

— Это уж точно, — буркнул Элдрик. — Особенно когда сорняки лезут быстрее, чем розы. Выпьешь?

Грустный глаз уставился на чашку.

— Что это?

— Сидр. Яблочный. Бродит сам по себе, безо всякой магии. Попробуй.

Элдрик подошёл и, прицелившись, плеснул из кувшина дракону прямо в приоткрытую пасть, на огромный, как ковёр, язык. Жидкость исчезла, будто капля в колодце, но ноздри его дрогнули.

— Никаких искр, — заметил дракон с удивлением. — Никакого волшебного жара.

— Так и задумано, — сказал Элдрик. — Только вкус.

Затем он достал тот самый пирог. Он был ещё тёплым. Разломил его на крупные куски и стал закидывать дракону в пасть.

— Что за колдовство? — проскрипел дракон, жуя.

— Обычная еда, — отозвался Элдрик. — Мука, масло, ревень. Солнце, которое его вырастило, и печь, которая испекла. Всё честно.

Так и пошло. Элдрик сидел на стульчике и рассказывал. Не о сокровищах и битвах, а о том, как кроты портят грядки и как пахнет дождь на нагретой земле. Дракон слушал. Его огромная, беспричинная тоска потихоньку таяла от этих мелких, тёплых былей.

Закончив рассказ о том, как он три дня искал в саду пропавший секатор, а тот оказался у него за поясом, Элдрик спросил:

— Кстати, а как тебя, собственно, зовут? Всё «дракон да дракон» — невежливо как-то. Меня вот Элдрик зовут.

— Олдрик. Меня зовут Олдрик.

Элдрик замер, потом медленно почесал в затылке.

— Олдрик? — переспросил Элдрик. Он на секунду задумался. — Стоп. А мы с тобой не братья, часом? Тебя тоже в детстве феи пылью обсыпали, да ты просто… в дракона превратился?

Из огромной, приоткрытой пасти у его ног послышался странный звук — будто скрипнула огромная дверь. Это Олдрик тихо хихикнул.

— Вряд ли, — проскрипел он. — Мне триста лет. По сравнению со мной ты... э-э-э... юный дракончик. Сколько тебе, лет пятьдесят от силы?

Элдрик фыркнул, вытирая руки о фартук.

— Семьдесят три. Но спасибо за комплимент. В нашей семье, видно, младшие рано седеют.

Из пасти снова донесся скрип — на этот раз чуть громче.

Элдрик, почувствовав, что лёд тронулся, сел на свой стульчик поудобнее.

— Ну, если уж на то пошло и мы почти родня, — сказал он, — то вот тебе семейная история. Прилетели ко мне этой весной птички, да не просто так, а прямо над дверью гнездо свили. И теперь с первым лучом начинается: чирик-чирик, чирик-чирик! Весь дом на ушах. Я, конечно, ворчу…

Олдрик слушал, прикрыв единственный видимый глаз. В уголке его пасти дрожала серая, чешуйчатая складка.

— …А вчера смотрю, — продолжал Элдрик, разводя руками, — а у них уже птенцы, рты раскрыли, жёлтые такие, как одуванчики. И родители туда-сюда, мошек таскают. Суета! И подумал я: вот магия — она хоть и надоедливая, но хоть тихая. А природа — та пошумит всласть, да и плевать ей на твоё спокойствие. И ведь не выгонишь же. А пару недель назад я так увлёкся, что им же и ответил на чириканье. Сижу, болтаю. А тут соседский мальчишка за забором подслушал. Теперь по всей деревне пошло: «Элдрик-волшебник не заклинания шепчет, а с птицами переругивается». Репутация, понимаешь.

И тут Олдрик не выдержал. Из его пасти вырвалось нечто среднее между фырканьем и хриплым урчанием. Это был самый настоящий смех. Весь его корпус содрогнулся в этом непривычном усилии.

Этого лёгкого движения оказалось достаточно. Тысячи тонн чешуи и плоти сдвинулись с мёртвой точки. Зажатый камень, на котором покоился его бок, глухо треснул и открыл путь воде.

Раздался глухой, радостный рокот прямо из-под него. Вода, копившаяся неделями в подземной ловушке, наконец нашла выход. Она хлынула, устремляясь в освободившуюся расщелину, пробежала по старому руслу мимо драконьего бока и с радостным шумом выплеснулась из темноты пещеры на свет, омыв драконью морду и промчавшись мимо ног Элдрика к выходу. Река ожила.

Олдрик смотрел, как вода бежит мимо.

— Знаешь, — сказал он, и в голосе его впервые зазвучало что-то, кроме скрипа, — а эта твоя неволшебная жизнь… она куда сочнее, чем лежать и грустить. В ней есть… послевкусие.

— Это ревень в пироге, — уточнил Элдрик, пряча улыбку. — Оно всегда с кислинкой.

Вода вернулась в королевство. Элдрик пошёл домой, ворча, что теперь сорняки в огороде, набравшись сил, победят его окончательно.

Элдрик вернулся домой и, глядя на угасающие угли в камине, подумал: «Настоящий огонь — вот что согревает. Не эти ваши голубые магические всполохи».

И будто в ответ на эту похвалу простым вещам, угли в очаге ярко вспыхнули ровным, тёплым пламенем. А пустой котёл, стоявший рядом, наполнился чистейшей родниковой водой — той самой, что он только что помог освободить. Вода сама собой закипела, наполняя кухню уютным паром.

— Ладно, — сказал Элдрик, смирившись. — За это спасибо. Остальное я сам.

Что до Олдрика, то он так и остался жить в пещере у истока. Вода его не беспокоила. А королевским указом дракона назначили Почётным Хранителем Пещеры Первородного Ключа, и обязанность следить за его покоем и аппетитом возложили на местных лесничих-леших. Теперь раз в месяц они привозили к пещере целую телегу провизии: две бочки сидра, ящик тёплых пирогов и мешок душистых лесных яблок. Иногда, в особенно ясные вечера, Элдрик, пропалывая грядки, слышал с горы глубокое, довольное урчание и понимал, что у его «брата» всё в порядке.

