Два кальмара до славы

Глава 1

Каждый год, когда море у Южного архипелага делалось подозрительно тихим и гладким, словно заранее готовилось кого-нибудь обмануть, остров Брэкен-Койл принимался важничать так, будто не был обычным ветреным клочком суши с тремя приличными кабаками, одним маяком и ратушей, полной людей, сумевших превратить пиратство в разновидность отчетности.

Именно в ратуше составляли и вывешивали ежегодный «Сводный реестр наиболее опасных, разыскиваемых, вооруженных, бесчестных и в целом неприятных субъектов навигационного пространства Южного архипелага». Название было длинное, тяжеловесное и выдавало в составителях людей, которые в детстве не получили ни любви, ни должного количества чернил, зато сам смысл понимали все. Это был рейтинг негодяев. Официальный. С печатями, наградами и короткими пояснениями, иногда ранившими сильнее ядра.

Пираты относились к реестру с тем особым презрением, которое всегда означает глубокую зависимость. Те, кто попадал в первую десятку, пили за это как за посвящение в рыцари. Те, кого опускали ниже, орали, что островные чинуши продажны, слепы и не отличают подлинную дерзость от удачно распущенного слуха. Те же, кого не упоминали вовсе, делали вид, будто им все равно, и делали это обычно так старательно, что становилось неловко уже всем.

Капитану Тадеусу Грейну было не все равно много лет подряд.

Его корабль, «Голубую Гладь», в портах называли призраком. Не потому, что на его борту стонали мертвецы, не потому, что под килем плескалась проклятая вода и не потому, что ночью он светился нехорошим зеленым светом, как всякая уважающая себя морская чушь из плохих баллад. Нет. Призраком «Голубую Гладь» прозвали по куда более унизительной причине: ее постоянно не замечали.

Не в прямом смысле, конечно. Судно видели, грабежи случались, люди лишались грузов, касс, серебра и добрых иллюзий о человеческой природе, но всякий раз, когда доходило до донесений, реестров и официальной памяти, дело странным образом расплывалось. Если «Голубая Гладь» забирала шелк, в бумагах потом значилось, что судно пропало в шторме. Если Тадеус снимал кассу с почтового барка, это записывали как внутреннее хищение. Если налет был особенно чистым и красивым, чиновник непременно писал что-нибудь вроде: «вероятная деятельность нескольких мелких прибрежных воров».

Это было почти оскорбительнее, чем поражение.

Тадеус помнил все. Он вообще обладал той разновидностью памяти, которая в мирной жизни делает из человека прокурора, вдовца или очень неудобного родственника, а в его случае произвела капитана, способного перечислить по памяти все взятые суда, все перехваченные грузы и все случаи, когда его работу приписывали другим, обычно людям, которых он лично считал либо шумными дураками, либо слишком театральными для серьезного ремесла.

Утром, когда на Брэкен-Койле должны были вывешивать новый реестр, «Голубая Гладь» стояла за внешним рифом. С берега ее было видно плохо, а с корабля берег отлично. Это вполне устраивало обе стороны.

На палубе царило то утреннее спокойствие, какое бывает только у людей, давно привыкших к опасности и потому позволяющих себе роскошь ворчать еще до завтрака. У штурвала стоял Шпала, высокий, сухой и такой прямой, словно его однажды забыли согнуть в нужных местах. У фок-мачты сидел Краб и ножом чистил ногти с выражением человека, который не доверяет ничему живому, кроме собственной злости. На баке суетился Свистун, уже в третий раз поднося к глазам трубу и шипя на солнце так, будто оно светило лично ему назло. У камбуза Патока разделывал рыбу с достоинством жреца и презрением человека, умеющего кормить вооруженных мужчин. На сетях спал Мох, способный уснуть где угодно, при любых обстоятельствах и с таким видом, будто сон был единственным разумным ответом на устройство мира. Лопатка, самый молодой, таскал пороховые мешки так старательно, как таскают только те, кому еще не успели как следует объяснить цену чужой глупости.

