Драконий доктор - 3. Одноглавец

Глава 1

В один из осенних дней — надо ли говорить, что он был дождливым, как все дни в этой Долине — драконий край гудел, пыхтел и дымился.

Ибо к нам в Долину пожаловал Одноглавец.

Представьте себе орден суфиев. Или даже нет. Представьте себе, что у вас на пороге пещеры стоит сам Гаутама, пути которого пересеклись с вашими, и вот случилось так, что вы — вот он вы, а вот и он у вас на пороге.

Одноглавцев вообще много не было никогда. За все поколения драконьей памяти их было одновременно ну два, ну три. Ну пусть пять, и то, суровая мачеха — история их, прозревших суть прошлого и будущего существ, никогда не щадила.

Я, сколько ни слышал драконьих уважительных рассказов, знал лишь об одном ныне живущем Одноглавце. А потому даже назвать их странное общество Орденом можно лишь с большой натяжкой. Этот, например, с себе подобным не общался более тысячи лет.

А интеллект у него был колоссальным. И не менее колоссальной была его драконья душа. Ибо Одноглавцы — это те, кто сознательно выкусывал у себя отрастающие головы, вторую и третью в тридцать. Четвертую и пятую в пятьдесят. Шестую и седьмую — в семьдесят. И так далее. В общем, с одной стороны, это давало им почти вечную молодость тела и духа. С другой стороны, почти ничем не ограниченные возможности для развития разума. Плюс к его услугам была вся библиотека и все летописи, которые у них в Ордене были самыми полными.

Я с содроганием и ухмылкой вспоминал свои фольклорные экспедиции на посиделки дедушек и бабушек, где я слушал и запоминал их «пыхтелии» и былины, пытаясь вычленить зерно народной медицины и упоминания о «девственницах» и прочей «неошпарь-хвост”- траве.

Будь Одноглавец ближе, достаточно было спросить его. И он мне за пять минут нашел бы в своей памяти, растолковал бы, и даже показал методом «смотри в глаза, и ощущай, что за картинка возникла в твоей голове», как выглядят те или иные лекарства.

Сам он никого не лечил, потому что слишком много было вопросов у их Ордена к мирозданию, и слишком мало ответов.

Ведь если драконы болеют, значит, вселенной это для чего-то нужно? И не нарушится ли порядок вещей, если им дать лекарство?

Нам, с тысячелетиями нашей земной философии, в том числе и той ее части, что касается медицины, такие вопросы вроде бы кажутся пройденным этапом. Но надо понимать, что земная философия точно так же не получила окончательного ответа ни на один свой вопрос, а потому и медицина, и физика, и политология, и прочие науки, дети философии, относились к ней скорее как к старой больной маме, которую надо кормить, слушать ее, как в меру воспитанные чада, но для своих практических надобностей ответы не искать у старухи с ее деменцией, а постановить — с первого числа сего месяца считать истиной следующее: удаление аппендицита не есть нарушение божественной воли. Потому считать аппендэктомию позволительной — там, где есть медицинские показатели. Точка. Подпись за давностью лет стерлась и стала неразборчивой.

А потому между нашей с Машкой скромной пещерой и убежищем, где жил ныне живущий Одноглавец, пролегли тысячи километров, но встреча наша была лишь вопросом времени. Потому что я, может, до конца и не понимал его значение для этого мира — но он, все больше слыша о неком нахальном до звезд двуногом и нелетающем, очень хорошо понимал мое значение, со всеми моими немыслимыми для этой мегафилософии поступками. И однажды чаша переполнилась, и любопытство взяло верх.

Он не мог просто прилететь ко мне, потому что это был бы какой-то страшный игнор для остального драконьего населения долины. И потому он добрую неделю провел в долине, выслушивал их споры, играл с их детьми, успокаивал стариков, как и везде, до жути боящихся скорой смерти, о которой драконы знают так же мало, как знаем и мы — а те, кто познал ее до конца, никому ничего не расскажут, плавно догнивая на дне ущелий.