Часть 2. Элдрик. Магия сена, мёда и упрямства

Всё в жизни Элдрика обрело свой размеренный, честный ритм. Река текла, дракон урчал в своей пещере, а сорняки, как и предсказывал старик, действительно набрались наглости и требовали ежедневной борьбы. Именно в разгар этой священной битвы с осотом и произошла завязка новой истории.

Элдрик, орудуя косой с таким яростным усердием, будто рубил головы магическим иллюзиям, заметил у калитки странное зрелище. У его забора, сложенного без единого скрепляющего заклятья, топтался юноша. Он был облачён явно не по погоде, в мантию густо-синего цвета. Парень сосредоточенно водил в воздухе руками, пытаясь зажечь костёр с помощью длинного, витиеватого заклинания.

— ...И пусть искра Феникса, рождённая в шестом измерении... — бормотал он.

От его пальцев посыпались жалкие искорки, которые тут же гасли в траве. Одна, покрупнее, угодила на рукав его же мантии. Ткань, видимо пропитанная пыльцой каких-то экзотических растений для «усиления ауры», вспыхнула с готовностью сухого папируса.

— И что ты, собственно, делаешь? — прогремел голос Элдрика, уже стоявшего за спиной юнца с полной лейкой. Не дожидаясь ответа, он аккуратно залил пламя.

Юноша взвизгнул и отпрыгнул, обожжённым рукавом шлёпая себя по боку. Его глаза, круглые от восторга и ужаса, уставились на Элдрика.

— Я... я ищу Путь Истинной Магии, учитель! Меня прислали к вам! Меня зовут Глинт!

— Кто прислал? — Элдрик нахмурился, держа лейку, как потенциальное оружие.

— В... Великий Арчибальд, декан Академии Волшебства! Он сказал, что вы — единственный, кто владеет магией вне магии! Что вы скрываете великие тайны под маской простоты! Что у вас надо учиться настоящей силе!

Элдрик медленно перевёл взгляд с пылающего энтузиазмом лица Глинта на свою косу, потом на бескрайнее поле нескошенной травы, потом на сарай, где ждал своего часа завал дров, и на крышу, с которой ещё давно свисала непокорная дранка. Лицо его, обычно хмурое, озарила медленная, мрачная идея. Идея, от которой Глинту стало бы плохо, если бы он её понял.

— Отлично, — сказал Элдрик, и в его голосе прозвучала стальная благожелательность. — Арчибальд всегда был болтуном, но раз уж ты здесь... Первый урок: Магия Воздуха и Солнца, она же — магия сена. Видишь это поле? Каждая травинка должна быть скошена, высушена и убрана. Без единой искры. Без единого заклинания. Начинай. Вот тебе грабли и коса.

Глинт с благоговением принял орудия, как священные артефакты. К полудню Элдрик, краем глаза наблюдая из окна, видел, как юноша, красный от натуги, пытается придать граблям «верное магическое положение», а скошенная трава лежит беспорядочными, жалкими кучками. С хрустом ломая сухари, старик удовлетворённо хмыкнул:

— До вечера не продержится.

Ночевал Глинт в старом сеновале за домом — там, где раньше Элдрик держал сено. Места было достаточно, крыша не текла, а запах сухой травы, как выяснилось, действовал на ученика лучше любых убаюкивающих чар.

В город он не возвращался. Арчибальд, отправляя его к Элдрику, махнул рукой и велел «оставаться столько, сколько потребуется для постижения метода».

На третий день этой «сенокосной эпопеи» Глинт, обгоревший на солнце и покрытый слоем пыльцы, торжественно объявил на пороге:

— Учитель! Я постиг первый уровень Магии Воздуха и Солнца! Вчера, когда я переворачивал стог, чтобы он «проветрился со всех сторон», как вы велели, мне открылась истина! Сено, которое пахнет дождём, и сено, которое пахнет только солнцем — это совершенно разные субстанции! Одно для подстилки, другое — для корма!

Элдрик, вытиравший руки после чистки засорившегося дымохода, мрачно оглядел двор. Сено было сгребано криво, часть его отсырела, а один стог и вовсе имел подозрительный вид творения архитектора-сюрреалиста.

— Познание, говоришь? — проворчал он. — Отлично. Тогда пора познавать глубже. Запомни: любая магия, даже сенная, должна стоять на твёрдом фундаменте. Урок второй: «Магия земли». Она — мать всего. Чтобы её почувствовать, нужно пропустить её через руки. До костей.

Глинт замер в ожидании великого откровения, его глаза сияли.

— Вот тебе лопата, — Элдрик ткнул пальцем в сторону бескрайнего, ещё не вскопанного огорода. — Этот пласт земли должен быть перевёрнут. Каждый комок разбит. Чтобы дышала. И не просто так. Дважды. Сначала грубо, потом — для тонкой работы. Понял?

— Чтобы дышала... дважды... — Глинт повторил, очарованный скрытой сложностью ритуала. — Конечно! Это же очищение и освящение почвы! Первый проход — чтобы изгнать дремлющих духов холода, второй — чтобы призвать духов роста!

— Как скажешь, — буркнул Элдрик, уходя в прохладу дома и с наслаждением прикидывая, что хотя бы на неделю избавился от назойливого присутствия в непосредственной близости.

Тишины, однако, хватило ненадолго. Вскоре в окно, вместе с запахом свежевскопанной земли, стали доноситься пыхтение, звон лопаты о камень и восторженные, отрывистые восклицания:

— Ха! Энергия, значит, идёт из ног, а не из посоха!