Тадеус стоял у борта в своем синем сюртуке, который надевал для береговых дел. Сюртук был старый, но вычищенный безупречно, потому что у одних людей есть честь, у других состояние, а у Тадеуса в минуты больших унижений имелся хотя бы вид человека, которого следовало оскорблять с уважением.

Свистун резко опустил трубу.

— Вывешивают.

— Читай, — сказал Тадеус.

— С такого расстояния не видно.

— Тогда не говори «вывешивают» голосом пророка, если дальше все равно ничего не видно.

Свистун обиделся.

— В шлюпке доплыву.

— Ты не умеешь читать.

— Суммы узнаю. Цифры большие.

— Это полезный талант, — отозвался Тадеус. — Но на остров все равно пойду я.

Шпала медленно повернул голову.

— Сами?

— Разумеется. Я не доверю момент признания нашей профессиональной состоятельности человеку, который однажды перепутал штормовой флаг с бельем.

— Оно и было похоже на белье, — буркнул Свистун.

— Если бы королевский фрегат стирал панталоны размером с парусину, возможно.

Тадеус спустился в шлюпку один. Великая обида, как и тяжелая болезнь, плохо переносит свидетелей.

Берег встретил его обычным своим шумом. Рыбаки орали так, будто продавали не треску, а собственную скорбь. Матросы смеялись тем смехом, в котором слышались вчерашнее пьянство и завтрашний недосып. Портовые девицы глядели на мир с опытной усталостью тех, кого уже поздно удивлять героизмом. Все это двигалось, пахло солью, водорослями и жареным луком, и совершенно не собиралось отнестись к моменту с должным величием.

На площади перед ратушей уже собралась толпа. Там были зеваки, купцы, охотники за головами, юнцы, мечтавшие стать знаменитыми мерзавцами, и настоящие пираты, пришедшие посмотреть, насколько официально в этом году ценится их голова. Под новым листом, скрепленным двумя печатями и четырьмя гвоздями, стояли люди с тем серьезным выражением, которое всегда появляется у толпы, когда ей дают систематизированное зло.

Тадеус протолкался ближе.

В верхних строчках все было привычно: Красный Варрен, Черная Мирта, Дубильщик Нейс. С этим можно было смириться. У этих людей, по крайней мере, имелся стиль, а у некоторых даже мозги, что в море и на суше встречалось не так часто. Дальше шли братья Тулли, какие-то контрабандисты из восточных банок, и вот на шестом месте значилась шхуна «Морская Луковица».

Тадеус перечитал.

Потом еще раз.

И, поскольку справедливость требует терпения, прочел пояснение целиком:

«Шхуна “Морская Луковица”. Экипаж в составе трех лиц. Неоднократные нарушения правил добычи головоногих, сопротивление инспекционному досмотру, оскорбление представителя надзорного ведомства, незаконный вылов кальмара сверх разрешенной квоты на две единицы. Награда: сорок восемь серебряных».

Тадеус стоял неподвижно. Со стороны это выглядело как самообладание. На деле в нем уже поднималось то холодное, ясное негодование, которое обычно предшествует либо очень хорошей речи, либо очень плохому дню для мебели.

Он дочитал список до конца.

«Голубой Глади» там не было.

Ни прямого упоминания, ни обидного намека, ни даже того размытого оборота про прибрежных воров, которым ранили его в прошлые годы. Ничего. Пустота. Официальная, чистая, проштампованная пустота.

Рядом старый матрос, уже успевший с утра как следует подпортить свою трезвость, ткнул пальцем в «Морскую Луковицу» и сказал с уважением:

— Вот это я понимаю, звери.

Толпа согласно загудела.

Тадеус закрыл глаза.

Потом развернулся и пошел в ратушу.

У дверей сидел писарь с лицом несвежего теста.

— Прием по жалобам завтра, — произнес он.

— Это не жалоба, — ответил Тадеус.

— А что же?

— Выяснение.

— Тогда второй этаж, правая дверь. Отдел реестров и классификаций.