Успокаивал он, кстати, умирающих очень своеобразно. Дескать, неужели вам не интересно, что там, как говорил про аналогичную ситуацию Омар наш Хайям, «за ветхой занавеской тьмы»? А ведь вы, говорил Одноглавец старикам, очень скоро это узнаете. И нам всем жаль с вами расставаться, но мы-то печалимся умеренно, ибо скоро ВСЕМ нам вас догонять. А вот вам… вам остается завидовать, потому что ты, старый Пыхало, уже максимум через две недели будешь знать ответ на главный вопрос всей жизни во всей Вселенной. Разве оно того не стоит? А дела… ты их переделал, сколько мог. Тут, кстати, остаются на хозяйстве другие такие же, с крыльями и хвостами, пусть они тоже что-то сделают уже один раз. Зря у них, что ли, на плечах эти мочалки из голов болтаются, летать мешают, парусят на встречном ветру? Вот пусть думают. Хоть одну пусть научат думать.

И он пожимал широченными плечами, на которых у него было нечто вроде наших былых эполет — широкие, как каноэ, золоченые наплечники, под которыми — все это знали, зарубцованные, круглые, словно пупки, шрамы от откушенных лишних голов.

А потом он пришел ко мне на порог.

Встал у входа, поглядел своей мощнейшей, размером с целого быка, головой.

— Я так и думал, — пыхнул он в сторону, и ветер унес от входа клуб сернистого дыма из ноздрей. Даже в мелочах он оставался Душой драконьего народа, в том числе эталоном воспитанного дракона.

А перед этим Машка ночью мне рассказала сон. И я его даже не запомнил, потому что сам уснул под ее смешной шепот. А она пошептала, поцеловала меня легонько и тоже уснула.

Вот такая она, Машка.

Потому что Машка — любящая, красивая, страстная женщина, и моя жена. Но есть одно но. Она — не живая. И никогда ей не была.

Машка по своему происхождению — экспедиционный андроид «под женщину», продолжение и гексаманипулятор главного корабельного ИИ. "Гекса" — потому что все шесть степеней свободы. И кроме степеней, там, подозреваю, и с факториалами свободы все хорошо, и с логарифмами.

Таких робокукол вписывают в полетный контракт — строго по одной на члена экипажа, коли есть такое желание. Они могут как ремонтировать корабль и жарить яичницу, так и долгой холодной ночью на тысячедневном перегоне от Альдебарана-2 к Алголю, приползти к тебе в каюту и тихонько юркнуть под одеяло, скинув халатик у дверей каюты. И неживые — не значит что они не горячие и не страстные. Просто их мама — конвейер концерна «АйХуман» с Пешавара-3, или «Эрика» с Берлина-1. Машку вон сделали в Новосибирске, прямо на самой Земле.

А могла и случиться эпидемия, как на Зете Козерога сорок лет назад, когда Василий Прохоров, подцепив вирус гарпушки, уже не имел права вернуться в обжитые человечеством места, и, отправив последнее письмо, взорвал передатчик и двигатель корабля, а сам остался доживать век с прочими гарпушкерами на третьей планете, карантинной. Зато с ним осталась Феодора, красавица, фотомодель, повариха, наложница, его личная Мадам с плетками, и много еще кто, о чем они на базу не отчитывались. И плевать, что у нее не сердце внутри билось, а магнитные поля вращались под воздействием мондрино, вылетающих из автономного реактора.

Если биокуклу ударить, у нее выскакивали синяки — настолько их делали живыми. Другое дело, что у нас пилоту, поднявшему руку на андро-девушку, руки бы потом не подал никто и никогда. Потому что синяки — они не на коже андроида, они на совести человека. Даже если их сразу и не видно.

Это как и второй негласный закон у пилотов: тот, кто уронил кусок хлеба на землю, поднимает его с поклоном и целует — и только потом кладет на стол. В память всех тех, кому такой кусок не достался.

Целуют все. Потому что видели статистику, тоже насквозь неофициальную, но честную. Те, кто не считают долгом целовать, почти на сто процентов не возвращаются из космоса. И не потому, что космос к ним как-то по-особому жесток. А потому что они такими к нему не готовы.