Прошла неделя. Руки Глинта покрылись мозолями, а огород, хоть и с кривизной, был перекопан. Элдрик, проверяя работу, с удивлением отметил, что парень, хоть и фантазировал нелепицы, но землю перекопал добротно, не схалтурил.

— Ну что, — спросил Глинт, сияя от гордости и усталости. — Материя подчинилась?

— Материя, может, и да, — отозвался Элдрик, пиная ногой особенно увесистый ком. — А вот с формой ещё работать и работать. Но ладно. Освоил ты землю. Теперь пора познакомиться с другой, более... ароматной стихией. Пойдём.

Он повёл ученика к хлеву. Глинт, уже наученный горьким опытом, насторожился. Элдрик распахнул дверь. Тёплый, густой запах ударил в нос.

— «Укрощение стихий», — торжественно и мрачно произнёс старик. — Вот она, в самом концентрированном виде. Её нельзя испарить заклинанием — отраву в воздух пустишь. Её нельзя трансмутировать — почву погубишь. Её можно только переместить, преобразовать усилием воли и мышц. Превратить из хаоса... в удобрение. Тачка — там. Дальнее поле — за оврагом. Приступай к укрощению.

Глинт побледнел, глотнув воздух. Но через секунду его взгляд снова загорелся. Он увидел в этом вызов.

— Преобразование низшего в высшее... Хаоса в порядок... Это же основа великой алхимии!

Он схватил вилы с таким видом, будто брался за магический посох, способный менять реальность. Элдрик, притворив дверь, отправился к дракону с очередной порцией пирогов, с лёгким, почти несвойственным ему чувством вины.

— Ну, тут-то он точно сломается, — пытался убедить себя Элдрик.

Но по возвращении, дня через три, его ждало зрелище. Глинт, похожий на ожившую статую из удобрений, но с невероятно ясными глазами, докладывал:

— Учитель... Когда я вёз последнюю тачку, на краю оврага... я увидел, как туман стелется над уже удобренной землёй. И понял цикл.

Элдрик, окончательно сражённый этой неистребимой способностью находить возвышенное в самом низменном, лишь отвёл глаза.

— Иди к ручью. Отмокай. Ты... ты воняешь философией.

Он отметил про себя, что Глинт, сам того не замечая, всегда начинал с одного и того же: сначала смотрел, где неудобно, и только потом — что делать.

И когда через пару дней Глинт, отмытый и отдохнувший, снова явился за наставлениями, Элдрик, уже почти без надежды, кивнул на крышу. Над сараем зияла щель, которая появилась ещё прошлой осенью.

— Что ж, — вздохнул он. — Если уж ты так стремишься вверх, пора для «Вознесения». Мастер должен уметь подниматься над проблемой. В прямом смысле. Дранка, молоток, гвозди — в сарае. Лестница шатается. Это — часть учения о балансе. Не только телесном.

Глинт посмотрел на шаткую конструкцию, потом на крышу, потом на Элдрика. На его лице не было страха. Был азарт исследователя, подступающего к самой сложной главе гримуара.

— Баланс... Да! Преодоление страха высоты — ключ к управлению воздушными потоками! Сейчас, учитель!

Элдрик ушёл пить чай, время от времени прислушиваясь к звону молотка и нервному скрипу лестницы. Раздался грохот, короткий вопль, а затем — усиленное постукивание.

— Сорвался, — с надеждой подумал Элдрик. — Ну теперь-то всё...

Но через час Глинт, с шишкой на лбу и сияющей улыбкой, спустился.

— Готово!

Элдрик молча посмотрел на него, потом на более-менее залатанную крышу, потом снова на него. В его душе, годами выстроенной на ворчании и отрицании, что-то дрогнуло. Не испуг, нет. Некое смутное, непривычное и крайне неудобное чувство, похожее на уважение, смешанное с полным недоумением.

— Иди спать, — наконец выдавил он. — Завтра... завтра посмотрим.

А сам сел на завалинке, глядя, как первые звёзды выступают над лесом.

— Неужели, — думал он с лёгкой паникой, — я заварил эту кашу настолько крепко, что её уже не расхлебать?

И его магия, будто в ответ на смятение, тихонько наполнила его пустую кружку ароматным чаем из мяты, что росла у забора. Элдрик вздохнул и, впервые не поругавшись, сделал глоток.

Утро началось не с пения птиц. Оно началось с глубокого вздоха Элдрика. Он стоял на пороге своего дома и смотрел на ряды садовых инструментов, выстроившихся у двери в идеальном параде, будто маленькое, блестящее войско. Косы, грабли, вилы, лопаты — все лезвия сияли холодной остротой в утреннем свете, рукояти были вычищены до скрипа. Ночью, пока он спал, его собственная, непрошеная магия снова выкинула фортель.

— Опять… Я же вчера только точильный брусок в сарай убрал. А вы, бездельники, наточились. И построились. Кому вы, интересно, салютовать собрались? Сорнякам?

Он потянулся к ближайшей косе, собираясь вернуть её на место, но в этот момент его рука замерла в воздухе. С опушки леса донёсся звук.

Сперва это был просто гул, низкий и вибрирующий, будто сама земля под лесом слегка гудит. Потом к нему добавился тихий, но неумолчный скрежет. Птицы над крышей его дома, обычно устроившие к этому часу оглушительный совет, замолчали разом.

Элдрик нахмурился, забыв про инструменты. Он сделал шаг в сторону леса, потом ещё один, прислушиваясь. Воздух пах по-прежнему — хвоей, влажной землёй, но сквозь эти привычные запахи пробивалась тонкая, едкая нотка трухи и чего-то кислого, почти гнилостного.

— Это не Олдрик, — прошептал он себе под нос, отбрасывая первую мысль о тоскующем драконе. — У него урчание другое, с душой.

В этот момент из-за угла дома появился Глинт. Он был уже одет для работы — в простую, прочную рубаху, заправленную в штаны, и с удивлением смотрел на парад инструментов.