На втором этаже пахло пылью, чернилами и тем унылым видом власти, который особенно хорошо чувствует себя в шкафах. За правой дверью сидел чиновник лет пятидесяти с аккуратной бородкой и такими узкими губами, будто он всю жизнь тренировался быть неприятным в пределах приличия. Перед ним лежали стопки бумаг, линейка, печать и блюдце с засахаренным лимоном, который выглядел столь же канцелярски, как и его хозяин.

Чиновник поднял глаза.

— Да?

Тадеус положил перед ним реестр и разгладил лист двумя пальцами.

— Я хотел бы понять, по какому именно принципу в этом году определялась выдающаяся мерзость.

Чиновник моргнул.

— Формулировка необычна, но смысл я уловил. Вы представитель торгового дома?

— Нет.

— Страхового синдиката?

— Нет.

— Береговой стражи?

— Нет.

— Тогда в каком качестве вы интересуетесь?

— В личном. Капитан Тадеус Грейн. Корабль «Голубая Гладь».

Чиновник взял перо, потом передумал и полез в шкаф с картотекой. Некоторое время шуршал карточками, после чего вернулся и сел с таким видом, будто в жизни его наконец произошло нечто любопытное, но он уже слишком стар, чтобы позволить себе показать радость.

— У вас, капитан Грейн, крайне размытая административная плотность.

Тадеус посмотрел на него так, как смотрят на людей, которые произнесли явную чепуху с видом закона природы.

— Простите?

— Документарное присутствие. Показатель устойчивости в надзорных и потерпевших отчетах. У некоторых оно высокое. У вас, к сожалению, почти отсутствует.

— Я ограбил семь судов за прошлый сезон.

— Возможно.

— Не возможно, а несомненно.

— В документах нет слова «несомненно». Есть «вероятно», «по словам выживших», «в условиях сильного волнения наблюдение затруднено» и, в одном особенно печальном случае, «капитан потерпевшего находился в состоянии эмоционального возбуждения и называл пиратами всех подряд».

— То есть меня нет в реестре потому, что я недостаточно… задокументирован?

— Грубо говоря, да.

— Грубо говоря, — медленно произнес Тадеус, — шхуна, выловившая двух лишних кальмаров, представляет для вашей картотеки более значительное зло, чем я.

— Вы упускаете важную деталь. Они также оскорбили инспектора.

— Я дважды брал казенную почту.

— Прискорбно. Но зафиксировано это как исчезновение почтового барка в неблагоприятных погодных условиях.

— Я снял кассу со «Святой Урсулы».

— Внутреннее хищение.

— Фрегат «Северная Пчела».

— Мятеж матросов.

— Каракка «Лунный ход».

— Конфликт торговых долей.

Тадеус наклонился вперед.

— Скажите, у вас на острове вообще различают пиратство и чужую глупость?

— Когда имеются основания. Видите ли, капитан Грейн, для внесения в реестр недостаточно просто совершать противоправные действия. Нужна узнаваемость. Повторяемость описаний. Запоминаемые признаки. Флаг. Манера. Свидетели, способные договориться. Желательно фраза перед абордажем.

— Фраза?

— У Мирты есть. У Красного Варрена тоже. Даже эти кальмарные люди имеют отличительную особенность. Они кидались головами добычи.

— Я понял, — сказал Тадеус.

— Прекрасно.

— То есть проблема не в моих преступлениях.

— Нет.

— А в том, что они недостаточно выразительны для вашей картотеки.

— Именно. И еще, если позволите совет: название вашего судна не содействует страху.

— «Голубая Гладь» досталась мне от деда.

— Семейные обстоятельства трогательны. Но рядом с «Черной Миртой» и «Красным Варреном» они проигрывают.

Тадеус посмотрел на блюдце с лимоном. На миг ему захотелось впечатать лимон в чужой лоб просто для придания беседе хоть какого-то запоминающегося признака. Но морская жизнь учит терпению там, где суша располагает к убийству.

— Есть ли способ исправить это упущение? — спросил он.

К величайшему несчастью человечества, чиновник воспринял вопрос всерьез.

— Разумеется. Крупный публичный инцидент. Много свидетелей. Устойчивое описание. Желательно без полного уничтожения улик. И поработайте над образом.