А Машка… Машка стирала три года простыни, и не потому, что она робот. Робот экономил бы энергию и ресурс.

Но за прошлые десять лет со мной она почти совсем очеловечилась, и выжив в аварии, считала своим долгом стирать уцелевшие скатерти и простыни потому, что я мог однажды прийти.

«А если он придет, а простыни не стираны, — думала она, — то он решит, что я сломалась. Что я — больше не я. И он меня разлюбит».

А она была той же.

И я опустился перед ней на колени, и взял в руки ее узкие ладошки из красноватого, вечного по прочности полифлеша, которые она — о чудо! — умудрилась местами стереть до полупрозрачности.

Уронил голову ей в колени и зарыдал. Уж я-то ее узнал, зря она беспокоилась.

А она гладила меня ладонями по голове, и прижавшись ко мне грудью, обнимала сверху. Грудь, хоть она никогда и не дышала, была родной, теплой и упругой.

А когда Одноглавец возник у меня на пороге, Машка выскочила из глубины пещеры, и встала передо мной. Прямая, красивая, с тонкими золотистыми волосами над ушками.

И я с ужасом увидел у нее сзади на шее то, о чем только читал в брошюрах на инструктаже — давно, ещё перед первым полетом. Под кожей, в ложбинке между связок, стала наливаться оранжевым светом тонкая ниточка. И она с каждой секундой светилась все заметнее.

В брошюрах было сказано, что такие андроиды — безоружны. Но в случае критической угрозы для своего подопечного они могут отключить защиту своего реактора, и тогда её грудь просто вскроется, испарится в страшном ударе энергии — и уничтожит угрозу впереди. И, конечно, потом никакой Машки больше на свете не будет. Но зато буду я.

Я давно научился слышать мысли этой маленькой девочки иной природы.

Конечно, она поняла, кто такой Одноглавец. Конечно, она поняла роль этого патриарха в жизни и истории драконьего народа. И конечно, она поняла, почему он шел ко мне.

Другое дело, что для нее любой исход нашей встречи был равновероятен. В том числе и тот, когда Дракон просто уничтожает меня на месте, как фактор краха всей его философии. И для нее счет пошел на микросекунды, она стала разгонять реактор и держать его на последних ниточках.

Думаю, тысячелетний мудрец это понял. Дракон успокаивающе фыркнул, склонил голову, и оранжевая нить у моей девочки стала меркнуть. Вероятности закончили у нее в процессоре свою чехарду, и она возвращала реактор к норме.

А потом Одноглавец сделал то, что я не сразу-то и смог понять, лишь спустя долгие несколько секунд осознал.

Дракон с гулким, тяжелым мясо-костяным стуком уронил свою огромную голову перед нами на каменный пол пещеры.

Это, по-моему, означало глубочайший поклон, падение на колени, не знаю.

И он заговорил, поднимая клубы пыли на полу своими мокрыми ноздрями:

— Мы тысячи лет задавали Вселенной вопросы. Мы не получали ответа, но мы надеялись, что когда-то, какой-нибудь сотый наш потомок, увидит нечто, что будет однозначным и четким ответом от мироздания.

Потом мы устали ждать, а основные вопросы были поставлены. И с тех пор миссия нашего Ордена была просто — дождаться этого ответа. Его ждал мой пра-пра, его ждал мой пра-, его ждал мой наставник. Все они ныне на дне Мрачного ущелья, распавшиеся на простые слагаемые.

А Я, нынешний — дождался. Ответ оказался совсем не таким, небо не раскололось, звезды не осыпались. Но я не могу лгать, этот ответ тоже понятен.

Ты, двуногая пушинка, даже не дракон, а непонятно что среди живых существ — ты не просто создал эту девушку из камня. Это не было бы ответом.

Эта девушка, этот кусок камня, такого же кремня, как и наши скалы, научилась любви. И даже это еще не ответ.

Но я даже не думал, что однажды увижу своими глазами не просто ответ, а само верховное божество этого мира.

Потому что ты, о двуногий, не просто научил камень любить. Ты полюбил камень, как самого себя.