— Учитель? Это... новый ритуал? Приветствие солнцу орудиями труда?

— Это ритуал моей назойливой судьбы, — отрезал Элдрик, не отрывая взгляда от леса. — А теперь заткнись и послушай.

Глинт послушно замер. Его лицо, за недели потерявшее городскую бледность и приобретшее сосредоточенное выражение человека, привыкшего к физическому усилию, стало серьёзным. Он тоже услышал. И его глаза, научившиеся замечать не только потоки магии, сузились.

— Это звучит... механически, — тихо сказал он. — Как будто огромный прибор работает. Но в лесу?

— Не прибор, — мрачно поправил Элдрик. — Это жуки. И много. Пойдём, посмотрим, что за напасть.

Они двинулись к опушке. Картина, открывшаяся им там, была хуже, чем можно было ожидать от любого, даже самого зловредного заклятья. Край Дремучего Бора, всегда такой плотный и зеленый, казался больным. Листва на деревьях висела нехотя, будто ей тяжело. Воздух был мёртв — ни пчелы, ни мошки. А под ногами... под ногами земля шевелилась. Не вся, а у подножия старых дубов и сосен. Тысячи, десятки тысяч мелких, серо-коричневых жуков, размером с ноготь, методично обгладывали кору, подползали к корням, взбирались по стволам. И от их работы стоял тот самый сухой, неумолчный скрежет. Они двигались медленно, упрямо, не рывками, а как ползущая волна — туда, где ещё было что есть.

Элдрик присел на корточки, поддел щепкой одного из жуков. Насекомое не испугалось. Оно упало на спину, беспомощно задрыгав лапками, но его мощные, как тиски, челюсти продолжали безостановочно сжиматься и разжиматься, пытаясь укусить даже воздух. Элдрик чиркнул огнивом, поджёг край щепки. Жук дёрнулся. Лапки судорожно заскребли, и он медленно, но отчётливо пополз прочь, будто сам огонь был для него чем-то непереносимым. Элдрик бросил ему другую щепку. Челюсти впились в древесину, и через мгновение от неё уже летела мелкая бурая пыль.

— Тихоеды, — выдохнул Элдрик. — Чёртовы тихоеды. Я думал, они только в сказках для непослушных учеников водятся.

— Они едят дерево? — спросил Глинт, бледнея.

— Всё едят, — отозвался Элдрик, вставая и стирая с рук ощущение липкой трухи. — Дерево, кожу, шерсть... А ещё, если верить тем сказкам, они с превеликим удовольствием жуют волшебство. Любой защитный барьер, любое заклятье — для них как праздничный пирог. Чем сложнее и мощнее магия, тем сытнее они становятся и быстрее размножаются.

И словно в подтверждение его слов, из чащи, спотыкаясь о корни и хватаясь за стволы, вывалился молодой леший. Его одежда из мха и коры была в странных, будто выгоревших, пятнах, а лицо искажено паникой.

— Элдрик! Старик! Лес погибает! Мы пытались — клянусь бородой деда-пня! — обвести Рощу Ветров кольцом молчания, чтобы жуки уснули...

— И? — перебил его Элдрик, уже зная ответ.

— Они... они набросились на само заклятье! — леший почти рыдал. — Съели его! Я видел, как оно потускнело и рассыпалось, а они стали крупнее! И поползли дальше! Магия их только распаляет! Что делать?..

Леший опустился на пень, бессильно опустив голову на руки. Глинт смотрел на него, потом на бесчисленное полчище жуков, потом на Элдрика. В его глазах медленно гасли последние огоньки магического романтизма и загорался холодный, ясный свет понимания.

— Учитель, — сказал он, и голос его был негромок, но твёрд. — Значит, всё, что они могут съесть... бесполезно?

Элдрик кивнул, глядя, как жуки уже ползут к следующей, пока ещё здоровой сосне.

— Бесполезно. Остаётся только то, что несъедобно. Камень. Железо. Настоящий огонь. И всё, что им пропитано — до горечи и дыма. Его они не любят. Отползать будут медленно, но будут. И...

— ...И работа, — закончил за него Глинт. Он разжал и сжал кулаки, глядя на свои ладони, покрытые свежими мозолями поверх старых. — Та самая. Руками. Безо всяких заклинаний и жестов.

Именно в эту минуту, когда тихоеды принялись за сосну, а леший заглушённо всхлипывал, по дороге, поднимая клубы пыли, промчалась королевская карета. Она резко остановилась у дома Элдрика. Из неё выпал знакомый советник. Его лицо было цвета простокваши, а в глазах плавала паника, уже перешедшая в стадию отчаяния.

— Элдрик! Мудрейший! Кошмар! — закричал он, не здороваясь. — Тихоеды! Они уже у Рощи Ветров, это полдня ходу от последней фермы! Маги бессильны — их заклятья исчезают, как дым! Мы выслали отряд с факелами — огонь действует, но они медленно, медленно отползают, и их тучи! Что делать?! Король... Король в ярости и страхе! Если они дойдут до полей — голод! Если проникнут в город... Они ведь кожу, ткани, книги едят? Без магии мы их не остановим! А магия — это хлеб для них!

Элдрик медленно повернулся от леса к советнику. Он посмотрел на ряды своих наточенных, бесполезно сияющих инструментов. На Глинта, который уже не ждал указаний. На свой дом, на сарай, где лежали верёвки, смола и пустые бочки.

Он вздохнул.

— Совет? — переспросил он, и его голос прозвучал на удивление ровно. — Хорошо. Вот он. Первое: отозвать всех магов. Сейчас же. Чтобы ни одна дурацкая искра не долетела до жуков. Они так только обед для этой нечисти и готовят. Второе: собрать всех, у кого руки знают, что делать с железом и деревом. Кузнецов, плотников, дровосеков, угольщиков. Третье: много смолы, серы для дыма, самого простого масла. И сидра. Несколько бочек. Работа будет пыльная, жаркая и долгая. А городские стены… — он презрительно хмыкнул, — обмажьте той же смолой, если так страшно. Кирпич им не по зубам, а запах отпугнёт.