Тадеус встал.

— Благодарю.

— Всегда рады содействовать прозрачности навигационного пространства.

— Нисколько не сомневаюсь.

Когда он вернулся на «Голубую Гладь», команда ждала его в том напряженном молчании, в каком встречают либо важную новость, либо человека, уже решившего кого-нибудь убить.

Тадеус поднялся на палубу, снял шляпу, положил ее на бочку и сказал:

— На шестом месте шхуна «Морская Луковица».

Молчание стало плотнее.

— За что? — спросил Краб.

— За двух кальмаров сверх квоты. И за оскорбление инспектора.

Патока отложил нож.

— Это же не пиратство.

— Именно.

— А мы? — осторожно спросил Лопатка.

— Нас нет.

— Совсем? — уточнил Шпала.

— Совсем.

Мох открыл один глаз.

— Вот это уже личное.

— Это профессиональное, — отрезал Тадеус. — И потому хуже.

Он рассказал им все: про административную плотность, узнаваемость, фразы, манеры и то отвратительное обстоятельство, что хорошая работа без грамотной подачи для канцелярии почти не существует.

— Итак, — закончил он, — нам не недостает смелости. Не недостает удачи. Нам недостает отчетливо задокументированного великолепия.

— Звучит как болезнь, — заметил Краб.

— Так и есть. Только не у нас.

— Что делать будем? — спросил Шпала.

Тадеус посмотрел на остров.

— Входить в историю.

У всякой команды есть тот короткий миг, когда она слышит слова капитана и еще не знает, начинается ли разумное предприятие или красиво оформленное безумие. На «Голубой Глади» этот миг длился недолго: люди давно знали, что у Тадеуса одно нередко переходит в другое почти без предупреждения.

План родился к вечеру.

После утреннего вывешивания реестра на Брэкен-Койле устраивали губернаторский ужин для купцов, страховых людей и прочих существ, которым особенно приятно есть устриц под разговоры о порядке на морях. На террасе выставляли позолоченную Реестровую Доску с первой десяткой сезона. Позже ее переносили в ратушу.

Эту-то доску Тадеус и собирался похитить на глазах у всего приличного общества.

Пока гости будут пить за безопасность путей, «Голубая Гладь» подойдет к острову с приливной стороны. Шпала и Краб останутся у шлюпок. Свистун с Лопаткой снимут часовых у складского спуска. Патока создаст на кухне достаточную, но не смертельную степень паники. Мох будет лежать в засаде и вмешается лишь тогда, когда кому-нибудь всерьез понадобится его отвратительное спокойствие. Сам Тадеус выйдет на террасу, остановит музыку, произнесет фразу, заберет Реестровую Доску, губернаторскую печать и кассу страховых сборов, после чего исчезнет, оставив после себя столько свидетелей, что картотека подавится.

— Какая будет фраза? — спросил Свистун.

Это был важный вопрос. История не любит неподготовленного пафоса.

— Краткая, — заметил Краб. — А то пока капитан договорит, нас повесят.

— Достойная, — сказал Шпала.

— И понятная, — добавил Патока. — А не как в прошлый раз с расплатой на волнах судьбы. Мы тогда сами не поняли, кого именно грабим.

Тадеус помрачнел.

— То была импровизация.

— То был запор речи, — отрезал Патока.

Мох, не открывая глаз, произнес:

— Скажите просто: «Запишите как следует».

Все посмотрели на него.

— Мало слов, — пояснил он. — Много боли.

Тадеус медленно кивнул.

— Запишите как следует.

Фраза была хороша. Не величественна, но метка. В ней чувствовалась старая обида, деловая холодность и обещание дальнейших неудобств.

Ночью море стало темным, но не черным, а того глубокого синего оттенка, из-за которого старые моряки начинают говорить о душе волн, как будто у моря при его характере вообще может быть душа. «Голубая Гладь» шла тихо, почти без плеска, и в этот час можно было понять, почему ее звали призраком, если смотреть глазами человека, которому сейчас предстоит лишиться кассы, покоя и нескольких полезных заблуждений.