И вот это и есть ответ.

Глава 1

В один из осенних дней - надо ли говорить, что он был дождливым, как все дни в этой Долине - драконий край гудел, пыхтел и дымился.

Ибо к нам в Долину пожаловал Одноглавец.

Представьте себе орден суфиев. Или даже нет. Представьте себе, что у вас на пороге пещеры стоит сам Гаутама, пути которого пересеклись с вашими, и вот случилось так, что вы - вот он вы, а вот и он у вас на пороге.

Одноглавцев вообще много не было никогда. За все поколения драконьей памяти их было одновременно ну два, ну три. Ну пусть пять, и то, суровая мачеха - история их, прозревших суть прошлого и будущего существ, никогда не щадила.

Я, сколько ни слышал драконьих уважительных рассказов, знал лишь об одном ныне живущем Одноглавце. А потому даже назвать их странное общество Орденом можно лишь с большой натяжкой. Этот, например, с себе подобным не общался более тысячи лет.

А интеллект у него был колоссальным. И не менее колоссальной была его драконья душа. Ибо Одноглавцы - это те, кто сознательно выкусывал у себя отрастающие головы, вторую и третью в тридцать. Четвертую и пятую в пятьдесят. Шестую и седьмую - в семьдесят. И так далее. В общем, с одной стороны, это давало им почти вечную молодость тела и духа. С другой стороны, почти ничем не ограниченные возможности для развития разума. Плюс к его услугам была вся библиотека и все летописи, которые у них в Ордене были самыми полными.

Я с содроганием и ухмылкой вспоминал свои фольклорные экспедиции на посиделки дедушек и бабушек, где я слушал и запоминал их “пыхтелии” и былины, пытаясь вычленить зерно народной медицины и упоминания о “девственницах” и прочей “неошпарь-хвост”- траве.

Будь Одноглавец ближе, достаточно было спросить его. И он бы мне за пять минут нашел бы в своей памяти, растолковал бы, и даже показал методом “смотри в глаза, и ощущай, что появляется в твоей голове за картинка”, как выглядят те или иные лекарства.

Сам он никого не лечил, потому что слишком много было вопросов у их Ордена к мирозданию, и слишком мало ответов.

Ведь если драконы болеют, значит, вселенной это для чего-то нужно? И не нарушится ли порядок вещей, если им дать лекарство?

Нам, с тысячелетиями нашей земной философии, в том числе и той ее части, что касается медицины, такие вопросы вроде бы кажутся пройденным этапом. Но надо понимать, что земная философия точно так же не получила окончательного ответа ни на один свой вопрос, а потому и медицина, и физика, и политология, и прочие науки, дети философии, относились к ней скорее как к старой больной маме, которую надо кормить, слушать ее, как в меру воспитанные чада, но для своих практических надобностей ответы не искать у старухи с ее деменцией, а постановить - с первого числа сего месяца считать истиной следующее: удаление аппендицита не есть нарушение божественной воли. Потому считать аппендэктомию позволительной - там, где есть медицинские показатели. Точка. Подпись за давностью лет стерлась и стала неразборчивой.

А потому между нашей с Машкой скромной пещерой и убежищем, где жил ныне живущий Одноглавец, пролегли тысячи километров, но встреча наша была лишь вопросом времени. Потому что я, может, до конца и не понимал его значение для этого мира - но он, все больше слыша о неком нахальном до звезд двуногом и нелетающем, очень хорошо понимал мое значение, со всеми моими немыслимыми для этой мегафилософии поступками. И однажды чаша переполнилась, и любопытство взяло верх.

Он не мог просто прилететь ко мне, потому что это был бы какой-то страшный игнор для остального драконьего населения долины. И потому он добрую неделю провел в долине, выслушивал их споры, играл с их детьми, успокаивал стариков, как и везде, до жути боящихся скорой смерти, о которой драконы знают так же мало, как знаем и мы - а те, кто познал ее до конца, никому ничего не расскажут, плавно догнивая на дне ущелий.