Советник заморгал, пытаясь запомнить, но его мозг, привыкший к сложным интригам, явно буксовал на такой приземлённой программе.

— Но... это же каменный век! Топоры против чуда?! Каким образом?

— Именно, — холодно отрезал Элдрик. — Ваше «чудо» их кормит. А мой «каменный век» — нет. Выбирайте. — Он сделал паузу, видя, как в глазах советника борются страх и непонимание. — А что касается «каким образом»…

Элдрик обернулся и ткнул пальцем в Глинта, который стоял, завороженно слушая этот разговор.

— …это уже не ко мне. У меня тут ученик подрастает, который в превращении беспорядка в порядок кое-что начал смыслить.

И сам удивился, насколько это прозвучало уверенно. Ещё неделю назад он бы и в мыслях не допустил поставить этого юнца между людьми и бедой.

— Глинт!

Юноша оторвал взгляд от леса и встретился с ним взглядом. В его глазах не было прежнего слепого восторга. Был вопрос, готовность и та самая неуклюжая, но крепкая ответственность, что вырастает из честно сделанной работы.

— Задание на практике, — коротко сказал Элдрик. — Лес надо отстоять. Безо всяких заклятий. Ты готов?

Глинт глотнул воздух. Он посмотрел на бескрайний, больной лес, на крошечных губителей, на свои собственные руки. И кивнул. Один раз, коротко и твёрдо.

— Готов. Но я... я не знаю с чего начать. И, если честно, боюсь напутать.

— А я и не жду, что ты знаешь. Я жду, что ты сделаешь. Ты сено убирал? Будешь следить, чтобы у рабочих была вода, тень и тот самый сидр. Ты хлев чистил? Организуешь вывоз заражённой древесины и её сожжение в чистых, немагических кострах. Ты на крыше лазил? Координируй группы, которые будут зачищать кору и вешать защиту на ещё живые деревья. Твоя задача — не колдовать, а смотреть, где пусто, а где густо, и направлять людей туда, где нужны их руки. Уловил?

Глинт стоял несколько секунд, переваривая. Потом его лицо прояснилось. Он снова кивнул, уже увереннее.

— Уловил. Значит, я... буду как... дирижёр. Только вместо палочки — блокнот и свисток.

— Хоть горшком назови, — буркнул Элдрик, но в углу его глаза дрогнула не то чтобы улыбка, а некое её подобие. — Только давай без свистка. Иди, бери мой старый плащ, блокнот и уголь, что в сарае. Всё, что придумаешь — рисуй и пиши. Это теперь твой главный гримуар.

Пока Глинт бросился выполнять указания, Элдрик обернулся к остолбеневшему советнику.

— Ну что стоишь? Готовь карету. Сейчас едем. Надо план на карту нанести, людей распределить. И чтобы к закату первые телеги со смолой и железными скребками были здесь. А то эти молчаливые обжоры до моих яблонь доберутся.

Он шагнул к телеге, на ходу сгребая в неё те самые наточенные инструменты.

— Пригодитесь, блестящие идиоты, — проворчал он, швыряя косу поверх остальных. — Хоть работать будете, а не перед домом красоваться.

Кивнув Глинту на прощание, он тяжело взобрался в карету рядом с бледным советником. Дверца кареты захлопнулась. Через мгновение колёса резко подняли пыль дороги.

А из леса всё доносился тот самый ровный, неумолимый гул. Теперь в нём слышался уже вызов. Вызов, на который предстояло ответить не магией, а упрямством, потом и здравым смыслом. И, похоже, у Элдрика появился первый, совсем ещё зелёный, но уже не безнадёжный союзник в этой странной войне.

Дорога туда и обратно, короткий, яростный разговор с королём и его магами, разбор карт — всё это слилось для Элдрика в один сплошной гул усталости и раздражения. Маги, услышав план «железом и смолой», смотрели на него, как на сумасшедшего, а один даже пробормотал что-то о «профанации Высокого Искусства». Элдрик в ответ лишь спросил, готов ли тот лично пойти и накормить заклинанием пару тысяч жуков. Маг благоразумно замолчал.

Когда карета наконец остановилась у его дома, сумерки уже густели, но у опушки леса полыхало с десяток костров. Воздух пах не только хвоей, но и дымом, смолой и… жареными грибами?

Элдрик, соскочив с подножки, замер и сузил глаза. Картина, открывшаяся взгляду, была неожиданной.

У самого входа в лес, возле поваленного бурей дуба, кипела работа. Люди сходились без криков: кузнецы с молотами, плотники, дровосеки. И прямо посреди этого хаоса, как островок спокойствия, стоял Глинт в старом плаще Элдрика (который был ему ужасно велик и постоянно норовил сползти с одного плеча). В руках — блокнот и уголь. Он не орал. Он показывал и спрашивал.

— Дядя Михей! — его голос резал вечерний воздух. — Твоя бригада копала канавы под дренаж на болотах?

Седоусый здоровяк-землекоп крякнул:

— Копала. А чё?

— Значит, вам — рыть. Не глубоко, но широко. Чтоб жуки думали, прежде чем лезть. Вот здесь линия. Копай, пока не упрёшься в скалу.

— Это ж пол-леса обойти!

— Так ты и обходи, — невозмутимо парировал Глинт, делая пометку. — Пока копаешь — обойдёшь.

Элдрик медленно присел на пень, наблюдая. Его ученик, красовавшийся ещё месяц назад с граблями, теперь раздавал задания, тыча углём в схему, нарисованную на обороте старого объявления о пропавшей козе.

— Вы, кузнецы! — Глинт повернулся к группе могучих парней с закатанными рукавами. — Нужны не мечи, а скребки. Широкие, как ладонь, на длинной ручке. И колышки, острые, много. Железный частокол — на скорую руку.