Шлюпки подошли к свайным сходням. Свистун и Лопатка исчезли в темноте с быстротой дурных новостей. Патока утащил на себе мешок какой-то кулинарной мерзости, состав которой никому не раскрыл, чем вызвал в команде обычное и вполне заслуженное беспокойство. Краб сплюнул за борт и сказал, что если капитан опять начнет литературно импровизировать посреди дела, он лично найдет себе начальство попроще. Шпала не ответил, что означало согласие.

Тадеус поднялся на заднюю лестницу павильона с той ясностью, какую испытывают люди, когда долго лелеемая обида наконец принимает практическую форму. Терраса сияла огнями. Белые скатерти, стекло, омары, фрукты, серебро, сытые голоса, ленивые скрипки. Богатые люди выглядели так, будто мир устроен разумно и почти специально ради их пищеварения.

Губернатор, краснощекий человек с шеей, явно утомленной собственной толщиной, поднимал бокал за порядок на морских путях.

Тадеус вышел из тени.

Музыка оборвалась не сразу, а с тем неохотным удивлением, с каким хорошие манеры всегда встречают насилие. Двое охранников потянулись к шпагам. Кто-то ахнул. Кто-то уронил вилку.

Тадеус поднял руку.

— Сидите. Я пришел не за вашими устрицами.

Это уже было неплохо.

Он подошел к Реестровой Доске, стоявшей на мольберте у губернаторского кресла, и сказал:

— Запишите как следует.

После чего опрокинул мольберт, сорвал доску, выхватил у секретаря губернаторскую печать и крикнул:

— Кассу тоже.

И тут все пошло разом, как это часто бывает с человеческими планами, которые до минуты исполнения кажутся почти достойными.

Патокин дым оказался не дымом, а настоящим белым бедствием с запахом жженого сахара, перца и чего-то невыразимо кухонного. Из бокового крыла павильона повалил такой пар, что гости закашлялись, официанты бросились врассыпную, а один впечатлительный купец, решив, что павильон горит с четырех сторон, прыгнул в декоративный фонтан и сел там по щиколотки, погубив остатки своего достоинства.

Свистун с Лопаткой, сняв часовых, обнаружили открытый погреб страховых сборов, а заодно двух писарей, которые прятали там отдельные мешки с серебром. Поскольку пираты плохо относятся к чужой несправедливости, особенно если ее почему-то устраивают без их участия, мешки были немедленно изъяты. Краб, услышав суматоху раньше срока, влетел на террасу слишком быстро и опрокинул стол с ледяной скульптурой чайки. Скульптура рухнула прямо на губернатора и впечатляюще усадила его в омаров. Мох, появившись из темноты, увидел, как фонарь переворачивается на занавеску, схватил бочку с водой и залил не только огонь, но и трех дам, квартет и половину сырной тарелки.

Губернатор, обнаружив, что порядок на морях почему-то не мешает личному ужасу, завизжал о покушении на собственность и приличия, попятился, запутался в скатерти и полетел к краю террасы. Непременно рухнул бы в море, если бы Тадеус не схватил его за ворот.

На миг вышло очень странно: капитан-пират, оскорбленный недооценкой, стоял посреди разграбленного ужина и держал над волнами губернатора, который болтался в воздухе и пищал, как плохо закрытая дверь.

— Отпустите! — верещал тот.

— Вы же упадете, — холодно сказал Тадеус.

— Так отпустите не так близко!

— Замолчите.

И в эту минуту с другого конца террасы донесся отчаянный вопль. Один из писарей, пойманный Свистуном за попыткой улизнуть с мешком серебра, рухнул на колени и завопил, что он все расскажет. Это не его схема. Это все отдел поборов. Это они подменяли суммы наград, торговали местами в реестре и завышали ценность удобных преступников ради страховых домов.

Наступила та особая тишина, которая случается, когда даже паника уступает место по-настоящему интересному скандалу.

— Что? — спросил губернатор, продолжая висеть.

Писарь рыдал.