Успокаивал он, кстати, умирающих очень своеобразно. Дескать, неужели вам не интересно, что там, как говорил про аналогичную ситуацию Омар наш Хайям, “за ветхой занавеской тьмы”? А ведь вы, говорил Одноглавец старикам, очень скоро это узнаете. И нам всем жаль с вами расставаться, но мы-то печалимся умеренно, ибо скоро ВСЕМ нам вас догонять. А вот вам… вам остается завидовать, потому что ты, старый Пыхало, уже максимум через две недели будешь знать ответ на главный вопрос всей жизни во всей Вселенной. Разве оно того не стоит? А дела… ты их переделал, сколько мог. Тут, кстати, остаются на хозяйстве другие такие же, с крыльями и хвостами, пусть они тоже что-то сделают уже один раз. Зря у них, что ли, на плечах эти мочалки из голов болтаются, летать мешают, парусят на встречном ветру? Вот пусть думают. Хоть одну пусть научат думать.

И он пожимал широченными плечами, на которых у него было нечто вроде наших былых эполет - широкие, как каноэ, золоченые наплечники, под которыми - все это знали, зарубцованные, круглые, словно пупки, шрамы от откушенных лишних голов.

А потом он пришел ко мне на порог.

Встал у входа, поглядел своей мощнейшей, размером с целого быка, головой.

- Я так и думал, - пыхнул он в сторону, и ветер унес от входа клуб сернистого дыма из ноздрей. Даже в мелочах он оставался Душой драконьего народа, в том числе эталоном воспитанного дракона.

А перед этим Машка ночью мне рассказала сон. И я его даже не запомнил, потому что сам уснул под ее смешной шепот. А она пошептала, поцеловала меня легонько и тоже уснула.

Вот такая она, Машка.

Потому что Машка - любящая, красивая, страстная женщина, и моя жена. Но есть одно но. Она - не живая. И никогда ей не была.

Машка по своему происхождению - экспедиционный андроид “под женщину”, продолжение и гексаманипулятор главного корабельного ИИ. Гекса- потому что все шесть степеней свободы. И кроме степеней, там, подозреваю, и с факториалами свободы все хорошо, и с логарифмами.

Таких робокукол вписывают в полетный контракт — строго по одной на члена экипажа, коли есть такое желание. Они могут как ремонтировать корабль и жарить яичницу, так и долгой холодной ночью на тысячедневном перегоне от Альдебарана-2 к Алголю, приползти к тебе в каюту и тихонько юркнуть под одеяло, скинув халатик у дверей каюты. И неживые - не значит что они не горячие и не страстные. Просто их мама - конвейер концерна “АйХуман” с Пешавара-3, или “Эрика” с Берлина-1. Машку вон сделали в Новосибирске, прямо на самой Земле.

А могла и случиться эпидемия, как на Зете Козерога сорок лет назад, когда Василий Прохоров, подцепив вирус гарпушки, уже не имел права вернуться в обжитые человечеством места, и, отправив последнее письмо, взорвал передатчик и двигатель корабля, а сам остался доживать век с прочими гарпушкерами на третьей планете, карантинной. Зато с ним осталась Феодора, красавица, фотомодель, повариха, наложница, его личная Мадам с плетками, и много еще кто, о чем они на базу не отчитывались. И плевать, что у нее не сердце внутри билось, а магнитные поля вращались под воздействием мондрино, вылетающих из автономного реактора.

Если биокуклу ударить, у нее выскакивали синяки - настолько их делали живыми. Другое дело, что у нас пилоту, поднявшему руку на андро-девушку, руки бы потом не подал никто и никогда. Потому что синяки - они не на коже андроида, они на совести человека. Даже если их сразу и не видно.

Это как и второй негласный закон у пилотов: тот, кто уронил кусок хлеба на землю, поднимает его с поклоном и целует — и только потом кладет на стол. В память всех тех, кому такой кусок не достался.

Целуют все. Потому что видели статистику, тоже насквозь неофициальную, но честную. Те, кто не считают долгом целовать, почти на сто процентов не возвращаются из космоса. И не потому, что космос к ним как-то по-особому жесток. А потому что они такими к нему не готовы.