— Скребки? — переспросил старший кузнец, поглаживая бороду. — Это мы мигом. А зачем колышки?

— Чтобы вешать на них тряпки, пропитанные смолой и серой. Будим жечь, когда ветер в их сторону потянет. Дым им не по нутру.

И тут Глинт заметил Элдрика. На его лице мелькнула тень прежней неуверенности, но он сделал шаг вперёд.

— Учитель! Мы начали. Первая линия — ров и дымовая завеса. Вторая — вырубка и вывоз заражённой древесины. Координацию по вывозу я… — он смущённо кашлянул, — поручил лешему Аркадию.

Элдрик только хмыкнул. Он смотрел, как люди, кивая, расходятся на задания, и в его душе боролись чувства. Была гордость — да, чёрт побери, этот юнец кое-чему научился. Было привычное раздражение — слишком уж гладко всё, наверняка где-то накосячит.

Ночью, сидя у одного из костров, Элдрик услышал диалог. Двое дровосеков, перекусывая, смотрели в сторону леса, откуда доносился всё тот же мерзкий скрежет.

— И как, Борисыч, думаешь, справимся?

Второй, хмурый детина, отломил кусок хлеба.

— А то нет? Видал, как этот молокосос, ученик старого, всё организовал? Ничего лишнего. Чистая работа. Как сено сушить: сперва развороши, потом в стог — и чтоб ветер гулял. Всё по уму.

Элдрик отвернулся, чтобы скрыть странную судорогу в уголке рта.

Под утро, когда первый туман начал стелиться над уже отвоёванными кусками земли, Глинт подошёл к нему. Лицо его было серым от усталости и копоти, но глаза горели тем же ясным, холодным светом.

— Они медленные, учитель. Очень. Но их много.

— А мы, — отозвался Элдрик, глядя, как кузнец поправляет навес над импровизированной кузницей, — упрямые.

Он встал, кости затрещали. Взгляд упал на его собственные инструменты, аккуратно сложенные у телеги. Косы, вилы, лопаты. Ни одна не сдвинулась с места за ночь. Ни одна не наточилась сама собой и не выстроилась в парад.

Магия, похоже, наконец-то поняла, что её час ещё не настал. Сейчас час был другой — час упорства, пота и здравого смысла. И, взглянув на Глинта, который уже снова что-то чертил в своём блокноте, Элдрик подумал, что, возможно, это и есть самая надежная магия из всех.

Лес ответил тишиной, в которой гул тихоедов стал чуть тише, а треск костров — чуть громче. Но это была иллюзия передышки.

На третий день Элдрик заметил перемену. Не в лесе — в Глинте. Юноша двигался теперь не с прежней уверенной сосредоточенностью, а с какой-то механической, заведённой резкостью. Его блокнот был исчёркан нервными крестиками и вопросительными знаками. Голос, отдававший приказы, стал хриплым и срывался на высокой ноте.

— Не туда! Я же говорил, складывать у старой ели! Не здесь!

— Да мы вчера у ели уже складывали, парень, — спокойно, но устало ответил один из дровосеков. — Места больше нет.

— Тогда... тогда жгите! Жгите сейчас же!

Элдрик, сидевший на том же пне, откуда наблюдал за началом работ, медленно поднялся и подошёл.

— Что, горим?

Глинт вздрогнул и обернулся. Его глаза были красными не только от дыма.

— Запасы... Они съедают быстрее, чем мы успеваем вывозить. Куча у ели — она уже... шевелится. Надо сжечь.

— А ветер? — спокойно спросил Элдрик. — Ветер сегодня на город. Ты хочешь устроить пожарище и заставить задыхаться тех, кого защищаешь?

— Но они же...

— Они подождут. Или нет. Но паника убьёт всё быстрее жуков.

Глинт зажмурился, провёл ладонью по лицу, оставив грязную полосу.

— Я не успеваю думать за всех, — выдавил он шёпотом. — Их слишком много. А люди устали. Припасы кончаются. Сегодня кузнец Игнат сказал, что железо для скребков на исходе. А смолу везут из города два дня! Два дня!

Это было уже не отчаяние ученика. Это был холодный, расчётливый отчёт командира, осознающего катастрофу.

— Значит, думать надо иначе, — сказал Элдрик. — Не «как удержать всё», а «что можно потерять». Покажи карту.

Они уселись у потухающего ночного костра. Элдрик тыкал корявым пальцем в схему Глинта.

— Вот тут — уже мертво. Дерево трухлявое, только кормит их. Тут — ещё борется. Наша сила — в узости фронта. Мы растянулись, пытаясь спасти всё. А надо... отсечь.

— Отсечь? — Глинт смотрел на него, не понимая.

— Пожарную полосу. Широкую. Вырубить и выжечь всё на пути, от скалы до реки. Создать пустыню, в которой им нечем кормиться. Пусть жрут то, что уже обречено. А живое останется по эту сторону.

— Это... геноцид деревьев, — прошептал Глинт.

— Это хирургия, — поправил Элдрик. — Лес поймёт. Но для такой полосы... нашего огня мало. Нужен жар, который выжжет землю до глины. Который не оставит им ни щепки.

Они смотрели друг на друга через огонь. И одно имя повисло в воздухе, не произнесённое, но понятное обоим.

— Олдрик, — наконец сказал Глинт, и в его голосе прозвучала та самая неуверенность, которая давно позабылась. — Дракон. Но его огонь... разве он не магический? Они же его съедят!

— Нет, — отрубил Элдрик. — Это главное. Огонь Олдрика — не заклятье и не чудо. Это часть его самого, как когти или чешуя. Древний, животный жар, рождённый в самой сердцевине мира, когда о магии ещё и не думали. Такой огонь им не по зубам. Он для них — как камень или железо. Несъедобен. Они не могут его поглотить. Понял?