— Мы только корректировали опасность по согласованию с купеческим советом! Чтобы выгодные фигуры выглядели страшнее, а неудобные размывались! Неопределенный ужас плохо продается!

Краб расхохотался первым.

— Вот и вся морская слава, — сказал он. — Счета и подделка.

Губернатор дернулся.

— Это недоразумение!

— У вас лицо недоразумение, — заметил Патока, появляясь с ящиком, где, судя по звону, лежали либо страховые сборы, либо чья-то резко ухудшившаяся нравственность.

Тадеус поднял губернатора обратно и поставил его на ноги.

— Поздравляю, — сказал он. — Вы только что сделали меня заметным.

Снизу свистнул Шпала: пора было уходить.

Тадеус вышел к краю террасы, поднял Реестровую Доску так, чтобы ее увидели все, и громко произнес:

— Капитан Тадеус Грейн. Корабль «Голубая Гладь». В следующий раз сверяйте списки по нам.

А потом швырнул доску в море.

Жест был превосходен. Даже слишком превосходен, потому что доска полетела не в воду, а в лодку островной инспекции, как раз подходившую к террасе. Лодка пошла ко дну с тем оскорбленным достоинством, какое бывает только у служебных предметов, внезапно осознавших бессмысленность своей жизни.

Побег удался образцово.

Шпала держал шлюпку ровно. Свистун смеялся так, будто родился в бочке с дурными решениями. Лопатка прижимал к груди губернаторскую печать как святыню. Патока проверял ящики. Краб все еще радовался разоблачению. Мох уже дремал, полагая, что главное произошло, а детали подождут. А «Голубая Гладь» шла в ночь, увозя кассу, печать, часть губернаторского серебра и, как надеялся Тадеус, наконец-то неоспоримую известность.

Следующие дни команда жила в сладком ожидании. После большого дела люди обычно некоторое время дружелюбны, потому что еще не успели поссориться из-за дележа и потому склонны принимать жизнь за почти разумную вещь. Свистун пересказывал сцену с губернатором десять раз на дню. Краб утверждал, что главным трофеем вечера стала не касса, а признание писаря, потому что теперь весь архипелаг узнает, каким дерьмом страховые дома меряют чужую славу. Патока настаивал, что без его дыма не случилось бы никакой легенды. Шпала молчал, но однажды заметил, что вот теперь их хотя бы не спутают с рыбаками.

Тадеус ждал особенно.

Он не говорил об этом, но сам стал чуть прямее ходить, чуть реже морщиться и чуть внимательнее следить за горизонтом. Теперь, думал он, пойдут рапорты. Пойдут свидетели. Пойдут печати, донесения, песни, наконец. Теперь уж имя капитана Тадеуса Грейна не сотрешь с картотеки даже уксусом.

На четвертый день они зашли в бухту Сент-Вельда, где новости прибывали раньше совести. В таверне «Три кривых якоря» уже висели свежие листки из Брэкен-Койла. Народ шумел, спорил и с тем плотоядным весельем обсуждал чужую катастрофу, которое делает кабаки священным местом низкой человеческой природы.

Тадеус вошел первым.

Таверна притихла, а потом кто-то, не узнавая его, крикнул:

— Слыхали? На Брэккене какой-то сумасшедший капитан сорвал ужин, разоблачил реестр, спас губернатора, утопил инспекцию и унес кассу!

У Тадеуса внутри почти звякнуло от удовлетворения.

— И как его называют? — спросил он как можно небрежнее.

Хозяин таверны, толстяк с душой сплетника, ткнул пальцем в листок:

— Там написано.

Тадеус подошел к стене.

Вверху значилось: «Экстренное сообщение о происшествии на губернаторском ужине и временном пересмотре Реестра морской опасности».

Ниже, сухим, до оскорбления аккуратным языком, рассказывалось о «возмутительном инциденте», «героическом предотвращении гибели губернатора», «обнаружении злоупотреблений в страховых согласованиях» и «временном изъятии средств в ходе неясной спасательной суматохи».

Тадеус читал быстрее.