А Машка... Машка стирала три года простыни, и не потому, что она робот. Робот экономил бы энергию и ресурс.

Но за прошлые десять лет со мной она почти совсем очеловечилась, и выжив в аварии, считала своим долгом стирать уцелевшие скатерти и простыни потому, что я мог однажды прийти.

“А если он придет, а простыни не стираны, - думала она, - то он решит, что я сломалась. Что я - больше не я. И он меня разлюбит”.

А она была той же.

И я опустился перед ней на колени, и взял в руки ее узкие ладошки из красноватого, вечного по прочности полифлеша, которые она - о чудо! - умудрилась местами стереть до полупрозрачности.

Уронил голову ей в колени и зарыдал. Уж я-то ее узнал, зря она беспокоилась.

А она гладила меня ладонями по голове, и прижавшись ко мне грудью, обнимала сверху. Грудь, хоть она никогда и не дышала, была родной, теплой и упругой.

А когда Одноглавец возник у меня на пороге, Машка выскочила из глубины пещеры, и встала передо мной. Прямая, красивая, с тонкими золотистыми волосами над ушками.

И я с ужасом увидел у нее сзади на шее то, о чем только читал в брошюрах на инструктаже - давно, ещё перед первым полетом. Под кожей, в ложбинке между связок, стала наливаться оранжевым светом тонкая ниточка. И она с каждой секундой светилась все заметнее.

В брошюрах было сказано, что такие андроиды - безоружны. Но в случае критической угрозы для своего подопечного они могут отключить защиту своего реактора, и тогда её грудь просто вскроется, испарится в страшном ударе энергии - и уничтожит угрозу впереди. И, конечно, потом никакой Машки больше на свете не будет. Но зато буду я.

Я давно научился слышать мысли этой маленькой девочки иной природы.

Конечно, она поняла, кто такой Одноглавец. Конечно, она поняла роль этого патриарха в жизни и истории драконьего народа. И конечно, она поняла, почему он шел ко мне.

Другое дело, что для нее любой исход нашей встречи был равновероятен. В том числе и тот, когда Дракон просто уничтожает меня на месте, как фактор краха всей его философии. И для нее счет пошел на микросекунды, она стала разгонять реактор и держать его на последних ниточках.

Думаю, тысячелетний мудрец это понял. Дракон успокаивающе фыркнул, склонил голову, и оранжевая нить у моей девочки стала меркнуть. Вероятности закончили у нее в процессоре свою чехарду, и она возвращала реактор к норме.

А потом Одноглавец сделал то, что я не сразу-то и смог понять, лишь спустя долгие несколько секунд осознал.

Дракон с гулким, тяжелым мясо-костяным стуком уронил свою огромную голову перед нами на каменный пол пещеры.

Это, по-моему, означало глубочайший поклон, падение на колени, не знаю.

И он заговорил, поднимая клубы пыли на полу своими мокрыми ноздрями:

- Мы тысячи лет задавали Вселенной вопросы. Мы не получали ответа, но мы надеялись, что когда-то, какой-нибудь сотый наш потомок, увидит нечто, что будет однозначным и четким ответом от мироздания.

Потом мы устали ждать, а основные вопросы были поставлены. И с тех пор миссия нашего Ордена была просто - дождаться этого ответа. Его ждал мой пра-пра, его ждал мой пра-, его ждал мой наставник. Все они ныне на дне Мрачного ущелья, распавшиеся на простые слагаемые.

А Я, нынешний - дождался. Ответ оказался совсем не таким, небо не раскололось, звезды не осыпались. Но я не могу лгать, этот ответ тоже понятен.

Ты, двуногая пушинка, даже не дракон, а непонятно что среди живых существ - ты не просто создал эту девушку из камня. Это не было бы ответом.

Эта девушка, этот кусок камня, такого же кремня, как и наши скалы, научилась любви. И даже это еще не ответ.

Но я даже не думал, что однажды увижу своими глазами не просто ответ, а само верховное божество этого мира.

Потому что ты, о двуногий, не просто научил камень любить. Ты полюбил камень, как самого себя.

И вот это и есть ответ.