Глинт кивнул, и в его глазах вспыхнула надежда, тут же омрачённая новой тревогой.

— Но он... он же не прилетит просто так.

Элдрик покачал головой, но не в знак отказа, а скорее как человек, подбирающий нужные слова.

— Ты прав, не прилетит, — согласился он. — Приказывать смысла нет. Просить тоже. Олдрик уважает не вежливость, а... договор. Ясно очерченные границы и ясную выгоду.

Глинт молчал, ожидая.

— Я ношу ему пироги, — продолжил Элдрик. — Он хранит покой этих мест. Это — договор. Тихоеды нарушают его покой. Уверен, он уже почуял их кислую вонь. Они — угроза его тишине, его привычному порядку вещей. А порядок, пусть даже драконий, — вещь важная.

Он посмотрел на Глинта.

— Ты не должен его просить. Ты должен ему рассказать. Показать угрозу. И предложить решение, где он — ключевая часть. Поймёт, если объяснить без глупостей. Как тогда, с пирогом и сидром. Только на сей раз... пирогом будет сам лес. Или то, что от него останется, если ничего не делать.

— Вы хотите, чтобы я... поговорил с драконом?

— Я хочу, чтобы ты договорился. Как дирижёр, который просит у первой скрипки особого соло. Только вместо скрипки — сорокафутовая ящерица, которая чихнёт — и от тебя мокрое место останется.

— А как? — в голосе Глинта снова зазвучал старый, почти забытый страх.

— Честно, — сказал Элдрик. — Покажи ему карту. Объясни стратегию. Попроси помощи в конкретном месте и в конкретное время. Он ненавидит суету, но уважает порядок. И план.

Утром Глинт, бледный, но собранный, стоял перед чёрным провалом пещеры. В руках — не посох, а карта. Воздух дрожал от низкого, недовольного урчания из темноты.

— Великий Олдрик! — начал Глинт, и голос его, к его собственному удивлению, не дрогнул. — Я пришёл не как маг. Я пришёл просто как человек. В лесу — напасть.

Из пещеры выползла громадная, чешуйчатая голова. Один золотистый глаз, размером с тележное колесо, уставился на юношу. Взгляд был исполнен глубокой скуки и лёгкого раздражения.

— Жуки, — сказал Глинт, разворачивая карту и показывая на красные отметины. — Тихоеды. Они едят магию. Любое заклятье для них — пир. Но ваш огонь... Учитель Элдрик говорит, что он древний, нерождённый магией. Что он для них несъедобен, как камень. Нам нужна... ваша помощь. Здесь. — Он ткнул в узкий перешеек между скалами. — Если выжечь эту полосу вашим, истинным пламенем, эпидемия будет заперта в уже мёртвой части. Лес спасён. Ваша пещера и остальной лес — в безопасности.

Дракон молчал так долго, что Глинту стало казаться, будто время остановилось. Потом громадная ноздря дрогнула, втягивая воздух.

— Пахнешь... дымом. И потом. И страхом, — прогремел голос, похожий на обвал камней. — Не магом. Интересно. Элдрик научил?

— Он научил меня смотреть, где неудобно, и что делать, — честно ответил Глинт.

— Умнее, чем пахнешь, — проворчал дракон. — План... приемлем. Но я вам — не инструмент. Где мой пирог?

Глинт растерялся лишь на секунду.

— После операции. Двойная порция. С ягодами.

Золотой глаз прищурился. Казалось, в нём мелькнула искорка чёрного драконьего юмора.

— Договорились, управляющий. Завтра на рассвете. Уведите своих двуногих подальше. И... не скулите. Огонь будет мощным.

Когда Глинт вернулся в лагерь, его встретил вопросительный взгляд Элдрика.

— Ну?

— Договорились. На рассвете. За двойную порцию пирогов с ягодами.

Элдрик хмыкнул.

— Видишь? Получилось. Теперь слушай сюда. — Он поднял голос, обращаясь уже ко всем собравшимся вокруг рабочим. — Завтра на рассвете — операция «Чистый Жар». Всем, кто не занят на самой линии, — отойти к моему дому. Забор крепкий, крыша не течёт, от драконьего чиха не сгорит. Да и наблюдать оттуда будет как раз. Глинт, организуй. И передай лешим — пусть зверей лесных кто может, тоже гонят в ту сторону, подальше от горы.

На рассвете лагерь у опушки опустел. Люди и лесные звери толпились теперь во дворе Элдрика и за его крепким, беззаклинательным забором. Стояла та самая тишина, что бывает перед грозой, — густая и натянутая. Даже жуки, казалось, затаились.

И тогда с севера, разрывая утренний туман над горой, пришло оно.

Сначала — тень, скользнувшая по долине, на мгновение погасившая первые лучи солнца. Потом — звук, подобный раскату грома. Олдрик, великий и древний, пронёсся над лесом. Он сделал один неторопливый круг, снизился, и его тень легла на ту самую линию, что Глинт начертил на карте.

А потом был огонь.

Это не было пламя костра. Это был жидкий, бело-золотой гнев самого солнца, излитый на землю широким веером. Деревья не горели — они испарялись с сухим, коротким треском. Камни плавились и текли, как воск. Земля вздыбилась и почернела, превратившись в стекловидную, дымящуюся корку. Даже отсюда, из-за надёжного забора, жар волной докатился до людей, заставив их отшатнуться, почувствовать, как сохнут губы и щиплет глаза.

Дракон пролетел вдоль всей намеченной линии, выжигая её с пугающей, хирургической точностью. Ни единой искры не упало на живую сторону. Потом, сделав последний разворот, он тяжело опустился на свою скалу над пещерой, выпустив из ноздрей последние клубы дыма, окрашенные в багрянец восхода. Его работа была сделана.

Тишина, которая воцарилась после, была иной. В ней не было скрежета. Была только тихая, дымящаяся пустота — глубокий, непреодолимый шрам.