Потом медленнее.

И наконец дошел до абзаца, где мир окончательно доказал, что способен не просто унижать человека, а делать это с изяществом.

Там было написано:

«В связи с тем, что лицо, именующее себя капитаном Тадеусом Грейном, в ходе инцидента предотвратило гибель губернатора Брэкен-Койла, способствовало выявлению коррупционных искажений Реестра и, пусть и противоправным образом, невольно пресекло ряд должностных злоупотреблений, островная администрация до завершения разбирательства относит судно “Голубая Гладь” не к категории первоочередной пиратской угрозы, а к категории морских субъектов двойственной полезности».

Свистун подошел ближе и прочел через плечо.

— Что еще за двойственная полезность?

Тадеус не ответил. Он уже увидел следующую строку.

«В целях содействия дальнейшему расследованию администрации Брэкен-Койла, Сент-Вельда и Двух Скал предлагают капитану Тадеусу Грейну заключить временное соглашение о частном пресечении особо запутанных морских нарушений, с выплатой гонораров, льготной амнистией по части эпизодов и разрешением захода в ряд портов при наличии предварительного уведомления».

В таверне стало тихо.

Краб перечитал листок и заржал первым.

— Подрядчик, — выдохнул он.

Патока кашлянул.

— Особого морского содействия.

— Мне предлагают гонорар, — произнес Тадеус так, словно пробовал на вкус яд.

Мох, каким-то непостижимым образом успевший задремать даже у стены таверны, приоткрыл глаз.

— Поздравляю, капитан. Вас признали.

— Не так.

— Но признали.

Тадеус уже собирался сказать нечто достойное этой гибели понятий, уже даже выбрал взгляд, которым обычно предшествуют очень плохие решения, когда в таверну вбежал мальчишка-рассыльный с новым листком.

— Добавление! Срочное добавление!

Хозяин развернул бумагу и прочитал вслух:

— «Ввиду затонувшей инспекторской лодки, утраты части служебных печатей и исчезновения казенных кальмарных протоколов, шхуна “Морская Луковица” временно переводится на третье место реестра, поскольку расследование выявило ее возможную связь с масштабной схемой контрабанды морепродуктов и нанесением репутационного ущерба надзорным органам».

Наступило молчание.

Тадеус медленно опустился на лавку.

Провести блестящий налет. Разоблачить коррупцию. Похитить реестровую доску. Спасти губернатора. Утопить инспекторскую лодку. И все это ради того, чтобы проиграть по официальной злодейской значимости трем рыбакам с двумя лишними кальмарами.

Такое способно было либо сломать человека, либо сделать его значительно опаснее для мироздания.

— Рому, — сказал Тадеус.

Хозяин немедленно принес бутылку. Бывают минуты, когда торговля и сострадание превосходно понимают друг друга.

Некоторое время никто ничего не говорил. Это было мудро. В утешении есть нечто оскорбительное, особенно если человек только что проиграл спор о репутации кальмарной шхуне.

Наконец Свистун осторожно заметил:

— Зато теперь в порты можно заходить.

— И гонорар, — добавил Краб.

— И амнистия по части эпизодов, — сказал Патока. — По части, конечно, звучит обидно, но все же.

Шпала пожал плечом.

— Если нас зовут подрядчиками, можно, наверное, брать больше с тех, кого будем грабить по старинке.

Мох закрыл глаз обратно.

— А я бы на месте капитана соглашался. Редкий случай, когда мир сам решил за тебя спятить.

Лопатка, еще способный относиться к происходящему с юношеским благоговением, спросил:

— А мы теперь кто?

Тадеус налил себе ром. Его лицо выражало не столько трагедию, сколько ту горькую усталую ясность, с какой умный человек понимает: мир не обязан выдавать награды в правильных категориях.

— Мы по-прежнему пираты, — сказал он.

— Но…

— Но теперь иногда по договору.

Краб захохотал. Свистун подавился. Даже у Шпалы дернулся угол рта. Напряжение спало. Мир не стал справедливее, зато сделался заметно смешнее, а для людей архипелага этого обычно хватало, чтобы не бросаться в воду с камнем.

Через неделю «Голубая Гладь» стояла у причала Сент-Вельда вполне открыто, по предварительному уведомлению, как того требовал новый порядок. На борт поднялся курьер от трех островных администраций и передал Тадеусу запечатанный пакет. Бумага была плотная, печатей на ней хватило бы на небольшой государственный переворот.

Тадеус развернул письмо. Команда собралась вокруг.

— Читай, — сказал Свистун.

Тадеус прочел.

Администрации с глубоким уважением к недавно проявленной компетенции просили капитана Тадеуса Грейна и судно «Голубая Гладь» оказать содействие в поимке особенно опасной и административно плотной шхуны «Морская Луковица», экипаж которой дерзко уклонился от досмотра, избил двух инспекторов кальмаром, похитил реестровую лодку и ушел в северные банки, представляя теперь угрозу торговле, отчетности и общему нравственному климату побережья.

На палубе стало тихо.

Потом Краб сел на бочку и захохотал так, что чуть не свалился. Патока перекрестился, хотя религиозность в нем обычно просыпалась лишь при столкновении с особенно дурным юмором судьбы. Свистун уткнулся лбом в мачту. Лопатка смотрел на письмо так, как смотрят на впервые заговорившую курицу. Мох, не открывая глаз, произнес:

— Ну вот. Теперь все наконец на своих местах.

Тадеус дочитал, свернул бумагу и очень аккуратно убрал ее за борт сюртука.

В этот момент его можно было бы назвать окончательно проигравшим спор с судьбой, если бы не одна деталь. Он вдруг улыбнулся.

Не широко. Не радостно. Это была улыбка человека, который после долгой и мучительной борьбы вдруг понял главное: мир, конечно, издевается над ним, но издевается уже по имени.

Он поднял взгляд на команду.

— Шпала, отвязывай.

— Куда идем?

— За кальмарами, — сказал капитан Тадеус Грейн. — Записывать как следует.

— А если они нас первыми ограбят? — спросил Свистун.

— Тогда, — ответил Тадеус тем ледяным голосом, который у него заменял вдохновение, — я лично добьюсь, чтобы их подняли на второе место.

— А нас? — спросил Лопатка.

Тадеус посмотрел на море. Оно лежало гладкое, невинное, как будто все человеческие унижения происходили где-то совсем в другом мироздании.

— Нас пока оставим в прочих заметных фигурах, — сказал он. — Не будем портить людям интригу.

«Голубая Гладь» отошла от причала легко, как отходят только те суда, которым давно нечего объяснять ни ветру, ни судьбе. На рейде кто-то уже махал им, кто-то спорил, может ли пиратский корабль швартоваться по уведомлению, а портовый мальчишка, узнав капитана, вдруг завопил во все горло:

— Эй, смотрите! Это тот самый! Подрядчик!

Команда разом замерла.

Тадеус медленно повернул голову.

Мальчишка продолжал махать так радостно, словно не понимал, что иногда одно слово способно оскорбить человека сильнее, чем пуля.

Свистун начал давиться смехом. Краб согнулся пополам. Патока отвернулся к камбузу и затрясся плечами. Шпала сделал вид, что крайне занят шкотами. Даже Мох открыл оба глаза, чтобы не пропустить капитанскую реакцию.

Тадеус стоял у кормы, ветер трепал полы синего сюртука, а впереди в северных банках его уже ждали три рыбака, два лишних кальмара и, вполне вероятно, еще одна насмешка судьбы, способная перевернуть реестр, кассу и человеческое представление о достоинстве.

Он прикрыл глаза на мгновение, потом сказал:

— Свистун.

— Да, капитан?

— Если кто-нибудь еще раз назовет меня подрядчиком, выбрось его за борт.

— А если это будет чиновник?

— Тогда предварительно возьми расписку.

И под хохот команды, под крики гавани, под спокойный плеск воды о борта корабль с самым мирным названием во всем архипелаге пошел навстречу своей новой, чудовищно нелепой и уже совершенно неоспоримой славе.