Глинт стоял, вцепившись пальцами в верхнюю перекладину забора Элдрика, и смотрел, не в силах вымолвить слово. Его разум, обученный искать сложность в простом, на этот раз был сражён простотой и мощью этого решения.

Рядом, облокотившись на притолоку своей двери, стоял Элдрик. Он не смотрел на дракона. Он смотрел на дымящуюся полосу, а потом медленно перевёл взгляд на Глинта, на его побелевшие костяшки пальцев, на застывшее лицо.

— Ну что, — сказал он своим обычным, глуховатым от утренней прохлады голосом. — Остальное — дело техники, здравого смысла и правильных пирогов. — Он оттолкнулся от косяка. — Расходитесь по домам. А ты, ученик, иди-ка чайку глотни. А то видок у тебя, будто тебя самого чуть не поджарили.

Он повернулся и зашёл в дом, не оглядываясь, будто только что закончил рядовую прополку. Глинт разжал закоченевшие пальцы, отдышался. Он бросил последний взгляд на дракона, который теперь с достоинством укладывался спать на своём утёсе. Потом юноша посмотрел на свои руки, на блокнот за поясом, на который уже ложился тонкий, серый слой пепла.

И пошёл за учителем.

В доме пахло дымом, принесённым с одежды, и чем-то ещё — тёплым, мятным и бесконечно успокаивающим. На столе в кухне стояли глиняный горшок и чайник. Из горшка торчала ложка, и струился пар. В чайнике кипела вода, готовая для чая.

Элдрик, уже сидевший на своём месте, мрачно ковырял ложкой в своём горшке.

— Каша, — буркнул он, не глядя на вошедшего. — Овсяная. Без волшебных изюминок, которые сами прыгают в рот. Садись. Ешь. А потом — спать.

Глинт молча опустился на скамью. Он взял ложку, зачерпнул. Каша была густой, простой и невероятно вкусной. Он ел, чувствуя, как усталость накатывает волнами, размывая края тревог и планов.

За окном послышались голоса — усталые, но облегчённые. Люди потихоньку расходились по домам, договорившись вернуться послезавтра, «когда дым осядет и жара спадет». Кто-то из дровосеков, проходя мимо, крикнул в открытое окно:

— Эй, управляющий! Поспи, ладно? А то щёки впали, глаза на лоб полезли — красота неописуемая!

Послышался сдержанный смех, и голоса стали удаляться.

Глинт не нашёлся, что ответить. Он просто сидел, опустив голову, и ел. Когда он поднял глаза, то увидел, что на столе перед ним уже стоит дымящаяся кружка. И рядом — банка с мёдом. Элдрик пил свой чай, глядя в стену.

Глинт потянулся к кувшину, но не успел дотронуться. Мёд сам собой тонкой золотой струйкой перелился из банки в его кружку, ровно столько, сколько было нужно.

Он замер. Элдрик, не поворачивая головы, проворчал:

— Не смотри так. Это не я. Это магия. Она, видимо, уже привыкла. Надоедливая штука. — Он сделал глоток и добавил уже тише, почти для себя: — Чай, по крайне мере, заваривает крепкий. Как и положено после работы.

Глинт медленно поднёс кружку к губам. Чай был идеальным — горьковатым, с глубоким послевкусием мяты и дикого мёда. Тепло разливалось по всему телу, размораживая закоченевшие мысли. Он поставил кружку и вздохнул.

— Мы победили? — спросил он, глядя на пары, поднимающиеся от чая.

— Мы провели черту, — поправил Элдрик. — Чёрную, дымящуюся и очень убедительную. Выиграем ли — посмотрим. Завтра, послезавтра… Жизнь, она, знаешь ли, имеет привычку лезть через любые заборы. И сорняки, и жуки. Но теперь у нас есть стратегия. И… — он запнулся, будто слово было неудобным и колючим, — команда. После таких дел люди уже не совсем чужие. Надоедливые, но… свои.

Он допил чай, громко поставил кружку.

— А теперь — спать. Ты — в сеновал. Завтра… завтра посмотрим, что делать с тем, что за чертой. И с пирогами для одного обожравшегося ящера. Двойная порция, говорил? Наглец. Но договор есть договор.

Элдрик поднялся и, не глядя на Глинта, направился к своей комнате. На пороге он обернулся.

— И да… Глинт.

— Учитель?

— Завтра, если магия опять выстроит мне инструменты у порога… можешь смело считать это старческим маразмом. И убирать их куда подальше. Понял?

— Понял, — кивнул Глинт, и впервые за многие дни на его лице появилось нечто, очень отдалённо напоминающее улыбку.

Элдрик хмыкнул и скрылся за дверью. Глинт допил свой чай. Кружка опустела, но через мгновение с тихим, довольным бульканьем из стоявшего на плите котла в неё сама собой долилась ещё одна порция.

Он сидел и смотрел, как в кружке танцует отражение пламени в очаге. Снаружи доносился только шелест листьев и далёкий, довольный храп какого-то уставшего работника, растянувшегося в тени сарая. Ни гула, ни скрежета. Только тишина, тёплая и тяжёлая, как хорошее одеяло.

Глинт поднялся, поставил кружку в раковину. Она тут же тихо звякнула, будто говоря «пожалуйста». Он вышел во двор, глотнув воздух, уже почти чистый, с лёгкой, горьковатой ноткой далёкого пепла. Заглянул в сеновал. Его постель из старого сена ждала, пахнув солнцем и покоем.

«Магия вне магии...» — мелькнула у него последняя мысль перед тем, как веки тяжело слиплись.

Он уснул почти мгновенно, под аккомпанемент привычного, уютного скрипа брёвен в доме Элдрика. А в доме тем временем в очаге догорали угли, и два чистых глиняных горшка на полке тихонько звякнули, будто чокаясь в честь чего-то важного, что только что случилось. Или только началось.